Czytaj książkę: «Правила устанавливает Королева»
Пролог
Пустошь — место не милосердное, но она была нашим домом. Её ветра не ласкали, зато приносили запах полыни и свободы. Её солнце палило, но оно же сушило целебные травы, которые мы собирали с матерью, напевая старые песенки. Эта каменистая земля была по-своему прекрасна.
Здесь, среди безбрежного песка, нашёлся островок жизни — с родником, скудной зеленью и маленьким городком, которым правил староста. Наша семья занимала в нём не последнее место. Мама исцеляла людей от всех хворей, а отец уходил с караванами, охраняя их в долгих и опасных путях.
Я, Эрика, знала каждую трещинку на стенах нашей хижины, каждый кустик полыни в окрестностях. Моими учителями стали ветер, песок и руки матери — Линель, превращавшей уродливый корень в живительный бальзам. Мы с братом Лео наперегонки бегали за ящерицами, а по вечерам забирались к папе, Хану, на колени и слушали его истории о далёких звёздах и духах пустыни. Папа держал наш мир, словно неприступный утёс. Его смех грел грубоватым теплом, а широкие ладони, казалось, могли удержать любую беду. Он научил меня читать следы на песке и никогда не сдаваться.
Мама порой грустила, глядя на восток, но на вопросы о прошлом лишь гладила меня по голове:
— Самое важное — это наше сегодня. А прошлое осталось в прошлом. Не бери в голову, дорогая. Мама погрустит — и её отпустит.
А сегодня у нас горела любовь, кипела работа и тихая радость от хорошо сделанного дела. Я помогала ей готовить пилюли, заворожённо наблюдая, как под её пальцами рождается что-то полезное, почти волшебное.
Моё особое чутьё — видеть, когда растение наполнено силой, или чувствовать фальшь в словах — я считала просто частью себя. Оно было со мной, сколько я себя помню, как зелёные глаза или рыжие волосы. Я даже не замечала его роста. В двенадцать лет случился первый всплеск силы. Папа тогда увёл меня в глубь пустыни и учил управляться с ней. Теперь же близился мой восемнадцатый день рождения, и я чувствовала, как сила снова бурлит, готовая вырваться наружу, стать мощнее. Мы с папой уже потихоньку начали готовиться снова уйти далеко в пустыню, чтобы обуздать её.
День, перевернувший всё, начался самым обычным. Мы с Лео нашли целую поляну Сияющих лютиков — редчайших цветов, чьи лепестки в маминых рецептах ценились выше серебра. Мы несли домой полные подолы, смеясь и толкаясь. Отец, завидев нашу добычу, рассмеялся раскатистым смехом и пообещал устроить сегодня пир.
В этот момент в ясное небо ударил гром. Сначала нарастающий гул, похожий на рой гигантских железных пчёл. Потом над кровлей зависло нечто — огромное, круглое, тёмное, поблёскивающее холодными бликами, как мокрая галька под луной. Тени оно не отбрасывало, но воздух вокруг задрожал и зазвенел, сводя скулы.
Из штуковины спустились люди. Их одежды струились гладко и чуждо, словно скорлупа драконьего яйца. Лица были бесстрастными масками. У всех — серебристые волосы и светлые глаза. Они просто стояли в воздухе, и от них повеяло холодом, от которого даже жар пустыни отшатнулся.
Отец мгновенно встал перед нами, заслонив маму, Лео и меня. Его широкая спина внезапно показалась уязвимой. Сила, исходящая от незнакомцев, прижала нас к земле, не давая подняться с колен и заставляя содрогаться.
— Чего хотите? — прогремел голос папы. В нём не было страха, только стальная готовность.
Самый старший из пришельцев, мужчина с седыми висками и глазами без души, скользнул взглядом по отцу, будто по пустому месту, и упёрся в маму.
— Линель, — произнёс он. Тихий голос резал слух, как лезвие по стеклу. — По приказу…
Я не понимала.
«Чей приказ? Откуда они знают маму?»
Мать не закричала. Она издала сдавленный звук, будто её ударили в живот. Вцепилась в Лео, а её лицо побелело, как пепел.
— Нет, — выдохнула она, перебивая. — Оставьте нас. Вы же обещали.
— Обещание давалось тебе одной, — холодно отрезал седой. — Ты же забрала единственное дитя брата. Да ещё с даром. Из неё так и прёт эфиром. Что будешь делать, когда он вырвется? Отдай её.
Его взгляд, тяжёлый и оценивающий, упал на меня. В этот миг внутри что-то перевернулось. От ужаса, непонимания, от вида спины отца, внезапно сжавшейся. Будто гром прогремел внутри черепа. Мир сжался, а после раскрылся, став невыносимо ясным.
Передо мной возникли ауры всех, кто был вокруг. Клубящиеся тени высокомерия и жестокости, чёрным дымом окутавшие пришельцев. Я увидела, как от седого мужчины ко мне тянется тончайшая, мерцающая нить цвета старого серебра. Паутинка, от которой тошнило. Она впивалась прямо в грудь, в самое сердце. От мамы шла другая, роднее, как и от Лео, но вот от папы… ничего. Он не был связан со мной этой нитью. Никак. Он чужой. А вот этот ледяной старец… родня.
От этого открытия мир поплыл. Моё собственное незнание рухнуло на меня тяжёлым камнем. Родня. Эта мысль выжгла всё внутри дотла.
— Эрика! — крикнул папа, обернувшись. В его глазах я увидела тот же вопрос, ту же догадку, и самое страшное — я увидела его чувства, боль от того, что я всё поняла.
«А пофиг. Он мой папа. Никто больше.»
Седой мужчина уже поднял руку, пальцы сложились в странный жест.
Время будто замедлилось. Моё новое, уродливое зрение показало мне узел — точку, где его воля сжималась, чтобы выстрелить в моего отца. И я, не думая, рванула навстречу этому лучу, загораживая его.
Я всё поняла. Он хочет их убить.
— СТОЙ!
Мой крик вырвался — хриплый, раздирающий горло, в нём была та самая сила, что только что открыла мне ауры. Воздух вокруг дрогнул, и серебряная нить вспыхнула, ослепительно и болезненно.
Седой мужчина вздрогнул. Его безупречная маска на миг сморщилась от неожиданности, а жест замер, не завершённый. Он смотрел на меня уже не как на вещь, а как на явление. В его бездушных глазах вспыхнул острый, хищный интерес.
— Любопытно, — прошептал он. — Контроль? Нет… Отражение. Инстинктивное. Чистое. И это ещё без ввода в Дом.
Этого мига хватило. Ноги подкашивались, но я впилась ногтями в ладони, чтобы боль вернула ясность.
— Ты… — мой голос всё ещё дрожал, но я заставила его звучать твёрже. — Ты пришёл за мной. Только за мной. Остальных не трожь.
Он медленно опустил руку, изучая меня.
— Дикарка с даром крови. Да. Ты принадлежишь Дому. В грязи твоему дару не место. Он либо расцветёт у нас, либо погубит тебя и всех вокруг.
— Значит, забирай, — выдохнула я, не отрывая от него взгляда. Внутри всё обмирало, но я сжимала это оцепенение в кулак. — Меня. Только меня. Оставь их. Маму. Лео. Папу… — голос на секунду сорвался. — Оставь их всех в покое. И я пойду с тобой без борьбы.
— Эрика, нет! — закричала мама, рванувшись вперёд, но один из стражников молча блокировал ей путь.
— Ты не в положении торговаться, девочка, — холодно сказал седой.
— А ты не хочешь лишних проблем, — парировала я, впервые в жизни ощущая вкус опасной игры. Моё новое зрение показывало — его аура, холодная и ровная, чуть дрогнула. Его интерес к моему «дару» был сильнее, чем желание устроить резню. — Ты сказал, что хочешь забрать меня живую и способную. Подумай, буду ли я такой же «ценной», если ты убьёшь на моих глазах всё, что я люблю? Или я сделаю всё, чтобы твой Дом сгинул?
Наступила тишина, нарушаемая лишь всхлипами мамы. Седой мужчина разглядывал меня долгими, леденящими секундами. Потом его тонкие губы тронуло что-то вроде усмешки.
— Дерзко. Глупо. По-звериному разумно. — Он кивнул. — Хорошо. Условия принимаются. Твоя семья остаётся. Они — ничто. Пыль. Мы забудем дорогу в эту пустошь. Но если ты сделаешь хотя бы шаг назад… договор аннулируется. И думаю, сама догадываешься, что будет…
Он сделал едва заметный знак рукой. Стражники ослабили хватку. Папа, стиснув зубы, поднялся на ноги. В его глазах кипела ярость, смешанная с беспомощностью. Он рвался в бой, я видела это.
— Папа… — прошептала я, глядя прямо на него. И в этом слове было всё: «Прости. Спасибо. Будь для них стеной. Живи.»
Я повернулась к седому, не дав себе возможности передумать.
— Я готова.
Меня повели к холодной, блестящей штуковине. Я не оглядывалась. Боялась, что если увижу их лица — мамы, Лео, папы — то моя хрупкая храбрость рассыплется в прах.
Когда я ступила на гладкую, вибрирующую поверхность диска, седой мужчина произнёс, обращаясь уже не ко мне, а как бы констатируя факт:
— Меня зовут Алтейр. Я — Старший Брат Главы Дома Скорвиус. А ты, дикарка, отныне Эрика Скорвиус. Забудь своё прошлое. Оно умерло.
Диск взмыл вверх. Ветер пустоши, тёплый и пахнущий полынью, резко сменился ледяным свистом высоты. Я стояла, сжав кулаки, и смотрела, как наша хижина, наша пустошь, вся моя прежняя жизнь превращается в маленькое коричневое пятно, а затем и вовсе исчезает из вида.
Внутри не было ни ярости, ни слёз. Был только тот самый холод, что возник при виде серебряной нити. Холод обещания.
Они думали, что везут в клетку дикое животное, которое нужно приручить.
Они ошибались. И я приложу все силы, чтобы встать так высоко, что сами они окажутся у моих ног. Никто не смеет являться к моей семье с такими угрозами и оставаться безнаказанным.
Глава 1
Путь из пустоши в Нефритовую столицу занял три дня на летающем диске — «Нефритовая ладья», как назвал её Алтейр. Я почти не спала, наблюдая, как внизу мелькают леса и реки, а затем из тумана вырастают невероятные вершины, увенчанные сияющими дворцами. Воздух стал густым и тяжёлым от эфира — настолько, что моя собственная сила клокотала внутри в ответ.
На третий день вдали показалась стена. Не стена — горный хребет, искусственно высеченный и поднятый в небо, опоясанный сияющей лентой защитных рун. Это был Внешний Вал, первая граница столицы. «Ладья» замедлила ход, и нас пропустили через мерцающий энергетический золотой купол со всплеском, от которого зазвенело в ушах.
И тогда перед моим взором открылся Нефритовый Город.
Он каскадом поднимался по склонам гор, ярус за ярусом, разделённый высокими внутренними стенами из белого камня с прожилками зелёного нефрита. Каждый ярус был словно отдельный мир.
— Шесть колец, шесть законов, — раздался рядом сухой голос Алтейра. Он стоял, не глядя на меня, уставившись вперёд, но его слова были явно обращены ко мне. — Нижнее кольцо — Рынок Тысячи Вёдер. Там толпа, грязь, подножный эфир и всякий сброд со всего Континента. Выше — кольца ремесленников, лекарей, астрологов. Чем выше, тем чище воздух и… изощрённее интриги.
«Ладья» плыла над городом, и я видела, как кольца делились не только стенами, но и атмосферой. Внизу — хаотичное море разноцветных крыш, толпы на мостах, дым костров и пёстрые вывески. В средних кольцах — упорядоченные кварталы, сады на крышах, публичные павильоны для медитаций. А на трёх верхних ярусах, на самом Хребте Дракона, располагались сами Дома.
— Смотри, — Алтейр махнул рукой в сторону сверкающих на солнце шпилей. — Вердиго — багровые башни с вечным дымом из жерл. Их кольцо пахнет серой и сталью. Игнис — словно гигантская кузница, здания из бронзы и меди. Унделайн… их владения почти не видишь, они скрыты миражем, только искажаешь взгляд. А вон там, где сады цветут среди зимы, — Фениксы.
Он сделал паузу, и «Ладья» взяла курс на самый высокий пик в северной части хребта. Там, в окружении вечных льдов и свинцовых туч, высилась угрюмая, монолитная крепость из чёрного камня. Ни садов, ни украшений. Только мощь, тяжесть и всепоглощающая тишина.
— А это, — произнёс Алтейр, и в его голосе впервые прозвучали нотки тепла, кроме презрения, — наше. Чёрный Пик Скорвиус. Сердце нашей силы. И твой новый дом.
Крепость Дома Скорвиус возникла перед нами во всех деталях, когда мы приблизились. Чёрный гранит, впитывающий свет, острые шпили, вонзающиеся в низкие облака. Вся его архитектура кричала о неприступности. Врата из чёрного дерева с серебряными прожилками бесшумно впустили ладью во внутренний двор, размером с целое поселение из пустоши.
Алтейр, молчаливый и неумолимый, провёл меня через лабиринт переходов в отдельное восточное крыло.
— Здесь ты будешь жить, — сказал он, распахивая высокие двери. — Твои покои. Слуги ожидают. Отдохни. С наступлением сумерек тебя ждут в Зале Предков. Не опаздывай.
Крыло оказалось золочёной клеткой. Просторные комнаты с высокими потолками, украшенными фресками битв и медитаций. Мебель из тёмного дерева и светлого шёлка. На одной из стен висела огромная карта Нефритового Континента, испещрённая иероглифами и светящимися точками — эфирными артериями, как позже объяснила одна из служанок. Всё было безупречно, стерильно и совершенно чуждо.
«Да, красиво, но я привыкла к свободе, а тут меня как будто замуровали в пещеру. Ужасающее ощущение.»
Слуги — мужчины и женщины в серебристо-серых одеждах с вышитым на груди гербом Дома: стилизованный ключ, обвитый змеёй. Они двигались бесшумно, глаза опущены. Ни вопросов, ни любопытства. Только безупречная эффективность. Меня омыли в каменной купели с благовонными маслами, облачили в простое, но невероятно дорогое платье из серого шёлка, которое холодно струилось по телу. Я чувствовала себя манекеном, которого готовят к аукциону.
Когда солнце начало клониться к закату, окрашивая облака в багрянец, за мной пришли.
Зал Предков поразил холодным величием. Пространство освещали парящие шары магического света. Стены от пола до потолка занимали свитки с генеалогическими древами и портреты. Все они смотрели на меня серебряными глазами — знакомыми до мурашек. Спасибо судьбе, что у меня мамины зелёные глаза и рыжие волосы. В конце зала, за длинным столом из чёрного нефрита, ждала моя «семья».
Я заставила себя идти ровно, ощущая на себе десятки взглядов — не только со стен. За столом собралось человек пятнадцать. Старшие с седыми висками и острыми, как клинки, лицами. Женщины с безупречными причёсками и взглядами, оценивающими каждую нитку на моём платье. Молодые — некоторые немногим старше меня — с любопытством, смешанным с откровенным презрением.
Во главе стола сидели двое мужчин, чьё присутствие сковывало воздух сильнее всего.
Первый — мужчина в годах Патриарха, с лицом, на котором время оставило лишь печать непоколебимой власти. Его серебряные глаза мерцали тихой, древней силой. Он восседал неподвижно, как гора, и от него исходила ощутимая, давящая мощь.
Рядом — другой. Моложе, на вид лет тридцати. Его красота была отточенной и холодной, как лезвие. Серебристые волосы, собранные в длинный хвост, и глаза, не выражающие ничего, кроме аналитической оценки. Он изучал меня взглядом мастера, разглядывающего незнакомый артефакт. Длинные волосы у мужчины… Непривычно. Но это шло ему, придавая вид древнего, отрешённого мудреца.
— Подойди, дитя, — раздался голос старшего. Звук, тихий и ровный, заполнил каждый угол зала. Он не встал. Никто не встал. — Присаживайся. - Он указал на самый дальний стул. Я подошла и села. Тишина стала оглушительной. — Мир пустоши отпустил тебя, я вижу. — В его голосе не было ни доброты, ни жестокости. Лишь холодный анализ. — Алтейр доложил о твоём даре. «Око Истины». Редко. Ценно. И крайне неудобно, будучи в руках необученной дикарки.
— Я не стремилась к этому, — выдавила я, заставляя голос звучать ровно.
— Стремление — привилегия сильных, — парировал он. — У слабых есть лишь факты. Факт в том, что ты здесь. И твой дар уже привлёк внимание Других Великих Домов.
Он сделал лёгкий жест, и один из старцев — с длинной седой бородой и глазами, полными неприязни, — начал говорить, обращаясь ко всем, но глядя на меня:
— Дитя ничего не знает о нашем мире. Пора просветить. — Его голос скрипел, как ржавые петли. — Нефритовый Континент делится на Пять Великих Домов. Мы, Скорвиус, хранители знаний, мастера контроля и льда. Вердиго — воины, их стихия — разрушительный огонь. Игнис — ремесленники и торговцы, их сила в магии земли и металла. Унделайн — мистики и провидцы, повелители иллюзий. И Феникс — целители, их дар — магия жизни. Между нами — вечный баланс. И вечная, скрытая война за ресурсы и влияние. Нефритовая Академия Вечного Совершенства — наше общее детище и главное поле этой битвы. Туда отправляют юные дарования всех Домов. Одни идут за знаниями. Другие — чтобы шпионить, вербовать или устранять.
Мужчина во главе стола кивнул, принимая эстафету.
— Завтра ты отправишься в Родовую Святыню для пробуждения памяти крови, а после — в Академию. Твой дар нуждается в шлифовке, а твоё присутствие — в официальном объяснении. Грегор, — он обратился к молодому человеку с ледяным взглядом, — Почтенный Старейшина нашего Дома и твой троюродный дядя, а также Ректор Академии, будет твоим наставником в её стенах. Он проследит за твоим прогрессом и оградит от наиболее очевидных угроз.
Тот, Грегор, лишь чуть склонил голову в подтверждение. Его взгляд, казалось, взвешивал каждое моё движение.
— Взамен, — продолжал Патриарх, — Дом обеспечит безопасность твоей матери и брата в пустоши. Они получат защитные обереги и содержание. Эти условия не обсуждаются.
Это прозвучало как ультиматум, обёрнутый в шёлк показной заботы.
— А если я откажусь? — спросила я, уже зная ответ.
Старший мужчина отпил из нефритовой чаши. Его глаза сверкнули.
— Тогда ты покинешь эти стены с тем, с чем пришла. С твоим диким даром и с твоей семьёй, которую не сможешь защитить. Вердиго найдут тебя в течение недели. Они не станут предлагать сделку, ты станешь их рабыней. А мы не сможем тебя отдать, не объявив войну. Значит, ты умрёшь. Возможно, твоя семья умрёт первой. Таковы правила игры.
Я посмотрела на Грегора. Его лицо сохраняло бесстрастную маску, но в глубине глаз я поймала крошечную искру — не сочувствия, а холодного, живого интереса. Ему было любопытно, какой выбор я сделаю.
В воздухе висели невысказанные угрозы. Я сидела среди своей крови, но никогда не чувствовала себя такой чужой.
— Хорошо, — сказала я, и слово прозвучало тихо, но отчётливо. — Я пойду в Академию. Но на моих условиях. Я учусь для себя. Не для того, чтобы стать слепым орудием. И я хочу знать всю правду — о Домах, о даре, о том, почему всё это началось.
Патриарх Каэл обменялся быстрым взглядом с Грегором. Уголки его губ дрогнули на миллиметр. Нечто вроде холодного одобрения.
— Дерзко. Безрассудно. Возможно, именно то, что нужно. — Он поднял чашу. — Условия приняты. На испытательный срок. Ректор Грегор, с завтрашнего дня она твоя ответственность. Научи её выживать. А теперь — ужин.
Блюда сменяли одно за другим, но вкуса я не чувствовала. Я впитывала обрывки разговоров — о политике, месторождениях эфирных кристаллов, стычках на границах. Я соединяла услышанное с тем, что видела Оком Истины: нити связей, скрытые симпатии и презрение за столом. Видела холодную, бездонную ауру лорда Каэла и более острую, сфокусированную — Грегора. И тонкие щупальца зависти, что тянулись ко мне от некоторых родичей.
Когда пиршество закончилось, Патриарх удалился первым. Остальные стали расходиться. Ко мне подошёл Грегор.
— Идём, — сказал он коротко. — Покажу дорогу. Завтра на рассвете — Святыня, а после — Академия.
Мы шли по опустевшим коридорам. Его шаги были бесшумными.
— Ты умеешь держать удар, — произнёс он наконец, не глядя на меня. — Это хорошо. В Академии бить будут чаще. И не только кулаками.
— Вы будете одним из тех, кто бьёт? — спросила я прямо.
Он остановился и повернулся. В тусклом свете его лицо казалось высеченным изо льда.
— Я буду тем, кто научит тебя парировать, — ответил он. Его глаза сверкнули. — Патриарх видит в тебе инструмент. Я вижу переменную. Переменные либо упрощают уравнение, либо взрывают его. Постарайся не взорваться, пока я не вычислю, какую пользу ты можешь принести.
— А если я решу не приносить пользу?
Его губы тронула едва заметная усмешка.
— Тогда, племянница, тебе придётся играть в игру, правила которой ты не знаешь, против мастеров, играющих в неё всю жизнь. Я бы не советовал. — Он распахнул дверь в моё крыло и прошептал так, что мурашки пробежали по спине: — Поиграем?
Он вошёл следом, закрыл дверь и провёл рукой, очерчивая в воздухе светящийся голубой символ. Стены едва заметно дрогнули.
— Чтобы не помешали.
После этого он направился ко мне, не торопясь, расстёгивая верхние пуговицы у ворота, открывая линию ключиц и шеи.
— Что вы делаете? — спросила я, и голос предательски дрогнул.
— В Академии найдутся те, кто захочет с тобой «поиграть». Я проверяю твою реакцию, — произнёс он буднично, продолжая приближаться.
Я отступала, пока спиной не упёрлась в холодную стену. Бежать было некуда.
Я не чувствовала от него волны влечения или страсти — только холодный, методичный интерес. Это сбивало с толку. Что он проверяет? Может, ударить?
Грегор встал вплотную, долго смотря сверху вниз.
Стало невыносимо неловко. Проклятый красавец. Сердце забилось чаще назло мне. Я не выдержала его взгляда и опустила глаза на его грудь.
— А ты умеешь краснеть, — прошептал он, мягко приподнимая мой подбородок пальцем.
— По-вашему, дикаркам это не свойственно? — фыркнула я, пытаясь вырваться.
— Слышал, в племенах взрослеют рано, — его дыхание коснулось щеки. — Но это не важно.
Его губы коснулись моих — мягко, вопросительно, словно ставя эксперимент. Я застыла, широко открыв глаза. Его же веки были опущены.
Самое странное — я не чувствовала от него никакого отклика, это было похоже на поцелуй со статуей. Решив рискнуть, я уперлась ладонями в его грудь, пытаясь оттолкнуть. Он лишь усмехнулся и прижал к стене сильнее, поймав мои запястья. Я ударила пяткой по его голени, локтем попыталась попасть в ребро. Он увернулся, и мне показалось, уголок его рта дёрнулся. Мы начали странную, тихую потасовку. Он играл со мной, как хищник с добычей, и каждый раз, когда оказывался в преимуществе, снова целовал. Губы, уголок губ, шею... Его язык скользнул по мочке уха, и по телу пробежала предательская волна мурашек. Чёрт! Почему тело реагирует, когда разум в ужасе?
В итоге я оказалась на полу, прижатая его весом, с заведёнными за голову руками. И вот тут, наконец, от него повеяло чем-то иным — не просто интересом к объекту, а вниманием к женщине. Что его так переключило?
— Отпусти! — прошипела я.
— Забавная, — его губы снова прикоснулись к шее. Сердце бешено застучало. — Если бы просто стерпела, я бы ушёл. Но раз сопротивляешься... значит, где-то внутри тебе это не чуждо. Запомню. Не бойся, я не насильник. Подожду, пока сама захочешь. Но сейчас... уже поздно.
Он резко поднялся, словно ничего и не было, и направился к двери.
— До рассвета, Эрика Скорвиус. Советую поспать. Завтра начинается твоя настоящая жизнь. Или заканчивается.
Дверь закрылась, оставив меня одну в звенящей тишине золотой клетки.
Я подошла к окну. Внизу раскинулся Нефритовый Город — море огней, парящих мостов и сияющих пагод. Где-то там была Академия. Где-то — враги. А здесь, за моей спиной, — холодные союзники по крови.
И союзники ли?
