Czytaj książkę: «Владычица Авалона»

Посвящается Диане Л. Пэксон, без которой эта книга никогда не была бы написана, и Кругу Новолуния, жрицам Авалона

Marion Zimmer Bradley

LADY OF AVALON

Copyright © Marion Zimmer Bradley, 1997

© С. Лихачева, перевод на русский язык, 2026

© Оформление, издание на русском языке. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

Действующие лица

* = историческая личность

() = умер до начала событий, описываемых в книге

{Часть 1}

Жрецы и жрицы Авалона

Кейлин – Верховная жрица, прежде жила в Лесной обители

(Эйлан – прежняя Верховная жрица Лесной обители, мать Гавена)

Гавен – сын Эйлан и Гая Мацеллия

Эйлунед, Кея, Маргед, Рианнон – старшие жрицы

Бериан, Бреака, Дика, Лунет, Лизанда – младшие жрицы и девушки-послушницы

Шианна – дочь королевы Фаэри

Бендейгид – в прошлом архидруид, бритт, дед Гавена по материнской линии

Браннос – престарелый друид и бард

Куномаглос – Верховный жрец

Туарим, Амбиос – молодые друиды

Христианские монахи Инис Витрина

*Отец Иосиф Аримафейский – глава христианской общины

Отец Павел – его преемник

Алан, Брон – монахи

Римляне и прочие

Арий – друг Гавена в армии

Гай Мацеллий Север-старший – дед Гавена по отцовской линии

(Гай Мацеллий Север Силурик – отец Гавена, был принесен в жертву бриттами как Летний король)

Луций Руфин – центурион, отвечающий за обучение новобранцев в IX легионе

Квинт Макриний Донат – командующий IX легионом

Сальвий Буфон – командир когорты, в которую был определен Гавен

Водомерка – лодочник из числа болотных жителей; водит ладью Авалона

{Часть II}

Жрецы и жрицы Авалона

Диэрна – Верховная жрица и Владычица Авалона

(Бекка – младшая сестра Диэрны)

Телери – дочь вождя дуротригов

Сигфолла, Крида, Эрдуфилла, Ильдег – старшие жрицы

Адвен, Лина – девушки, проходящие обучение на Авалоне

Керидахос – архидруид

Конек – молодой друид

Льюал – целитель

Римляне и бритты

Элий – капитан «Геркулеса»

*Аллект – сын дуумвира Венты, впоследствии один из приближенных Караузия

*Констанций Хлор – римский военачальник, впоследствии цезарь

*Август Диоклетиан – старший император

Эйддин Минок – вождь дуротригов

Гай Мартин – опцион из Виндоланды

Гней Клавдий Поллион – один из магистратов Дурноварии

Витрувия – жена Поллиона

*Марк Аврелий Мавзей Караузий – командующий британским флотом, впоследствии император Британии

*Август Максимиан – младший император

Менекрат – капитан «Ориона», флагмана Караузия

Квинт Юлий Цериал – дуумвир Венты Белгарум

Требеллий – владелец мастерских по производству бронзовой фурнитуры

Варвары

Эдфрид, Теудиберт – воины-менапии из дружины Караузия

Хлодовик – вождь салических франков

Вульфхере – вождь англов

Радбод – вождь фризов

{Часть III}

Жрецы и жрицы Авалона

Ана – Верховная жрица и Владычица Авалона

(Анара и Идрис – ее вторая и первая дочери)

Вивиана – ее третья дочь

Игрейна – ее четвертая дочь

Моргауза – ее пятая дочь

Клавдия, Елена, Юлия – старшие жрицы

Аэлия, Фианна, Мандуя, Нелла, Роуан, Сильвия – послушницы Дома дев, впоследствии жрицы

Талиесин – главный бард

Нектан – архидруид

Таленос – молодой друид

Бритты

*Амброзий Аврелиан – император Британии

Беток – приемная мать Вивианы

*Категирн – старший сын Вортигерна

Энний Клавдиан – один из военачальников Вортимера

Фортунат – христианский священник, последователь Пелагия

*Епископ Герман Осерский – борец с ересями

Цапля – один из болотных жителей

Нейтен – приемный отец Вивианы

Утер – один из воинов Амброзия

*Вортигерн – Верховный король Британии

*Вортимер – его второй сын

Саксы

Хенгест – предводитель саксонских переселенцев

Хорса – его брат

Мифологические и исторические персонажи

*(Агрикола – наместник Британии в 78–84 гг. н. э.)

Арианрод – бриттская богиня, ассоциируется с луной и с морем

*(Боудикка – королева иценов, возглавила восстание против римлян в 61 г. н. э.)

Брига/Бригантия – местная богиня Британии, покровительница врачевания, поэзии, кузнечного ремесла, помогала женщинам при родах как Божественная Повитуха

*(Калгак – вождь бриттов, был разбит Агриколой в 81 г. н. э.)

Камулос – бог воинов

*(Карактак – предводитель мятежа бриттов в первом веке н. э.)

Катубодва – Владычица Воронов, богиня воронов, богиня войны, сходна с Морриган

Керидвен – бриттская богиня, соответствует архетипу «ужасной матери», обладательница котла мудрости

Королева Фаэри

Луг – лучезарный бог, владеющий всеми искусствами и ремеслами

Мапон/Мабон – юный бог, Сын Богини-Матери

Минерва – римская богиня мудрости и врачевания, отождествляется с Афиной, Сулис и Бригой

Модрон – Богиня-Мать

Неметона – богиня священной рощи

Нехаленния – местная богиня Нидерландов

Ноденс – бог облаков, государственности и врачевания; возможно, соотносится с Нуаду

*(Пелагий – бриттский религиозный деятель IV века)

Ригантона – Великая Королева, богиня-покровительница птиц

Ригисамос – владыка священной рощи

Сулис – богиня целебных источников

Танарос – бог-громовержец

Тевтат – племенной бог

Увенчанный Рогами, Кернунн – покровитель животных, властвует над темной половиной года

Географические названия

Акве Сулис – Бат

Арморика – Бретань

Бранодун – Бранкастер (в Норфолке)

Британия – Великобритания

Вектис, остров – остров Уайт

Вента Белгарум – Винчестер

Вента Иценорум – Кайстор (в Норфолке)

Вента Силурум – Каэрвент (в Уэльсе)

Верковиций – форт Хаусстедз (в Нортумбрии)

Вернеметон (священная роща) – Лесная обитель

Виндоланда – Честерхольм, близ Корбриджа

Вироконий – Роксетер

Галлия – Франция

Гарианнон – Бург-Касл (в Норфолке)

Гесориак – Булонь (во Франции)

Глев – Глостер

Гора Гравпий – гора в Шотландии, место битвы, в которой Агрикола наголову разбил бриттов, окончательно подчинив их Риму

Дева – Честер

Деметия – Дивед (в Уэльсе)

Долина Авалон – Гластонберийские равнины

Дубрис – Дувр

Дурновария – Дорчестер (в Дорсете)

Дуробриве – Рочестер

Дуроверн (Дуроверн Кантиакорум) – Кентербери

Иктис – река, впадающая в залив под Портсмутом

Инис Витрин – Гластонбери (в Сомерсете)

Каллева – Силчестер

Кантий – Кент

Клаузент – Биттерн, на реке Иктис, под Саутгемптоном

Кориний – Сайренсестер (в Глостере)

Корстопит – Корбридж (в Нортумбрии)

Линдинис – Илчестер (в Сомерсете)

Лондиний – Лондон

Лугувалий – Карлайл

Мендипские холмы – холмы к северу от Гластонбери

Мона – остров Англси

Отона – Брэдуэлл (в Эссексе)

Порт Адурни – Портчестер (Портсмут)

Порт Лемана – Лим (в Кенте)

Рутупия – Ричборо (в Кенте)

Сабрина, река – река Северн вместе с дельтой

Сегедун – Уоллсенд (в Нортумбрии)

Сегонций – Каэрнарвон (в Уэльсе)

Cилурия – владения племени силуров в Южном Уэльсе

Сорвиодун – Старый Сарум, близ Солсбери

Стаур, река – протекает через Дорчестер и впадает в залив Уэймут

Тамезис, река – река Темза

Танат, остров – остров Танет (в Кенте)

Цезародун – Тур (во Франции)

Эбурак – Йорк

Так повествует Королева Фэйри:

В мире людей меняют направление потоки силы, меняется и судьба… Для меня людские зимы и весны пролетают как единый миг, но время от времени какой-нибудь случайный проблеск способен привлечь мой взгляд.

Смертные говорят, будто в Фаэри ничего и никогда не меняется. Но это не так. Есть места, где миры соприкасаются, словно складки покрывала. Один из таких мостов – место, которое люди называют Авалоном. Когда праматери рода человеческого впервые пришли в эту землю, мои сородичи, которые никогда прежде не облекались в плоть, создали себе обличия, подобные им. Пришлецы строили себе дома на сваях по берегам озера и охотились на болотах; мы бродили с ними рука об руку и играли вместе, ибо то было утро мира.

Шло время, и вот из-за моря явился народ, владеющий древней мудростью, – все те, кто уцелел после гибели Атлантиды, их священного острова. Это они разметили гигантскими камнями линии силы, оплетшие землю. Это они одели священный источник в камень и проложили витую тропу вокруг Тора¹ – те, что обретали в очертаниях нашей земли символы для своей философии.

Эти люди были великими магами: они владели заклинаниями, с помощью которых смертный может достичь иных миров. И однако ж они были смертны, и со временем народ их угас, а мы – остались.

После них пришли другие, златоволосые, смешливые дети с блистающими мечами. Но мы не терпели прикосновения холодного железа, и с тех самых пор страна Фаэри стала постепенно отделяться от человеческого мира. Но древние маги учили людей мудрости: друидов – их мудрецов – неодолимо влекла сила священного острова. Когда через всю страну маршем прошли римские легионы, сковывая ее мощеными дорогами и безжалостно убивая всех тех, кто им сопротивлялся, остров стал прибежищем друидов.

По моим подсчетам, это случилось всего-то краткое мгновение назад. Я разделила ложе со златоволосым воином, который случайно забрел в Фаэри. Со временем он затосковал, и я отослала его обратно в мир людей, но он подарил мне дитя. Наша дочь унаследовала от отца красоту и злато волос; ей любопытно все то, что касается до рода людского, она ведь наполовину человек.

Ныне же ход событий меняется: в смертном мире некая жрица пытается добраться до Тора. Не далее как вчера я почувствовала в ней великую силу, когда повстречалась с нею на ином берегу. Как же так вышло, что она внезапно состарилась? На сей раз она привезла с собою дитя – мальчика; его душу я тоже знавала прежде.

Много потоков судьбы ныне стекаются к месту слияния. Эта женщина, и моя дочь, и мальчик вплетены в древний узор. К добру или к худу? Я чувствую: пробьет час, когда мне должно будет привязать их, душою и телом, к этому месту – они называют его Авалоном.

Часть I
Ведунья
96–118 гг. н. э

Глава 1

Солнце садилось, недвижные воды долины Авалон подернулись золотом. Тут и там над водной гладью топорщились зеленые и бурые метелки, едва различимые в мерцающей дымке, что в конце осени заволакивала болота даже в ясную погоду. Остроконечный тор, увенчанный стоячими камнями, возвышался посреди долины над взгорьями поменьше.

Кейлин неотрывно глядела на воду, чувствуя, как умиротворенное безмолвие снимает усталость. Пять дней провела она в дороге – а казалось, что дольше. Воистину, это было путешествие длиною в жизнь – от золы и пепла погребального костра в Вернеметоне к сердцу Летней страны. Синий плащ – знак отличия старшей жрицы – облегал ее фигуру недвижными складками

«Путешествие длиною в жизнь… – думала про себя Кейлин. – И Обители жриц я уж больше не покину». Шесть месяцев назад она приехала сюда с несколькими женщинами из Лесной обители и основала здесь, здесь, на острове, общину жриц. Шесть недель назад она вернулась назад одна – да только слишком поздно: спасти Лесную обитель от гибели она не успела. Но спасла хотя бы мальчика.

– Так это и есть остров Авалон?

Голос Гавена вернул ее в настоящее. Мальчишка прижмурился – лучи били ему прямо в глаза. Кейлин улыбнулась.

– Он самый, – отозвалась она, – сейчас я призову ладью, которая перевезет нас туда.

– Подожди немножко, пожалуйста. – Мальчуган повернулся к ней.

Гавен заметно подрос. Для своих десяти лет он был высок, и однако ж по-прежнему выглядел так, как будто его собрали по кусочкам как попало, в беспорядке – руки и ноги длиннющие, а все остальное тело за ними словно бы не поспевает. Закатные лучи подсвечивали выгоревшие под летним солнцем пряди его каштановых волос.

– Ты обещала, что ответишь на мои вопросы еще до того, как я окажусь на Торе. Что мне говорить, когда меня спросят, зачем я здесь? Я даже в собственном имени и то не уверен!

Гавен поднял на нее огромные серые глаза – в точности как у матери. У Кейлин сжалось сердце. Мальчик прав, подумала она. Она ведь и в самом деле обещала поговорить с ним, да только в пути она все больше молчала – так измучили ее напряжение и горе последних дней.

– Тебя зовут Гавен, – мягко проговорила она. – Этим именем твой отец назвался твоей матери в первую их встречу, вот почему она и тебя так нарекла.

– Но мой отец был римлянином! – Голос мальчугана сорвался, словно он сам не знал, повод ли это для стыда или для гордости.

– Да, это так, и поскольку у твоего отца других сыновей не было, полагаю, как оно принято у римлян, ты бы звался Гай Мацеллий Север, как твой отец и его отец до него. Среди римлян это имя пользуется большим уважением. Твой дед, насколько я знаю, был человеком достойным и добрым. А вот твоя бабушка была дочерью короля силуров и дала своему сыну имя Гавен, так что тебе нет нужды его стыдиться.

Гавен глядел на нее во все глаза.

– Хорошо же. Но здесь, на острове друидов, перешептываться станут не о моем отце. А правда, что… – Он нервно сглотнул и начал снова: – До того, как я уехал из Лесной обители, поговаривали… А правда, что она – Владычица Вернеметона – была моей матерью?

Кейлин не отвела глаз, помня, как больно было Эйлан хранить эту тайну.

– Это правда.

Мальчуган кивнул, выдохнул и немного расслабился.

– Так я и думал. Я часто мечтал… ну, все дети, которые воспитывались в Вернеметоне, похвалялись, что их матери – королевы, а отцы – сыны королей, и в один прекрасный день они приедут и заберут их к себе. Я тоже сочинял разные байки, но Владычица всегда была ко мне добра, и когда ночами во сне за мной приходила мать – это всегда была она…

– Она тебя любила, – еще тише проговорила Кейлин.

– Тогда почему она меня так и не признала? Почему мой отец не женился на ней, если был человеком известным и порядочным?

Кейлин вздохнула.

– Он был римлянином, а жрицам Лесной обители запрещалось выходить замуж и рожать детей – даже от соплеменников. Может статься, здесь нам удастся изменить законы, но в Вернеметоне… если бы о твоем существовании узнали, это обрекло бы ее на смерть.

– Вот, значит, что случилось, – прошептал он. Мальчуган внезапно показался старше своих лет. – Обо мне все-таки прознали и убили ее, так? Она погибла из-за меня!

– Ох, Гавен… – изнывая от жалости, Кейлин потянулась к нему, но мальчик отстранился, – причин тут множество. Политика… и разные прочие вещи… ты все поймешь, когда подрастешь. – Она прикусила язык, опасаясь сказать слишком много, ибо само существование этого ребенка и впрямь послужило той искрой, от которой запылал пожар, и в этом смысле слова его были правдой.

– Эйлан любила тебя, Гавен. Когда ты родился, она могла бы отослать тебя на воспитание, но она не нашла в себе сил расстаться с тобой. Она бросила вызов архидруиду, своему деду, и добилась, чтобы ты оставался при ней, и он согласился при одном условии: никто не должен был знать о том, что ты – ее сын.

– Но это несправедливо!

– Справедливо? – фыркнула она. – А с чего ты взял, что в жизни есть место справедливости? Тебе очень повезло, Гавен. Возблагодари богов и не жалуйся.

Мальчуган вспыхнул и тут же побледнел как полотно, но ей не ответил. Кейлин почувствовала, как гнев его схлынул так же внезапно, как и накатил.

– Теперь это уже не важно: что случилось, то случилось, и ты здесь, со мной.

– Но я тебе не нужен, – прошептал он. – Никому я не нужен.

Мгновение она задумчиво рассматривала мальчика.

– Полагаю, тебе следует знать – Мацеллий, твой дедушка-римлянин, хотел забрать тебя в Деву и воспитывать как родного внука.

– Тогда почему ты не отдала меня ему?

Кейлин неотрывно глядела на него без тени улыбки.

– А ты хочешь быть римлянином?

– Еще не хватало! Ни за что на свете! – воскликнул он, покраснев до корней волос. Кейлин кивнула. Друиды, обучавшие мальчиков в Лесной обители, конечно же, привили ему ненависть к Риму. – Но ты должна была сказать мне! Ты должна была позволить мне выбирать самому!

– Так я и сделала! – бросила она. – Ты сам решил поехать сюда!

Гавену вдруг расхотелось протестовать и возмущаться: он отвернулся и снова уставился на воду.

– Это правда. Чего я в толк взять не могу, так это зачем я тебе понадобился…

– Ах, Гавен, – вздохнула Кейлин: гнев ее разом угас. – Даже жрица не всегда понимает, что за силы ее направляют. Отчасти дело в том, что ты – все, что осталось мне от Эйлан, которую я любила как родную дочь. – В горле у нее стеснилось. Прошло несколько мгновений, прежде чем она смогла спокойно продолжить рассказ. Теперь голос ее был холоднее камня. – А отчасти – в том, что мне показалось, будто твоя судьба неразрывно связана с нашей…

Гавен по-прежнему не сводил взгляда с золотой водной глади. Тишину нарушал только тихий плеск небольших волн о тростники. Наконец мальчик поднял глаза.

– Хорошо же. – Голос его срывался: таких усилий ему стоило держать себя в руках. – А ты будешь мне матерью, чтобы у меня была хоть какая-то семья?

Мгновение Кейлин глядела на него во все глаза, не в состоянии произнести ни слова. «Мне следует сказать “нет”, иначе однажды он разобьет мое сердце».

– Я – жрица, – наконец проговорила она. – Так же, как жрицей была твоя мать. Обеты, что мы приносим богам, связывают нас, порою вопреки нашим собственным желаниям – или я бы осталась в Лесной обители и сумела бы защитить Эйлан, – мысленно докончила она. – Ты это понимаешь, Гавен? Ты понимаешь, что, хоть я и люблю тебя, какие-то мои поступки и решения, возможно, причинят тебе боль?

Мальчик рьяно закивал, и ее собственное сердце мучительно заныло.

– Приемная матушка – а что со мной будет на острове Авалон?

Кейлин ненадолго задумалась.

– Ты уже слишком взрослый, чтобы оставаться на попечении женщин. Тебя поселят вместе с мальчиками, которые обучаются на жрецов и бардов. Твой дед был прославленным певцом: возможно, ты унаследовал его таланты. Тебе хотелось бы изучать бардовское искусство?

Гавен заморгал, словно испугавшись этой мысли.

– Не сейчас… пожалуйста… я сам не знаю.

– Тогда не бери в голову. В любом случае жрецам требуется время, чтобы узнать тебя получше. Ты еще совсем юн, и прямо сейчас нет нужды решать твое будущее…

«А когда придет время, то выбирать, кем ему быть, станут не Куномаглос с его друидами, – мрачно подумала Кейлин. – Я не смогла спасти Эйлан, но я хотя бы смогу оберегать ее дитя, пока мальчик не решит для себя сам…»

– Что ж, – коротко сказала она, – мне нужно в обитель: дела не ждут. Давай-ка я призову ладью и отвезу тебя на остров. Обещаю, нынче вечером от тебя никто ничего требовать не станет: просто поужинаешь, и спать. Ты доволен?

– А что мне остается? – прошептал он, словно бы сомневаясь и в ней, и в себе самом.

К тому времени солнце уже село. На западе небо угасало до светозарного розового оттенка; туманы растекались по воде расплавленным серебром. Тор был едва виден; как если бы, внезапно подумала Кейлин, некая магия отделила его от мира. Ей вспомнилось другое его название – Инис Витрин, Стеклянный остров. Эта странная фантазия согревала ей душу. Она была бы только рада уйти из мира, в котором Эйлан волей друидов сгорела на погребальном костре вместе со своим возлюбленным-римлянином! Кейлин заставила себя встряхнуться, из мешочка, подвешенного на поясе, достала костяной свисток и подула в него. Раздалась тонкая, пронзительная нота – звук этот, вроде бы и негромкий, отчетливо разнесся над озерной гладью.

Гавен вздрогнул, заозирался, и Кейлин указала в нужном направлении – туда, где, за тростниковыми зарослями и мочажинами, изрезанными сотней извилистых проток, начиналась открытая вода. Из одной такой протоки, раздвигая тростники, появилось суденышко с квадратным носом и низкой осадкой. Гавен нахмурился: лодкой правил человек не крупнее его самого. Только когда лодка подошла ближе, мальчик заметил, что обветренное лицо гребца изборождено морщинами, а темные волосы сбрызнуты сединой. Завидев Кейлин, лодочник поприветствовал ее, подняв шест. Лодка, разогнавшись, двигалась прямо к берегу.

– Это Водомерка, – тихо объяснила Кейлин. – Его народ обитал здесь еще до римлян и даже до того, как на здешние берега пришли бритты. Никто из нас не пробыл здесь достаточно долго, чтобы овладеть языком его соплеменников, но он знает наш и объяснил мне, что значит его имя. На болотах выжить не просто: эти люди рады той малой толике еды, что мы можем им уделить, и нашим целебным снадобьям, когда занедужат.

Мальчуган, все еще хмурясь, занял место на корме. Он сидел, опустив руку в воду и следя, как по воде пробегает легкая зыбь: лодочник снова оттолкнулся от берега и повел суденышко к Тору. Кейлин вздохнула, но, видя, что Гавен угрюмо замкнулся в себе, не стала и пытаться разговорить своего юного спутника. В минувшем месяце оба они пережили тяжкое потрясение и утрату, и, если Гавен не вполне понимал всю значимость случившегося в Лесной обители, ему и сносить боль было куда труднее.

Кейлин поплотнее запахнулась в плащ и повернулась лицом к Тору. «Я не в силах ему помочь. Ему придется самому справляться и со скорбью, и с растерянностью… как и мне, – мрачно докончила она про себя, – как и мне…»

Вокруг них заклубился туман – а затем снова развеялся, и прямо впереди воздвигся Тор. С вершины донесся гулкий голос рога. Перевозчик в последний раз налег на шест – и киль заскреб по гальке. Гребец выпрыгнул из лодки, втащил ее подальше, и, наконец, на берег сошла и Кейлин.

С полдюжины жриц спускались по тропе к озеру; у каждой по спине струилась заплетенная коса, все были одеты в некрашеные льняные платья с зелеными поясами. Все они выстроились в линию перед Кейлин.

Маргед, самая старшая из девушек, почтительно поклонилась.

– Добро пожаловать к нам назад, Владычица Авалона. – Она умолкла, уставившись на долговязую фигуру Гавена. На мгновение она в буквальном смысле слова утратила дар речи. Кейлин почти слышала, как на устах жрицы подрагивает вопрос.

– Это Гавен. Он будет жить здесь. Не поговоришь ли ты с друидами и не подыщешь ли ему место на сегодняшнюю ночь?

– Охотно, Владычица, – шепотом произнесла Маргед, не сводя глаз с Гавена. Тот так и залился краской. Кейлин вздохнула; если при одном только виде ребенка мужеска пола – ведь даже теперь она никак не могла заставить себя думать о Гавене как о юноше – ее молодые подопечные теряют голову, то в своих попытках перебороть предрассудки, привезенные с собой из Лесной обители, ей есть куда стремиться. Присутствие Гавена среди девушек пойдет им только на пользу.

Позади юных послушниц маячила еще одна фигура. В первый момент Кейлин подумалось, что это кто-то из жриц постарше – может, Эйлунед или Рианнон – спустилась к озеру ее поприветствовать. Но нет: слишком уж она миниатюрна. Кейлин разглядела темные волосы; а затем женщина прошла сквозь строй жриц вперед, навстречу новоприбывшей.

Кейлин заморгала. «Чужачка», – подумала она и сморгнула снова: ей внезапно померещилось, будто она знает эту женщину от сотворения мира и здесь, на острове темноволосая пришелица – как у себя дома. Вот только никак не удавалось вспомнить, когда и где Кейлин ее видела прежде и кто она такая.

А незнакомка на Кейлин и не взглянула. Ее темные прозрачные глаза были устремлены на Гавена. И с какой стати эта женщина в первый миг показалась миниатюрной? – сама Кейлин была рослой и осанистой, а пришелица-то еще выше нее! Ее длинные темные волосы были убраны так же, как у жриц, – заплетены в одну косу за спиной, но одета она была в платье, сшитое из оленьих шкур, а на челе покоился узкий венок из алых ягод.

Незнакомка присмотрелась к мальчику – и поклонилась ему до земли.

– Сын Сотни Королей, добро пожаловать на Авалон… – промолвила она.

Гавен потрясенно воззрился на нее.

Кейлин откашлялась, пытаясь подобрать слова.

– Кто ты и что тебе от меня нужно? – резко осведомилась она.

– От тебя – ничего, – так же коротко ответила женщина, – а имя мое тебе ни к чему. У меня дело к Гавену. Но ты давно меня знаешь, Черный дрозд, хотя и не помнишь.

Черный дрозд… «Лонду» на языке Гибернии. При звуке имени, которое она носила в детстве и о котором не вспоминала вот уже лет сорок, Кейлин разом замолкла.

Она снова словно наяву почувствовала острую боль между бедер; заныли синяки, и, что еще хуже, ей казалось, она опозорена, замарана грязью. Негодяй, совершивший над нею насилие, пригрозил убить ее, если она проболтается о случившемся. Тогда ей казалось, что очистить ее способно только море. Девочка продралась сквозь заросли ежевики на краю утеса, не обращая внимания на шипы, царапающие кожу: еще миг – и она бросилась бы в волны, что пенились вокруг клыкастых скал внизу.

Внезапно тень между кустами шиповника сгустилась – и превратилась в женщину не выше нее самой, но не в пример сильнее: незнакомка обняла девочку, привлекла ее к себе, ласково что-то зашептала – для такой нежности у ее родной матери никогда не находилось ни сил, ни времени! – и назвала ее детским именем. Должно быть, бедняжка так и уснула в объятиях дивной госпожи. Когда же она пробудилась, тело ее очистилось от скверны, ссадины и синяки почти не болели, а воспоминание о пережитом ужасе показалось дурным сном.

– Госпожа… – прошептала Кейлин. Много лет спустя, обучаясь у друидов, она смогла наконец дать имя своей спасительнице. Но женщина-фэйри сосредоточила все свое внимание на Гавене.

– Владыка, я направлю тебя к твоей судьбе. Жди меня у кромки воды, и однажды я приду за тобой. День этот уже недалек. – Она снова поклонилась, на сей раз не так низко, и внезапно исчезла – как будто ее и не было.

Кейлин зажмурилась. Шестое чувство, подсказавшее ей привезти Гавена на Авалон, ее не подвело. Если Владычица народа фэйри воздает мальчику почести, воистину он здесь не просто так. Однажды в видении Эйлан повстречала мерлина. Что он ей пообещал? Пусть отец этого мальчика и был римлянином, умер он как Летний король, дабы спасти народ. Что это значило? На краткий миг ей словно бы открылся смысл жертвы, принесенной Эйлан.

Сдавленный всхлип Гавена вернул Кейлин в настоящее. Мальчик был белее мела.

– Кто она такая? Почему со мной заговорила?

Маргед переводила взгляд с Кейлин на мальчика, недоуменно изогнув брови. Жрица внезапно задумалась: а видели ли хоть что-нибудь остальные?

– Она – Владычица Старшего народа – тех, кого называют «фэйри». Однажды, давным-давно, она спасла мне жизнь. В наши дни Древний народ нечасто показывается людям, и она, конечно же, появилась здесь не без причины. Но почему – я не знаю.

– Она поклонилась мне. – Гавен сглотнул и еле слышно прошептал: – Приемная матушка, ты ведь меня отпустишь?

– Отпущу? Да я бы не посмела тебе помешать. Когда она придет за тобою, ты должен быть готов.

Гавен поднял взгляд: ясные серые глаза блеснули сталью, внезапно напомнив ей Эйлан.

– Значит, выбора у меня нет. Но я не пойду с нею, пока она не даст мне ответа!

– Владычица, я, конечно, оспаривать твое решение не дерзну, – проговорила Эйлунед, – но ради всего святого, зачем ты притащила сюда малого ребенка, да еще мужеска пола?

Кейлин глотнула воды из кружки, вырезанной из древесины граба, и со вздохом отставила ее на обеденный стол. Ей порою казалось, что все шесть месяцев с тех пор, как жрицы впервые приехали на Авалон, эта женщина только и делает, что оспаривает ее решения. Интересно, обманывает ли Эйлунед показным смирением хотя бы саму себя? Ей было только тридцать, но она выглядела старше своих лет: сухопарая, хмурая, вечно совала нос в чужие дела. Однако ж помощница из нее получилась незаменимая – Эйлунед добросовестно выполняла все, что ей ни поручи.

Прочие жрицы, безошибочно распознав интонации, отвернулись и снова принялись за еду. Когда в начале лета друиды только-только отстроили для жриц длинный чертог у подножия Тора, он казался таким просторным. Но как только разнесся слух о новом Доме дев, приехали еще послушницы, и Кейлин уже подумывала, что еще до конца следующего лета жилье придется расширить.

– Друиды принимают в обучение мальчиков и помладше него, – безмятежно отозвалась Кейлин. Отсветы очага мерцали на гладком лице Гавена – на миг он показался куда взрослее, нежели на самом деле.

– Вот пусть друиды его и забирают! Здесь ему не место… – Эйлунед обожгла мальчика негодующим взглядом; тот, вскинув глаза на Кейлин в поисках поддержки, ложкой зачерпнул еще проса с бобами. Дика и Лизанда, самые младшие среди послушниц, захихикали; Гавен вспыхнул и отвернулся.

– Я договорилась с Куномаглосом, чтобы мальчика на первое время приютил бард, старик Браннос. Ты довольна? – холодно осведомилась она.

– Превосходная идея! – кивнула Эйлунед. – Старикан уже почти совсем из ума выжил. Я все боюсь, однажды ночью он споткнется и упадет в горящий очаг или забредет в озеро…

Эйлунед говорила правду; но Маргед выбрала барда за его доброту, а не за старческую слабость.

– Так чей это ребенок-то? – полюбопытствовала Рианнон, сидевшая по другую сторону от Кейлин. Ее рыжие кудряшки задорно подпрыгивали. – Он ведь воспитывался в Вернеметоне, так? А что стряслось в обители, когда ты вернулась? По округе такие невероятные слухи ходят… – Она выжидательно глядела на Верховную жрицу.

– Мальчик – сирота, – вздохнула Кейлин. – Не знаю, чего вы тут наслушались, но Владычица Вернеметона мертва, и это правда. Вспыхнуло восстание. На севере друидов разогнали, погибло и несколько старших жриц. В том числе Диэда. По чести сказать, я не знаю, выстоит ли Лесная обитель, но если нет, значит, останемся только мы – хранить древнюю мудрость и передавать ее дальше.

Уж не предвидела ли Эйлан свою судьбу, уж не знала ли, что уцелеет только новая община на Авалоне?

Женщины отшатнулись, глаза их удивленно расширились. Если из слов Верховной жрицы они заключили, что Эйлан и всех прочих убили римляне, тем лучше. Кейлин не питала теплых чувств к Бендейгиду, нынешнему архидруиду, но, даже если он и лишился разума, все равно он – один из своих.

– Диэды больше нет? – Нежный голосок Кеи беспомощно дрогнул, девушка схватилась за руку Рианнон. – Но ведь я уже этой зимой должна была поехать к ней – совершенствоваться в музыке! Как же мне обучать послушниц священным песнопениям? Это тяжкая потеря! – Она откинулась назад; в серьезных серых глазах заблестели слезы.

Да, потеря и в самом деле велика, мрачно подумала про себя Кейлин, разумея отнюдь не только познания Диэды и ее музыкальный талант. Какой бы жрицей она стала, если бы не предпочла любви ненависть! Это урок и для нее самой: урок, о котором ни в коем случае нельзя забывать, когда ожесточение и горечь грозят подчинить себе душу.

– Наставлять вас буду я, – тихо произнесла Кейлин. – Я не обучалась таинствам бардов Эриу, но священные песнопения и сакральные обряды друидических жриц пришли из Вернеметона, я хорошо знаю их все.

– Ох! Я вовсе не то хотела сказать… – Кея умолкла на полуслове и залилась краской. – Конечно же, ты и поешь, и на арфе тоже играешь. А сыграй нам, Кейлин, ну пожалуйста! Твоя музыка так давно не звучала здесь, у нашего очага!

– Это не арфа, а крота², – машинально поправила Кейлин. И вздохнула. – Не сегодня, дитя. Я слишком устала. Лучше ты спой для нас и утоли нашу печаль.

Она заставила себя улыбнуться – и Кея приободрилась. Юная жрица не обладала вдохновенным даром Диэды, но голос ее, пусть и не сильный, звучал мелодично и верно, и она очень любила старинные песни.

Рианнон потрепала подругу по плечу.

– Сегодня мы все будем петь для Богини, и Она нас утешит. – Она обернулась к Кейлин. – По крайней мере, к нам вернулась ты. Мы боялись, не успеешь приехать до полнолуния.

– Надеюсь, я вас хоть чему-то научила! – воскликнула Кейлин. – Для того, чтобы совершить обряд, мне с вами быть не обязательно – вы и сами справитесь!

– Может, и справимся, – усмехнулась Рианнон. – Но без тебя обряд полнолуния – не то же самое, что с тобой!

Жрицы вышли из дома в непроглядную тьму; было холодно, но ветер, поднявшийся с наступлением ночи, разогнал туманы. За черной громадой Тора в ночном небе ослепительно сияли звезды. Кейлин глянула на восток: у горизонта уже разливалось серебристое зарево, хотя сама луна из-за холма еще не вышла.

– Давайте-ка поторопимся, – подгоняла она остальных, поплотнее кутаясь в теплый плащ. – Госпожа уже грядет. – Кейлин двинулась вверх по тропинке, остальные цепочкой выстроились за ней. В стылом воздухе дыхание срывалось с губ белыми облачками.

Только дойдя до первого поворота, Кейлин оглянулась назад. Дверь дома осталась открытой, в освещенном проеме обозначился темный силуэт. Гавен тоскливо глядел вслед уходящим женщинам; в его позе – во всем его облике – ощущалось душераздирающее одиночество. В первый момент Кейлин захотелось окликнуть мальчика и позвать его с собой. Но возмущенная Эйлунед такой шум поднимет! По крайней мере, он здесь, на священном острове. Дверь закрылась, Гавен исчез. Кейлин вдохнула поглубже и решительно зашагала вверх по холму.

Ее не было с месяц, и теперь крутой подъем давался ей непросто. Дойдя наконец до вершины, она остановилась, с трудом переводя дыхание и борясь с искушением ухватиться за один из стоячих камней. Постепенно подтянулись и остальные. Мало-помалу головокружение прошло, и Кейлин заняла свое место у алтарного камня. Одна за другой жрицы входили в каменный круг, двигаясь посолонь вокруг алтаря. На поясе у каждой поблескивало отполированное серебряное зеркальце. Кея поставила на камень плоскую и широкую серебряную чашу, а Бериан – она принесла обеты совсем недавно, в день середины лета, – наполнила чашу водой из священного источника.

Очерчивать круг не было нужды. Это место и без того было священным, подниматься сюда имели право только жрицы; когда же кольцо женщин замкнулось, воздух внутри него словно бы загустел и застыл недвижно. Даже ветер, пробиравший до костей, улегся.

– Мы славим купол небес в лучистом сиянии! – Кейлин воздела руки, остальные последовали ее примеру. – Мы славим священную землю, из коей вышли! – Она наклонилась и тронула заиндевелую траву. – Хранители Четырех Сторон Света, мы приветствуем вас! – Жрицы все как одна поворачивались в каждом направлении и всматривались в даль – казалось, они вот-вот разглядят смутно мерцающие силуэты Стихий, имена и обличия которых сокрыты в сердцах мудрецов.

Кейлин снова оборотилась лицом на запад.

– Мы чтим наших предков, ушедших до нас. Оберегайте наших детей, о священные. «Эйлан, любимая, храни меня… Храни своего сына». Жрица закрыла глаза, и на краткий миг ей почудилось, будто волос ее мягко коснулась незримая рука.

Кейлин оборотилась к востоку – туда, где уже меркли звезды в зареве встающей луны. Воздух вокруг жрицы словно бы напряженно завибрировал в предвкушении; остальные женщины последовали ее примеру, ожидая, чтобы над холмами показался сияющий краешек. Сверкнул серебристый проблеск, Кейлин облегченно выдохнула – высокая сосна на дальней вершине внезапно резким силуэтом выступила из тьмы. А в следующий миг луна уже засияла во все небо – громадная, чуть подкрашенная золотом. С каждой минутой она поднималась все выше и, оставляя землю позади, разгоралась все светлее и ярче, пока не поплыла над миром свободно и вольно в своей незамутненной чистоте. Жрицы все как одна молитвенно воздели руки.

Кейлин с усилием заставила голос звучать ровно, погружаясь в знакомый ритм ритуала.

– Восходит на востоке Владычица Луна, – запела она.

– Путеводный светоч, бриллиант в ночи! – хором подхватили остальные.

– Да святится все сущее, что озарено Твоим светом… – Голос Кейлин звучал все громче, равно как и поддерживающий ее хор; могущество ее росло, подкрепляясь силой прочих жриц, а сила жриц прибывала вместе с ее вдохновением.

– Путеводный светоч, бриллиант в ночи…

– Да пребудет прекрасно всякое деяние, явленное в Твоем свете… – Каждая новая строка давалась все легче, ответ хора отражал назад волну силы. А по мере того, как мощь росла и множилась, Кейлин становилось все теплее.

– Да воссияет ясный Твой свет на вершинах холмов… – Теперь, заканчивая строку, Кейлин удерживала ноту на протяжении всего хорового ответа, а прочие жрицы, в свой черед выпевая последнее созвучие, подкрепляли тему Кейлин дивной гармонией.

– Да воссияет ясный Твой свет над лугом и лесом… – Луна уже поднялась высоко над верхушками деревьев. Перед Кейлин раскинулась долина Авалон со своими семью священными островами; на глазах у жрицы видение словно бы ширилось – теперь Кейлин видела перед собою всю Британию.

– Да осияет дивный Твой свет все пути-дороги и всех странников… – Кейлин раскинула руки в благословляющем жесте; звонкое сопрано Кеи внезапно воспарило над всей музыкальной тканью хора.

– Да осияет дивный Твой свет волны морские… – Взор Кейлин скользил по водам все дальше. Она уже почти не чувствовала тела.

– Да воссияет дивный Твой свет среди звезд небесных. – Лунный свет наполнял все ее существо, музыка возносила ее ввысь. Кейлин парила между землей и небесами, видела все сущее и изливала душу в ликующем благословении.

– Матерь Света, дивная луна времен года… – Кейлин чувствовала, как ее сознание сужается: теперь она видела одну только лучезарную луну.

– Приди к нам, о Госпожа! Да станем мы Твоим зерцалом!

– Путеводный светоч, бриллиант в ночи…

Кейлин удерживала последнюю ноту до тех пор, пока не отзвучал хор, и даже после того; прочие, ощущая, как нарастает сила, подкрепляли ее своей собственной гармонией. Могучий аккорд вибрировал эхом, пока певицы переводили дух – вибрировал, но не смолкал.

Жрицы полностью отдались этой силе: они сами чувствовали, не нуждаясь ни в каком знаке, в какой момент достать зеркальца. Вот, по-прежнему распевая, женщины сдвинулись теснее и встали полукругом лицом к луне. Кейлин, все еще стоя с восточной стороны алтаря, повернулась к ним. Музыка стихла до приглушенного отзвука.

– О Госпожа, сойди к нам с небес! О Госпожа, пребудь среди нас! О Госпожа, явись! – Она уронила руки.

Жрицы наклонили зеркальца, пытаясь поймать лунный свет: тринадцать серебряных поверхностей полыхнули белым огнем. Бледные лунные блики затанцевали по траве, скользя по направлению к алтарю. Мягко замерцала серебряная чаша, рассыпая яркие отблески по стоячим камням и недвижным фигурам жриц. Но вот отраженные зеркалами лунные лучи сошлись в одной точке – на глади воды в чаше. Тринадцать трепещущих маленьких лун слились вместе как шарики ртути – и стали едины.

– Госпожа, Ты безымянна, и однако ж имен твоих не счесть, – негромко говорила Кейлин. – Ты, что лишена формы, и однако ж с тысячью лиц – так же, как луны, отраженные нашими зеркалами, сливаются в единый образ, да будет так же с Твоим отражением в сердцах наших. Госпожа, мы взываем к Тебе! Сойди к нам с небес, пребудь с нами!

Кейлин медленно выдохнула. Негромкий гул голосов смолк; тишина запульсировала ожиданием. Все взгляды, все внимание, само бытие сосредоточились на ослепительно-яркой вспышке света в серебряной чаше. Жрица чувствовала, как разум меркнет и сознание знакомо смещается – она все глубже погружалась в транс, плоть ее словно бы растворялась, таяла, и не оставалось ничего, кроме зрения.

Но вот затмилось и оно: отражение луны в воде уже не просматривалось. Или, может статься, менялось не отражение, но исходящее от него сияние: оно разгоралось все ярче, пока луну и ее образ на воде не соединил луч света. В лунном луче закружилась искристая пыль – и соткалась в смутно мерцающую фигуру, что глядела на Кейлин сияющим взглядом.

«Госпожа, – взывала жрица в сердце своем, – я потеряла ту, кого любила. Как жить мне одной?»

«Но ты не одна – у тебя есть сестры и дочери, – донесся ответ, укоризненный и, вероятно, чуть насмешливый. – У тебя есть сын… и есть Я…»

Кейлин смутно сознавала, что ноги у нее подкосились и теперь она стоит на коленях. Это не имело ровным счетом никакого значения. Душа ее устремилась к Богине, та улыбнулась ей, и в следующий миг любовь, которой жрица дарила Богиню, хлынула назад таким неодолимым потоком, что на какое-то время жрица обо всем позабыла.

Когда Кейлин очнулась, луна уже миновала половину своего пути по небу. Мистическое присутствие Богини, благословившей жриц, больше не ощущалось. Резко похолодало. Повсюду вокруг Кейлин женщины постепенно приходили в себя. Кейлин с усилием напрягла затекшие мышцы и, вся дрожа, поднялась на ноги. Фрагменты видения все еще мелькали в ее памяти. Богиня говорила с нею, сказала ей все, что нужно – но с каждой минутой бессвязные обрывки гасли и таяли.

– Владычица, Ты благословила нас, так прими нашу благодарность, – прошептала Кейлин. – Дозволь нам нести Твое благословение в мир.

Вместе жрицы вполголоса возблагодарили Хранителей. Кея вышла вперед, взяла в руки серебряную чашу и вылила воду в ручей, поблескивающий за камнем. Затем, снова двигаясь посолонь, они обошли алтарь кругом и вернулись к тропе. Рядом с алтарным камнем осталась одна Кейлин.

– Кейлин, ты идешь? Холодина-то какая – зуб на зуб не попадает! – Эйлунед, замыкающая цепочку жриц, остановилась ее подождать.

– Нет еще. Мне надо о многом подумать. Я тут задержусь ненадолго. Не тревожься, у меня теплый плащ, – добавила она, хотя, по правде сказать, холод пробирал ее до костей. – А ты ступай.

– Ну ладно, – с сомнением откликнулась жрица. Однако последние слова Кейлин отчетливо прозвучали приказом. Так что спустя мгновение и Эйлунед тоже повернулась и скрылась за выступом холма.

Когда все ушли, Кейлин преклонила колени у алтаря и обняла его – как будто могла тем самым удержать в своих руках Богиню, еще недавно стоявшую тут.

– Госпожа, не молчи! Скажи мне ясно, чего ты от меня требуешь!

Но ответа не было. В камне заключалась некая сила – Кейлин всей кожей ощущала легкое покалывание, но Госпожа исчезла и камень остыл. Жрица со вздохом откинулась назад, на пятки.

Луна скользила по небу, тени от стоячих камней словно бы заградили доступ в круг. Кейлин глубоко погрузилась в себя: она смотрела прямо перед собою невидящим взглядом и, лишь поднявшись на ноги, осознала, что глаза ее прикованы к одному из самых крупных менгиров.

Круг камней на вершине Тора был небольшого размера, и большинство их доходили жрице только до пояса или до плеча. Но этот внезапно вырос на целую голову. Едва Кейлин это заметила, камень словно бы дрогнул – и от него отделилась темная фигура.

– Кто… – начала было жрица, но едва заговорив, уже поняла, так же ясно, как и днем, кто перед нею. Послышался тихий смех, и женщина-фэйри выступила в лунный свет – как и прежде, в платье из оленьих шкур и в венке из ягод. Холода она словно бы не ощущала.

– Владычица Фаэри, приветствую тебя, – тихо произнесла Кейлин.

– Привет мой и тебе, Черный дрозд, – снова рассмеялась женщина-фэйри. – Впрочем, нет, ты теперь стала лебедицей – и плаваешь по озеру в окружении своих лебедят.

– Что ты тут делаешь?

– А где мне и быть, дитя? Иной мир соприкасается с вашим во многих точках, хотя таких точек сейчас стало куда меньше прежнего. Каменные круги в определенные времена становятся вратами, как и все грани и кромки земли – горные вершины, пещеры, берега, где море сходится с землей… Но кое-что из этого неизменно существует в обоих мирах, и Тор среди них – одно из самых могущественных мест силы.

– Я это чувствую, – тихо проговорила Кейлин. – Так иногда было и на Девичьем холме неподалеку от Лесной обители.

Женщина-фэйри вздохнула.

– Тот холм – священное место, и сейчас – еще больше прежнего, но пролитая там кровь запечатала врата.

Кейлин закусила губу: она снова живо как наяву видела остывшую золу под плачущим небом. Неужто она никогда не перестанет горевать об Эйлан?

– Ты правильно поступила, уехав оттуда, – похвалила женщина-фэйри. – И правильно, что привезла сюда мальчика.

– Зачем он тебе? – резко спросила Кейлин, вдруг испугавшись за Гавена.

– Чтобы подготовить мальчика к его судьбе… А ты, жрица, чего для него хочешь – можешь ответить?

Кейлин заморгала, пытаясь вновь направить разговор в нужное ей русло.

– И что же такое ему суждено? Он поведет нас против римлян и восстановит древние обычаи?

– Это не единственная возможная победа, – отвечала Владычица. – Почему, как ты думаешь, Эйлан пошла на все, чтобы родить этого ребенка и уберечь его от опасностей?

– Она была ему матерью… – начала Кейлин, но женщина-фэйри перебила ее на полуслове.

– Она была Верховной жрицей – одной из самых могущественных! А еще в жилах ее текла кровь того народа, что принес величайшую мудрость человеческую на эти берега. В глазах людей она нарушила обеты, а римлянин, ее возлюбленный, умер позорной смертью, но ты-то знаешь лучше!

Кейлин неотрывно глядела на нее. В душе жрицы снова пробудилась боль давних насмешек, шрамы от которых, как ей казалось, давно изгладились.

– Я не в этой земле родилась, и роду я незнатного, – с трудом выговорила она. – Ты пытаешься мне сказать, что я не имею права ни воспитывать мальчика, ни вообще здесь стоять?

– Черный дрозд, – женщина-фэйри покачала головой, – послушай, что скажу. Все то, чем владела Эйлан по праву наследия, принадлежит тебе в силу твоего обучения и в силу трудов твоих, и как дар Владычицы Жизни. Сама Эйлан доверила тебе эту миссию. Но Гавен – последний в роду Мудрых и единственный их наследник: отец его был сыном Дракона по линии матери и кровью своей связал себя со здешней землей.

– Так вот что ты имела в виду, когда назвала его Сыном Ста Королей… – прошептала Кейлин. – Но что в том для нас толку сейчас? Правят-то римляне.

– Не могу сказать. Мне дано знать только то, что его должно подготовить. Ты и жрецы-друиды наставят его величайшей мудрости рода человеческого. А я, если ты заплатишь мою цену, открою ему тайны этой земли, которую вы называете Британией.

– Твою цену, – повторила Кейлин, судорожно сглотнув.

– Пора наводить мосты, – промолвила королева. – У меня есть дочь, Шианна, я родила ее от мужчины из твоего народа. Она – ровесница мальчика. Я хочу, чтобы ты взяла ее на воспитание в ваш Дом дев. Обучи ее вашим обычаям и вашей мудрости, Владычица Авалона, а я обучу Гавена всему, что знаю сама…

Глава 2

Стало быть, ты приехал, чтобы вступить в наш орден? – спросил старик.

Гавен удивленно вскинул глаза. Когда накануне вечером жрица Кея отвела его к Бранносу, мальчик решил про себя, что дряхлый бард выжил из ума, да и музыкальный дар давно утратил. Волосы его поседели, руки так тряслись, что перебирать струны арфы он уже не мог; когда Гавен вошел в хижину, Браннос приподнялся с постели только для того, чтобы показать мальчику на ворох овчин – ложись, мол, туда, устраивайся поудобнее! – и снова крепко уснул.

На первый взгляд, бард не очень-то годился на роль наставника в этом незнакомом месте, зато овчины были теплые, блохи в них не водились, а мальчуган очень устал. Не успел Гавен толком обдумать все странные события, что случились с ним за последний месяц, как его уже сморил сон. Но поутру Браннос оказался совсем не полоумным растяпой, каким предстал накануне вечером. Слезящиеся серые глаза смотрели на удивление вдумчиво: Гавен чувствовал, что краснеет под этим пытливым взглядом.

–

– Сам не знаю, – опасливо отозвался он. – Моя приемная матушка пока еще не сказала мне, что я буду тут делать. Она спросила, хочу ли я стать бардом, но я покамест выучил только самые простенькие песенки – те, что пели дети, воспитанники Лесной обители. Петь мне нравится, но ведь для барда этого мало…

Здесь мальчуган немного слукавил. Гавен просто обожал петь, но архидруид Арданос, величайший из бардов своего времени, на дух мальчика не переносил и не разрешал ему даже пытаться. Теперь, когда Гавен узнал, что Арданос приходился ему родным прадедом и хотел убить Эйлан, обнаружив, что она ждет ребенка, он понял причину его неприязни, но все еще побаивался выказывать свой интерес к музыке открыто.

– Если бы таково было мое призвание, ведь я бы в неведении не остался, правда? – осторожно подбирая слова, спросил мальчик.

Старик сплюнул в огонь.

– А чем бы тебе хотелось заниматься?

– В Лесной обители я помогал с козами, иногда работал в саду. А в свободное время играл в мяч с другими детьми.

– То есть учиться ты не любишь – тебе бы на вольной воле бегать, так? – Бард снова так и впился в него испытующим взглядом.

– Мне нравится что-то делать своими руками, – медленно проговорил Гавен, – но и учиться мне тоже нравится – если, конечно, это что-то интересное. Друиды, помнится, рассказывали сказания о героях, а я все слушал и не мог наслушаться… – Мальчик задумался про себя, а каким таким преданиям учат своих детей римляне, но на всякий случай решил не спрашивать.

– Если тебе нравятся истории, мы с тобой поладим, – улыбнулся Браннос. – Хочешь остаться у меня?

Гавен отвел взгляд.

– Мне кажется, в моей родне были барды. Возможно, именно поэтому госпожа Кейлин и определила меня к тебе. Но захочешь ли ты держать меня при себе, если таланта к музыке у меня все-таки нет?

– Увы, мне нужны твои крепкие руки и ноги, а вовсе не музыка. – Старик вздохнул – и снова сдвинул кустистые брови. – Тебе «кажется», что в твоей семье были барды? То есть ты доподлинно не знаешь? Кто твои родители?

Мальчуган настороженно глядел на него. Кейлин не говорила, что он должен хранить свое происхождение в секрете, однако знание это было Гавену настолько в новинку, что казалось каким-то ненастоящим. Но может статься, Браннос живет на свете так долго, что уже разучился удивляться?

– Ты не поверишь, но до недавнего времени я даже имен своих родителей не знал! Они мертвы, и, наверное, им уже не повредит, даже если люди про меня и узнают… – Слова мальчика, неожиданно для него самого, зазвенели обидой. – Говорят, моей матерью была Верховная жрица Вернеметона, госпожа Эйлан. – Он вспомнил ее нежный голос, смутное благоухание, исходящее от ее покрывал, и часто-часто заморгал, пытаясь сдержать слезы. – А мой отец был римлянином, так что, сам видишь, мне и родиться-то не следовало.

Престарелый друид петь уже не мог, но вот на слух не жаловался. Он безошибочно распознал горькую ноту в мальчишеском голосе – и вздохнул.

– В этом доме не важно, кем были твои родители. Сам Куномаглос – который главенствует здесь над жрецами-друидами, так же, как госпожа Кейлин главенствует над жрицами – родился в семье горшечников под Лондинием. На земле никому из нас не дано знать, кроме как понаслышке, кем была его мать и кем был отец. А перед лицом богов имеет значение только то, чего ты сумел достичь сам.

«Это не совсем так, – подумал про себя Гавен. – Кейлин сказала, что была рядом, когда я появился на свет, так что уж она-то знает, кто моя мать. Но, наверное, это и есть «узнать понаслышке», ведь я вынужден поверить ей на слово. А могу ли я ей доверять? – внезапно спросил себя мальчик. – Или этому старику, или кому угодно из здешних?» Как ни странно, перед мысленным взором Гавена вдруг возник лик королевы Фаэри. Вот ей доверять можно, подумал он, сам себе удивляясь: он ведь даже не поручился бы, что она существует на самом деле.

– Среди друидов нашего ордена происхождение значения не имеет, – говорил старик. – Все люди приходят в мир одинаково – орущими голыми младенцами, и не важно, сын ты архидруида или бездомного бродяги – все начинают жизнь с чистого листа – и я, и ты, сын нищего, или короля, или сотни королей – все ровно так жизнь и начинают, да и заканчивают одинаково – завернутыми в саван.

Гавен уставился на него во все глаза. Владычица народа фэйри тоже так сказала – «Сын Ста Королей». Мальчика бросало то в жар, то в холод. Она обещала прийти за ним. Наверное, тогда она и объяснит ему, что значит этот титул. Сердце его неистово забилось; Гавен сам не знал, что это – волнующее предвкушение или страх.

Луна, поприветствовавшая возвращение Верховной жрицы на Авалон, шла на убыль; Кейлин вернулась к заведенному порядку, как будто никуда и не уезжала. Поутру, когда друиды поднимались на Тор восславить рассвет, жрицы совершали свои моления у горящего очага. Вечерами, когда на далеком море начинался прилив и вода на болотах поднималась, жрицы, глядя на запад, воздавали почести закатному солнцу. Ночами Тор принадлежал жрицам: в честь полнолуния, и новолуния, и молодой луны у жриц были свои обряды и таинства.

Это просто поразительно, как быстро зарождаются традиции, думала про себя Кейлин, спеша следом за Эйлунед в амбар. Община жриц на священном острове еще и года не просуществовала, а Эйлунед уже воспринимает распорядок и правила, предложенные Кейлин, как нерушимый закон и вековой обычай.

– Помнишь, когда Водомерка пришел сюда впервые, он принес нам мешок ячменя! А на сей раз, когда он явился за лекарством, он вообще ничего не принес. – Эйлунед первой спускалась по тропке к амбару – и не умолкала ни на минуту. – Владычица, ты должна понять: так дальше продолжаться не может. У нас здесь обученных жриц и без того мало, они не успевают лечить даже тех, кто готов хоть что-то дать взамен; а если ты еще и всех сиротинушек подбирать будешь, вообще не представляю, как нам растянуть наши скудные запасы, чтобы не помереть с голоду зимой!

На мгновение Кейлин потеряла дар речи. Ускорив шаг, она нагнала свою спутницу.

– Этот мальчик не просто сирота – он сын Эйлан!

– Так пусть Бендейгид его и забирает! В конце концов, он ей отец.

Кейлин покачала головой, вспоминая их последний разговор. Бендейгид безумен. И лучше ему вообще не знать, что Гавен остался в живых.

Эйлунед отодвинула засов на двери амбара. Дверь распахнулась – какая-то мелкая серая живность метнулась им под ноги и юркнула в кусты.

Эйлунед взвизгнула и прянула назад, прямо в объятия Кейлин.

– Да будь ты проклята, мерзкая тварь… Будь ты проклята!..

– Замолчи! – прикрикнула Кейлин, встряхнув ее хорошенько за плечи. – Не тебе проклинать живое существо, которое так же вправе добывать себе пропитание, как и мы. Не тебе отказывать в помощи тем, кто о ней просит, тем более Водомерке, который возит нас по озеру туда и сюда, а вместо платы довольствуется разве что благословением!

Эйлунед обернулась, щеки ее зловеще побагровели.

– Я всего лишь выполняю ту работу, которую ты же мне и поручила, – воскликнула она. – И вот благодарность!

Кейлин выпустила товарку и тяжко вздохнула.

– Я не хотела тебя обидеть; я не говорю, что ты делаешь что-то не так. Мы здесь обосновались не так давно и все еще приноравливаемся к нашей новой жизни: пытаемся разобраться, что нам делать и в чем наша нужда. Но я твердо знаю одно: если для того, чтобы выжить, мы должны стать жестокими и жадными стяжателями, подобно римлянам, так значит, нам здесь и не место! Мы здесь для того, чтобы служить Госпоже. Давай доверимся Ей – и Она нас поддержит!

Эйлунед покачала головой; но румянец гнева на лице ее постепенно угас.

– По-твоему, Госпожа задумала нас голодом уморить? Глянь-ка сюда, – она приподняла каменную плиту над овощной ямой и указала вниз, – яма наполовину пуста, а до середины зимы еще месяц!

«Яма наполовину полна», – возразила про себя Кейлин. Но ведь для того она и поставила Эйлунед заведовать кладовыми – чтобы самой о хозяйственных нуждах не задумываться.

– У нас есть еще две ямы, и они-то пока еще полны доверху, – невозмутимо напомнила Верховная жрица, – но спасибо тебе за то, что обратила мое внимание на эту.

– В закромах Вернеметона зерна было запасено на несколько зим, а теперь ртов там меньше, – промолвила Эйлунед. – Может, тамошние жрицы поделились бы с нами?

Кейлин зажмурилась: она ясно, как наяву, снова видела перед собою кучу пепла на Девичьем холме. Да, верно, Эйлан и многих других кормить уже не придется, ни в эту зиму, ни когда бы то ни было. Жрица напомнила себе, что это был чисто практический совет: конечно же, Эйлунед не хотела причинить ей боль.

– Я спрошу. – Кейлин изо всех сил старалась, чтобы голос ее звучал спокойно и ровно. – Но если, как поговаривают, женская община в Лесной обители будет распущена, в грядущем году мы уже не сможем полагаться на ее поддержку и помощь. В любом случае, возможно, будет лучше, если в Деве о нас позабудут. Арданос замешался в дела римлян и едва не погубил нас всех. Полагаю, нам стоит затаиться, а если так, то надо придумать, как самим добыть пропитание.

– Это уж тебе решать, Владычица. Я только заведую запасами, которые у нас есть, – промолвила Эйлунед. Она задвинула каменную плиту обратно. «Нет, решать Госпоже, – подумала Кейлин, пока они подсчитывали мешки и бочки. – Мы здесь ради Нее, и не след нам о том забывать».

Да, она сама и многие другие жрицы постарше никогда не знали иного дома, кроме обители. Но женщин, обладающих столь ценными знаниями и умениями, приняли бы с распростертыми объятиями в доме любого бриттского вождя. О том, чтобы покинуть общину, тяжко и думать, но, во всяком случае, от голода никто не умрет. Все они сошлись служить Богине, потому что Богиня их призвала, и если Богине нужны жрицы, подумала Кейлин, улыбаясь краем губ, пусть Она и изыщет способ накормить их.

…И одна я не справляюсь! – возмущалась Эйлунед. Вздрогнув, Кейлин осознала, что пропустила мимо ушей все ее жалобы, словно невнятный шум где-то на заднем плане. Она вопросительно изогнула брови.

– Не могу ж я отслеживать каждое зернышко ячменя и каждую репку! Пусть девчонки отрабатывают свое содержание – пусть мне помогают!

Кейлин нахмурилась: в голову ей внезапно пришла идея. «А вот и ответ – воистину дар Госпожи!» – подумала она. Девушки, которые обучаются у жриц, проходят хорошую школу: таким в любом доме и в любом хозяйстве только порадуются. А почему бы не принимать в обучение дочерей влиятельных фамилий? – пусть воспитываются в обители, пока им не придет пора выйти замуж! Римлянам дела нет до того, чем занимаются их женщины – ну так им и нет нужды знать.

– Будут тебе помощницы, – пообещала она Эйлунед. – Ты станешь обучать их, как вести хозяйство, Кея обучит их музыке, а я обучу древним преданиям нашего народа и мудрости друидов. А какие истории станут они рассказывать своим детям, как ты думаешь? Какие песни станут петь своим новорожденным малышам?

– Наверное, наши, но…

– Конечно, наши, – подтвердила Кейлин, – а римские папаши, которые видят своих детей раз в день за обедом, ничего ровным счетом не заподозрят. Все, что говорит женщина, римляне считают полной чепухой. Но весь этот остров можно отвоевать у них через детей тех женщин, что обучались на Авалоне!

Эйлунед пожала плечами и улыбнулась, не вполне понимая замысел Верховной жрицы. Женщины вновь принялись рачительно подсчитывать и оценивать припасы, а Кейлин между тем напряженно раздумывала про себя. В общине уже есть одна послушница, маленькая Алия, которая обетов жрицы принимать не собирается. Когда она вернется домой, она обо всем расскажет женщинам, а друиды известят мужчин знатных семей, в которых по сей день чтят древние обычаи.

Ни римлянам с их армиями, ни христианам с их разглагольствованиями о вечных муках никогда не перебороть тех самых первых слов, что слышит дитя на руках у матери. Пусть мужчины телом принадлежат Риму, но на их души станет влиять Авалон, священный остров, надежно укрытый среди болот, – с нарастающим волнением предвкушала Кейлин.

Гавен проснулся спозаранку и полежал немного с открытыми глазами: в голове теснились мысли и заснуть уже не удавалось, хотя краешек неба, что просматривался сквозь трещину в стене хижины-мазанки, только-только озарился светом дня. Браннос все еще тихонько похрапывал на соседней постели, но под его окном слышалось покашливание и шуршание одежд. Мальчуган выглянул наружу. Небеса над головой были еще темны, но на востоке разливался бледно-розоватый румянец – там, где вот-вот запылает заря.

Сын Эйлан жил на Авалоне уже с неделю и понемногу начинал усваивать тамошние обычаи. Перед домом друидов собирались мужчины – послушники в сером, старшие жрецы в белом – готовясь встречать рассвет. Все молчали: Гавен знал, что друиды не проронят ни слова до тех пор, пока солнечный диск не засияет над холмами светло и ярко. День будет ясным; уж настолько-то мальчуган в погоде разбирался – недаром же он прожил всю свою жизнь в друидическом святилище.

Гавен поднялся с постели; не побеспокоив престарелого жреца, потихоньку оделся – спасибо, его не определили в Дом дев, где с ним нянчились бы как с девчонкой! – и выскользнул из хижины. Вокруг царила предрассветная полумгла; во влажном воздухе разливалась благоуханная свежесть раннего утра. Мальчуган вздохнул полной грудью.

Словно повинуясь некоему немому сигналу, рассветная процессия двинулась по направлению к тропе. Гавен подождал в густой тени под свесом соломенной крыши, пока друиды не прошли мимо, а затем неслышно спустился к озеру. Женщина-фэйри велела ждать там. И с тех самых пор, как Гавена привезли на Авалон, он каждый день приходил на берег. Ему не то чтобы верилось, что королева Фаэри и впрямь за ним придет, но он полюбил смотреть, как над болотами медленно разгорается сияние дня.

По небу уже разливался первый розовый отблеск зари. Светало; в утренних лучах солнца четко вырисовывалось скопление построек у подножия Тора. Взгляд различал длинный высокий конек крыши над залом собраний – прямоугольным на римский манер. Позади него тускло поблескивали соломенные крыши круглых хижин: в тех, что попросторнее, жили жрицы, в тех, что поменьше – послушницы. Чуть в стороне стоял домик Верховной жрицы, а еще дальше – кухни, и ткацкие мастерские, и сарай для коз. С другой стороны холма виднелись куда более обветшавшие крыши строений, принадлежавших друидам. Еще ниже по склону, как хорошо знал Гавен, бил священный источник; а на выгонах и пастбищах стояли принадлежавшие христианам круглые каменные домишки – ни дать ни взять пчелиные ульи! Эти домики скучились вокруг тернового куста, который вырос из посоха отца Иосифа.

Но так далеко Гавен еще не забредал. Жрицы, посовещавшись немного о том, какую работу можно поручить мальчику, приставили его помогать пасти коз, которых держали ради молока. А вот поехал бы он к своему деду-римлянину, так уж верно, не стал бы козопасом! – думал про себя Гавен. Ну да козы – не такая уж плохая компания. Мальчуган окинул взглядом светлеющее небо: скоро проснутся жрицы, все сядут завтракать, придет к общему столу и он – подкрепиться хлебом и элем. А тут и козы громким блеянием напомнят, что им давно пора в луга. Единственная его возможность побыть наедине с собой – это сейчас.

В голове мальчика снова зазвучали слова королевы Фаэри: «Сын Ста Королей». Что она имела в виду? Почему он? Эти мысли не давали покоя. С тех пор, как к нему обратились с таким странным приветствием, минуло уже много дней. Когда же она придет за ним?

Гавен долго сидел на берегу, глядя на серую гладь воды: на его глазах она превращалась в расплавленное серебро, отражая бледное осеннее небо. Подмораживало, но мальчуган к холоду был привычен, да к тому же Браннос дал ему теплую овчину – укутаться на манер плаща. Вокруг царила тишина – но не безмолвие: мальчуган и сам попритих, прислушиваясь к шепоту ветра в кронах деревьев и к легким вздохам волн, целующих берег.

Он закрыл глаза, затаил дыхание: в этот миг все негромкие звуки повсюду вокруг него становились музыкой. Мальчик не столько услышал, сколько почувствовал, как обретает бытие песня – он не знал, доносится ли она извне или это поет его дух, но мелодия звучала все нежнее. Не открывая глаз, он достал из кармана ивовую свирель, подарок Бранноса, и заиграл.

Раздались первые ноты, такие визгливые и резкие, что мальчик едва не швырнул свирель в воду; но вот нота зазвучала чище. Гавен набрал в грудь побольше воздуха, сосредоточился – и попытался еще раз. Снова послышалась звонкая, напевная трель. Мальчуган осторожно переставил пальцы и принялся медленно выстраивать мелодию. Он расслабился, задышал ровнее и глубже – и с головой погрузился в нарождающуюся гармонию.

Растворившись в музыке, Гавен не сразу заметил появление Госпожи. В мерцающей дымке над озером обозначилась тень – и постепенно обрела четкие очертания: словно по волшебству, тень скользила по поверхности, пока наконец не приблизилась настолько, чтобы мальчик смог разглядеть низкий нос челна, на котором стояла женщина-фэйри, и тонкий прямой шест в ее руке.

Челн был похож на ту лодку, на которой Водомерка перевез Кейлин с мальчиком на остров, но только ýже; Госпожа направляла челн, отталкиваясь шестом – размашистыми, уверенными движениями. Гавен не сводил с нее глаз. При первой встрече мальчуган слишком смутился, чтобы рассмотреть женщину-фэйри как следует. Ее изящные мускулистые руки были обнажены, несмотря на холод; темные волосы собраны в узел надо лбом, высоким и гладким, перечеркнутым темными прямыми линиями бровей. Темные глаза сверкают как два драгоценных камня. А при ней – совсем юная девочка: крепко сбитая, на румяных – кровь с молоком! – щечках, нежных, как густые сливки, играют ямочки, а пышные блестящие волосы – медно-золотого оттенка, как некогда у Владычицы Эйлан – у его матери. Волосы девочки были заплетены в одну длинную косу, под стать жрицам. Девочка улыбнулась ему быстрой улыбкой, румяные щечки трогательно сморщились.

– Это моя дочь Шианна, – промолвила Владычица, глядя на него яркими и зоркими, как у птицы, глазами. – А тебя каким именем нарекли, господин?

– Моя мать звала меня Гавен, – отозвался он. – Но почему ты…

– Ты умеешь управляться с шестом, Гавен? – перебила мальчика Владычица, не дав задать вопрос.

– Не умею, госпожа. Меня не учили ничему, что связано с водой. Но прежде чем мы отправимся в путь…

– Вот и хорошо. Тебе не придется переучиваться; а уж этому умению я тебя наставить смогу. – И снова ее слова помешали Гавену договорить. – Но пока что тебе достаточно просто сесть в лодку, по возможности ее не опрокинув. Перешагивай осторожнее. Для купанья сейчас холодновато. – Она протянула мальчугану миниатюрную, твердую как камень ладонь и поддержала его. Челн накренился; Гавен неуклюже сел, схватившись за борта; по правде сказать, растерялся он не только потому, что лодка раскачивалась: мальчика удивляло и тревожило, что он с такой готовностью отзывается на повеление королевы.

Шианна захихикала, и темные глаза Владычицы с неодобрением обратились на нее.

– Если бы тебя никто никогда не учил, ты бы тоже ничего не умела. Пристало ли насмехаться над неведением?

«Вот и развеяла бы мое неведение», – подумал Гавен про себя. Но повторять свой вопрос не стал и пытаться. Может, Владычица выслушает его позже, когда они доплывут до места. Но куда же она его везет?

– Да мне просто представилось, каково это – искупаться в такой денек… – запротестовала Шианна. Она изо всех сил старалась казаться серьезной, но не сдержалась и захихикала снова. Владычица снисходительно улыбнулась, оттолкнулась шестом, и челн плавно заскользил по глади озера.

Гавен оглянулся на девочку. Может, конечно, она над ним и потешается, но глаза ее так мило при этом сощуриваются – да пусть себе дразнится на здоровье! Посреди всего этого бескрайнего пространства серебряных вод и бледного неба она казалась ярким язычком пламени: хоть руки грей о ее рыжие волосы! Гавен робко улыбнулся. В ответ Шианна одарила его такой лучезарной улыбкой, что растопился ледяной панцирь, в который мальчуган пытался заковать свои чувства. Лишь гораздо позже он осознал, что в этот самый миг она навсегда вошла в его сердце.

Но тогда он просто почувствовал, что согрелся, и ослабил кожаный ремешок, стягивающий плед из овчины. Челн тихо скользил по воде, солнце поднималось все выше. Гавен смирно сидел на месте, наблюдая за Шианной из-под ресниц. Владычица, похоже, в словах не нуждалась; девочка следовала ее примеру. Гавен, не смея нарушить молчание, прислушивался к негромкому плеску воды да к случайным крикам птиц.

Озеро было спокойно, вот разве что налетевший ветерок поднимал легкую зыбь – и подрагивала рябь в тех местах, где, как объяснила Владычица, на дне таились коряги или наносы песка. Осень выдалась дождливая, вода стояла высоко; Гавен глядел, как колыхаются над водой метелки полевицы, и воображал себе затопленные луга. Над поверхностью выступали кочки и пригорки, тут и там между ними топорщились заросли тростника. Полдень уже миновал, когда Владычица наконец-то причалила лодку к галечному берегу одного из островков, который – по крайней мере, в глазах Гавена – ничем не отличался от всех прочих. Она вышла на твердую землю и знаком поманила детей за собой.

– Ты умеешь разводить костер? – спросила она мальчика.

– Прошу прощения, госпожа, этому меня тоже не учили. – Гавен покраснел до корней волос. – Я знаю, как поддерживать пламя, но это все. Друиды почитают огонь священным. Ему дозволяли погаснуть только по особым случаям, и тогда его снова зажигали сами жрецы.

– Как это похоже на мужчин – сделать таинство из того, что умеет любая хозяйка на хуторе, – презрительно фыркнула Шианна. Но Владычица покачала головой.

– Огонь – это воистину великое таинство. И, как и любая сила, может представлять опасность, а может быть слугой или богом. Важно то, как мы его используем.

– И какой же огонь мы разведем здесь? – невозмутимо полюбопытствовал Гавен.

– Да просто дорожный костерок – сготовить нам обед. Шианна, покажи ему, где берется растопка.

Шианна протянула Гавену руку; ее маленькие теплые пальчики легли на его запястье.

– Пошли, надо набрать сухих листьев и хвороста: все, что легко вспыхивает и быстро горит; мелкие прутики, кору – вот, смотри. – Она выпустила руку мальчика и подобрала несколько веточек. Вместе они принялись собирать сушняк и складывать листья и ветки небольшой кучкой в неглубокую обугленную яму во влажной земле. Рядом лежала аккуратная груда сучьев покрупнее. Видимо, Шианна с матерью были в этом месте не в первый раз.

Когда Владычица сочла, что растопки достаточно, она достала из кожаного мешочка, висящего на поясе, кремень и кресало, и показала Гавену, как с их помощью разжечь огонь. Вверх взметнулись алые язычки. Мальчуган подивился про себя, что его заставляют выполнять работу прислуги – после того, как назвали королем. Но, глядя в пламя, он вспомнил, что королева Фаэри только что рассказывала – и на краткий миг все понял. Даже костер для приготовления пищи – сакрален; и, наверное, в нынешние времена, когда во внешнем мире правят римляне, даже священный король может быть призван к служению – пусть даже в мелочах и тайными способами.

Очень скоро над ямой уже весело плясало пламя. Владычица подбрасывала в костер все более крупные ветки, а когда он разгорелся, пошарила в лодке и достала из мешка обмякшую безголовую тушку зайца. Небольшим кремневым ножом она освежевала и выпотрошила тушку и нанизала ее на зеленые ветки, уложенные поверх костровой ямы. Часть сучьев уже прогорели; над углями поднимался ровный жар. Спустя несколько мгновений в огонь закапал жир и мясной сок. От аппетитного запаха у Гавена предвкушающе заурчало в животе; мальчик остро осознал, что пропустил завтрак.

Мясо поджарилось, Владычица разрезала тушку кремневым ножом и оделила обоих детей, себе, однако, не взяв ни куска. Гавен уплетал за обе щеки. Когда с трапезой было покончено, королева показала, где закопать кости и шкурку.

– Госпожа, – промолвил Гавен, вытирая руки о тунику, – спасибо за угощение. Но я все еще знать не знаю, чего ты от меня хочешь. Не ответишь ли мне теперь, когда мы поели?

Некоторое время Владычица пристально его разглядывала.

– Тебе кажется, будто ты знаешь, кто ты, но на самом деле нет. Я же сказала тебе, я – проводник. Я помогу тебе понять, к чему предназначает тебя судьба. – Она направилась к челну и жестом поманила за собою детей.

«А как же сто королей?» – хотелось спросить мальчику. Но он не посмел.

На сей раз женщина-фэйри вывела челн на открытую воду, туда, где впадающая в болото река промыла в нем широкую протоку; Владычица низко наклонялась, чтобы достать шестом до дна. Остров, к которому она направлялась, был довольно большим; от возвышения, что просматривалось чуть западнее, его отделял лишь узкий пролив.

– Постарайтесь не шуметь, – наказала королева Фаэри, когда все вышли на берег, и повела детей сквозь рощу.

Даже в начале зимы, когда листья уже опадали, пробираться между стволами и под низко нависающими ветками было задачей не из простых; под ногой неосторожного путника хрустко шуршали сухие листья. Поначалу Гавен так старался ступать потише, что даже не задавался вопросом, а куда они идут. Женщина-фэйри двигалась совершенно бесшумно; Шианна – почти так же неслышно, как ее мать. Глядя на них, мальчуган ощущал себя неуклюжей коровой.

Владычица подняла руку, подавая знак остановиться. Гавен облегченно выдохнул. Женщина-фэйри медленно отвела в сторону ветку орешника. Взгляду открылась полянка, на которой благородные олени пощипывали жухлую траву.

– Присмотрись к оленям, Гавен: тебе должно изучить их повадки, – тихо велела она. – Летом ты их здесь не встретишь. В полуденный зной они прячутся и кормиться выходят только в сумерках. Но сейчас они знают – надо нагулять побольше жиру в преддверии зимы. Для охотника очень важно понимать зверей, которых он выслеживает.

– Выходит, мне предстоит стать охотником, госпожа? – спросил Гавен полушепотом, набравшись храбрости.

Владычица ответила не сразу.

– Что ты станешь делать, это не важно, – так же тихо промолвила она. – Другое дело – кто ты и что ты. Вот этому тебе и предстоит научиться.

Шианна завладела его рукой и потянула вниз, заставляя улечься в ложбинку среди травы.

– Будем наблюдать за оленями вот с этого места, – прошептала она. – Отсюда мы все увидим.

Гавен устроился бок о бок с Шианной. Тесно прижавшись к ней, он вдруг остро осознал, что Шианна – девочка, и не старше его. Прежде он девочек почти не видел, и уж конечно, ни к одной из них не прикасался; в Эйлан и Кейлин, которых мальчуган знал всю жизнь, он видел не столько женщин, сколько жриц. Внезапно в памяти воскресло все то, что он всю жизнь слышал, не понимая. Это новое знание накрыло его с головой: щеки запылали жарким румянцем. Чтобы себя не выдать, он спрятал лицо в прохладную траву. Он ощущал влажный потный аромат Шианниных волос и резкий запах ее грубо выделанной кожаной юбки.

Спустя какое-то время Шианна ткнула его в бок и зашептала:

– Смотри!

Появилась лань – она изящно ступала по траве, высоко поднимая точеные ноги и легко балансируя на миниатюрных копытцах – как они выдерживают ее вес, оставалось только гадать. За нею, приотстав на несколько шагов, семенил подросший олененок, детские пятнышки уже почти исчезли – к зиме он перелинял и постепенно обрастал длинной лохматой шерстью. Малыш шел за матерью, но в сравнении с ее уверенной грацией его движения казались то неуклюжими, а то невыразимо трогательными. «Он прямо как я», – усмехнулся про себя Гавен.

На глазах у мальчика лань с олененком медленно прошли через всю поляну, время от времени останавливаясь, чтобы принюхаться. Затем, верно испугавшись какого-то звука, которого Гавен даже не услышал, лань вскинула голову и прянула прочь. Олененок, оставшись один, сперва словно прирос к месту, мгновение-другое постоял неподвижно – и резко метнулся следом за ней.

Гавен выдохнул – только теперь осознав, что вот уже какое-то время наблюдал за происходящим на поляне, затаив дух.

«Эйлан, моя мать, была совсем как эта лань, – думал он, не в первый раз пытаясь справиться с этой мыслью. – Она была так занята ролью Верховной жрицы, что на самом деле даже и не сознавала, что я тут, рядом, и уж тем более не задумывалась, кто я и что я».

Сейчас он уже почти свыкся с этой болью. Под боком у него устроилась Шианна, и это знание казалось куда более настоящим, чем любое воспоминание. Гавен крепче сжал в пальцах ее маленькую повлажневшую ладошку. Он зашевелился, устраиваясь поудобнее, но тут девочка указала на опушку леса. Гавен замер не дыша: из-под деревьев появилась тень. Шианна невольно охнула: через поляну неспешно прошествовал великолепный олень, увенчанный короной ветвистых рогов. Он шел, гордо вскинув голову – живое воплощение благородного величия.

Вот он повернул голову и на миг замешкался – как если бы мог рассмотреть Гавена сквозь листву.

Рядом громко зашептала Шианна:

– Король-Олень! Он, верно, вышел поприветствовать тебя! Мне он порою за целый месяц так ни разу и не покажется!

Словно повинуясь чьей-то чужой воле, Гавен поднялся на ноги. На одно бесконечно-долгое мгновение мальчик встретился взглядом с оленем – глаза в глаза. Но вот рогач дернул ухом и изготовился к прыжку. Гавен закусил губу, уверенный, что это он вспугнул зверя, но в следующий миг черная оперенная стрела пронеслась в воздухе и воткнулась в землю в том самом месте, где только что стоял олень. За ней – еще одна. Но к тому времени все стадо уже скрылось за деревьями: поляна опустела, только ветки на опушке еще подрагивали.

Гавен обернулся в ту сторону, откуда вылетели стрелы. Из-за деревьев вышли двое, затеняя глаза рукой от послеполуденного солнца.

– Стойте! – Губы Владычицы задвигались, но голос раздавался словно бы со всех сторон одновременно. Охотники остановились как вкопанные и испуганно заозирались. – Эта дичь не для вас!

– Кто смеет запрещать нам… – начал было тот, что повыше. А вот его спутник осенил себя знаком, ограждающим от зла, и шепотом одернул приятеля.

– Запрещает сам лес – и Богиня, дарующая жизнь всему сущему. Других оленей стреляйте, если угодно – в эту пору года охота дозволена! – но не этого. Вы дерзнули угрожать Королю-Оленю. Ступайте поищите другой след.

Оба охотника задрожали от страха. Не осмелившись даже подобрать стрелы, они развернулись, нырнули обратно в подлесок и кинулись прочь, с треском продираясь сквозь кусты.

Госпожа выступила из тени раскидистого дуба и поманила детей рукой.

– Нам пора возвращаться, – проговорила она. – День уже на исходе. Я рада, что мы увидели Короля-Оленя. Его-то я и хотела тебе показать, Гавен – за этим я тебя сюда и привезла.

Гавен хотел уже было заговорить, но передумал. От внимания королевы Фаэри это не укрылось:

– Что такое? Не бойся говорить со мною начистоту. Вероятно, я не всегда смогу выполнить то, что ты просишь, или открыть тебе все, что ты желаешь знать; но ты спрашивай, не робея; если мне придется отказать тебе в просьбе, то я всегда объясню почему.

– Ты помешала этим людям подстрелить рогача. Почему? И почему они тебя послушались?

– Эти люди – жители здешних мест, попробовали бы они меня не послушаться! А что до оленя – никакой охотник, принадлежащий к одному из старших народов, не причинит ему вреда намеренно. Короля-Оленя вправе убить только король.

– Но у нас нет короля, – прошептал мальчик, чувствуя, что он приближается к разгадке, и страшась узнать правду.

– Сейчас – нет, – согласилась женщина-фэйри. – Пойдем. – И она зашагала обратно к лодке.

Гавен тяжело вздохнул.

– Мне не хочется возвращаться. Для обитателей Тора я – просто-напросто лишняя обуза.

К немалому удивлению мальчика, Госпожа не стала уверять его в том, что у воспитателей его намерения самые благие. Он-то привык к тому, что взрослые всегда заодно.

А Госпожа словно бы замялась. И наконец медленно проговорила:

– Мне тоже не хочется, чтобы ты возвращался на Тор: мне не по душе, когда ты несчастен. Но рано или поздно каждый взрослый человек вынужден делать то, к чему у него нет ни желания, ни таланта. Я сочла бы за честь взять на воспитание отрока столь славного рода и всегда мечтала о сыне, который рос бы вместе с моей дочерью, однако тебе должно оставаться в святилище столько, сколько нужно, чтобы выучиться на друида. Те же познания необходимы и моей дочери тоже.

Гавен ненадолго призадумался.

– Но я не хочу быть друидом, – заявил он.

– Я не сказала, что ты станешь друидом. Я сказала только, что тебе необходимо обучиться всему, что знают друиды, дабы исполнить свое предназначение.

– Так в чем же состоит мое предназначение? – выпалил мальчик.

– Я не могу тебе этого сказать.

– Не можешь – или не хочешь? – закричал он.

Шианна побледнела как полотно, и от Гавена это не укрылось. Ему совсем не хотелось на глазах у девочки ссориться с ее матерью, но он должен был узнать правду.

Женщина-фэйри долго смотрела на него, не говоря ни слова.

– Когда ты видишь недобрые, подсвеченные алым тучи, ты ведь знаешь, что идет гроза, так? Но ты не можешь сказать доподлинно, где именно прольется дождь и насколько сильный. Вот так же и с погодой нашего духовного мира. Я знаю ее приливы и отливы, знаю ее циклы. Я читаю знаки и распознаю скрытые силы. Я вижу в тебе силу, дитя; вижу, как от тебя расходится магическая зыбь – так вихрится вода над затопленной корягой. И хотя сейчас это тебя не утешит, я знаю, что ты здесь не просто так, а с какой-то целью. Но что это за цель, я не знаю, а если бы знала, то не имела бы права ее назвать; ведь зачастую люди, стараясь исполнить пророчество или, наоборот, помешать его исполнению, совершают ровно то, чего делать ни в коем случае не следует.

Гавена это все не особо обнадежило. Но, дослушав королеву Фаэри до конца, мальчуган спросил:

– Госпожа, а увижу ли я тебя снова?

– Всенепременно увидишь. Ведь моей родной дочери предстоит жить среди послушниц Авалона, так? Когда я приду повидаться с ней, я навещу и тебя. Ты ведь приглядишь за ней в общине друидов так же, как она приглядывала за тобой в лесу?

Гавен изумленно воззрился на нее: на его взгляд, Шианна никак не походила на служительниц Богини. В глазах мальчика образцовым примером жрицы была Эйлан, ну, или хотя бы Кейлин.

Выходит, Шианна станет жрицей? Неужели у нее тоже есть предназначение?

Глава 3

С приближением зимнего солнцестояния становилось все темнее, дождливее и холоднее. Даже козы уже не рвались на волю. Все чаще и чаще Гавен наведывался к похожим на пчелиные улья домикам – туда, где у подножия Тора расстилались пастбища. Поначалу, заслышав распевный речитатив, доносящийся из большого круглого строения, которое христиане называли своей церковью, мальчик не уходил с поля, но музыка его просто завораживала. День ото дня он подходил все ближе.

Гавен твердил себе, что это просто потому, что дождь идет и ветер уж больно холодный, так что ему просто хочется следить за козами из укрытия. Будь с ним хоть один приятель его лет, все могло бы сложиться иначе, но королева Фаэри еще не исполнила своего обещания привезти на Авалон Шианну, и мальчику было одиноко. Если показывался кто-нибудь из монахов, Гавен прятался, но их протяжная, медленная музыка волновала его и будоражила не меньше, чем напевы бардов, – пусть и совсем иначе.

Однажды, незадолго до солнцеворота, мальчуган в очередной раз спрятался под стеной – он нуждался в укрытии как никогда: в ночи ему снились кошмары, его мать в окружении языков пламени взывала к сыну, умоляя спасти ее. У Гавена разрывалось сердце, но во сне он не знал, что Эйлан зовет именно его, и не пришел к ней на помощь. Только проснувшись, он вспомнил, что он – ее сын. Тогда мальчик расплакался – он ведь не успел ни спасти мать, ни даже просто сказать ей, что любил бы ее всем сердцем, если бы она только ему позволила.

Он устроился под оштукатуренной плетеной стеной, подоткнул под себя овчину. Сегодня музыка звучала красиво как никогда: она полнилась радостью, хотя слов мальчик не понимал. Она разгоняла ночную скорбь – так иней тает в первых лучах солнца. Гавен завороженно смотрел, как в ледяных кристалликах играют радужные отсветы. Постепенно веки его отяжелели, и он сам не заметил, как уснул.

Разбудили его не звуки, но тишина. Пение смолкло, дверь распахнулась. Из круглого строения вышло двенадцать старцев в серых одеждах – по крайней мере, мальчугану они показались стариками. С неистово колотящимся сердцем Гавен забился под овчину и затаился, как мышь при виде совы. Замыкал процессию сухонький, маленький старичок, согбенный годами и совершенно седой. Он остановился, огляделся, сразу высмотрел дрожащего Гавена и так и впился в него острым взглядом. А затем шагнул к мальчику и дружелюбно кивнул ему.

– Я тебя не знаю. Ты, верно, юный друид?

Монах, шедший впереди старика в самом хвосте процессии, – высоченный, с редеющими волосами и угреватой кожей, – оглянулся назад и негодующе воззрился на чужака. Но старик воздел руку – не то предостерегая, не то благословляя, – и тот, все еще хмурясь, отвернулся и следом за всеми прочими удалился в свою похожую на улей хижину.

Ободренный приветливостью старика, Гавен поднялся на ноги.

– Нет, господин. Я – сирота, моя приемная матушка привезла меня сюда, потому что другой родни у меня нет. Но моя мать была жрицей, так что, полагаю, и мне тоже суждено стать друидом.

Старик с легким удивлением поглядел на него.

– В самом деле? А мне казалось, жрицы у друидов приносят обет целомудрия, так же, как и наши девы: они не выходят замуж и детей не рожают.

– Так и есть, – подтвердил Гавен, вспоминая кое-какие замечания Эйлунед: та, когда думала, что мальчик ее не слышит, в словах не церемонилась. – Иные говорят, что мне вообще не следовало появляться на свет. И что нам с матерью лучше было бы умереть.

Старый священник окинул его сочувственным взглядом.

– Господь наш, когда Он еще жил среди нас, сжалился даже над женщиной, взятой в прелюбодеянии³. А еще Он говорил про малых детей, что таковых есть Царствие Небесное⁴. Но не припоминаю, чтобы Он уточнял, рождены эти дети в законном браке или же вне такового.

Гавен нахмурился. А имеет ли его душа хоть какую-то ценность в глазах старика-священника? Поколебавшись мгновение, он набрался храбрости спросить.

– Души всех людей равно ценны в глазах истинного Бога, маленький брат. И твоя ценна не менее любой другой.

– В глазах истинного бога? – эхом повторил Гавен. – То есть твой бог, кем бы он ни был, считает, что моя душа принадлежит ему, хоть я ему и не поклоняюсь?

– Первейшая из истин твоей веры, равно как и моей, заключается в том, что все боги, какими бы именами мы их ни называли, суть воплощение единого Бога, – мягко проговорил священник. – Источник всего один; единый Бог владычествует и над назарянином, и над друидом.

Старик улыбнулся и тяжело опустился на скамейку, поставленную рядом с кустиком терновника.

– Мы тут с тобой толкуем о бессмертных душах, а до сих пор не познакомились! Мои братья зовутся Брон и Алан – они наши запевщики; Брон женат на моей сестре. Брат Павел присоединился к нам последним. А я – Иосиф; в общине меня называют «отец». Если твой земной отец возражать не станет, мне было бы приятно, если бы и ты меня так называл.

Гавен смотрел на старика во все глаза.

– Своего земного отца я никогда в жизни не видел, а теперь он мертв, так что никому не ведомо, понравилось бы ему это или нет! А что до моей матери, ее я знал, но… – мальчуган нервно сглотнул, вспомнив свой сон, – но не знал, что я ее сын.

Старик помолчал немного, не сводя взгляда с мальчика. А затем вздохнул.

– Ты называешь себя сиротой, но это не так. У тебя есть и Отец, и Мать…

– В Ином мире… – начал было Гавен, но отец Иосиф перебил его:

– Нет, повсюду вокруг. Господь и Отец твой, и Мать. Но мать у тебя есть и в этом мире тоже, ты ведь воспитанник юной жрицы Кейлин, так?

– Кейлин? Юная? – рассмеялся Гавен.

– Для меня – а я по-настоящему стар – Кейлин все равно что дитя, – благодушно отозвался отец Иосиф.

– Выходит, она обо мне рассказывала? – подозрительно спросил мальчуган. Он хорошо знал, что Эйлунед и прочие жрицы любят посплетничать на его счет. Мысль о том, что жрицы еще и христианам про него разболтали, выводила мальчика из себя. Но старик-священник просто улыбнулся ему:

– Мы с твоей приемной матушкой частенько беседуем промеж себя. Во имя Господа, который говорил, что все мы – дети Божии, я буду тебе отцом.

Гавен пожал плечами, вспоминая, какая молва ходит о христианах.

– Такого сына, как я, тебе не надобно. У меня ведь есть и вторая приемная матушка, Владычица Старшего народа – тех, кого называют фэйри. Ты с ней знаком?

Старик покачал головой.

– Увы, нет, я не имею чести знать ее, но не сомневаюсь, что она во всех отношениях достойная особа.

Гавен облегченно выдохнул – однако ж он все еще не вполне доверял своему новому знакомцу.

– Я слыхал, христиане считают, будто все женщины – зло.

– Но я так не считаю, – возразил отец Иосиф. – Ведь даже сам Господь, когда Он жил среди нас, водил дружбу со многими женщинами: вот, например, с Марией из Вифании, которая стала бы Ему женой, проживи Он чуть дольше; или с другой Марией, из города Магдалы, о которой Он сказал: «прощаются грехи ее многие за то, что она возлюбила много»⁵. Так что, конечно же, в женщинах зла нет. Твоя собственная приемная матушка, Кейлин, очень достойная женщина. Я так скажу: женщины не злы сами по себе, но порою заблуждаются или совершают ошибки – точно так же, как и мужчины. И если кто-то из них и поступает дурно, так уж никоим образом не все до одной.

– Значит, Владычица Старшего народа не является воплощением зла – и ее дочь тоже? – Старик, судя по его словам, угрозы не представлял, но Гавену хотелось убедиться наверняка.

– Я с Владычицей незнаком, так что не знаю. Про Старший народ чего только не рассказывают! Одни считают, что это меньшие ангелы, которые не сражались ни на стороне Господа, ни на стороне Сатаны, когда он восстал, и были приговорены вечно жить здесь, на земле. А другие уверяют, будто Еве стало стыдно, что она народила такое множество детей, и нескольких она спрятала, и Бог не благословил их и не наделил душой.

Мои наставники учили, что народ Фаэри – это духи, они говорят от имени всего сущего в природе, что голосом не наделено. Но, конечно же, сотворил их Господь, кто ж еще? И точно так же, как люди, которые, попав в страну Фаэри, не умрут вовеки, те, кто принадлежит к Старшему роду, ежели решают связать свою судьбу с людьми, становятся смертны, а если живут они праведной жизнью, Господь Всемогущий дарует им душу. Что до ее дочери, она всего лишь дитя. А если она наполовину смертная, тогда душа у нее наверняка уже есть. Как дети могут быть воплощением зла? Повторю еще раз: сам Господь говорил, что таковых есть Царствие Небесное.

Отец Иосиф поглядел на Гавена и улыбнулся.

– Ты частенько приходишь послушать, как мы поем, так? Может, уже изнутри послушаешь, а не снаружи?

Гавен подозрительно зыркнул на него. Сердцем он уже потянулся к старику, но мальчику страшно надоело, что взрослые вечно объясняют ему, кто он такой и как обязан поступать.

– Это совсем не обязательно, – добавил отец Иосиф, – но изнутри лучше слышно, поверь моему слову. – Говорил он серьезно, но в глазах его прыгали озорные искорки. Мальчуган, не выдержав, рассмеялся. – А после праздника зимнего солнцестояния, когда свободного времени поприбавится, ты сможешь, если захочешь, поучиться петь…

Гавен затаил дыхание.

– Как ты узнал? Как ты узнал, что мне этого хочется больше всего на свете? Но разрешит ли мне Кейлин?

Но отец Иосиф только улыбнулся.

– Кейлин я беру на себя.

В просторном зале собраний разливалось пряное благоухание сосновых веток. Друиды загодя нарезали их с деревьев, растущих на соседнем холме вдоль лей-линии⁶, что вела от Авалона. Эта линия шла через Тор с северо-востока и тянулась до самой дальней точки, где берег Британии далеко вдавался в западное море. Через Тор пролегали и другие лей-линии – с северо-запада и с севера: они были отмечены стоячими камнями, заводями или холмами, которые по большей части поросли соснами. Во плоти Кейлин этих линий не исследовала, но видела их, когда дух ее странствовал над землей. Ей казалось, что ныне все они так и пульсируют силой.

Согласно расчетам друидов, нынешняя ночь была самой темной в году. Завтра солнце пустится в обратный путь от южных небес, и хотя самые холодные месяцы зимы были еще впереди, уже затеплилась надежда, что лето все-таки вернется. «То, что мы делаем здесь, в узловой точке на пересечении линий, разошлет эхо силы по всей стране», – подумала Кейлин, веля Лизанде закрепить конец гирлянды на одном из столбов.

То же самое можно было с полным правом сказать не только об обрядах нынешней ночи, но обо всех деяниях жриц. Кейлин все яснее и яснее осознавала, что это прибежище среди болот – на самом деле тайное сердце Британии. Римляне могут править в «голове» страны – в Лондинии, – управляя всем тем, что происходит на внешнем плане. Но, просто находясь здесь, жрицы Авалона могут обращаться к ее душе.

В дальнем конце зала раздался девичий визг. Раскрасневшаяся Дика накинулась на Гавена и принялась хлестать его сосновой веткой. Эйлунед, грозно нахмурившись, зашагала было к ним, но Кейлин успела раньше.

– Да не трогал я тебя! – запротестовал мальчуган, прячась за Кейлин. Краем глаза жрица заметила, как Лизанда бочком-бочком отходит в сторону, и ухватила ее за руку.

– Первейший долг жрицы – правдивость, – строго напомнила Кейлин. – Если здесь мы будем говорить только правду, правда восторжествует по всей стране. – Послушница перевела взгляд с нее на Гавена и виновато покраснела.

– Просто Дика подвинулась не вовремя, – пробормотала Лизанда. – Я ж не ей, а ему нацеливалась пинка дать.

Кейлин не нужно было даже спрашивать зачем. В этом возрасте мальчишки и девчонки живут как кошка с собакой – эти два вида существ настолько разные, что непохожесть друг на друга их то завораживает, то отталкивает.

– Сегодня не до игры, ты же знаешь, – мягко проговорила Кейлин. – Ты думаешь, мы эти ветки развешиваем только ради приятного запаха? Сосна священна – она обещает продолжение жизни, теперь, когда все прочие деревья голы.

– И остролист тоже? – спросила Дика. Возмущение девушки уступило место любопытству.

– И остролист, и еще омела, которая рождается от молнии и зеленеет, не касаясь земли. Завтра друиды срежут омелу золотыми серпами, чтобы использовать ее в своей магии. – Кейлин умолкла и огляделась по сторонам. – Мы тут почти закончили. Ступайте пока погрейтесь, ведь солнце скоро сядет и мы погасим все огни.

Худенькая, щуплая Дика, которая вечно мерзла, кинулась к кованой жаровне, установленной посреди комнаты по римскому обычаю, и вытянула руки над огнем. Лизанда последовала за ней.

– Если негодницы тебя совсем задразнят, скажи мне, – посоветовала Кейлин Гавену. – Они, в сущности, еще дети, а ты здесь – единственный мальчик, близкий им по возрасту. Радуйся, что пока еще вы можете играть вместе: потому что, когда девочки повзрослеют и станут женщинами, им уже не дадут резвиться на воле.

– Ладно, не бери в голову, – добавила жрица, видя, что мальчуган окончательно сбит с толку. – Лучше сбегай к Рианнон: она как раз напекла сладких лепешек к празднику, может, какая и поломалась – глядишь, тебе перепадет! Мы связаны обетами и в преддверии обряда от еды воздерживаемся, но вам, подросткам, голодать нет нужды.

Гавен широко усмехнулся и убежал. Кейлин улыбнулась: какой он, в сущности, еще ребенок!

Когда погасили все огни, общий зал в доме жриц показался еще огромнее: точно глубокая пещера, заполненная стылой тьмой, в которой того гляди заплутаешь. Кейлин восседала посреди зала в парадном кресле, Гавен прижался к ней. Он чувствовал сквозь складки одежды тепло ее тела – и это успокаивало мальчика.

– Вот так и был возведен Хоровод Великанов, – завершила свою повесть Кея, в свой черед выступая в роли рассказчицы. – И никакие силы зла не смогли этому помешать!

На закате все собрались вместе в общем зале, и жрицы принялись по очереди рассказывать истории о ветрах и деревьях, о земле и солнце, о духах мертвых и о деяниях живых, и о неведомых созданиях, которые не то и не другое: они рыщут на пустошах между мирами. Кея поведала о постройке гигантского каменного хенджа⁷ на открытой всем ветрам центральной равнине, что раскинулась на востоке Летней страны. Гавен про нее слышал, но сам никогда там не бывал. Мальчику подумалось, что мир полон чудес, которых он не видел и не увидит, если Кейлин намерена и дальше держать его здесь, взаперти.

Но прямо сейчас он был рад укрыться в четырех стенах – и не в одиночестве. Гул ветра в кровле нашептывал что-то одновременно с голосом Кеи; порою Гавену казалось, что он разбирает слова. Жрицы говорили, что в эту темную пору на волю вырываются силы, которым род человеческий не люб, и, слыша зловещий шепот, мальчуган охотно в это верил.

– И что, злые людоеды так и сидели сложа руки? – спросила Лизанда.

– Ну, не то чтобы сложа руки, – отозвалась Кея. В голосе ее звенел смех. – Самый здоровущий, тот, чье имя я в такую ночь, как сегодня, вслух называть не стану, поклялся, что завалит землей кольцо камней, где мы поклоняемся Матери – то, что высится к северо-востоку отсюда. Одна из линий силы, которые проходят под землей, соединяет нас, и в эту ночь тамошние жители зажгут огонь на центральном камне.

– Но людоед-то что сделал? – не отступался Гавен.

– А – ну да, конечно! – я слыхала, он набрал в горсти побольше земли и понес было ее в круг, но восстала Владычица – и остановила его, так что великан-людоед выронил свою ношу и убежал, и вся эта земля просыпалась громадной кучей. Если не верите, ступайте и посмотрите на холм своими глазами: он высится чуть к западу от круга камней. Мы всякий год посылаем туда жреца и жрицу совершить обряд весеннего равноденствия.

От сильного порыва ветра содрогнулись стены. Гавен коснулся ладонью утоптанного земляного пола: в первое мгновение ему почудилось, будто весь мир сотрясается под тяжкой вековой поступью. А что же народ фэйри? – задумался мальчик про себя. Что же Шианна и королева? Они летают над землей, оседлав ветер, или справляют праздник в каком-нибудь потаенном глубинном укрывище? После того памятного дня на озере он часто о них вспоминал.

– Мы ведь здесь в безопасности, правда?

Гавен порадовался про себя, что вопрос задала малышка Дика.

– Остров Авалон – это священная земля, – ответила Кейлин. – Пока мы служим богам, сюда нет доступа никакому злу. – Повисла тишина; Гавен слышал, как ветер подвывает над крышей и затихает вдали.

– А долго еще ждать? – прошептала Дика. – Скоро ли свет вернется?

– Ждать осталось ровно столько, сколько нужно, чтобы подняться на вершину Тора и спуститься вниз, – отозвалась Рианнон: подобно всем прочим жрицам, она обладала просто-таки сверхъестественной способностью определять и оценивать время.

– Тогда получается, что друиды, которые принесут огонь, уже там, наверху, – промолвил Гавен, вспоминая, что ему рассказывал Браннос.

Ответила ему Кейлин:

– Друиды ждут полуночи, бросая вызов холоду и опасностям тьмы. А теперь тише, дети мои, помолитесь Госпоже, чтобы она затеплила свет во тьме ваших душ, ибо, хоть вы, возможно, этого и не сознаете, ваша тьма глубже и опаснее, нежели ночь, объявшая мир.

Верховная жрица умолкла. Долгое время никто не двигался. Гавен затих, прильнув щекой к колену Кейлин. Не было слышно ни звука, только тихое дыхание; женщины жались поближе друг к другу; даже ветер улегся, словно весь мир застыл в ожидании – равно как и души людские. Мальчуган вздрогнул, почувствовав чье-то легкое прикосновение – но тут же осознал, что это рука Кейлин легла на его лоб. Гавен потрясенно замер; его обледеневшее сердце понемногу оттаивало. А ласковые пальцы все гладили и гладили его волосы; мальчик уткнулся лицом в колени Кейлин, радуясь, что в зале слишком темно и никто не увидит его слез.

Но вот Гавен опомнился – тишины не нарушал ни один звук, однако что-то неуловимо изменилось, возможно, в самом воздухе. Тьма царила кромешная, но тени, обступившие мальчика, уже не давили невыносимой тяжестью. Кто-то зашевелился; послышались шаги – кто-то подошел к двери.

– Слушайте! – Дверь распахнулась, за нею четко обозначился иссиня-черный прямоугольник, испещренный звездами; едва слышно, как если бы пели сами звезды, донесся отзвук песни.

 
Свет воссиял из тьмы;
В ночи прозрели мы —
И пала власть зимы!
В благословенный час
Живое слово силы
Мрак осветило…
 

Гавен напряг слух, пытаясь разобрать слова. Кто-то ахнул; мальчик поднял глаза. На вершине Тора разгорался свет – замерцал первый крохотный язычок пламени, спустя мгновение вспыхнул еще один, и еще. Девушки зашептались, указывая в нужном направлении, но Гавен ждал следующего куплета песни.

 
Год завершит свой круг,
Утихнет песня вьюг,
Зазеленеет луг!
В благословенный час
Живое слово силы
Лед растопило…
 

Росчерк света потек вниз, спиралью змеясь вокруг Тора. Когда огонек уходил на противоположный склон горы, голоса затихали, а когда возвращался – снова набирали силу. Как и в те минуты, когда душа его отзывалась на музыку христиан, Гавен затрепетал, внимая гармонии. Но если литургия монахов была торжественным апофеозом порядка, мелодии друидов сходились и расходились, взмывали ввысь и гасли вместе с такой же вольной и неотвратимой гармонией птичьего хора.

 
Утихнет боль утрат,
Отступят тьма и хлад,
Вернутся мир и лад!
В благословенный час
Живое слово силы
Смерть сокрушило…
 

Процессия подошла уже так близко, что в свете факелов мальчик различал тех, кто их нес – друиды, облаченные в белые плащи, спускались вниз по холму. Гавен, не трогаясь с места, слегка раскачивался в лад музыке, словно стремясь слиться с нею.

 
Благая весть слышна:
В холмы грядет весна,
Мир восстает от сна!
В благословенный час
Живое слово силы
Страх победило!
 

Певцы, во главе с седобородым Куномаглосом, подошли к дому. Женщины расступились, пропуская мужчин внутрь. Браннос, чье морщинистое лицо сияло, воодушевленное музыкой, поймал восторженный взгляд Гавена – и улыбнулся.

«Я стану бардом, – подумал мальчик. – Обязательно стану! Я непременно попрошу Бранноса меня обучить».

Протолкавшись обратно в зал позади всех, Гавен растерянно заморгал: он слишком долго просидел в темноте, и теперь ослепительно яркий свет застал его врасплох. Дюжина пылающих факелов отбрасывали блики на улыбчивые лица; но вот в глазах у Гавена прояснилось – и взгляд его обратился к одной из девушек. Ее медно-золотые волосы нимбом лучились вокруг лица, ясного, словно день; глаза сияли. Очень медленно в сознании Гавена воскресло имя – Шианна – да только сейчас он видел перед собою отнюдь не дитя человеческое из плоти и крови – не девчонку, с которой он однажды осенним днем бродил по лесу рука об руку и болтал по душам. Сегодня ночью она казалась истинной дочерью Фаэри.

Кто-то сунул ему в руки печенье с тмином, и Гавен принялся жевать, не сводя глаз с гостьи. По мере того, как он утолял голод, к нему постепенно возвращались обычные человеческие чувства. Гавен снова видел на ее щеках россыпь веснушек и пятно на подоле платья. Но, вероятно, из-за того, что он провел столько часов в темноте, тот первый образ запечатлелся в душе его как некое озарение.

«Помни! – сказал себе Гавен. – Что бы ни случилось, истинный ее облик – таков. Помни!»

Кейлин затаила дыхание. Из года в год в ночь Середины зимы – и не важно, сколько таких ночей уже было в ее жизни! – в то время как она ждала возвращения света, наступала минута, когда ее захлестывали сомнения: а вдруг на сей раз чуда не случится? Вдруг огонь не вспыхнет и мир поглотит тьма? Сегодня, как и всегда, едва на вершине холма замерцал первый язычок пламени, Кейлин испытала невыразимое облегчение. Пожалуй, в этом году у нее было еще больше причин для благодарности, нежели всегда. После стольких трагедий обещание возрождения было особенно желанным.

В жаровне посреди зала запылали дрова; от горящих факелов разливалось отрадное тепло, дом быстро прогревался. Кейлин распахнула плащ и огляделась. Все счастливо улыбались. Даже Эйлунед в кои-то веки пребывала в благодушном настроении.

Отец Иосиф, отслужив полунощницу, принял приглашение Верховной жрицы: он как раз входил в дверь вместе с одним из своих монахов – не с кислолицым братом Павлом, а с юношей помоложе по имени Алан.

«В каких иных телах, в каких иных землях, в каких иных воплощениях нам с ним уже доводилось вместе ждать возвращения света?» – гадала про себя Кейлин. При встречах с отцом Иосифом ее частенько одолевали подобные мысли. В том, что, невзирая на скорби и треволнения их нынешней жизни, нечто вечное и неизменное пребудет в веках, Кейлин находила своеобразное утешение.

Верховная жрица протолкалась сквозь толпу поздороваться с гостями.

– Во имя Света прими и мое ответное благословение. Да пребудет мир со всеми собравшимися в этих стенах, – ответил ей отец Иосиф. – Надобно мне поговорить с тобою, Владычица, об обучении отрока по имени Гавен.

Кейлин обернулась, высматривая мальчика в толпе. Гавен, раскрасневшийся, с сияющими как звезды глазами, как завороженный смотрел куда-то по другую сторону огня. Сердце у жрицы сжалось. Вот так же выглядела Эйлан после обряда посвящения, когда вышла из купели. Кейлин проследила направление его взгляда – и увидела светловолосую девчушку с таким веселым, ясным и живым личиком, как будто она родилась из пламени. Позади нее тенью застыла королева Фаэри.

Кейлин перевела взгляд с нескладного мальчугана на светозарную девочку и почувствовала – так, как дано почувствовать только обученным жрицам, – что вот теперь все встало на свои места – узор сложился. После той ночи, когда ей довелось беседовать с Владычицей Фаэри, Кейлин много думала о девочке, которую пообещала принять в число послушниц, и о ее возможном будущем здесь, в обители. Обучать девочек из людских земель и то куда как непросто. А что прикажете делать с ребенком, воспитанным в стране Фаэри? Но Шианна так и не приехала, и спустя какое-то время повседневные хлопоты вытеснили эту заботу из ее мыслей.

– Отче – мы непременно переговорим с тобой о мальчике, но сперва мне нужно кое с кем поздороваться, – торопливо проговорила Кейлин. Отец Иосиф посмотрел туда же, куда и она – и глаза священника расширились.

– Понимаю. Мальчик говорил про них, да только я не до конца поверил. Воистину, мир по-прежнему полнится чудесами!

Завидев приближающуюся Кейлин, женщина-фэйри выступила из тени и шагнула ей навстречу. Она обладала даром привлекать к себе всеобщее внимание по желанию своему: у всех тех, кто прежде скользил по ней взглядом, не замечая, внезапно словно бы открылись глаза. Гул разговоров стих.

– Я пришла, о Владычица Авалона, за милостью, мне обещанной. – Негромкий голос королевы разносился по всему залу. – Вот моя дочь. Прошу, прими ее в обитель, дабы прошла она обучение, подобающее жрице.

– Я вижу и приветствую ее в этих стенах – здесь ждет ее добрый прием! – промолвила Кейлин. – Но что до обучения, решение должна принять сама девочка и никто другой.

Женщина-фэйри что-то шепнула дочери. Шианна вышла вперед и встала перед Кейлин, опустив голову. Блики пламени играли в ее светлых волосах.

– Я знаю, что ты здесь с согласия своей родни. Но по своей ли воле ты к нам пришла? Тебя не принуждали и не заставляли угрозами? – спросила Кейлин.

– Да, Владычица, я пришла по доброй воле, – произнесла она тихо, но отчетливо: она, конечно же, понимала, что все взгляды устремлены на нее.

– Обещаешь ли ты, что будешь жить в мире и в ладу со всеми женщинами этого святилища и станешь относиться к каждой как к матери или к сестре, как к родне своей по крови?

Шианна вскинула глаза. Внешне она походила на своего оставшегося неизвестным отца, но глубокий, выразительный взгляд унаследовала от матери.

– Обещаю, и да поможет мне Богиня.

– На все время своего обучения наши девы вверяют себя Госпоже: им не дозволено отдаваться мужчине, кроме как по велению Богини. Ты согласна исполнять это правило?

– Согласна. – Шианна смущенно улыбнулась и опять уставилась в пол.

– Тогда добро пожаловать – я принимаю тебя в число послушниц. Когда ты вырастешь, если Богиня призовет тебя, ты сможешь принести обеты и стать одной из наших жриц, но пока других обещаний от тебя не требуется. – Верховная жрица раскинула руки, обняла и привлекла к себе девочку. От нежного благоухания золотых волос у Кейлин на миг закружилась голова.

Она шагнула назад. Все прочие жрицы, одна за другой, выходили поприветствовать свою новую сестру. Стоило им в свой черед обнять Шианну, и сомнения развеивались, а хмурые лбы разглаживались – даже Эйлунед, вопреки обыкновению, не супилась и не ворчала. Кейлин оглянулась через плечо на мать девочки: в темных глазах женщины-фэйри затаилась улыбка.

«Она навела на девочку чары, чтобы ее здесь хорошо приняли, – подумала Кейлин. – Надо будет положить конец подобным фокусам, раз и навсегда. Шианна должна завоевать себе место среди нас трудом и усердием, иначе добра не жди». Ну да девочке и без того придется нелегко: ей еще предстоит свыкнуться со строгой дисциплиной святилища и освоиться в чужом и странном человеческом мире. Немножечко чар, чтобы облегчить ей первые минуты в незнакомом месте, – зло невеликое.

– Это – Дика, а это – Лизанда, – представила она Шианне последних девочек в череде послушниц. – Вы трое будете жить вместе в маленькой хижине за кухнями. Постель для тебя уже готова; сестры покажут тебе, куда сложить твои вещи. – Кейлин оглядела тунику Шианны – из тонкой шерсти, богато расшитую листьями и цветами, и улыбнулась. – Теперь ступай поешь чего-нибудь. А утром мы подыщем тебе платье, в каких ходят все наши послушницы.

И она мягко подтолкнула девочек в сторону выхода. Лизанда, которая всегда была не робкого десятка, ухватила Шианну за руку, и все трое побежали к двери. Дика шепнула что-то новообретенной товарке, и Шианна весело рассмеялась в ответ.

«Будьте к ней добры, и она станет благословением для вас. Сегодня ты завоевала право на мою благодарность…»

Кейлин осознала, что слова эти не были произнесены вслух, только когда обернулась – и поняла, что королева Фаэри исчезла, словно ее и не было. Все разом заговорили, засмеялись: люди, воздерживавшиеся от еды весь день, жадно набросились на угощение, расставленное на столах. Римляне сочли бы такую трапезу скромной и непритязательной, но в глазах служительниц святилища, привычных к самым простым кашам, овощам и сыру, лепешки, подслащенные фруктами и медом, тушеная зайчатина и жареная оленина были ошеломительной роскошью.

– Так значит, это и есть дочка Владычицы Старшего народа, о которой мне рассказывал Гавен? – спросил у Кейлин отец Иосиф.

– Она самая.

– И ты рада ее приезду?

– Была б не рада, так не позволила бы ей принести временные обеты.

– Она не из твоей паствы.

– Равно как и не из твоей, отче, – медленно проговорила Кейлин. – Не обманывайся на ее счет. – Она взяла из корзины яблоко и вгрызлась в него. Отец Иосиф кивнул.

– Вот поэтому я и удивился, увидев здесь ее мать. Она – из того народа, что жил здесь еще до бриттов… иные говорят, еще до появления рода человеческого. Несомненно, ее сородичи были здесь, когда народ Мудрости из Затонувших земель впервые пришел на эти берега.

– Я доподлинно не знаю, кто такая на самом деле Владычица Лесного народа или что она такое, – отозвалась Кейлин. – Но однажды она помогла мне – когда я больше всего в том нуждалась. Мне думается, ее сородичи хранят мудрость, нами давно утраченную. Мне бы хотелось сблизить Старший народ с нами и обрести доступ к его знанию. Владычица пообещала обучить моего приемного сына Гавена.

– Вот о Гавене я и хотел поговорить, – промолвил отец Иосиф. – Он ведь сирота, так?

– Сирота, – кивнула Кейлин.

– Тогда, во имя Учителя, который говорил: «пустите детей и не препятствуйте им приходить ко Мне»⁸, дозволь своему воспитаннику Гавену быть сыном и мне. Он попросился учиться нашей музыке. Если девочка тоже того захочет, она станет мне дочерью и сестрой Гавену во Христе.

– А ничего, что они принесли клятвы древним богам? – осведомилась Кейлин. Кто-то из друидов расчехлил арфу и заиграл. Гавен стоял рядом, завороженно следя, как на струнах мерцает свет.

– Я-то ничего не имею против того, что девочка стала одной из ваших послушниц. – Отец Иосиф вздохнул. – Вот брату Павлу это не понравится. Он присоединился к нам не так давно и искренне считает, что даже здесь, на краю мира, мы должны обращать в свою веру каждого встречного-поперечного.

– Да слыхала я его, – хмуро отозвалась Кейлин. – Он свято уверен, что ежели по упущению вашему хоть одна душа в целом мире останется прозябать в язычестве, то значит, вы долга своего не исполнили, так? И что мне теперь, вообще запретить Гавену с вами общаться? Я не хочу, чтобы он стал назарянином.

– Так считает Павел, – невозмутимо произнес отец Иосиф. – Я не сказал, что я с ним согласен. Тот, кто отрекся от своей исконной веры, с вероятностью, отступится и от веры новообретенной. Думается мне, это справедливо и для мужчин, и для женщин. – Он улыбнулся кротко и благостно. – Я глубоко уважаю тех, кто исповедует твою веру.

Кейлин облегченно выдохнула. Она видела: она может без страха доверить своих юных подопечных отцу Иосифу.

– Но, сдается мне, я только что слышал, как ты потребовала, чтобы юная дева сама сделала выбор, так? Вот и мальчик в итоге итогов сам решит, какой веры держаться.

Мгновение она растерянно смотрела на священника, затем покачала головой и улыбнулась.

– Ты, конечно же, прав. Я вечно забываю о том, что выбор – дело обоюдное, и что решение не только в моей воле, и даже не в его воле – решают еще и боги…

Она протянула старику-священнику руку.

– Я должна распрощаться – пойду погляжу, как там устроилась Шианна. Спасибо тебе за твою доброту к Гавену; он для нас очень много значит.

– Помочь ему на его пути – это большая честь, – заверил отец Иосиф. – Мне тоже пора: нам на рассвете вставать к заутрене, дабы восславить Господа нашего; и мне еще предстоит обьяснить свое решение брату Павлу, который и без того на меня уже косо смотрит: я, мол, слишком терпим к язычникам. Но Господь мой учил, что Истина Божия важнее, нежели слова людские, и в основе своей все религии едины.

Кейлин устремила взгляд на отца Иосифа: перед глазами у нее все расплывалось, словно смотрела она сквозь огонь. На мгновение она увидела его иным: высоким и статным мужчиной в расцвете сил, с развевающейся темной бородой. Он был облачен в белые одежды, но на груди у него висел не крест. Кейлин и сама была куда моложе; ее темные покрывала трепетали на ветру.

– И это – первая из великих истин. – Эти слова поднялись откуда-то из самых глубин памяти. – Все боги едины, и нет религии выше Истины.

– Да восторжествует Истина, – просто ответствовал отец Иосиф. И двое адептов Великих Мистерий улыбнулись друг другу.

Глава 4

Зимой, на второй год пребывания Гавена на Авалоне, по холму прокатился пожар. Никто не знал доподлинно, что именно произошло. Эйлунед ругалась, что одна из послушниц небось кое-как накрыла угли в очаге Большого дома накануне вечером. Но как тут проверишь? В общем зале никто не ночевал, и к тому времени, как жриц разбудил яркий свет, все строение было объято огнем. Свежий ветер раздувал пламя, расшвыривая горящие головни во все стороны, и вот уже занялась кровля Дома дев.

Оттуда пожар распространился вниз по холму, к хижинам друидов. Гавена разбудил натужный кашель старого Бранноса. Сперва мальчуган подумал было, что старику нездоровится, но тут почуял запах гари и раскашлялся сам. Гавен вскочил с постели и кинулся к двери.

На фоне слепяще-яркого зарева суматошно метались темные фигуры, крича во все горло. Жаркое дыхание опалило мальчику волосы: это переменился ветер. Искры, шипя, падали в тронутую изморозью траву.

– Браннос! – заорал Гавен, обернувшись. – Вставай! Пожар!

У самого Гавена не было ничего, о чем стоило бы пожалеть, кроме разве пледа из овчины. Одной рукой он набросил плед себе на голову, другой рывком поставил старика на ноги.

– Ну же, обувайся! – Он помог Бранносу надеть башмаки и поддернул ночную рубаху на тощих старческих плечах. Бард выпрямился, слегка пошатываясь. Гавен решительно потянул его в сторону двери; старик сопротивлялся и бормотал что-то невразумительное.

– Моя арфа… – Наконец-то мальчику удалось разобрать слова.

– Да ты ж на ней никогда не играешь… – начал было Гавен и зашелся кашлем. Огонь, верно, перекинулся на их крышу; едкий дым неумолимо заполнял комнату. – Беги, – прохрипел Гавен, подталкивая старика к порогу. – Я ее вытащу!

В дверном проеме возникло чье-то лицо; кто-то схватил Бранноса и с криком выволок его наружу. А Гавен уже повернул назад. Перед ним внезапно ручьем разлилось пламя – это от порога потянуло сквозняком. Мальчуган кинулся в угол, где стоял инструмент, накрытый шкурами, отшатнулся от разлетевшихся по полу искр – и решительно нырнул вперед, отмахиваясь от частичек горящей соломы словно от мух.

Тяжеленная арфа размером была не меньше его самого, но в этот самый миг мальчуган вдруг ощутил в себе небывалую силу – и потащил инструмент к выходу. Его обдало жаром – пламя уже рвалось с крыши вниз; но Гавен успел-таки вытолкнуть арфу и выскочить за дверь следом за ней.

– Вот дурной! – завопила Эйлунед. Ее лицо было все в саже, растрепанные волосы стояли дыбом. – Ты о Кейлин вообще не думаешь? Если б ты сгорел, она бы себе не простила!

Гавен, разгоряченный, вспотевший от жара, переминался босыми ногами на холодной земле и ошарашенно глядел на жрицу: Эйлунед ярилась так, что он просто-таки дар речи утратил. Но тут мальчик прочел в ее глазах ужас и понял, что, браня и обвиняя его, она прячет свой собственный страх. А ведь наверняка многое из того, что раздражает его в людях, – просто способ защиты, внезапно подумал про себя Гавен. Так еж топорщит иголки, когда испугается.

«Вот так и буду представлять себе, будто она ежик, – усмехнулся про себя Гавен. – Пусть себе бранится да ругается, а я вспомню, какой она на самом деле робкий и пугливый зверек».

Несколько друидов пытались заливать кровлю строений, еще не сгоревших дотла, водой из священного источника, но ведер было мало, и к тому времени жрецы и жрицы в большинстве своем просто стояли в стороне, глядя на догорающие руины. Длинный чертог был охвачен огнем, над крышей Дома дев к небу рвались языки пламени. Чертог друидов тоже загорелся, как и несколько построек поменьше. Скот вывели из сараев, козы встревоженно блеяли, но хозяйственные постройки находились достаточно далеко от пожара: хотелось бы верить, что они уцелеют.

Одни женщины рыдали, другие сидели в оцепенении, глядя на бушующее пламя.

– Как же нам теперь жить? – перешептывались они. – Куда мы пойдем?

Браннос обнимал иcхудалыми руками арфу. По щекам у него текли слезы.

А Гавен недоумевал про себя, с какой стати он рисковал жизнью, чтобы спасти инструмент. И как, во имя всего святого, ему это удалось – ведь арфа-то тяжеленная и едва ли не с него ростом?

И в голове у него сам собою возник ответ: «У тебя всегда достанет сил на то, что ты должен исполнить».

Браннос поднял голову, глаза его ярко сияли в неверном свете огня.

– Иди сюда, – прокаркал он. Не обращая внимания на Эйлунед, мальчик поднялся на ноги и подошел к нему. Старый бард схватил руку мальчика и положил ее на колонну арфы. – Твоя… Ты ее спас. Она твоя.

Гавен судорожно сглотнул. Золотые отблески пламени играли на отполированном дереве, инкрустированном тонкой вязью металла, и на бронзовых струнах. Голоса людей вокруг слились в негромкий гул, подобный ревущему пламени. Мальчик осторожно протянул руку и тронул мерцающую струну, извлекая одну-единственную мелодичную ноту.

Он вовсе не собирался громко дергать струны, но нота повисла в воздухе. Те, кто стоял ближе, обернулись на звук; остальные, заметив движение, тоже посмотрели в нужную сторону. Гавен переводил взгляд с одного лица на другое и видел: напевный звук заставил людей ненадолго позабыть о панике и об отчаянии. Среди темных фигур он высмотрел закутанную в покрывало Кейлин. Ее лицо в отсветах пламени было искажено горем. Морщины обозначились глубже; она словно разом постарела на много лет. Когда-то Кейлин рассказала ему про погребальный костер, на котором сгорели его родители. Это про него она сейчас вспоминает? В глазах у Гавена защипало от жалости к самому себе – ведь он даже не знал того, что утратил! – и от жалости к Кейлин – она ведь так близко знала его мать.

А ныне они оба снова потеряли все, что имели.

Нота арфы умолкла. Кейлин перехватила затравленный взгляд мальчика. На миг нахмурилась, словно недоумевая, как он сюда попал. А в следующий миг преобразилась, словно по волшебству. Позже, вспоминая этот миг, Гавен мог описать то, что увидел в ее глазах, одним-единственным словом: «изумление». На его глазах Кейлин выпрямилась, расправила плечи, снова обретая величие, подобающее Владычице Авалона.

– Госпожа… – Эйлунед говорила от имени всех собравшихся, – что будет с нами? Вернемся ли мы теперь в Лесную обитель?

Кейлин обвела взглядом толпу. Друиды тоже смотрели на нее, даже Куномаглос, их глава: он некогда приехал на Тор, мечтая о тихой и мирной созерцательной жизни – и разрастающаяся община удручала его все больше.

– Вы, как и всегда, свободны в своих решениях. Чего бы вам хотелось? – прозвучал холодный голос Верховной жрицы.

Лицо Эйлунед сморщилось от слез, и впервые в жизни Гавену стало ее жаль.

– Скажи нам, что делать! – всхлипнула она.

– Я могу вам сказать, что буду делать я, – проговорила Кейлин уже мягче. Она снова оглянулась на пламя. – Я дала клятву создать оплот древнего знания на этом священном холме. Огонь способен уничтожить только то, что видимо для глаза, то, что создано человеческими руками. Но в сердце нашем Авалон нерушим… – Она снова оглянулась на Гавена. – Как торжествующий дух покидает тело, сгорающее на погребальном костре, так и истинный Авалон невозможно удержать в пределах мира людей. – Кейлин умолкла, как если бы эти слова удивили ее саму не меньше, чем тех, кто им внимал. – Прислушайтесь к голосу своего сердца и примите решение. Я останусь служить Богине на этом священном холме.

Гавен перевел взгляд с Верховной жрицы на прочих женщин: спины распрямлялись, глаза вспыхивали новым светом. Кейлин снова обернулась к нему, и мальчуган вскочил на ноги, словно принимая вызов.

– Я останусь, – заявил он.

– И я тоже, – прозвучало совсем рядом.

Гавен подпрыгнул от неожиданности. Это подошла Шианна: неслышную поступь девочка унаследовала от матери. Все остальные дружно загомонили, обещая отстроить обитель заново. Мальчик нашарил руку Шианны и крепко ее стиснул.

Зима – не лучшее время для строительства. Гавен дохнул теплом на закоченелые пальцы, потянулся с крыши нового Дома дев за перевяслом – жгутом из скрученной соломы, что подавала ему снизу Шианна, и принялся крепить очередной сноп соломы к обрешетке. Девочка вся дрожала, ее щечки, обычно такие розовые, пунцовели от холода. В Фаэри, рассказывала она ему, погода всегда мягкая – от осенней бодрящей свежести до благоуханного весеннего тепла. Наверное, дочь королевы то и дело задается вопросом, зачем она только согласилась поселиться в смертных землях.

Но Шианна ни разу ни словом не пожаловалась, вот и он жаловаться не будет, и даже не посетует, что, поскольку он тут самый маленький и легкий, именно его отправили работать на крышу, где от порывов леденящего ветра укрыться некуда. Гавен усмехнулся девочке и принял из рук друида новый сноп. Затем осторожно сдвинулся вбок, уложил солому как можно плотнее к обрешетке и накрепко привязал сноп к месту, взяв у Шианны еще одно перевясло. По крайней мере, нет нужды строить такое же огромное здание, как прежде. Часть жриц нашли приют у Водомерки и его народа, но остальные вернулись к своим семьям. Мальчишки и друиды постарше поселились в маленькой, похожей на улей церкви отца Иосифа. Мужчины тоже остались далеко не все. Ушел даже Куномаглос, глава друидов: он решил жить отшельником в холмах. Один дом для женщин, второй – для мужчин: до лета как-нибудь перемогутся. Спасибо, овощные ямы и скот не пострадали.

По всей видимости, за главную осталась Кейлин. Во всяком случае, никто так и не приехал из Вернеметона и не распорядился иначе. Если Верховная жрица и разочаровалась в слабодушных беглянках, вслух она этого не говорила. Гавену казалось, что она смотрит на понесенные потери как на необходимый отбор – так отделяют зерно от мякины: тем крепче сплотятся оставшиеся, тем сильнее они будут. Мальчуган слыхал, что и в большом мире за пределами долины Авалон все точно так же: Траян⁹ победил в гражданских войнах и теперь наводил порядок в империи.

Ветер крепчал: у Гавена зуб на зуб не попадал. Он скрестил руки на груди, спрятав застывшие пальцы под мышки.

– Слезай! – крикнула ему Шианна. – Давай я немножко поработаю. Я ж еще легче тебя.

Гавен помотал головой.

– Я сильнее… – начал было он. Девочка сердито зыркнула на него. Она бледнела и краснела попеременно: верх одерживали то жаркий гнев, то холод.

– Пусть поработает, – властно прозвучал новый голос. Гавен заморгал: внизу, под крышей стояла Кейлин.

– Ее нельзя сюда пускать! – запротестовал мальчик. – Здесь слишком холодно!

– Она сама решила жить среди нас, и мой долг – не щадить ее, – сурово ответствовала жрица.

Шианна, негодующе сверкая глазами, переводила взгляд от одной к другому, словно никак не могла решить, на что обидеться – на резкость Кейлин или на покровительственную заботу Гавена. Внезапно она приподнялась на цыпочки, ухватила Гавена за лодыжку и резко дернула. Мальчуган вскрикнул – и заскользил вниз; мгновение – и он съехал на ту часть крыши, которую уже покрыли соломой: там уцепиться было не за что. Он мешком свалился к ногам Кейлин.

Шианна отпрыгнула и проворно, как белочка, вскарабкалась на самый верх крыши. Гавен насупился – но долго злиться на хохотушку Шианну он не умел. Мальчуган помотал головой, поднялся на ноги и принялся скручивать перевясла. Кейлин, все еще неодобрительно хмурясь, ушла.

Тем вечером, завернувшись в одеяла и слушая, как Браннос и отец Иосиф спорят о музыкальной гармонии, Гавен вдруг осознал, что в жизни не был так счастлив. Он наконец-то согрелся, набил живот овсянкой. В их разговоре мальчик понимал далеко не все, но чередование звучных распевных фраз и зыбкого перезвона арфы напитывали его душу.

Прошла зима, а потом и лето. На месте сгоревших зданий выросли другие, еще лучше; жрицы поговаривали о том, чтобы строить из камня. Первые неуклюжие попытки Гавена в обращении со струнами постепенно уступали место подлинному искусству. А еще он продолжал учиться пению у отца Иосифа и христиан: его звонкое мальчишеское сопрано взлетало ввысь над низким рокочущим гулом монашеского хора.

Месяцы складывались в годы, и Гавен наконец-то осознал, что больше не мучается неопределенностью рядом с Кейлин. Он уже не ждал, что Кейлин заменит ему мать, и, по правде говоря, по мере того, как он рос и вытягивался все выше, он об этом больше и не мечтал. Гавен знать не знал, что она там думает на его счет; но община на Авалоне процветала и крепла, вступить в нее стремились многие, и Кейлин была слишком занята, обучая новеньких, чтобы уделять внимание своему воспитаннику.

Становясь старше, юницы и отроки, обучающиеся у друидов Тора, обычно проводили дни отдельно друг от друга. Но порою сходились и вместе: когда их учили тому, что надобно знать и тем, и этим; а также и в дни празднеств. Так прошло шесть лет.

– Не сомневаюсь, что все вы сможете назвать семь островов Авалона – но сумеете ли вы объяснить, почему каждый из них – священен?

Вопрос Кейлин вывел мальчика из сонного забытья: Гавен заморгал и резко выпрямился. Лето стояло в разгаре, над землей разливался дремотный покой. В эту пору года жители Авалона почти все время проводили под открытым небом, и Владычица собрала своих учеников под раскидистым дубом на берегу озера. Интересно, зачем? Названия островов они вызубрили еще детьми. С какой стати Верховная жрица снова возвращается к давно пройденному уроку?

Повисло изумленное молчание. Руку подняла Дика: из щуплой и жилистой языкастой малявки она выросла в стройную, изящную девушку; ее хитренькое, как у лисички, личико обрамляло пышное облако огненно-рыжих волос. По-прежнему острая на язык, сейчас она явно строила из себя паиньку.

– Первый – это Инис Витрин, Стеклянный остров, на котором высится Священный Тор, – чинно ответила она.

– А почему же он так называется? – промолвила Кейлин.

– Потому что… говорят, когда видишь его в Ином мире, он сияет и лучится, словно свет в римском стекле.

Да правда ли это? В ходе своего обучения Гавен уже освоил начатки духовного странствия – что-то вроде сна наяву; но ему пока еще не дозволялось покидать тело, чтобы взглянуть на материальный мир очами духа.

– Очень хорошо, – похвалила Кейлин. – А следующий? – Она вопросительно посмотрела на одну из новеньких девочек, темноволосую Бреаку из Думнонии.

– А второй – это остров Бриги, он исполнен благости, пусть и невысок. Туда нисходит к нам Богиня в образе Матери, несущей новорожденное солнце. – Девочка смущенно вспыхнула, но не сбилась и не запнулась ни разу.

Гавен откашлялся.

– Третий – это остров крылатого бога, он находится поблизости от крупного поселения болотного народа. Крылатому богу посвящены все водяные птицы, никому не дозволено убивать их вблизи его святилища. В благодарность птицы никогда не оскверняют его кровли.

Мальчик уже несколько раз побывал там вместе с Владычицей народа фэйри и своими глазами убедился, что это правда. При этой мысли он оглянулся на Шианну: девочка сидела позади всех, как всегда, когда урок вела Верховная жрица. Выслушав ответ Гавена, Кейлин вроде бы осталась довольна, но, проследив направление его взгляда, сердито нахмурилась.

– А четвертый? – резко спросила она.

Ответил Туарим: этот коренастый темноволосый паренек был принят друидами в обучение год назад. Он смотрел на Гавена снизу вверх и изо всех сил пытался ему подражать.

– Четвертый – это остров на болотах, который защищает долину Авалон от сил зла.

– А пятый – это остров у озера, там тоже стоит деревня болотного народа. – Это заговорил Амбиос, ему уже исполнилось семнадцать и ему вскорости предстояло пройти посвящение у друидов. Обычно он сторонился малолеток, но сейчас, по-видимому, решил, что пора ему продемонстрировать собственное превосходство. – На том острове под могучим раскидистым дубом бьет священный источник; каждый год мы там развешиваем наши приношения на дубовых ветвях.

Гавен снова оглянулся на Шианну, удивляясь про себя, что она не спешит ответить – это она-то, кто обо всем об этом, верно, узнала еще до того, как говорить научилась! Наверное, в этом-то все и дело: с ее стороны несправедливо было бы отвечать вперед прочих. Девочка сидела молча, не поднимая глаз и чинно сложив руки. Легкий ветерок раскачивал ветки дуба, солнечные блики мелькали в листве и зажигали огнем золотые волосы Шианны.

«Я никогда не видел, как остров этот сияет внутренним светом, но сейчас я вижу, как свет сияет в тебе…» – внезапно подумал он. В тот момент красота Шианны не несла в себе никакого скрытого смысла. Более того, Гавен едва ли связывал эту ослепительную красоту с человеческой девчонкой, которую поддразнивал и с которой играл несколько лет, прежде чем в ней проснулась женщина и ей запретили находиться в обществе мужчины одной, без сопровождения. Красота Шианны была самодостаточной данностью: как изящество цапли, взмывающей над озером на заре. Гавен почти не вслушивался в ответ Дики: та как раз назвала следующий остров.

– На шестом острове живет буйный бог холмов, которого римляне называют Паном. Он приносит безумие или восторг; таков же и плод лозы, посаженной здесь, у нас, из которого получается хмельное вино.

– Седьмой остров – это высокий холм, – снова заговорил Амбиос, – сторожевая башня и врата Авалона. Там стоит деревня Водомерки, и его соплеменники всегда перевозили на лодках жрецов с Тора.

– Отличный ответ! – похвалила Кейлин. – Скоро ты принесешь жреческие обеты: кому, как не тебе, подобает знать и помнить, что жрецы-друиды отнюдь не первыми искали мудрости на здешнем Торе.

Она строго посмотрела на Амбиоса, а потом и на Гавена; тот ответил ей ясным, незамутненным взглядом. До посвящения Гавену оставалось еще два года; считалось само собою разумеющимся, что именно такую судьбу он и выберет – и мальчика это ужасно раздражало. Он неуклонно совершенствовался в игре на арфе – да он и сейчас играл уже достаточно хорошо, чтобы его приняли на службу в любой дом бриттской знати – где ныне присягали на верность Риму, но по-прежнему соблюдали древние обычаи. Или он мог бы отправиться к своему деду – ну, тому, второму! – и заявить о своем римском происхождении. Гавен в жизни не бывал в римских городах. Говорят, там шумно и грязно. Ходили слухи, что после стольких лет мира северные племена вновь готовы восстать. Но в такие дни, как сегодня, когда мальчик чувствовал, будто задыхается в дремотной безмятежности Авалона, даже война казалась ему чем-то многообещающим.

– Стеклянный остров, остров Бригантии, остров Крыльев, Болотный остров, остров Дуба, остров Пана и Сторожевой холм. У других народов они называются иначе, но такова их суть, как учили нас мудрые, явившиеся из-за моря от Затонувших земель. А почему именно эти острова почитаются священными, если, как вы сами видите, они отнюдь не самые высокие и не так впечатляют взгляд?

Ученики недоуменно глядели на Верховную жрицу – и молчали. Никому прежде и в голову не приходило задаться этим вопросом.

Кейлин открыла было рот, собираясь продолжить, но тут из-под дерева донесся голос Шианны:

– А я знаю…

Кейлин изогнула брови, но Шианна словно бы не сознавала, что вторгается в древние таинства. Впрочем, скорее всего, для нее все это было не таинствами, но повседневностью. Девочка подошла к кромке воды.

– На самом деле все очень просто, если знать, куда смотреть. – Шианна подобрала треугольный камень и воткнула его стоймя в мягкую почву. – Вот это – Инис Витрин, а вот это, – она взяла округлый камешек поменьше и пристроила его рядом с первым, – вот это – остров Богини. Вот – остров Крыльев и остров Дуба, – она поместила маленький камешек и камешек побольше чуть подальше друг от друга, чтобы вместе с первыми двумя они образовали скошенный прямоугольник, – а вот остров Пана и Болотный остров, – она положила рядом маленький камешек и еще один, заостренный, на некотором расстоянии левее и выше острова Крыльев, – и вот Врата, – еще левее она поставила крупный камень.

Позабыв про Кейлин, юноши и девушки обступили Шианну тесным кольцом. Гавен был готов согласиться, что сверху все это походило на очертания некоей земли, да только какой?

– Как, вы не видите? – Шианна нахмурилась. – Вспомните, как ночами старый Рис заставлял вас смотреть на звезды. «Ага, девушки с одной стороны холма, и юноши с другой», – вспомнил Гавен, усмехаясь про себя.

– Да это ж Медведица! – внезапно воскликнула Дика. – Холмы образуют ту же фигуру, что и звезды Большой Медведицы!

Все остальные закивали: они тоже заметили сходство. И наконец обернулись к Кейлин.

– Но что это означает? – спросил Амбиос.

– То есть вы все-таки взыскуете мудрости? – саркастически осведомилась Верховная жрица.

Шианна вспыхнула, чувствуя, что ее отчитали, но не понимая за что. Гавен света невзвидел от обиды за подругу.

– Хвост Большой Медведицы указывает на ее Стража, самую яркую звезду в северном небе. Звезда, которая и есть наш Тор, находится в самом центре небес. Вот что видели древние мудрецы, глядя в небо; они-то и строили храмы на земле, чтобы мы не забывали чтить Силу, защищающую эту землю.

Гавен чувствовал на себе взгляд Кейлин, но сам по-прежнему смотрел куда-то вдаль, за болото. Внезапно ему стало холодно.

Когда Верховная жрица отпустила учеников, он приотстал и задержался в тени ив, надеясь перемолвиться словом с Шианной.

– Впредь не смей заступать на место наставницы! – резко отчитала девочку Кейлин. Гавен наблюдал за происходящим сквозь листву. Шианна во все глаза смотрела на жрицу; в лице ее отражалось искреннее недоумение.

– Но ты же сама задавала нам вопросы…

– Я использовала вопросы, чтобы подвести учеников к осмыслению небесных таинств – а не ради детских игр!

– Ты спросила, я ответила, – пробормотала Шианна, глядя в землю. – Зачем было принимать меня в обучение, если ты не ценишь то, чем я готова поделиться?

– Что до древнего знания, ты постигла его глубже, нежели большинство посвященных жриц, еще до того, как впервые пришла сюда. Ты сможешь достичь куда большего, нежели они все… – Кейлин прикусила язык, словно и без того наговорила лишнего. – Я должна научить тебя тому, чего ты не знаешь! – сурово добавила она. И, отвернувшись, рассерженно зашагала прочь.

Дождавшись, чтобы Кейлин ушла подальше, Гавен выскользнул из своего укрытия и обнял девочку за плечи: та беззвучно рыдала. Гавена переполняли гнев и жалость, но, неожиданно для себя самого, он вдруг осознал, как податливо ее нежное тело… От золотых волос разливалось тонкое благоухание.

– Но почему? – в сердцах воскликнула Шианна, немного подуспокоившись. – Почему она меня терпеть не может? А если я ей здесь не нужна, почему она меня не отпустит?

– Ты мне здесь нужна! – яростно прошептал он. – Не обращай на Кейлин внимания – у нее слишком много забот и она порою бывает резка и сурова, сама того не замечая. Просто держись от нее подальше, вот и все.

– Да я пытаюсь, да только не всегда получается: здесь, на Авалоне, мы все друг у друга на виду. – Девочка вздохнула и потрепала его по руке. – А тебе – спасибо. Если бы не твоя дружба, я бы давно сбежала, не задумываясь, что матушка скажет!

– Еще год-другой, и ты принесешь обеты жрицы, – ободрил ее Гавен. – Тогда ей волей-неволей придется с тобой считаться, ты же будешь совсем взрослая!

– А ты завершишь первую ступень обучения у друидов… Она задержала его руку в своей чуть дольше, чем нужно. Пальцы ее поначалу казались прохладными, но теперь между молодыми людьми разливалось незримое тепло. Гавен внезапно вспомнил про еще один обряд посвящения, отмечающий вступление во взрослую жизнь, и по жаркому румянцу на щеках девушки понял, что она думает о том же самом. Шианна резко выдернула руку.

В ту ночь, перебирая в памяти события дня, прежде чем уснуть, Гавен понял сердцем: то, что происходит между ними, это больше чем дружба – и обещание дано.

Минул год, а потом еще одна зима, да такая дождливая, что вся долина Авалон превратилась в разливанное море слякоти, а озеро плескалось у самых порогов хижин болотного народа. Гавен, спускаясь навестить отца Иосифа, поскользнулся в жидкой грязи и, чертыхнувшись, едва не упал. С тех пор, как голос у него начал ломаться, он уже не так часто пел на службах, но отец Иосиф в молодости много попутешествовал и знал не только иудейскую музыкальную традицию, но и теорию музыки греческих философов, и они с мальчиком с удовольствием сопоставляли то и другое с древним знанием друидов.

Но, заглянув в церквушку, Гавен не обнаружил там отца Иосифа.

– Он молится у себя в хижине, – заявил брат Павел; его длинное лицо от неодобрения вытянулось еще больше. – Господь послал ему лихорадку для умерщвления плоти, но постом и молитвой он всенепременно очистится.

– А можно его повидать? – спросил Гавен. В горле у него стеснилось от тревоги.

– От нехристя ему ничего не надобно, – отрезал монах. – Приходи к нему как сын Христов, и встретишь добрый прием.

Гавен покачал головой. Если сам отец Иосиф не настаивал, чтобы он стал назарянином, уж брат Павел-то его точно не обратит!

– Полагаю, благословение от «нехристя» ты ему передавать не станешь, – процедил он сквозь зубы, – но надеюсь, у тебя хватит сострадания сказать отцу Иосифу, что я сочувствую ему в его недуге и шлю ему свой сердечный привет.

После такой тяжкой зимы все обитатели Авалона заметно исхудали. Гавен, правда, здорово вымахал и раздался в плечах – мальчишке его возраста помешало бы расти разве что полное истощение, думала про себя Кейлин, наблюдая за воспитанником во время церемоний, отмечающих приход Весны. Ему уже исполнилось семнадцать; высокий рост он унаследовал от родни своей матери. А вот волосы после бессолнечной зимы поменяли оттенок на темно-русый, как у римлян. Челюсть стала шире, и зубы уже не казались несоразмерными; волевой подбородок и нос с горбинкой заключали в себе нечто орлиное.

Физически Гавен вполне возмужал; он был очень хорош собою, хотя сам, по-видимому, этого не сознавал. Он играл на арфе во время церемоний; его длинные искусные пальцы уверенно порхали по струнам. Но в глазах читалась настороженность, как будто он до сих пор опасался сделать что-то не так.

«Это просто возраст такой – или я была с ним слишком строга, требуя от ребенка слишком многого?» – гадала про себя жрица.

Позже она призвала юношу к себе.

– Ты очень вырос, – промолвила она и неожиданно для себя самой почувствовала неловкость, встретив его ясный взгляд. – И на арфе выучился играть мастерски. Ты все еще занимаешься музыкой с отцом Иосифом?

Гавен покачал головой.

– Отец Иосиф занедужил вскорости после зимнего солнцестояния. Я несколько раз пытался его навестить, но меня к нему не пускают. Говорят, он уже не встает с постели.

– Мне они отказать не посмеют! – воскликнула Кейлин. – Я пойду прямо сейчас, а ты будешь сопровождать меня.

– Почему ты мне не сказал, что отец Иосиф болен? – спросила она по дороге вниз.

– Ты всегда так занята… – Заметив, как она изменилась в лице, Гавен прикусил язык. – Кроме того, я думал, ты знаешь.

Кейлин вздохнула.

– Прости меня – нечестно с моей стороны вымещать на тебе свои тревоги. Или винить тебя за то, что ты сказал мне правду. Порою у меня такое ощущение, что каждый миг кто-нибудь да требует моего внимания, и день и ночь напролет, но надеюсь, я всегда сумею найти время для тех, кто действительно во мне нуждается. Знаю: я уже давным-давно не разговаривала с тобой по душам, а теперь ты уже скоро принесешь обеты, подобающие друидам. Как время-то летит!

Они обогнули круглую хижину, выстроенную для жриц, хранительниц Кровавого источника и посаженного там же сада, и зашагали дальше по тропе, что вилась по возвышенности. Христианская часовня была крыта соломой, так же, как и все прочие постройки, но над ее первым ярусом поднимался еще один, в виде конуса, так что она казалась двухэтажной; в окружении жилых хижин она походила на курицу-мать среди своих цыплят. Молодой монашек подметал тропу: за ночь ветер расшвырял по ней палую листву. При виде гостей юнец поднял голову и поспешил им навстречу.

– Я принесла отцу Иосифу варенья и сладких лепешек. – Кейлин указала на корзинку. – Ты меня к нему проводишь?

– Брату Павлу это не понравится… – нахмурился было монах, а затем решительно встряхнул головой. – Ну и пусть его! Может, отец Иосиф хоть твоего угощения отведает, а то нашу грубую пищу его нутро уже не принимает. Если ты уговоришь его подкрепиться, мы все тебя благодарить будем; скажу тебе как на духу, с тех пор как мы отпраздновали Христово рождение, он ест – как птица клюет.

Монашек провел гостей к одной из круглых хижин, размером не больше остальных, хотя тропа к ней была выложена побеленными камешками, и приподнял кожаный полог.

– Отец, к тебе пришла Владычица Авалона. Впустить ли?

Кейлин заморгала: после яркого весеннего солнца глаза не сразу привыкли к полумраку. Отец Иосиф лежал на соломенном тюфяке на полу, рядом тускло мерцала лучина. Монашек приподнял старика, подложив ему под спину несколько подушек, и принес для Кейлин трехногий табурет.

«Да он и впрямь на птицу похож», – подумала жрица, беря старика за руку. Его исхудавшая грудь едва приподнималась; последние искры жизни, что еще теплились в этом немощном теле, сияли разве что в глазах.

– Мой добрый друг! – тихо проговорила гостья. – Что с тобою?

В воздухе прошелестело что-то похожее на смех.

– Ты ведь и сама все видишь, о мудрая жрица! – В ее взгляде отец Иосиф прочел все то, что гостья не хотела произносить вслух, и улыбнулся. – Но ведь и в твоем ордене посвященным дано понять, когда наступает пора уйти. Мой срок на исходе, и я тому рад. Я снова увижу Господа… – Он ненадолго замолчал, уйдя в себя и улыбаясь тому, что открывалось его внутреннему взору.

Наконец отец Иосиф вздохнул и снова сосредоточил взгляд на Кейлин.

– Но мне будет недоставать наших с тобой бесед. Лишь в конце всего сущего встретимся мы вновь – разве что старик на смертном одре сумеет убедить тебя принять Христову веру.

– Я тоже буду скучать по нашим беседам, – промолвила Кейлин, смахивая слезы. – Может, в иной жизни я и последую твоей дорогой. Но в этой мои обеты принесены над иным алтарем.

– Это верно, что человек не знает своего пути, пока не дойдет до конца… – прошептал отец Иосиф. – Когда переменилась моя жизнь, я был не сильно моложе, чем ты сейчас… Мне бы хотелось рассказать тебе свою историю, если ты готова ее выслушать. На душе у меня станет спокойнее.

Кейлин улыбнулась и сжала его пальцы в своих. Какая хрупкая, невесомая рука – насквозь просвечивает! Эйлунед и Рианнон ждут Верховную жрицу, чтобы обсудить девушек, желающих вступить в общину, ну да дело терпит. Многое можно почерпнуть из рассказов людей о том, как они пришли к Свету, а у отца Иосифа почти не осталось времени!

– Я родом из города Аримафеи в восточной части империи. Я был торговцем в Иудее. Мои корабли бороздили все моря и доплывали даже до Думнонии, где скупали олово; так я скопил огромные богатства. – Голос старика постепенно набирал силу. – В те времена я задумывался только о тратах и прибылях завтрашнего дня, и если во сне иногда и вспоминал землю, ныне погребенную под волнами, и тосковал по ее мудрости, с зарей все забывалось. Я приглашал к своему столу искусных мастеров и ремесленников, а когда разнеслась молва о новом учителе из Галилеи – люди называли его Иешуа – я позвал к себе и его.

– А ты тогда уже знал, что он – один из Сынов Света? – спросила Кейлин. Боги никогда не молчат – они вещают через деревья, и холмы, и молчание сердец человеческих, но говорится, будто в каждую эпоху они посылают Просветленного – говорить с миром на языке людей. Но знала Кейлин и то, что в любую эпоху услышать его способны лишь немногие.

Отец Иосиф покачал головой.

– Я слушал речи Господа и находил в них приятность, но я не узнал Его ближе. Древнее учение оставалось от меня сокрыто. Но я видел, что Он несет людям надежду. Я оделял деньгами Его последователей, когда они нуждались; я позволил им отпраздновать Песах в принадлежавшем мне доме. Когда Его арестовали, меня в Иерусалиме не было. К тому времени как я возвратился, Он уже был на кресте. Я пошел на холм, где совершилась казнь, ибо я слышал, что там Его мать, и хотел предложить свою помощь.

Старик замолчал, вспоминая; в глазах его блеснули слезы. Молчание нарушил Гавен: он ощущал, сколь сильные чувства обуревают старика, но не понимал их.

– А какая она была – Его мать?

Иосиф перевел взгляд на мальчика.

– Она походила на вашу богиню, когда она в пору урожая оплакивает смерть бога. Она была и юна, и стара; хрупка – и несокрушима как камень. Я видел ее слезы – и я стал вспоминать свои сны. И я подошел к подножию креста и посмотрел вверх, на Ее Сына.

К тому времени невыносимая мука почти выжгла в Нем человеческую личину. Осознание Его истинной природы накатывало волнами: Он то вскрикивал в отчаянии, а то говорил слова утешения тем, кто ждал внизу. Но когда Он посмотрел на меня, я едва не ослеп в Его Свете; в этот самый миг я и вспомнил, кем был я сам в прошедшие времена и какими клятвами некогда клялся. – Старик перевел дух. Видно было, как он устал, но теперь никто и не подумал бы его останавливать.

– Говорят, когда Он умер, содрогнулась земля. Не знаю: сам я был потрясен до глубины души. Впоследствии, когда в Него ткнули копьем, проверяя, в самом ли деле Он мертв, я собрал немного его крови в свою флягу. Воспользовавшись своим влиянием на римлян, я добился, чтобы мне отдали Его тело – дабы похоронить его в своей семейной гробнице.

– Но он оттуда исчез… – докончил Гавен. Кейлин удивленно посмотрела на мальчика: ну да, конечно, он же так долго он учился музыке у назарян! Видимо, он хорошо затвердил их предания.

– Он никогда там и не был. – Отец Иосиф улыбнулся краем губ. – Только плоть, которую Он носил… Господь забрал ее, чтобы явить могущество духа тем, кто считает, будто нет ничего, кроме жизни тела, – но мне-то не было нужды видеть Его своими глазами. Я знал.

– А зачем ты пришел сюда, в Британию? – спросил Гавен.

Взгляд Иосифа опечалился; старик заговорил медленнее.

– Последователи Господа принялись спорить, кто будет главным и кто станет толковать смысл Его речей. Меня они не слушали, а я не захотел, чтобы меня втянули в их свары и распри… Тогда я вспомнил про эту зеленую землю за морем, где еще живы те, кто хоть сколько-то помнит древнюю мудрость… И я обрел прибежище здесь, и ваши друиды приветили меня как собрата в поисках Истины, сокрытой за всеми мистериями.

Он зашелся в кашле и прикрыл глаза, пытаясь отдышаться. Кейлин успокаивающе зашептала и крепче сжала руку старика в своей, вливая в умирающего собственную силу. Губы Иосифа приоткрылись, и он снова закашлялся.

– Не пытайся говорить, – предостерегла Кейлин.

– Я должен… сказать… тебе. – Старик с усилием вдохнул поглубже и постепенно успокоился, хотя слабел на глазах. – Фляга со святой кровью…

– Разве она хранится не у твоих братьев? – спросила Кейлин. Отец Иосиф покачал головой.

– Его мать мне сказала… хранить ее должна женщина. Я привязал ее к старому кольцу в нише… в колодце священного источника.

Глаза Кейлин расширились. Богатая железом вода источника оставляла пятна, похожие на кровь, хотя была чиста и холодна как лед. Мудрецы древних времен с помощью своего искусства построили на этом месте колодец – проложили шахту и установили сверху колодезный домик, вырезанный из цельного массивного камня. Все это было на виду. Но о существовании ниши в колодезной шахте – неглубокой, в человеческой рост – знали только посвященные. Самое подходящее место, чтобы сокрыть там жертвенную кровь, подумала Кейлин; наверняка в былые времена именно для этой цели ниша и использовалась.

– Понимаю… – медленно проговорила Верховная жрица. – Я буду беречь ее как зеницу ока.

– Ох… – Отец Иосиф откинулся на подушки. Обещание Кейлин его явно успокоило. – А ты… – Взгляд старика обратился к Гавену. – Ты примкнешь к моим братьям и объединишь древнюю мудрость с новой?

Юноша откинулся к стене, глаза его расширились, точно у испуганного оленя. Мгновение он глядел на Кейлин – не умоляюще, как она ожидала, но настороженно. Жрица заморгала. Неужто мальчик и впрямь хочет уйти к назарянам?

– Дитя, дитя, – понимающе проговорил Иосиф, – я вовсе не пытаюсь давить на тебя. В свой срок ты выберешь сам…

На языке у Кейлин крутилась сотня ответов, но она промолчала. Не спорить же о религии со стариком на смертном одре! Но чтобы боги да назначили безотрадный и пресный монашеский удел этому ребенку, которого сама Владычица Фаэри назвала «Сыном Ста Королей», – такое у жрицы просто в голове не укладывалось!

Отец Иосиф закрыл глаза. Видя, что он задремывает, Кейлин выпустила его руку.

Выйдя из хижины, жрица оглянулась по сторонам, высматривая молодого монашка, который их впустил. Но поджидал их не кто иной, как брат Павел: глаза его пылали такой яростью, что, по-видимому, только уважение к умирающему удерживало его от бранных слов.

При виде Гавена взгляд его немного смягчился.

– Брат Алан написал новый гимн. Придешь завтра его разучивать?

Гавен кивнул, и возмущенный отец Павел зашагал прочь, шурша истрепанным подолом серой рясы по камням.

В течение последующих нескольких дней Гавен в страхе ждал известия о том, что отец Иосиф скончался. Но, как ни удивительно, этого не случилось. Отец Иосиф продолжал цепляться за жизнь, а с приближением праздника Белтайн Гавена отвлекли другие заботы. В канун Белтайна ему и еще двоим отрокам предстояло пройти посвящение, и его одолевал страх.

Юноша сам не знал, как выразить свои чувства в словах. На самом-то деле никто его не спрашивал, а хочет ли он стать друидом; считалось само собою разумеющимся, что, раз он завершил первую ступень обучения, то будет продолжать учиться и дальше. Один только отец Иосиф предположил, что у него есть и другой выбор, но, хотя Гавен восхищался самоотреченной набожностью назарян и внимал их проповедям с превеликой пользой для себя, их образ жизни казался ему еще более ограниченным и косным, нежели у друидов на Торе. По крайней мере, друиды не вовсе отгородились от женщин.

Община Авалона унаследовала традиции Лесной обители, но Кейлин не принуждала своих подопечных соблюдать правила, которые некогда установили тамошние друиды, считаясь с предрассудками римлян. Жрецы и жрицы Тора по большей части жили в целомудрии, но запреты снимались в Белтайн и в день середины лета, когда сила, рожденная от союза мужчины и женщины, напитывала землю жизнью. Но участвовать в этих обрядах могли только те, кто уже принес обеты.

Шианну посвятили в жрицы еще прошлой осенью. Это будет ее первый обряд Белтайна. В своих снах Гавен видел, как тело девушки сияет в свете священных костров, и, просыпаясь, стонал от неутоленного желания – его собственное тело недвусмысленно откликалось на эти грезы.

Одно время – еще до того, как веления плоти заявили о себе столь властно, кружа голову и смущая душу, – Гавена и впрямь манила мудрость друидов, ожидающая в конце жреческого пути. Но это непорочное стремление давно угасло. Назаряне утверждали, что возлечь с женщиной – это чернейший из грехов. Поразят ли его боги за нечестие, если он соглашается принять обеты друидов только потому, что желает Шианну? Но ведь им движет не просто вожделение, говорил он себе. То, что он испытывает к Шианне – это не что иное, как любовь! Но после ее посвящения Гавен еще ни разу не оставался с девушкой наедине. Чувствует ли она то же самое, что и он – или относится к нему просто как к другу, с сестринской теплотой?

В смятении чувств Гавен устремлял взгляд за болота, к далекой линии холмов: так пойманная птица смотрит на вольный мир сквозь прутья клетки. Наверное, в римских владениях мальчику стать мужчиной проще. А как сложилась бы его жизнь, если бы его взял на воспитание отец его отца Мацеллий, а не Кейлин? Порою безмятежный покой Авалона казался ему тюрьмой: Гавену так надоедало видеть изо дня в день одни и те же лица, что ему хотелось закричать. А вот римлянин – гражданин мира.

Гавен прикидывал про себя, что если бы поехал к Мацеллию, то стал бы солдатом, как и его отец. Солдатам полагается просто выполнять приказы, а не принимать решения, как вот сейчас. Порою такая участь представлялась мальчику очень даже завидной. А в другие дни ему казалось, что все вокруг пытаются им командовать, и все требуют разного, и хотелось ему только свободы.

Однажды утром, когда Гавен вышел вместе с прочими друидами встречать рассвет, от подножия холма донеслись сетования и плач. Юноша поглядел вниз – и все понял еще до того, как увидел, что монахи жмутся друг к дружке, словно растерянные дети.

– Увы, – промолвил брат Алан. По его бледным щекам текли слезы. – Наш отец Иосиф покинул нас. Брат Павел зашел нынче утром к нему в хижину – а тот неживой лежит: тело уже и остыть, и окоченеть успело. Не след мне плакать, – продолжал монах, – я ведь знаю, что он ныне на небесах с Господом нашим. Но так горько думать, что ушел он один, в темноте, и не было рядом сыновей, чтоб его утешить, а еще горше – что он с нами не попрощался. Даже когда он уже занедужил, нас поддерживала мысль о том, что он с нами. Он был нам отцом. Как же нам теперь жить дальше?

Гавен кивнул. В горле у него стеснилось: юноше вспомнился тот необыкновенный день, когда старик рассказывал им с Кейлин о том, как попал на Авалон. Гавен не видел Света, о котором говорил отец Иосиф, – но видел его отражение в глазах старика и не думал, что священник умер в одиночестве.

– Он был отцом и мне. Я сбегаю на холм и скажу всем. – Но, спеша вверх по тропе, думал Гавен о Кейлин.

В тот же день Владычица Авалона в сопровождении жрецов и жриц спустилась с Тора выразить свои соболезнования – и, как и прежде, взяла с собою Гавена. Утренняя суматоха уже улеглась. Из круглой церквушки доносилось протяжное пение. Друиды столпились снаружи, а Гавен подошел к дверям.

Тело старика покоилось в гробу перед алтарем, повсюду вокруг горели светильники. Курился ладан; призрачные силуэты монахов терялись в густых клубах благовонного дыма, но на краткий миг Гавену почудилось, что над ними парят лучезарные тени, как если бы ангелы, о которых так много рассказывал отец Иосиф, несли стражу над покойным. Внезапно от группы коленопреклоненных теней отделилась одна: словно почувствовав на себе святотатственный взгляд язычника, из сумрака выступил отец Павел.

Назарянин вышел за порог: Гавен отступил на шаг. Глаза Павла покраснели от слез, но горе нисколько его не смягчило. Он неприязненно воззрился на Кейлин.

– Что тебе здесь нужно?

– Мы пришли разделить вашу скорбь, – мягко проговорила Верховная жрица, – и почтить уход святого и доброго человека, ибо воистину Иосиф был словно отец для всех нас.

– Выходит, он не был так уж свят, как казался, и добрым христианином тоже не был, иначе вы, язычники, ликовали бы и радовались его смерти, – сухо отозвался Павел. – Но теперь во главе общины стою я, и я позабочусь, чтобы братья мои ни на малую толику не отступали от истинной веры. Женщина, изыди. Ни твоему сочувствию, ни твоему приходу здесь не рады.

Гавен непроизвольно шагнул вперед, словно чтобы встать между монахом и жрицей. Друиды возмущенно загомонили, но Верховную жрицу нападки отца Павла, по-видимому, изумили и позабавили одновременно.

– Не рады? Но разве не мы дали дозволение вашим людям построить здесь свою церковь?

– Это так, – угрюмо буркнул отец Павел, – но земля эта принадлежала Господу, а не вам, и не вам ею распоряжаться. Мы не считаем себя ничем обязанными нечестивцам, которые поклоняются демонам и ложным богам.

Кейлин удрученно покачала головой.

– Тело отца Иосифа еще не погребено, а ты уже предаешь его память? Он говорил, что истинная религия запрещает хулить и порочить имена, которыми человек называет своего бога, ибо за всеми именами стоит Единый Господь.

Отец Павел осенил себя крестом.

– Какая мерзость! Я никогда не слышал такой ереси из его уст! Убирайся, или я прикажу братьям вышвырнуть тебя отсюда! – Лицо его пугающе побагровело, в бороде запутались брызги пены.

Лицо Кейлин превратилось в каменную маску. Она дала знак друидам уходить. Гавен повернулся было последовать за ними, но Павел ухватил его за рукав.

– Сын мой, не уходи с ними! Отец Иосиф любил тебя – не губи душу идолопоклонством, не отдавай тела на поругание! Там, в кругу камней, эти нехристи станут призывать Великую Блудницу, которую величают Богиней! Ты – назарянин во всем, кроме имени! Ты преклонял колена перед алтарем и пел вместе с нами хвалы Господу! Останься, Гавен, останься!

В первый миг Гавен оцепенел от изумления. Затем его захлестнула ярость. Юноша вырвался, переводя взгляд с Павла на Кейлин, а та уже протянула к нему руку, словно чтобы силой потащить за собою.

– Нет! – тяжело дыша, выкрикнул Гавен. – Еще не хватало, чтоб вы грызлись из-за меня, как собаки – за кость!

– Тогда пошли, – позвала Кейлин, но Гавен помотал головой. Он отказывался остаться с отцом Павлом, но и обычаи друидов после обличений священника вдруг показались ему словно бы замаранными грязью. Сердце юноши рвалось к Шианне, но посмеет ли он прикоснуться к ней теперь? Все его смятение, вся его тоска внезапно сменились убежденностью: он ни за что здесь не останется!

Шаг за шагом Гавен начал отступать назад.

– Вы оба пытаетесь завладеть мною, но моя душа принадлежит только мне! Деритесь за Авалон, если угодно, но не за меня! А я ухожу, – вместе с этими словами пришла решимость, – ухожу к своей римской родне!

Глава 5

Гавен быстро шел по кочкарнику: благодаря умениям и навыкам, которым его научила Владычица Фаэри, он чувствовал себя на болоте как дома. По правде сказать, только она одна и смогла бы остановить беглеца, и весь первый день он шел, изнывая от страха, что Кейлин пошлет королеву ему вослед. Но отказалась ли Владычица Фаэри вмешиваться, или его приемной матушке просто не пришло в голову попросить ее о помощи, или – как думалось ему теперь – ей просто было все равно, Гавену на пути встречались только громкоголосые водяные птицы, и выводок выдр, и пугливые олени.

За прошедшие семь лет он ни разу не покидал долины Авалон, но в ходе своего обучения многое узнал о границах владений бриттских племен и о местонахождении римских крепостей и городов, а также затвердил наизусть карту лей-линий, по которым текла сила земли. Он выучил достаточно, чтобы отыскать дорогу на север, и хорошо знал лес, так что в пути не голодал. Две недели спустя он уже входил в ворота Девы.

Гавен в жизни не видывал такого количества людей, занятых самыми разными делами, в одном месте! Громадные, запряженные волами телеги, груженные красным песчаником, поскрипывая, катились к крепости за пределами города. Земляной вал с частоколом был частично срыт: на его месте высилась каменная стена. Острой необходимости в ней не ощущалось – здешний край был полностью замирен, – но римляне недвусмысленно давали понять, что так оно и пребудет впредь.

Юноша поежился. Друиды насмехались про себя над римлянами: они, мол, одержимы мирской властью. Однако власть духа здесь тоже ощущалась, а святилищем его служила крепость из красного камня. Что ж, теперь назад пути не было. Гавен расправил плечи, пытаясь вспомнить латынь, – зря он считал, будто она ему никогда не понадобится! – и следом за вереницей осликов, нагруженных сетчатыми мешками с глиняной посудой, вошел под арку ворот и вступил в мир Рима.

– Ты так похож на отца – и вместе с тем чужой… – Мацеллий Север оглядел Гавена с головы до ног и отвернулся. Юноша отметил про себя, что старик проделывает это не в первый раз с момента его прихода, словно сам не знает, радоваться или огорчаться нежданному появлению внука. «Примерно так же чувствовал себя и я, когда узнал, кто были мои родители…» – подумал про себя Гавен.

– Я вовсе не жду, что ты меня признаешь, – вслух произнес он. – Я кое-что умею – я сам пробью себе дорогу в жизни.

Мацеллий выпрямился, и Гавен впервые разглядел в ним римского офицера, каким тот был много лет назад. Годы согнули его могучий стан, волосы поредели до жиденьких седых клочьев, но некогда он, по-видимому, обладал недюжинной силой. Лицо его избороздила морщинами скорбь, однако ж старик явно сохранил здравый ум и твердую память, за что Гавен был признателен судьбе.

– Ты боишься меня скомпрометировать? – Мацеллий покачал головой. – Я слишком стар, чтобы зависеть от чужого мнения, а все твои единокровные сестры уже замужем или помолвлены, так что на их будущем твое появление не отразится. Однако ж проще всего будет дать тебе мое имя через усыновление, если ты того хочешь. Но прежде расскажи мне, почему ты все-таки пришел ко мне – спустя столько лет.

Орлиный взгляд, – некогда, надо думать, повергавший рекрутов в трепет, – пригвоздил Гавена к месту. Юноша до боли стиснул пальцы.

– Госпожа Кейлин рассказывала, ты про меня спрашивал… Нет, она тебе не солгала, – быстро добавил Гавен. – Когда ты к ней приехал, она еще не знала, где я.

– И где же ты был? – Вопрос прозвучал мягко, однако Гавен всей кожей почувствовал опасность. Но ведь все это в прошлом – что за беда, даже если старик и узнает, как было дело?

– Одна из воспитанниц постарше, которая приглядывала за детьми в Лесной обители, спрятала меня, когда мой второй дед, архидруид, взял под стражу мою мать и моего отца. А потом – когда все закончилось – Кейлин забрала меня на Авалон.

– Из друидов Лесной обители никого больше не осталось, – рассеянно проговорил Мацеллий. – Бендейгид, твой второй дед, умер в прошлом году – говорят, так до последней минуты и молол какую-то чушь о священных королях. А я и не знал, что в южной Британии еще живут друиды… И где же он, этот твой «Авалон»?

Вопрос застал юношу врасплох. Гавен ответил раньше, чем задумался, а зачем, собственно, старику понадобилось это знать.

– Это совсем маленькая обитель, – сбивчиво пробормотал он. – Дом, где живут женщины и несколько стариков; а у подножия холма – община назарян.

– Понимаю, почему крепкому юноше в расцвете сил захотелось оттуда сбежать… – Мацеллий встал; Гавен позволил себе расслабиться. – Ты читать умеешь?

– Я умею читать и писать на латыни – примерно так же, как на ней говорю – то есть не ахти как, – отозвался Гавен. Перед дедом явно не стоило хвастаться, что друиды заставили его заучить наизусть огромное количество всевозможных сведений. – А еще я играю на арфе. Но, по правде сказать, самые мои полезные навыки вот какие: я хорошо знаю лес, и охотник из меня неплохой, – добавил юноша, вспоминая, чему учился у Владычицы Фаэри.

– Ну, допустим. Что ж, уже недурно. Мацеллии всегда служили в армии, – добавил старик, внезапно смутившись. – Хочешь стать солдатом?

В глазах Мацеллия загорелась надежда. Гавен попытался изобразить улыбку. «Еще полмесяца назад я собирался стать жрецом-друидом», – подумал про себя он. Поступить на военную службу означало отречься от этой части своего наследия окончательно и бесповоротно. А Мацеллий между тем продолжал:

– Я подыщу тебе место. В армии скучать не приходится, а ежели новобранец мозгами не обделен, он сумеет выслужиться из рядовых в офицеры. Конечно, когда в стране царит мир, продвигаться по службе не так просто, но, может, когда ты немного поднаберешься опыта, тебя отправят куда-нибудь на границу. А тем временем надо бы нам поправить тебе произношение и грамматику – ты ж, в конце концов, римлянин, но по твоей латыни этого не скажешь.

Гавен кивнул, и дед его просиял улыбкой.

Весь следующий месяц Гавен провел в доме Мацеллия: днем он сопровождал старика в прогулках по городу, а вечерами читал ему вслух речи Цицерона или рассказ Тацита о войнах Агриколы. Усыновление Гавена было должным образом засвидетельствовано перед магистратами, и юноше преподали первые уроки по ношению тоги – в сравнении с ее бессчетными складками облачения друидов казались образчиками простоты.

В часы бодрствования Гавен полностью погружался в мир Рима. И лишь ночами душа его тосковала по Авалону. Ему снилось, как Кейлин наставляет послушниц. Чело ее избороздили новые морщины; время от времени она устремляла взгляд на север. Гавену так хотелось сообщить ей, что с ним все в порядке, но, проснувшись, он понимал, что не сможет послать ей весточку, не подвергая опасности Авалон.

В канун Белтайна он забылся неспокойным сном: ему привиделся Тор в слепящем свете праздничных костров. Но вот Шианну он не видел. В поисках ее духа дух юноши кружил по окрестностям и удалялся от холма все дальше, влекомый к девушке словно магнитом. На Торе Шианны не было; она обнаружилась на каменной скамье подле священного источника.

«Без тебя мне не в радость танцевать среди костров. Зачем ты меня оставил? Ты разве меня не любишь?» – печально вопрошал ее призрак во сне.

«Я люблю тебя, – отвечал Гавен, – но ведь в день Белтайна все воздают должное Богу и Богине…»

«Все, кроме девы – хранительницы источника, – отвечала она с горькой гордостью. – Теперь над назарянами главенствует отец Павел; он не дозволяет им сноситься с Авалоном. Однако ж своих святых женщин у них нет, а ведь даже Павел не в силах отменить последнюю волю отца Иосифа: поэтому священный источник хранит дева с Авалона. Пока я соблюдаю этот обет, мне дозволено жить в непорочности и ждать тебя… – Шианна улыбнулась ему. – Если этот ночной сон изгладится из твоей памяти, пусть сердце твое сохранит воспоминание о моей любви…»

Когда Гавен пробудился, щеки его были мокры от слез. Он тосковал по Шианне – но ничего ровным счетом не изменилось. Он порвал с друидами – а назвать Шианну своей он может только как жрец, и не иначе.

Примерно в то же самое время, в середине лета, римляне справляли праздник в честь Юпитера. Мацеллий как магистрат взял часть расходов на себя. Вместе с прочими почетными жителями города он восседал на возвышении над площадкой для игр. Однажды, гордо заявлял он, будет построен амфитеатр, и отцы города смогут смотреть гладиаторские бои из ложи, подобно императору в Риме.

Гавен кивал. На латыни он теперь говорил гораздо лучше, без ошибок, хотя от бриттского акцента так и не избавился. Но ему по-прежнему приходилось думать, прежде чем что-то сказать, и сколько бы он ни изучал Тацита и Цицерона, ему не удавалось поучаствовать в легкомысленной болтовне других юношей, сопровождавших сегодня своих отцов.

Большинство их были куда младше него. Гавен видел: те, кто с ним незнаком, недоумевают, почему в его годы он еще не в армии, а те, кто его знает, рассказывают другим о том, как Мацеллий неожиданно для всех усыновил бастарда-полукровку. Думая, что их не слышат, юнцы потешались над деревенщиной, но чуткое ухо Гавена, привыкшее отслеживать каждый звук на охоте, улавливало и этот оскорбительный смех.

Гавен мрачно думал про себя, что не подружился бы с этими мальчишками, даже если бы они до него, так уж и быть, снизошли. Их шуток он по большей части не понимал, а те, которые понимал, не казались ему смешными. Он выбрал Рим, но презирать бриттов, к которым принадлежал по крови, не мог.

Юноша наблюдал сверху за сражением гладиаторов и скорбел об их напрасно загубленных жизнях, хотя и восхищался их ловкостью и мастерством. «Я здесь всем чужой… – горестно думал он. – Так же, как и на Авалоне. Эйлунед была права. Мне лучше бы вообще не рождаться на свет!»

Но по крайней мере друиды обучили его владеть собой: чувств своих он не выдал, и когда они с Мацеллием вернулись домой, старик, очень довольный успехом празднества, ни о чем не догадался. Перебирая в уме события дня, Мацеллий сиял от счастья.

– Вот как надо устраивать увеселения, мальчик мой! С размахом, не скупясь! Не скоро еще Юний Варон и прочие балаболы смогут с нами потягаться – куда им! – Он порылся в куче свитков на рабочем столе, вытащил один и развернул его. – Я рад, что ты был со мной, мальчик мой, и своими глазами видел, как…

Гавен, с облегчением сбросивший с себя душную складчатую тогу, вскинул глаза: тон деда разом изменился.

– Что такое? – спросил он.

– Хорошие новости, по крайней мере, я надеюсь, тебе они придутся по душе – я подыскал для тебя место в армии. Письмо, видимо, доставили, пока мы были на играх. Ты вступаешь в IX Испанский легион, место дислокации – Эбурак.

Легион! Теперь, когда час пробил, Гавен сам не знал, радоваться ему или страшиться. По крайней мере, он уедет подальше от наглых, заносчивых щенков, которые здесь беззастенчиво над ним насмехаются, а в армии, среди стольких новых обязанностей, ему некогда будет тосковать по Авалону.

– Да, мальчик мой, это как раз то, что тебе нужно, – все мужчины в роду Мацеллиев были солдатами – но богам ведомо, как я буду скучать по тебе! – В лице Мацеллия, как в зеркале, отражались обуревающие его противоречивые чувства. Он раскинул руки.

Гавен крепко обнял деда. В мыслях юноши царил хаос, но он ясно понимал одно: он тоже будет скучать по старику.

Римское слово, обозначающее армию, восходило к термину exercitio («упражнение», «тренировка») и, как Гавен обнаружил в первые же дни службы, по-видимому, только этим в армии и занимались. Все новобранцы были молоды, понятливы, в хорошей физической форме, – по этим критериям их и отбирали, но для марш-броска с полной выкладкой на двадцать римских миль за пять часов требовалась хорошая подготовка. Когда они не занимались маршевой подготовкой, они в утяжеленных доспехах учились биться на мечах и длинных метательных копьях – пилумах, или отрабатывали строевые приемы, или возводили полевые укрепления.

Гавен примерно представлял себе, что местность под Эбураком более суровая, чем его родные холмы, но, если не считать этого знания, – всего того, что открыли ему не столько глаза, сколько стертые ноги и ноющие бедра, – окрестности сливались для него в одно расплывчатое пятно. С солдатами и офицерами регулярных когорт новобранцы почти не сталкивались; разве что какой-нибудь загорелый и обветренный старый служака насмехался над вспотевшей вереницей зеленых новичков на пробежке. Приходилось тяжко; но армейские будни вызывали не больше удивления, нежели первое знакомство Гавена с римской жизнью в Деве. Как ни странно, обучение у друидов наделило Гавена самообладанием и стойкостью и закалило его силу воли настолько, чтобы выдержать армейскую дисциплину, в то время как многие мальчики из богатых римских семей, не сдюжив, возвращались домой.

Обучение новобранцев шло своим чередом. Иногда им выпадал свободный день: будущие солдаты империи отдыхали, чинили снаряжение или даже наведывались в город, разрастающийся за пределами крепостных стен. Звуки напевной бриттской речи после стольких недель солдатской латыни застали юношу врасплох, напомнив ему, что он все еще Гавен, а «Гай Мацеллий Север» – его имя только по усыновлению. Но бриттские торговцы и погонщики мулов, которые, нимало не смущаясь, чесали языками в его присутствии, даже не догадывались, что этот парнишка с чертами римлянина и в тунике легионера понимает каждое слово.

Рынок в Эбураке бурлил и полнился слухами. Местные поселяне толпами стекались в город продавать свой товар, громкоголосые торговцы зазывали покупателей полюбоваться на всевозможные диковины, привезенные со всех концов империи. А вот молодые парни из племени бригантов, что обычно прохаживались по рынку и пялились на солдат, сейчас словно сквозь землю провалились – и это бросалось в глаза. Шептались о междоусобице и розни; поговаривали о союзе с северными племенами.

На душе у Гавена было неспокойно, но он помалкивал: в стенах крепости ходили слухи и сплетни еще более тревожные, чем все то, что он слышал снаружи. Квинт Макриний Донат, легат легиона – legatus legionis – получил этот пост благодаря покровительству губернатора, своего двоюродного брата, а трибун из сенаторского сословия, второе лицо после легата, слыл вздорным, самодовольным щеголем, которому вообще не стоило уезжать из Рима. В обычных обстоятельствах это особого значения не имело, но несмотря на то, что Луций Руфин, центурион, отвечающий за обучение новобранцев, был человеком неплохим, поговаривали, будто среди офицеров, командующих когортами, злобных жестоких негодяев больше обычного. Гавен подозревал, что незавидную работенку – превращать деревенских увальней в опору империи – поручили Руфину не иначе как по причине его врожденной порядочности.

– Еще недельку потерпеть осталось, и все, – проговорил Арий, передавая Гавену черпак. В конце лета даже на севере Британии было жарковато, и после утреннего марш-броска вода из источника, рядом с которым сделали привал, казалась вкуснее вина. На склоне холма бил родник, его обложили несколькими камнями – вот тебе и колодезь. Выше дорога вилась вверх по цветущему вереску – ярко-пурпурному на фоне пожухшей травы. А ниже, под холмом, вперемешку раскинулись поля и пастбища, подернутые августовским маревом.

– Жду не дождусь, скорее бы уж принести присягу, – продолжал между тем Арий. – Обычные доспехи покажутся летней туникой после этакой тяжести, и мне осточертело, что легионеры из ветеранских когорт свистят и улюлюкают нам вслед всякий раз, когда мы проходим мимо.

Гавен вытер губы и вернул черпак приятелю. Арий был из Лондиния: этот жилистый, верткий паренек отличался открытым, общительным характером. Гавену, который так и не научился находить общий язык со сверстниками, этого компанейского весельчака сами боги послали.

– Интересно, определят ли нас в одну когорту? – Срок обучения подходил к концу, и Гавен уже с тревогой задумывался, а что же будет дальше. Если байки старожилов, завсегдатаев винных лавок, рассчитаны не на то, чтобы просто-напросто напугать новичков, то в регулярной армии тоже несладко приходится. Но не это лишало юношу сна.

Гавен полжизни готовился к тому, чтобы связать себя обетами друидов, а накануне взял и сбежал. Как за одно-единственное лето он может решиться принести присягу – пусть и не такую священную, однако ж не менее обязывающую?

– Я пообещал Марсу рыжего петуха, если только попаду в пятую, под начало старика Ганнона, – отозвался Арий. – Этот прожженный старый лис для своих людей всегда рад расстараться!

– Вот и я об этом слышал, – кивнул Гавен, снова прикладываясь к черпаку. Отступившись от своих собственных богов, римским богам он молиться не смел.

К источнику подошла следующая колонна. Гавен отдал черпак и вскарабкался вверх по склону, к своим. Новобранцы вновь построились в походный порядок. Юноша поглядел на север, туда, где белая дорога змеей убегала в холмы. Преграда казалась такой ненадежной: даже милевый замок вдалеке выглядел крохотным, словно детская игрушка посреди необозримой гряды холмов. Но дорога, вдоль которой тянулся глубокий ров – vallum, обозначала рубеж империи – limes. Среди армейских инженеров находились фантазеры, которые уверяли, будто лимеса недостаточно и единственный способ обеспечить безопасность южной Британии – это возвести полноценную крепостную стену. Но пока граница себя оправдывала. Так ведь сама идея Римской империи как раз и является той магической чертой, переходить которую диким племенам запрещено, внезапно понял Гавен.

– Что на этой стороне, что на той – все едино, – заявил Арий, эхом откликаясь на невысказанные мысли приятеля. – А что там, за укрепленным рубежом?

– Наши наблюдательные посты, ну и кое-где поселения местных, – пояснил кто-то из солдат.

– А, так вот в чем дело, – откликнулся Арий.

– О чем ты?

– Вон, видите – дым поднимается? Наверное, племена жгут стерню на полях.

– И все равно стоило бы доложить командиру. Он наверняка захочет выслать дозор, – заметил Гавен. Но центурион уже отдал приказ продолжать движение. Руфин наверняка уже и сам заметил дым и знает, что делать. Гавен подхватил суму и занял место в строю.

В ту ночь крепость бурлила слухами. Дым заметили еще в нескольких местах вдоль границы; уверяли, что в землях бриттских племен была замечена стрела войны. Но командующие легионом ограничились тем, что выслали когорту укрепить сторожевые крепости вдоль границы. Легат как раз принимал у себя в гостях офицеров, приехавших из Девы на охоту. А толки да пересуды на границе – дело обычное: нет нужды приводить легион в состояние боевой готовности только потому, что поселяне жгут солому на полях.

Гавен, помня рассказ Тацита о восстании Боудикки, не был в этом так уверен. Но за последнее время не произошло ровным счетом ничего такого, что подстрекнуло бы племена к бунту – вот разве что не смолкал топот подбитых гвоздями сандалий по римской дороге.

На третью ночь, когда охота была в самом разгаре, в холмах над городом внезапно вспыхнуло пламя. Гарнизону крепости приказали вооружиться, но командующий легионом и его заместитель еще не вернулись, а префект лагеря не обладал полномочиями отдавать приказ к выступлению. После бессонной ночи боевую готовность отменили – одни только караульные наблюдали за клубами дыма в рассветном небе.

Новобранцы из когорты Гавена всю ночь глаз не смыкали, да и старым воякам было не до сна. Высланные префектом разведчики вернулись с дурными вестями. Одной «идеи» стены и впрямь оказалось недостаточно. Воины из племени новантов и селговов перешли границу; их родичи бриганты взбунтовались и примкнули к ним. К полудню кроваво-алое солнце едва проглядывало сквозь дымную пелену.

К ночи прискакал Квинт Макриний Донат, весь в пыли, раскрасневшийся от возбуждения или, может, гнева: охоту-то пришлось прервать. Человек – дичь более благородная, подумал про себя Гавен, стоя в карауле, когда прибыл командующий. Но, учитывая предполагаемую численность бриттских воинов, сами охотники того гляди стали бы добычей.

– Ну, наконец-то покажем себя в настоящем деле! – говорили в легионе. – Эти размалеванные синей краской дикари даже понять не успеют, откуда смерть пришла. Легион разгонит их как перепуганных кроликов – моргнуть не успеем, как эти трусы уже разбегутся и попрячутся по своим норам в холмах!

Весь следующий день ничего не происходило. По слухам, командующий ждал новых донесений от разведчиков. Кто-то уверял, что нет, на самом-то деле он дожидается приказов из Лондиния, но в это слабо верилось. Если IX легион поставлен в Эбураке не для того, чтобы охранять границу, тогда зачем он вообще?

На третий день после прорыва границы наконец-то в легионе запели трубы. Когорту новобранцев, несмотря на то что присягу юнцы еще не приносили, распределили между ветеранскими когортами. Гавена, который знал лес как свои пять пальцев, и Ария, в силу причин, ведомых одним только армейским богам, присоединили в качестве разведчиков к когорте Сальвия Буфона. Никто не жаловался – впрочем, до жалоб ли в преддверии боя? Буфон был ничем не лучше и не хуже любого другого центуриона и в прошлом несколько лет прослужил в Германии. Если его опыт пригодится в нынешних обстоятельствах, что ж, значит, его людям повезло.

При виде присланных новобранцев бывалые солдаты повздыхали и поворчали про себя, но, к вящему облегчению Гавена, Буфон рявкнул: «Возмущаться будете, когда врага встретите!» – и ропот смолк. К полудню когорта уже выступила, и Гавен мысленно благословил бесконечную маршевую подготовку, закалившую его и приучившую к тяжести снаряжения и к многочасовому походному движению по римской дороге.

В ту ночь легион встал укрепленным лагерем на краю болот. После трех месяцев, проведенных в казармах, Гавен, в кои-то веки укладываясь спать не в четырех стенах, ощущал себя до странности неуютно. Походный лагерь обнесли рвом и частоколом; юноша лежал в кожаной палатке, битком набитой людьми, но даже многоголосый храп не заглушал звуков ночи, а сквозняк, просачивающийся сквозь боковой шов, нес с собою запахи топей.

Может, поэтому Гавену и приснился Авалон.

Ему привиделось, будто друиды – и жрецы, и жрицы – собрались в кругу камней на вершине Тора. На шестах, установленных снаружи круга, пылали факелы; между камней метались черные тени. На алтаре теплился огонек. На глазах у юноши Кейлин бросила в огонь какие-то травы. Клубами повалил дым, закручиваясь в северном направлении; друиды приветственно простирали руки. Губы их двигались, но слов разобрать не удавалось.

Дым над огнем густел, мерцая алым в отблесках факелов, и, к вящему изумлению Гавена, постепенно обретал очертания женской фигуры с мечом и копьем. Ее лицо и тело менялись на глазах – Гавен видел перед собою то старую каргу, то богиню, – а дым все клубился – или это развевались ее волосы? Фигура стремительно росла; жрецы с громким криком воздели руки к небу; порыв ветра выхватил дымную фигуру из круга и понес ее на север, а за ней – целый сонм крылатых теней. Факелы вспыхнули и погасли. В последнем отблеске света Гавен заметил лицо Кейлин. Руки ее были раскинуты – юноше показалось, что она выкликает его имя.

Гавен проснулся, весь дрожа. По краю дверного клапана брезжил тусклый свет. Юноша встал, пробрался к выходу, перешагивая через ноги спящих, и выскользнул наружу. На болотах лежал густой туман, но в небе разгоралась заря. Было тихо. Часовой обернулся к нему, вопросительно изогнув бровь, и Гавен указал на латрину – выкопанное в стороне отхожее место. Росная трава холодила босые ноги.

Когда он вернулся в палатку, тишину взорвало хриплое карканье. А в следующий миг туман застлали черные крылья. Во́роны – Гавену никогда еще не доводилось видеть стольких птиц сразу! – налетели с юга и покружили вокруг холма. Трижды черные птицы пронеслись над римским лагерем и умчались на запад; они уже исчезли из виду, но Гавен все еще слышал их недобрые крики.

Часовой сложил пальцы в обережном жесте. Гавена била крупная дрожь – но оправдываться нужды не было. Теперь он знал имя Владычицы Воронов, которой молились жрецы Авалона, и для того, чтобы истолковать знамение, не нужно было обучаться у друидов. Нынче днем они сойдутся с воинами бриттских племен в открытом бою.

Позади громко хрустнула ветка. Гавен резко обернулся; сердце его неистово заколотилось в груди. Красный от стыда Арий вскинул глаза и покаянно развел руками. Гавен кивнул и, по-прежнему не говоря ни слова, попытался показать, как пробираться через заросли папоротника и можжевельника совершенно беззвучно. Только сейчас юноша осознал, как многому научился у Владычицы Фаэри. Разум подсказывал, что за несколько минут объяснений он не превратит городского юнца в следопыта, а если бриганты выступили в большом числе, то римские разведчики услышат их раньше, чем те заметят их. И все-таки Гавен едва не подпрыгивал всякий раз, как Арий наступал на сучок или шуршал листвой.

Им уже удалось проследить отпечатки конских копыт до дымящихся развалин одинокой фермы. Некогда хозяйство процветало: в золе отыскались черепки самосской посуды из красной глины и несколько бусин. А еще – несколько мертвых тел. У одного недоставало головы. Завернув за угол, обнаружили и отрезанную голову: ее за волосы пришпилили кинжалом к двери. Друзей бросило в дрожь: такой ужас внушал безжизненный взгляд остекленевших глаз. Фермер, по-видимому, под римским владычеством жил припеваючи – и с ним обошлись как с врагом.

Арий аж позеленел: его пугала и способность Гавена так быстро восстановить картину событий, и сами зримые свидетельства трагедии. Но бриганты здесь не задержались; значит, и разведчикам нужно идти дальше. Враг впервые объявился под Лугувалием и двигался к Эбураку вдоль лимеса. Если бы бриганты повернули на юг, разведчики, высланные в противоположном направлении, уже подняли бы тревогу.

Приказ Буфона не оставлял места сомнениям. Если Гавен с Арием так и не увидят врага в течение ближайших нескольких часов, останется предположить, что бриганты движутся на восток очевидным путем – к Эбураку. Теперь друзьям нужно было подняться на возвышенность, откуда открывался бы хороший обзор, убедиться, что враг идет, и предупредить римлян, уже занимающих позиции для защиты города. Гавен окинул местность опытным взглядом и повел друга вверх по склону: в незапамятные времена, вследствие сотрясений земли, почва здесь вспучилась, и тут и там торчали скальные выступы – словно обглоданные кости.

Они дошли до искривленных сосен на вершине утеса, утерли пот шейными повязками – фокале, ведь утро выдалось жарким, и принялись собирать хворост для сигнального костра. Позади них раскинулась травянистая долина – удобная и широкая дорога естественного происхождения для всех тех, кто пробирается в плодородные земли на побережье. Было очень тихо. Слишком уж тихо, подумал про себя Гавен, оглядывая долину. По спине у него пробежал холодок. Продолжают ли мятежники грабить окрестности или повернули домой – они в любом случае должны пройти этим путем. А может, бриганты тоже выслали разведчиков, предположил Гавен, прячась за деревом. Может, они уже смеются и потирают руки, предвкушая, как перестреляют всех этих римлян, сдуру высунувшихся за пределы надежных городских стен.

Дальше земля понижалась к северу: там, подернутые дымным маревом, раскинулись протяженные заболоченные ложбины. Это напомнило Гавену Авалон: его окрестности точно так же временами терялись в туманах, словно остров уже не был частью этого мира. С приграничными землями всегда так. Юноша полгода прожил в мире своего отца, но в здешних краях – которые не принадлежали всецело ни Британии, ни Риму – он все острее ощущал свое смешанное наследие и свою неприкаянность и задавался вопросом, а есть ни на земле такое место, где он бы не чувствовал себя чужим.

– Любопытно, что предпримет наш новый император в связи с этим бунтом… – раздался за его спиной голос Ария. – Этот испанец, Адриан¹⁰…

– Ни один император со времен Клавдия никогда не бывал в Британии, – отозвался Гавен, по-прежнему внимательно изучая окрестности. Это облако пыли – или дым над догорающим костром? Юноша приподнялся, сощурился – и снова уселся на землю. – Бригантам, чтобы заслужить его внимание, нужно будет ну очень сильно расстараться…

– Это верно. Бритты вообще не умеют действовать согласованно – даже когда у них был вождь, в битве у горы Гравпий племена проиграли окончательно и бесповоротно.

– Вот и мой отец так думал, – проговорил Гавен, вспоминая, с какой гордостью его дед рассказывал о военной карьере своего сына. – Он там был.

– Ты мне не говорил! – Арий обернулся к другу.

Гавен пожал плечами. Он так и не привык думать о Гае-старшем как об отце, хотя достаточно было просто сравнить портрет, который Мацеллий держал в рабочем кабинете, со своим отражением в бронзовом зеркале, чтобы убедиться: это правда. Да, отец его храбро сражался на горе Гравпий. Невзирая на все, чему его обучили в военном лагере, Гавен не был уверен, сумеет ли сам достойно показать себя в час испытания.

– Думаю, что племена очень скоро перестанут представлять для нас опасность – разве что у них объявится новый вождь, не уступающий Калгаку, – вслух проговорил он.

Арий вздохнул.

– Да уж конечно, все закончится, не успев начаться, как только IX догонит бригантов. Адриану если и доложат о случившемся, то как о пустячной пограничной стычке. Эта битва даже отдельного названия не получит и в историю не войдет.

«Да уж конечно…» – мысленно повторил Гавен. За последние три месяца он хорошо узнал дисциплину и мощь римской армии. Невзирая на отчаянную храбрость каждого из бриттов по отдельности, выстоять против легионеров они смогут разве что чудом. На мгновение юноше вспомнился сон про Владычицу Воронов – ну да это просто ночная фантазия, не иначе! А в свете дня действительность – это железная поступь легионов.

– И разойдемся мы все обратно по казармам, – продолжал Арий. – К муштре и учениям… Скукотища!

– «Создав пустыню, они говорят, что принесли мир…»¹¹ – тихо процитировал Гавен. – Тацит сказал это о замирении севера после битвы у горы Гравпий. После такого скуке можно только порадоваться!

– Ты просто весь извелся от долгого ожидания! – Арий широко усмехнулся. – Я все понимаю – мне ж тоже неспокойно!

Да, наверное, в этом-то все и дело. Его сомнения – это не более чем тревожные мысли в преддверии битвы, вот и все. Гавен деланно рассмеялся. Как же хорошо, что с ним Арий! И юноша снова принялся внимательно оглядывать северные холмы.

Первым врага заметил Арий. Возбужденно размахивая руками, он бегом вернулся из рощицы, куда уходил справить нужду, и Гавен, снова шагнув под прикрытие сосен, заметил на западе – там, где солнце уже склонялось к холмам – облако пыли, которое постепенно превращалось в движущуюся массу людей и лошадей.

Наступление бригантов замедляли запряженные волами повозки с награбленной добычей. Это они зря, подумал Гавен. Одно из основных преимуществ племен – быстрота и маневренность. Но врагов оказалось куда больше, чем он предполагал – тысячи и тысячи. Прикидывая в уме время и расстояние, юноша оглянулся на юг, где должен был ожидать легион.

– Пусть основные силы неприятеля пройдут; а тогда зажжем костер.

– А что потом? – спросил Арий. – Если мы окажемся отрезаны от нашего собственного войска, мы ж все веселье пропустим!

– Если мы подождем, битва сама к нам придет. – Гавен не был уверен, обнадеживает его это или пугает. Только сейчас он осознал, какая опасность угрожает разведчикам в промежуток между тем, как вспыхнет костер, и тем, как появится римская армия – если, конечно, когорты успеют дойти до позиций и заметят сигнал.

А враг был уже почти под ними: судя по одежде – бриганты, хотя Гавен разглядел в авангарде и нескольких дикарей с севера. Арий поймал взгляд приятеля и, мрачно нахмурившись, достал кремень и кресало. Искра вспыхнула не с первой попытки, но очень скоро над трутом заклубилась тоненькая струйка дыма. Юноши подбросили еще растопки, дым повалил гуще – и вот уже забушевало пламя. В костер осмотрительно подложили зеленых веток, и белые клубы потемнели; дымный столб колыхнулся, снова выпрямился и потянулся ввысь, пятная небо.

Видят ли его римляне? Гавен напрягся и до боли в глазах вгляделся в нужном направлении. Над гребнем дальнего холма что-то сверкнуло. Юноша узнал серебряный отблеск копий и яркую вспышку золота. Орел… Не говоря ни слова, он указал на знамя легиона, и Арий кивнул. Под знаменем словно бы обозначилась тень: вот она сгустилась и хлынула вниз по склону неотвратимо, как прибой. Затрубили трубы – на таком расстоянии они звучали скорее напевно, чем резко; и движущаяся темная масса превратилась в три колонны: центральная слегка замедлилась, а две фланговые наступали выше по склону с обеих сторон.

Но и бриганты их тоже заметили. В первый миг враги дрогнули, затем нестройно взревели рога. По толпе словно прокатилась рябь: воины перебрасывали щиты из-за спины на руку и выставляли вперед копья. Крики усилились. Гавен и Арий, которые уже спускались по противоположному склону, задержались у зарослей можжевельника посмотреть, что происходит.

Римский строй надвигался с грозной неотвратимостью осадной машины: легионеры наступали ровным фронтом, размеренным шагом, фланги выгибались, прикрывая центр. А кельты с ревом спешили им навстречу необузданной мятущейся толпой, словно лесной пожар.

Бритты понимали, в чем состоит план римлян, но даже офицеры легиона не могли быть уверены, что задумали кельтские воины. В какой-то момент, когда уже казалось, что все войско бригантов вот-вот будет окружено и смято римскими когортами, от толпы бриттов внезапно отделилось несколько верховых отрядов, состоящих из воинов более диких племен.

– Они бегут! – воскликнул Арий. Но Гавен промолчал.

Северными дикарями овладела не паника, но ярость: в следующую минуту стало ясно, что они не разбегаются, а обходят римлян, собираясь ударить во фланг. Римляне, находившиеся на возвышенности, над самым центром вражеского воинства, внезапно оказались в невыгодном положении – ведь кельтские всадники оказались прямо над ними. С яростными воплями они помчались вниз по склону: их малорослым лошадкам было не привыкать к головоломной скачке.

На такой местности никакая пехота не смогла бы выстоять перед конницей. Легионеры спотыкались, падали под копыта коней и сшибали друг друга, пытаясь убраться с дороги свирепых всадников. Ряды пришли в смятение. Сверху разведчикам было видно, как упорядоченный римский строй рушится, как фланги оказываются оттеснены в центр, в то время как передовую линию сминают пешие воины – основные силы бригантов.

Двое разведчиков, оцепенев от ужаса, наблюдали за происходящим: кони и люди смешались в одну барахтающуюся, беспорядочную кучу-малу. Гавен внезапно вспомнил, как однажды подбил камнем белку, и она свалилась в гнездо диких пчел. В мгновение ока злополучный зверек оказался погребен под тучами рассерженных насекомых. Невероятно, но что-то подобное он наблюдал и теперь. Гавен не отводил глаз от побоища – и вздрагивал от каждого удара. Что ужаснее – находиться в самом пекле сражения или здесь, где на его глазах тысячами гибнут соратники и он переживает каждую из смертей как свою?

Но поголовно перебить неприятеля бригантам не удалось: щиты и доспехи римлян защищали от ударов лучше, нежели все военное снаряжение бриттов. Да, многие легионеры погибли на месте, но те, кто сумел, пробились сквозь вражеские орды и обратились в бегство. Командующий легионом и его ставка находились на невысоком холме поодаль. Яркие плащи всколыхнулись: первая волна отступающих докатилась до командиров. Сможет ли Донат сплотить воинов и вновь повести их в атаку?

Гавен так и не узнал, а попытался ли командующий легионом сделать хоть что-нибудь. Алые плащи отступали; вот их захлестнула беспорядочно бегущая толпа, и заблестели окровавленные клинки – это бритты настигли неприятеля. Еще несколько отчаянных мгновений Орел легиона реял над побоищем – а затем рухнул вниз.

– Юпитер Фидий¹², – прошептал Арий. Лицо его приобрело желтоватый оттенок сыра. А Гавен, видя, как над полем битвы стаями кружат во́роны, понял – здесь торжествует победу не римский бог, но Великая Королева, Владычица Воронов, Катубодва.

– Пойдем, – прошептал он. – Им мы уже ничем не поможем.

Разведчики двинулись вниз по дальнему склону. Арий пошатывался как пьяный. Но Гавену некогда было утешать и подбадривать приятеля – он и сам нетвердо стоял на ногах. Все его чувства были напряжены до предела: он настороженно прислушивался и озирался по сторонам, выискивая опасность. Металл лязгнул о камень; Гавен поспешно толкнул Ария в заросли папоротников у ручья, заставил вжаться в землю и шикнул: «Молчи!»

Там приятели и затаились, словно затравленные кролики. А шум между тем приближался. Гавену вспомнилась отрезанная голова на ферме. Воины племен иногда забирали головы в качестве трофеев. На миг ему представилось жуткое зрелище: его собственная голова и голова Ария жутко скалятся со столбов перед домом какого-нибудь северного дикаря. К горлу подступила тошнота, и юноша поспешно сглотнул, опасаясь, что, если его вырвет, враги услышат.

Сквозь папоротники Гавен видел исцарапанные голые ноги чужаков, слышал их пение. Северяне гоготали и выводили протяжным речитативом бессвязные, обрывочные фразы, которым предстояло сложиться в победную песнь. Юноша вслушивался в невнятную речь севера, пытаясь разобрать слова.

Арий внезапно встрепенулся и неспокойно завозился в папоротниках. Гавен вскинул глаза: над головами бриттов раскачивался Орел легиона. Арий приподнялся; Гавен попытался было удержать приятеля, но тот уже вскочил на ноги и выхватил гладиус¹³. Сталь блеснула под солнцем; нестройное пение оборвалось. Гавен перекатился на корточки и тоже взялся за меч. Бриганты расхохотались. Юноша в тревоге осознал, что их тут десятка два.

– Отдавайте Орла! – хрипло потребовал Арий.

– Отдавай меч! – приказал самый высокий из бриттов. Он говорил по латыни, но с сильным акцентом. – И так и быть, останешься в живых.

– Подарим его нашим женщинам, лишний раб в хозяйстве всегда пригодится, – предложил рыжеволосый здоровяк.

– Точно – бабам на забаву!

– Ой как им понравятся эти кудряшки – да это небось переодетая девчонка, на войну за своим парнем увязалась!

Последовал поток непристойностей на языке бригантов – воины изощрялись в предположениях, что именно сделают с пленником женщины. На мгновение Гавен словно окаменел: его попеременно захлестывали то страх за друга, то одуряющая паника, побуждающая вскочить и бежать куда глаза глядят. Словно помимо своей воли, он поднялся на ноги.

– Он безумен, – сообщил Гавен на языке племен, схватил Ария за подол туники и удержал рядом. – А безумцам покровительствуют сами боги.

– Побезумствовать мы тут все горазды! – Вождь бригантов подозрительно воззрился на юношу, пытаясь понять, почему тот одет как римлянин, но говорит по-бриттски. – И боги даровали нам победу.

«Это верно, – подумал Гавен, – а главный сумасшедший здесь – я». Но не мог же он спокойно стоять и смотреть, как убивают его друга! От одного этого воспоминания он бы точно с ума сошел.

– Боги нашего народа добры, – неубедительно возразил юноша. – Им не понравится, если вы станете бесчестить богов побежденного противника. А это – их жрец. Отдайте ему Орла и отпустите с миром.

– А ты кто такой, чтоб нам приказывать? – осведомился вождь, недобро хмурясь.

– Я – сын Авалона, – отвечал Гавен, – и я своими глазами видел, как Катубодва летит на крыльях ветра!

Бритты встревоженно зашептались, и Гавен уже подумал было, что выкрутился. Но рыжеволосый сплюнул и взялся за копье.

– Значит, ты предатель! Предатель и полоумный, хороша парочка!

Арий с силой рванулся из рук приятеля и кинулся на врага. Гавен попытался было остановить юношу, но опоздал на какую-то долю секунды: с невыносимой отчетливостью он видел, как копье бриганта по дуге взвилось в небо.

Панцирь защитил бы от удара – но разведчикам полагались лишь тяжелые туники из выделанной кожи. Арий пошатнулся, глаза его удивленно расширились: острие впилось ему в грудь. Еще до того, как он рухнул на землю, Гавен знал: такая рана смертельна. Это была последняя связная мысль, промелькнувшая в его голове. Перед ним возник лик Катубодвы – и он с пронзительным криком ринулся на бригантов.

Гавен почувствовал, как клинок его входит в плоть. Не задумываясь, он отбил очередной удар и поднырнул под рукой противника. Для ближнего боя длинные мечи кельтов не подходили: ими не размахнешься толком. А короткий гладиус бил снизу вверх, колол, рубил, рассекал кожу и мышцы, задевал кость. Долгие часы отработки приемов мечевого боя не пропали даром; но проклятия друидов, которые выкрикивал Гавен, размахивая клинком, внушали его врагам еще больший страх, нежели сталь.

В какой-то момент Гавен осознал, что натиск врагов ослаб; а следом обнаружил, что никого рядом нет. Юноша заморгал, тяжело дыша, словно загнанный конь.

Воины бригантов исчезли за гребнем холма. На залитой кровью земле распростерлись восемь мертвых тел. Чуть пошатываясь – боевое безумие, переполнявшее его, разом иссякло, – Гавен вернулся к Арию. Тот лежал неподвижно, глядя пустыми глазами в небо. А рядом с ним, брошенный убегающими бригантами, тускло поблескивал Орел IX легиона.

Надо предать прах друга земле, отрешенно подумал Гавен. Надо похоронить его как героя: насыпать над ним курган, вокруг уложить тела убитых врагов, а надгробным памятником поставить Орла. Но юноша знал, что сил у него не хватит. Да и что изменится? Ария уже не воскресить, и остальных тоже. Даже Орел Арию теперь ни к чему: Орел – это просто повод перебить как можно больше людей.

«Здесь мне не место», – убито размышлял Гавен, выронив меч. Негнущимися пальцами он распутал завязки кожаной туники и сбросил с себя тяжелую одежду. Стало легче; но от него по-прежнему разило кровью. В тишине слышалось негромкое журчание ручья. Гавен, спотыкаясь, побрел назад сквозь папоротники туда, где ручей, разлившись, образовывал глубокую заводь, погрузил лицо в ледяную воду, смыл с себя кровь, утолил жажду. К превеликому удивлению юноши, перепачкался он по большей части в чужой крови, не в своей: сам он почти не был ранен. Холодная вода немного взбодрила юношу, но кровь – кровь его же собственных соплеменников – пятнала его душу.

«Я не приносил присяги императору, – сказал себе он. – Я не обязан оставаться в армии, я не убийца и не палач!» Удержат ли его силой, если он вернется в Эбурак? Как бы то ни было, дед не переживет такого позора. Пусть лучше старик думает, что внук погиб, нежели узнает, что Гавен в ужасе бежал с поля боя. Глядя на мертвые тела, юноша понимал: он не смерти боится; ему претит убивать.

Наконец он поднялся на ноги. Золоченые крылья Орла зловеще посверкивали среди трупов в лучах заходящего солнца.

– Ты, по крайней мере, никого больше не поведешь на смерть! – пробормотал про себя Гавен и отнес Орла к ручью. Золотое сияние кануло в заводь: так вода забирала себе блеск многих других сокровищ, принесенных в жертву богам соплеменниками его матери.

Вероятно, по другую сторону кряжа еще кипело сражение и гибли люди, но здесь царила тишина. Гавен пытался понять, что же ему теперь делать. Вернуться в легион он не мог, но и племена его не примут – с его-то римской внешностью! На самом деле есть только одно-единственное место, где никому нет дела, римлянин он или бритт; где важно только то, что у него в душе. Внезапно ему мучительно захотелось домой, на Авалон.