Czytaj książkę: «Роман с Рыжей Бабочкой»

Глава 1

В сорок пять лет ты перестаёшь ждать от жизни сюрпризов.

Ты знаешь, как пройдёт вечер, кто с кем заговорит, кто кому кого продаст. Шампанское будет чуть тёплым, разговоры — чуть пустыми, а завтра утром ты снова проснёшься и пойдёшь на работу, где всё ровно, предсказуемо и безопасно. Это называется «стабильность». Очень удобно.

Валерия перестала ждать сюрпризов года три назад. Где-то между разводом и тем днём, когда она вдруг поняла: когда ты одна — это не страшно. Это даже приятно. Даже здорово. А иногда — единственный способ наконец услышать себя, а не постоянный фоновый шум из чужих планов, чужих нужд и чужого расписания, в котором для тебя отведён слот между «ужин» и «не забудь врача».

Поэтому, входя в старый особняк над озером, она ничего не искала. Ни знакомств, ни приключений. Может, новых возможностей — но совсем чуть-чуть, ровно настолько, чтобы не потерять хватку.

Двенадцать лет в Итальянской Швейцарии, в Лугано — на том самом озере Лугано, которое уже давно перестало завидовать озерам Комо и Маджоре. Туристы ехали туда на уик-энд. Сюда же приезжали жить миллионеры со всего мира — тихо, с хорошими адвокатами и видом на воду. За эти двенадцать лет её аккуратно, по швейцарским стандартам, научили ценить такие места, как это. И она как-то перестала замечать, что сама давно стала здесь своей.

И она знала, что на таких вечерах нужно было просто продолжать появляться. Валерия усвоила это давно, на собственном, не самом лёгком опыте: в этих клубах, если тебя начали узнавать, это надо ценить и время от времени подтверждать своё существование. Прийти. Выпить вина. Поговорить ни о чём с нужными людьми. Уйти раньше, чем станет совсем скучно.

Особняк стоял прямо над озером — старый, девятнадцатого века, с высокими окнами и тяжёлыми ставнями, которые, судя по всему, не закрывались со времён последнего владельца. Изнутри лился мягкий свет, со стороны воды здание выглядело как декорация к фильму, где всё заканчивается красиво, — что немного льстило реальности.

На террасе уже стояли люди — небольшими группами, с бокалами в руках и выражением лиц людей, которые пришли не столько отдохнуть, сколько показаться. Кто-то говорил слишком громко, перекрикивая лёгкую музыку из гостиной. Классика жанра.

Валерия посмотрела на себя в отражении — в тёмном стекле окна, между рамой и ночным озером — и улыбнулась. Сегодня она себе нравилась. Впервые за много лет не нашла, к чему придраться. Вот что развод животворящий с женщинами делает.

На ней было длинное тёмное платье с запахом — простое, но безупречно сидящее. Ткань струилась по фигуре, легко расходилась на бедре при каждом шаге. Волосы — длинные, прямые, густые, тёплого медно-рыжего оттенка — в свете фонарей казались почти золотыми.

Она поправила локон, заправила за ухо — привычный жест, почти рефлекс — и вошла в зал.

Паркет тихо скрипнул под каблуками. Внутри пахло вкусными закусками, дорогим вином, старым деревом и чем-то сладким — десертами, которые официанты уже расставляли на длинном столе в соседней комнате. Она взяла бокал белого. Холодный, скорее всего Vermentino. Сделала глоток, прикрыла глаза.

Хорошее вино. Один из немногих аргументов в пользу таких вечеров.

Оглядела комнату, отметила знакомые лица. Пара архитекторов из Милана. Инвестор из Цюриха, который всегда говорил слишком быстро, будто боялся, что его перебьют до самого интересного — хотя самого интересного обычно не было. Человек из фармацевтической компании, в сотый раз рассказывающий историю про стартап сына. Сын, судя по количеству повторений, так и не запустился.

Кто-то подошёл поздороваться, и разговор начался так, как начинался всегда:

— Вы были в Милане на Salone в этом году? — Да. — И как впечатления? — Много шума. Но пару интересных вещей всё-таки было.

Такие разговоры могли длиться бесконечно — никто не говорил ничего по-настоящему важного, все просто поддерживали движение вечера, как поддерживают пламя свечи: дуть нельзя, но и не дуть тоже нельзя, иначе погаснет. Через несколько минут она почувствовала знакомое лёгкое онемение — не скука даже, а её более вежливая версия. Сделала ещё глоток вина и посмотрела в окно. Озеро было тёмным, и только огни на противоположном берегу дрожали в воде.

И тут за её спиной кто-то негромко сказал:

— Pourquoi pas.

Фраза прозвучала легко, будто в ответ на шутку, которую она пропустила. Валерия не повернулась — но почти автоматически, вполголоса, пропела: Pourquoi pas… pourquoi pas… В сорок с лишним лет петь про дуэль со смертью на светском приёме — очень по-взрослому. Ту самую, да. Для себя. Почти неслышно.

И тут же рядом кто-то подхватил — спокойно, с лёгкой улыбкой в голосе:

— Почему бы нет. Уж если решил — за дело…

Она повернула голову.

Высокий. Широкоплечий. Ух, хорош — прям мурашки побежали по местам, о существовании которых она забыла. Но она взяла себя в руки и продолжила смотреть дальше. Тёмные волосы, серые глаза — внимательные, с той лёгкой насмешливостью человека, которому везде немного интереснее, чем остальным. Тёмный пиджак, светлая рубашка без галстука — та самая аккуратная небрежность, которая даётся не стилистом, а привычкой к хорошим вещам. Он стоял у окна, опираясь на высокий столик, и смотрел на неё так, будто весь вечер ждал именно этой секунды.

Он приподнял бокал:

— Две капли свернут, сверкнут на дне, эфес о ладонь согреешь, и жизнь хороша, хороша вдвойне, коль ей рисковать умеешь.

Пауза. Потом поднял бокал чуть выше и с лёгкой улыбкой:

— Почему бы нет!

— Вот это да. — У неё аж рот открылся от удивления. — Вы серьёзно сейчас дословно процитировали первый куплет из «Мушкетёров».

Не вопрос — констатация.

— А что, заметно? Каждый нормальный советский мальчик знал эту песню наизусть.

— Ну, это точно да. Но здесь это звучит чужеродно. Как привет из другого мира.

— Именно поэтому и сказал. — Он сделал глоток. — Чем дальше от дома, тем сильнее тянет на всякую такую ерунду. Старые фильмы, песни. Вещи, которые знаешь наизусть.

— И «Мушкетёры» в этом списке?

— А у вас нет?

Он посмотрел на неё внимательнее. Что-то в его взгляде изменилось — едва заметно, но она это почувствовала. Узнавание. Не «мы оба смотрели одни фильмы» — другое. Глубже.

— Ну, да.

— Значит, нас в этом зале как минимум двое. — Он протянул руку — просто, без пафоса, как делают люди, привыкшие знакомиться по сто раз на дню. — Роман.

Она чуть помолчала. Потом сказала — тихо, почти себе:

— Уж если решать, тогда решай. — И тоже протянула руку — Валерия.

Ладонь сухая, тёплая. Уверенное рукопожатие — такое, которому не нужно ничего доказывать. Пальцы сомкнулись ровно настолько, чтобы через секунду разойтись. Но не разошлись сразу. Чуть дольше, чем нужно.

Они оба это заметили. Оба подняли глаза одновременно.

Как у любой нормальной женщины, у Валерии были свои тараканы — давно сформировавшаяся команда, воспитанная и в целом вполне управляемая. Они давно усвоили правило: появляться только тогда, когда она наедине с собой и с хорошей бутылкой вина.

А тут вдруг кто-то осторожно приоткрыл дверь. Оттуда высунулась пара любопытных усиков. Потом ещё одна. Тараканы переглянулись и зашевелили усиками почти синхронно.

Ну здравствуйте, — вздохнула она мысленно. — Явились.

Они притихли. Но усики продолжали шевелиться.

Роман, тем временем, чуть заметно усмехнулся. И только потом их руки разошлись.

— Давно не слышал эту песню. Лет двадцать.

— Примерно столько же.

— Вы из России?

— Да, но это было давно.

— Понимаю. — Небольшая пауза. — Я родился в СССР, вырос в Германии. Русские немцы.

— Культурный набор получился странный?

— Очень. — Он чуть усмехнулся. — У вас тоже, судя по всему.

— Двадцать лет во Франции и Италии. Сейчас Лугано. — Она сказала это без ностальгии — просто факт, как адрес.

— И раз мы на бизнес приеме то, сразу скажу чем занимаюсь — Архитектура и бизнес. Консалтинг на стыке.

— Опасная зона. Архитекторы считают, что вы слишком рациональны. Бизнес — что слишком идеалистичны.

Она рассмеялась — коротко, искренне:

— Очень точно описали мою жизнь.

— Тогда я. Технологии. Промышленные. — Он произнёс это так ровно, что прозвучало почти скучно. — Швейцария, Европа, Ближний Восток, иногда Азия.

— Вы из Женевы, готова поспорить?

— Угадали.

— Логика. — Она чуть наклонила голову, и приподняла бокал. — В вас четко читается. «Женевский богач с нарочито скромным, но возмутительно дорогим стилем.»

Он кивнул — без обиды, с лёгким удовольствием от точности.

В этот момент кто-то из гостей, проходя мимо, задел её плечо. Она качнулась — он автоматически протянул руку, придержал за локоть. Всего на секунду.

— Осторожно.

— Спасибо.

Он убрал руку. Она ещё несколько секунд чувствовала тепло там, где только что были его пальцы.

Тараканы оживились и зашевелили усиками. Без комментариев, — строго сказала она им мысленно. Тараканы притихли. Усики — нет.

Они ещё немного говорили — ни о чём важном, но как-то без усилия, будто продолжали разговор, который когда-то уже начали. В какой-то момент Валерия поймала себя на том, что уже несколько минут не сканирует комнату.

Странно, — отметила про себя. И сделала ещё глоток вина.

***

Музыка в гостиной стала громче, кто-то начал говорить слишком эмоционально, и сразу несколько голосов перекрыли друг друга.

— Кажется, вечер набирает обороты, — сказала она.

Он проследил за её взглядом:

— Ещё минут двадцать — и кто-нибудь начнёт рассказывать про стартап.

— Или про инвестиционную возможность, которая обязательно всех обогатит.

Он кивнул на открытые двери:

— Хотите выйти?

Она уже ставила бокал на столик:

— Давайте.

Майский воздух пах мокрой травой и озером. От особняка вниз уходила аллея, редкие фонари роняли жёлтые пятна на дорожку, между стволами мелькала тёмная вода. Они шли молча — и ни один из них не торопился это молчание нарушить.

— Забавно, — сказал он наконец. — На таких вечерах все разговаривают, но почти никто не слушает.

— Потому что все ждут своей очереди говорить.

— Точно.

Они вышли к воде и остановились у перил. Вода была почти чёрной, только дорожка огней с противоположного берега дрожала на поверхности.

Он посмотрел на неё:

— Вы часто ходите на такие вечера?

— Иногда, — ответила она. — Полезно для бизнеса.

— И скучно.

— Иногда.

— Но всё равно приходите.

— Конечно. — Она чуть повернула голову. — А вы?

— Меня уговорили.

— И как впечатление?

Он оглянулся на особняк, который теперь светился сквозь деревья:

— Самым интересным моментом вечера всё равно осталась песня из «Мушкетёров», — сказал он.

— Серьёзная культурная программа.

— Абсолютно.

Она чуть повернула к нему голову:

— Знаете, что странно? Сейчас мало кто вообще реагирует на такой код. Советские фильмы, песни… Как будто это что-то неловкое, что нужно тихо забыть. А мне этого не хватает.

— Мне тоже, — просто сказал он. — Из этого всё равно не вырастаешь.

Она улыбнулась краем губ:

— Я родилась в Советском Союзе. Москва. Так что да, это прямой маркер возраста и менталитета.

Он коротко кивнул:

— У меня то же самое. Родился в Узбекистане, потом Германия. Дома всегда говорили по-русски.

Мурашки опять разошлись по телу, неожиданно бойко, как будто тело снова отметило «Свой», и где-то внутри тихо щёлкнуло в нужную сторону.

— Я часто бываю там, — добавил он после паузы. — В России. У меня там дочь. И внучка.

— Дочь и внучка, — повторила она. Медленно. Как будто проверяла на слух. — И всё?

— Не всё. — Он чуть улыбнулся. — Ещё сын. Живёт с бывшей женой.

Она кивнула.

— Не выглядишь как человек со словом «внучка» в анкете, — сказала она.

— Я тоже так считаю. — Он усмехнулся.

Она уже собиралась спросить ещё что-то, но он вдруг перевёл взгляд на её бокал:

— Ты любишь Vermentino?

Она моргнула:

— Что?

— Ты так пила его там, в зале, будто точно знала, что оно того стоит.

Валерия несколько секунд смотрела на него, потом медленно усмехнулась:

— А ты мастер сворачивать с неудобных тем. — Она чуть подняла бокал. — И мы уже на «ты», да?

Он приподнял бровь. Дескать, вообще-то давно. Ты только сейчас заметила.

Разговор на секунду затих — но это была уже другая тишина. Та, в которой можно молчать и всё равно оставаться внутри диалога.

— У тебя есть дети? — спросил он.

— Две дочери. Уже взрослые. — Она коротко кивнула. — Двадцать лет между Францией, Италией и Швейцарией. Работа мужа, новые контракты, новые города.

— Мужа?

Одно слово. Но прозвучало оно как «погодите. Мужа?». Как будто это слово не вписывалось в то, что он уже успел про неё себе придумать.

Она могла бы оставить это без ответа. Просто перевести разговор. Но почему-то решила, что не надо.

— Бывшего.

— А теперь?

Второй вопрос подряд, оба с подтекстом. И оба про неё.

— А теперь у меня наконец есть моя собственная жизнь. И бизнес.

Он улыбнулся краем губ:

— И ты решила проводить вечера в бизнес-клубе.

— Не совсем. Я решила строить бизнес. — Она чуть пожала плечами. — Такие вечера входят в комплект.

Он кивнул.

Они снова замолчали. На этот раз — легко.

Это уже было не то осторожное молчание первых минут, когда оба прощупывают почву. Просто тишина, в которой можно было стоять, не придумывая следующую фразу. Валерия отметила это с лёгким подозрением. Обычно на таких вечерах разговор требовал усилий — как старая машина, которую нужно постоянно подталкивать. Здесь ничего подталкивать не приходилось. Каждая фраза вытекала из предыдущей сама, будто они оба читали один и тот же текст, только с разных концов. И самое неудобное — он думал примерно с той же скоростью, что и она. Такое случалось редко. Она бы даже сказала «почти никогда», но не хотела преувеличивать.

Она сделала ещё глоток. Вино кончилось. А уходить не хотелось.

***

Майский ветер тронул воду, и огни на противоположном берегу на секунду распались на дрожащие линии. В парке стало почти тихо, только где-то вдалеке скрипнула скамейка.

Они стояли рядом у перил. Разговор остановился сам собой, слова вдруг стали лишними.

Валерия слышала его дыхание, ровное и почему-то очень близкое, хотя он не сделал ни шага. От Романа пахло хвойным лесом на рассвете и ещё чем-то сладким и тёплым, отчего хотелось встать ближе. Она не встала. Но и не отодвинулась.

Роман повернулся к ней. Валерия осталась на месте.

Светский разговор из его взгляда ушёл. Он смотрел спокойно и темно, как человек, который уже знает, что сейчас будет.

Она смотрела в ответ, а руки, блин, зажили своей жизнью. И правильно сделали. Ладонь сама легла ему на грудь. Сердце под рубашкой билось ровно и тяжело, а её собственное колотилось где-то в горле.

Роман тут же накрыл её запястье тёплой сухой ладонью и замер. По коже снова побежали мурашки, и тело, которое Валерия давно считала выключенным, вдруг подало сигнал.

Отклик он почувствовал сразу. Медленно поднёс её руку к губам и поцеловал запястье, там, где тонкая кожа и бьётся пульс.

Этого она не ожидала. Поцелуя в губы ждала, шага назад, шутки, а этого нет. И боже, как сладко. Почему ей никто никогда не целовал запястье? Это же преступление. Всё, поплыла.

Роман наклонился к ней медленно, так медленно, что она десять раз успела бы остановить. Рассмеяться, сказать, что уже поздно и завтра рано вставать. Отступать она не стала. Господи, да она сама бы на него уже набросилась, и только остатки здравого смысла велели дождаться, пока начнёт он.

Он был уже так близко, что в его зрачках дрожали огни с того берега. Её собственное дыхание вдруг стало слишком громким.

— Уверен, что не пожалеешь? — вдруг, сама не зная почему, произнесла она, и голос прозвучал хрипло, почти незнакомо.

Роман усмехнулся почти у её губ. Усмешку Лера скорее почувствовала, чем увидела.

— Поздно, — выдохнул он и поцеловал.

Сначала мягко, будто пробовал на вкус. На его губах был вкус вина. Её губы раскрылись сами, и голова поплыла быстрее, чем от всего выпитого за вечер.

Вот как ты себе приключения находишь, — мелькнуло где-то на краю. Это была последняя внятная мысль.

И понеслось. Все «я не такая, я жду трамвая» смыло одной горячей волной. Трамвай уехал без неё. Даже тараканы притихли: им самим стало интересно, чем это закончится.

Лера вцепилась пальцами в его пиджак и притянула ближе. Рука Романа легла ей на талию и сжала крепко, по-хозяйски, так, как она не позволяла сжимать себя уже много лет. Ей именно этого и хотелось. С первой мурашки, ещё там, в зале.

Роман прикусил её нижнюю губу, почти не больно. Она задохнулась и тихо застонала ему в рот. Он ответил коротким глубоким выдохом, похожим на «наконец».

Когда воздуха перестало хватать и они на секунду оторвались друг от друга, огни на том берегу всё ещё дрожали и двоились.

— Это было опасно, — выдохнула Валерия, глядя на него.

В его глазах был тот же голод, что и у неё. Спокойный и взрослый.

— Это было неизбежно.

И снова накрыл её губы своими — не оставляя шанса на возражения.

***

Дверь номера щёлкнула, отрезая их от коридора и здравого смысла.

На секунду они замерли в темноте прихожей, тяжело дыша. Свет из окна падал на пол бледной полосой. Валерия видела только его лицо и блеск глаз. Этого было достаточно.

Секунда — и они столкнулись в поцелуе. Всё, что было в парке, внезапно оказалось прелюдией. Довольно длинной прелюдией, если честно. Сейчас было дико, жадно, почти зло. Он зафиксировал рукой её затылок, притянул к себе и целовал так, будто хотел выпить до дна. Она отвечала тем же, впиваясь ногтями в его плечи через пиджак.

Мешал пиджак. Мешала его рубашка. Мешало её платье. Одежда вообще изобретение крайне неудобное в определённых обстоятельствах.

Он резко прижал её спиной к стене. Холодная поверхность сквозь тонкую ткань заставила её вздрогнуть и выгнуться навстречу его горячему телу. Его рот скользнул с её губ на шею — поцелуй, укус, влажный след языком. Она не успевала понимать, только чувствовала каждую точку касания как ожог.

— Чёрт, — выдохнула она, запрокидывая голову.

Его руки нашли завязку платья. Одно движение — ткань ослабла. Он дёрнул, и платье упало к её ногам тяжёлой тёмной лужей.

Тараканы в голове на секунду высунулись — «эй, подождите, может, не стоит торопиться?» — и немедленно получили дверью по носу.

Кровать встретила их прохладой белья. К этому моменту она уже осталась в тонких чулках и туфлях, а он сорвал с себя пиджак, рванул рубашку — пуговицы с сухим треском разлетелись по полу, — и куда делись его бельё и его одежда, она не помнила. Главное, вот он, рядом, горячий, готовый, сжимает её. Он накрыл её сверху, и его вес, его запах, жар его тела лишили остатков того, что принято называть здравым смыслом. Она обхватила его ногами, впиваясь каблуками в спину, притягивая ближе, не давая отстраниться ни на миллиметр.

— Пожалуйста... — выдохнула она, сама не зная, о чём именно.

Он понял. Рывок вперёд — и он скользнул внутрь.

И ритм. Сначала медленный, почти дразнящий, от которого хотелось кричать. А потом — быстрый, глубокий, тот самый идеальный ритм, который заставляет забыть, кто ты, где ты и как тебя зовут. В мире остались только его дыхание, его губы на её коже, его руки, сжимающие бёдра, и нарастающая внутри волна, которая росла, сжималась пружиной и наконец взорвалась, рассыпаясь по телу дрожью и криком, который она даже не пыталась сдержать.

Его сдавленный стон — где-то у виска. Он напрягся и обмяк на ней, тяжело дыша.

Господи, как хорошо. Но мало.

Несколько секунд они лежали не двигаясь. За окном тихо шумело озеро. В комнате пахло его парфюмом, потом и острым, животным — тем запахом, который честнее любых слов.

Тараканы осторожно приоткрыли один глаз. Переглянулись. И молча закрыли обратно. Комментариев не будет.

***

Он первым пошевелился. Перекатился на спину и притянул её к себе, укладывая головой себе на плечо.

— Ничего себе, — тихо сказал он в темноту, и в голосе слышалась усмешка.

Валерия уткнулась носом в его шею, всё ещё пытаясь поймать дыхание. Где-то глубоко внутри ещё пульсировало отголосками.

— Это ты ещё «ничего себе» не видел, — пробормотала она в его кожу.

Он тихо рассмеялся.

Через минуту она села на кровати, оглядывая комнату затуманенным взглядом. Тело было липким, разгорячённым, и простыни противно прилипали к коже. Картина, прямо скажем, не для светской хроники.

— Я в душ, — сказала она хрипловато и, не дожидаясь ответа, встала.

В ванной зажёгся свет, зашумела вода.

Роман полежал ещё минуту, глядя в потолок. Потом встал и пошёл за ней.

Она уже стояла под водой, когда дверь кабинки приоткрылась и внутрь втёк поток прохладного воздуха.

— Ты всегда врываешься без стука? — спросила она, не оборачиваясь. Вода стекала по спине, мокрые волосы прилипли к щекам.

— А ты всегда оставляешь дверь открытой? — его голос раздался совсем рядом.

Она почувствовала его руки на талии. Горячие ладони на мокрой коже. Он прижался сзади, и она ощутила, что он снова готов. Или не переставал быть готовым.

— Продолжим? — сказала она, откидывая голову ему на плечо.

— Угу, — согласился он, касаясь губами её мокрого виска.

Душ лил сверху тёплыми струями, вода стекала по телам, делая кожу скользкой. Его руки скользили по груди, по животу, ниже. Она выгнулась и потёрлась об него, приглашая к действию.

Но он опять её удивил, развернув к себе.

Она думала, сейчас всё будет как в первый раз: быстро, жадно, у стены. Но он опустился на одно колено, выставив вторую ногу для упора. Взял её согнутую ногу, зафиксировал на плече. Ладонь сжала бедро жёстко, почти до боли. И полностью её раскрыл.

Она попробовала двинуться — бесполезно. Он держал так, что сдвинуться было невозможно.

И от этого внутри всё перевернулось.

В этой хватке не было насилия — только абсолютная уверенность. Он контролировал всё. Держал её. И она могла просто чувствовать, ничего не решать, никуда не торопиться.

Она оказалась открытой перед ним — полностью, под струями тёплой воды. Кафель холодил спину, одна нога на полу, другая в его власти. Опорная нога дрожала, но мысль остановить его даже не приходила.

Он поднял глаза — мокрые, тёмные, с каплями на ресницах — и чуть улыбнулся уголком губ.

— Красиво, — сказал просто.

Лера чуть повела плечом, отводя лейку в сторону — теперь вода стекала по спине, оставляя его лицо в покое.

Он наклонился.

И когда его язык коснулся её — сразу, уверенно, пробуя — у неё перехватило дыхание. Не нежность, не просьба — твёрдое, спокойное знание: он здесь хозяин положения. От этого внутри всё сжалось в тугой, сладкий узел.

Она ахнула, вцепилась в мокрые волосы.

— Ты… — выдохнула. Но это прозвучало как разрешение.

А он не останавливался. Вода лилась на плечи, стекала по груди — он, кажется, вообще этого не замечал. Только ритмично двигался — языком, губами, потом подключились пальцы, делая что-то такое, от чего у неё звенело всё внутри.

Она попыталась двинуть бёдрами — хоть чуть-чуть участвовать, влиять на ритм. Его рука на бедре тут же сжалась сильнее — предупреждающе, жёстко. Не отпускал, задавая темп сам.

И это было самое безумное — полная потеря контроля, когда его руки владеют твоим телом и именно поэтому каждое движение отдаётся в десять раз острее.

Она оперлась спиной о кафель, пальцы сжимали его волосы — то сильнее, то слабее, в такт.

— Рома... — выдохнула.

Он снова поднял глаза — и опять эта улыбка человека, который держал её в полной власти и наслаждался каждым мгновением.

Она закусила губу, чтобы не закричать, но когда волна накрыла, всё равно выгнулась и застонала — громко, почти навзрыд, чувствуя, как пульсирует внутри под его языком. И даже тогда его рука не ослабила хватку — продолжал держать, продлевая каждую секунду.

Он ещё несколько секунд не останавливался, вылизывая до последней судороги. А потом медленно поднялся, прижимаясь к ней всем телом, мокрый, горячий, и поцеловал в губы, давая почувствовать на них её собственный вкус.

Она застонала уже от этого поцелуя.

— Ты... — выдохнула, не в силах закончить.

— Я, — усмехнулся он, подхватывая её под ягодицы.

Она обхватила его бёдра ногами, и вода всё лилась и лилась сверху, а он входил в неё плавно и глубоко, и кафель холодил спину, и его руки держали крепко, и это было слишком хорошо, чтобы быть правдой. Хотя правдой, судя по всему, всё-таки было.

Несколько минут они двигались под водой — жадно, мокро, скользко, не размыкая губ.

А когда всё закончилось, она долго не могла отдышаться, уткнувшись лбом в его мокрое плечо.

— Я, кажется, начинаю привыкать, — сказал он тихо, гладя её по спине.

Она усмехнулась, не открывая глаз:

— Не советую.

Но руки всё ещё дрожали.

Тараканы осторожно высунулись было — но посмотрели на происходящее и деликатно отвернулись.

***

Валерия выключила воду, и несколько секунд они стояли в тишине — только капли стучали по кафелю, как будто не могли поверить, что всё закончилось.

Роман вышел первым, протянул ей большое пушистое полотенце.

Она кивнула, закуталась, начала растирать мокрые волосы. Он вторым полотенцем обмотал бёдра и пошёл в комнату. Валерия вошла следом, забралась на кровать, села, скрестив ноги. И посмотрела на Романа с интересом.

Он стоял у окна, глядя на ночное озеро. Свет фонарей падал на его спину, на мокрые волосы, на расслабленные плечи. Она откровенно наслаждалась видом: голый мужчина в одном полотенце, накачанная спина, на которую приятно смотреть, и трогать, и… что — она пока не решила. Но вид ей нравился определённо.

Она подумала, что если встанет и подойдёт к нему… Интересно, как они будут вместе смотреться в отражении в окне. Но не стала.

— Ты знаешь, — сказала она спокойно, — я даже не спросила.

Он обернулся:

— О чём?

— Ну, у тебя там в Женеве есть кто-то?

Роман чуть усмехнулся:

— Есть.

Валерия плотнее подтянула полотенце.

Тараканы вышли из коматоза и зашевелили усами: опачки, неожиданно неприятно, и всё меняет. Но улыбаемся и машем.

— Нет, стоп. Не надо объяснять. Наверняка там всё сложно. Я даже знать не хочу. И это не моя проблема, вопрос снимается. И расслабься, я спросила из вежливости, — добавила она.

Он натянуто улыбнулся:

— Ценю.

Небольшая пауза. Она смотрела на него — без игры, просто внимательно.

— И второй вопрос, тоже из вежливости.

— Давай.

— Ты предохраняешься?

Роман снова напрягся и замер:

— Обычно да. Но сегодня...

Она перебила его лёгким взмахом руки:

— Расслабься. Я спросила, потому что должна была спросить. По правилу незащищённого секса с незнакомцем.

Валерия пожала плечами и улыбнулась — той самой ироничной улыбкой.

— Про беременность успокойся, я стерильна. Давно перевязала трубы. Поэтому можешь не переживать. Если ты, конечно, здоров.

— Здоров.

— Ну и отлично. Значит, все формальности улажены.

Валерия откинулась на подушку и откровенно насладилась его вспыхнувшим взглядом. Стыда не было совсем, как ни странно, хотя вроде бы чужие люди. Но то, что ему определённо нравилось увиденное, было очень приятно, тепло и возбуждало. Очень.

— Ты идёшь или так и будешь стоять с видом мыслителя?

Роман улыбнулся и лёг рядом.

В комнате было почти темно — только полосы света от фонарей ложились на потолок и медленно двигались от ветра за окном. Мокрые волосы Валерии намочили подушку, но ей было всё равно. Молчание затянулось и стало почти неловким.

— Ты ещё здесь? — спросила она тихо. Она сама не знала, почему задала этот вопрос именно так. В принципе, на этом всё могло и закончиться. Она могла встать, одеться и уйти, но почему-то хотелось продлить эту ночь до утра. Слишком было ярко, вкусно, и она поняла, что не готова взять и уйти.

— А ты ждёшь, чтобы я исчез?

— Нет. Просто проверяю. Хочешь ли ты, чтобы исчезла я.

Он повернул голову, в темноте блеснули глаза:

— Ну нет уж, я здесь, и тебя никуда отпускать до утра не собираюсь.

— Щедро. Наверное, я соглашусь. Знаешь, что самое странное? — добавила она.

— М?

— Я не чувствую неловкости.

— А должна?

— Обычно после первого раза всегда есть этот момент. Когда непонятно, что делать дальше. Уходить или оставаться. Молчать или говорить.

— Ну, вообще-то, уже после второго раза. Или третьего, смотря как считать, — усмехнулся он. — И что сейчас?

— Сейчас — ничего. Лежу и думаю, что всё нормально. Может, как раз из-за арифметики, — вернула она шутку.

— Это хорошо.

— Это опасно, — поправила она.

— Почему?

— Потому что когда с человеком слишком нормально, начинаешь хотеть, чтобы это повторилось.

— А ты не хочешь?

Лера помолчала:

— Хочу. Но это не значит, что надо.

Вместо ответа его рука нашла её руку. Пальцы переплелись — просто так, без цели. Она замерла. Это было до неприличия уютно и правильно.

Тараканы осторожно приоткрыли глаз. Переглянулись. Закрыли. Этот вопрос они решили не комментировать.

— Ты чего? — спросила она тихо.

— Ничего. Просто держу.

Валерия сжала его пальцы в ответ.

Несколько минут они лежали молча, держась за руки, глядя каждый в свой потолок. Потом она сама повернулась к нему, придвинулась ближе. Провела ладонью по его груди — медленно, изучающе, чувствуя под пальцами тёплую кожу. Спустилась ниже, по животу. Остановилась у края бедра.

— Можно? — спросила она шёпотом.

Вместо ответа Роман убрал мокрую прядь с её щеки, заправил за ухо, провёл пальцем по скуле — легко, едва касаясь. Осторожно, как будто она могла рассыпаться.

У Валерии защипало глаза. Откуда-то изнутри поднялось что-то тёплое и почти забытое. Такой близости она себе давно не позволяла.

Лера поцеловала его сама. Медленно. Просто губы к губам, без спешки — как будто у них было всё время мира, хотя до утра оставалось несколько часов.

Он ответил тем же. Его рука легла ей на талию — не притянула, а просто легла, тяжёлая и тёплая. Поцелуй становился глубже, но всё равно оставался медленным, без нетерпения.

Потом его губы двинулись дальше — на скулу, на висок, на закрытые веки. Она вздохнула и чуть откинула голову. Он коснулся губами шеи, поцеловал, легко прикусил кожу.

— Ты делаешь это специально.

— Что?

— Заставляешь хотеть ещё.

Роман усмехнулся в её шею:

— Я ничего не делаю. Это ты не можешь остановиться.

Она тихо засмеялась — и смех перешёл во вздох, когда его рука скользнула ниже.

Дальше всё было медленно. Очень медленно. Он вошёл в неё плавно, почти невесомо, давая привыкнуть, давая прочувствовать каждое движение. Она обхватила его ногами, прижимая к себе, не желая выпускать.

Они двигались в ритме дыхания — спокойно, размеренно, без спешки. Иногда он целовал её в губы, иногда она утыкалась носом в его плечо.

Когда волна накрыла её в этот раз, она не закричала — просто замерла, выгнулась и долго-долго дрожала в его руках.

Они долго лежали не двигаясь. Потом Роман притянул её к себе. Она положила голову ему на грудь, слушая, как бьётся его сердце — сначала быстро, потом медленнее, потом ровно.

Где-то за окном тихо шумело озеро.

Валерия закрыла глаза. Когда ей в последний раз было так спокойно, она уже не помнила.

Тараканы все дружно закивали — испуганно и неодобрительно. Большинством голосов постановили: это очень опасно. Но Лера уже спала.

***

Валерия проснулась первой.

Свет уже вовсю лился в комнату, озеро за окном было ярко-синим, и где-то внизу начали сигналить первые машины. Лугано просыпался резко, как во всех горных долинах: раз — включился свет, запели соловьи. Притом очень интенсивно, наверное, рядом было дерево с гнездом.

Несколько секунд она лежала неподвижно, глядя в потолок. Потом почувствовала тяжесть руки на своей талии и вспомнила всё.

Всю ночь. Три раза или четыре, смотря как считать. Она улыбнулась сама себе и дала себе насладиться ощущением покоя и удовлетворённости хорошо оттраханной женщины.

Тараканы проснулись и уже составили список вопросов. Она мысленно закрыла перед ними дверь. Не сейчас.

Осторожно убрав руку Романа с талии, Валерия села. Платье валялось на полу — помятое, конечно, но приемлемо, так что ок. Надела его, нашла туфли, посмотрела на себя в зеркало.

Волосы растрёпаны, под глазами лёгкая тень, губы чуть припухли.

— Выглядишь так, будто тебя хорошо трахнули, — сказала она своему отражению тихо.

Роман зашевелился на кровати.

— Ты всегда разговариваешь сама с собой?

— Только когда мне есть что сказать.

Он приподнялся на локте и посмотрел на неё. Заспанный, взъерошенный, с полосой от подушки на щеке. Совершенно довольный вид. Невыносимый.

— Уходишь?

— Да.

— Кофе?

— Не надо. Если я сейчас выпью кофе, я не уйду.

Роман кивнул. Никакой драмы. Никаких попыток удержать. Просто принял — и это почему-то зацепило сильнее, чем если бы он начал уговаривать.

— Спасибо за вечер, — сказала она просто.

— Спасибо за ночь, — ответил он.

И тут они оба замерли на секунду. Посмотрели друг на друга. И одновременно рассмеялись.

— Ты серьёзно? — спросила она сквозь смех, качая головой.

— Я не специально! — он тоже смеялся, уже сидя на кровати. — Само вырвалось.

— «Спасибо за вечер, спасибо за ночь», — пропела она, цитируя. — Дальше что там? «Спасибо за сына и…

— …и за дочь», — подхватил он.

Лера рассмеялась ещё громче.

— Боже, мы два идиота. Вчера «Pourquoi pas», сегодня это. У нас теперь весь репертуар Боярского на двоих.

— Осталось только «Пора-пора-порадуемся», — сказал он с улыбкой.

— Не искушай. Я сейчас действительно запою, и ты пожалеешь.

— Уже жалею, что ты уходишь.

Валерия вдруг перестала смеяться и посмотрела на него внимательно.

Шутка. Но в глазах у обоих мелькнуло что-то, что они не собирались показывать. Она первой отвела взгляд.

Лера подошла к кровати, наклонилась и поцеловала его — страстно, ярко, так, как хотела: чтобы запомнить, чтобы снова провалиться. Чтобы ещё раз понять, что нужно бежать. Это было опасно. Когда он начал прижимать её к себе, чтобы углубить поцелуй и продолжить, она резко отстранилась и встала. Он всё понял и не стал удерживать.

— Увидимся? — спросил он.

— Не думаю.

— Честно.

— Я всегда честно.

Валерия развернулась и пошла к двери. У выхода обернулась.

— Кстати, Роман.

— М?

— У тебя пуговицы на рубашке отлетели. Я их собрала, они на тумбочке.

Он посмотрел на тумбочку — там и правда лежали три маленькие пуговицы.

— Пришить сможешь?

— О господи, нет, конечно, даже не подумаю, — усмехнулась она.

Дверь закрылась.

Роман ещё несколько секунд смотрел на закрытую дверь. Потом встал, подошёл к окну.

Из отеля выходила женщина, с которой он сегодня проснулся, — шла прогулочным шагом вдоль набережной, не оглядываясь. Платье чуть помятое, волосы не уложены, походка — человека, которому совершенно некуда торопиться.

Он смотрел, пока Валерия не скрылась за поворотом.

Потом посмотрел на пуговицы.

Взял одну. Повертел в пальцах.

— «Спасибо за сына и за дочь», — тихо напел он и покачал головой. — Ну и ночь, пипец.

Положил пуговицу обратно. Аккуратно.

Глава 2

Она вышла из отеля и сразу попала в майское утро.

Воздух был тёплым, но не липким — тем самым почти средиземноморским воздухом, который бывает в мае в Альпах на границе с Италией, когда лето ещё не наступило, но уже активно намекает. Пахло озером, пыльцой и кофе из маленькой кондитерской на углу. Город просыпался с той невозмутимостью, которая никак не зависела от чужих ночных подвигов.

Валерия пошла вдоль парка.

Каблуки — вчерашние, вечерние, но подозрительно довольные — мягко стучали по плитке. Платье было чуть помято, волосы — так себе, лицо — явно не «утро понедельника в офисе». В общем, всё было написано крупным шрифтом: женщина, у которой была очень хороший секс. Три раза, если уж совсем честно.

Тараканы, которые проснулись раньше неё и уже успели всё обсудить, молчали с видом людей, сделавших выводы. Она их не видела, но прекрасно знала, что они там — сидят, ждут повода открыть совещание.

Она чувствовала своё тело. Каждую клетку. Кожа была чуть более чувствительной, чем обычно — как после слишком горячей ванны, только вместо воды вчера был он. Лёгкая саднящая боль между ног напоминала, как сильно и как долго всё было. Внутри ещё держалась тяжёлая, лениво‑приятная усталость, от которой хотелось не спать, а снова лечь и ничего не делать, кроме как вспоминать.

Губы она облизнула автоматически — и сразу поймала себя на том, что помнит его вкус: вино, кожа, что‑то тёплое и очень знакомое, хотя они виделись первый раз. Мозг отреагировал мгновенно, как хорошо обученная собака: «О, это он».

— Прекрати, — сказала она себе тихо. — Утро, солнце, город. Жизнь прекрасна.

Внутри наступила дисциплинированная пауза. Один таракан тихо вздохнул, но промолчал. Прогресс.

Парк Чиани был почти пуст. Пара бегунов в наушниках трусила по набережной, делая вид, что раннее утро — осознанный выбор, а не карма прошлых вечеров. Пожилая женщина медленно вела собаку. Озеро слева было спокойным, синим, с редкими бликами от солнца и полным отсутствием интереса к тому, что происходило на его берегу несколько часов назад.

Она смотрела на воду и думала.

Вчера вечером она стояла у этих же перил. С ним. Смотрела на эту же воду. И между ними происходило то самое — редкое природное явление, которое случается очень редко, если вообще случается. Полная совместимость по всем фронтам. И ментально и физичкски. И физически было даже очень и очень.

Тараканы тихо хмыкнули. Она строго посмотрела туда внутренним взглядом — на галёрке мгновенно сделали серьёзные лица.

А сегодня она идёт одна. И это правильно. Потому что она не готова. И, если быть честной, никогда не будет готова — не с таким мужчиной, как Роман.

С ним невозможно легко. С ним будет до дна. Она поняла это ещё в первую минуту разговора — когда он подхватил её «Почему бы и нет» так, будто они всю жизнь говорили на одном языке. Это была не светская вежливость, а тот самый код «свой–свой».

С такими людьми нельзя «просто повеселиться». Это как с очень хорошим вином: можно делать вид, что ты только пригубишь, но оба знают, чем всё закончится.

Именно поэтому с ним опасно.

Такой мужчина — это не интрижка на месяц. Это риск снова провалиться в отношения с головой, раствориться, потерять себя. А она только-только выбралась на поверхность. Тонуть снова — неохота.

***

Она свернула с набережной в город.

Улица Насса — узкая, старая, с булыжной мостовой и витринами, в которых тихо поблёскивают золотые часы и сумки за тысячи франков, — встретила её тенью и прохладой. Лугано в восемь утра выглядел как человек, который ещё не решил, стоит ли вставать. Валерия его понимала превосходно.

Она шла не спеша.

Магазины ещё были закрыты — слишком рано для туристов. Продавцы расставляли товары за стёклами, где‑то в глубине двора звенила посудой официантка с явно другим мнением насчёт утра.

Она поймала своё отражение в тёмном стекле ювелирного.

В отражении на неё смотрела рыжая женщина с очень понятным выражением лица: ночь удалась, утро началось слишком рано. Платье держалось молодцом, но было видно, что его уже выгуливали. Туфли честно отрабатывали сверхурочные, а булыжник был против.

Один таракан оценил картину и поднял большой палец. Остальные одобрительно закивали: наконец-то, подумали они, у нас главный актив не только в голове.

Она поправила прядь, заправила за ухо и вдруг улыбнулась своему отражению.

— Рыжая, обожаю этот цвет! — сказала она тихо. — Всю жизнь хотела, а сделала только в сорок пять.

Три года назад она бы вообще не остановилась у этого стекла. Видела в отражении только список дел, расписание семьи и смутное ощущение, что где-то под всем этим живёт какая-то другая Валерия. Та, которая хотела рыжей. И ещё бог знает чего.

Мысли потекли дальше — по привычному маршруту. Муж. Переезды. Двадцать лет «потом».

***

Рыжий цвет. Почему не раньше? Да потому что было не до этого. Двадцать лет тащила на себе всё: дом, деньги, детей, свекровь, бесконечные переезды.

Она вышла замуж в двадцать три.

Московская золушка — секретарша на первой работе после института, с тонной амбиций и полным непониманием, куда их приложить. И он — статный итальянец, старше на десять лет, уверенный, с глазами, в которых можно было утонуть. Приехал в Москву по работе, а нашёл её. Красиво, по инструкции.

Это была любовь.

С цветами, которые заполняли всю приёмную, с подарками, от которых у девочек в офисе глаза ехали на лоб. С ежедневными звонками: «Как ты? Что ела? С кем говорила? Я скучаю».

Тараканы при этих словах поникли. Они тоже помнили, когда так было.

Когда он позвал её во Францию, она даже не думала. Конечно, да. Сразу, без колебаний.

Лион оказался другим миром. Не просто другой страной — другим качеством жизни, другим воздухом, другим темпом. Широкие бульвары, рынки по воскресеньям, сыр, который пахнет так, как должен пахнуть сыр, а не как он пахнет в московском супермаркете. Рестораны, где не торопят. Соседи, которые здороваются. Дом с настоящим садом, где можно сидеть вечером с бокалом вина и думать, что жизнь, в общем‑то, удалась.

Она впитывала всё это как губка — европейский быт, буржуазные традиции, негласные правила того, как живут люди, у которых есть время жить. Воскресные обеды, которые длятся три часа и никуда не торопятся. Отпуска, которые планируются за полгода и берутся целиком. Привычка к хорошему вину не как к роскоши, а как к норме.

Она любила. Была любима. Не думала о деньгах — впервые в жизни, и это ощущение было странным и прекрасным одновременно. После московской секретарской зарплаты и съёмной квартиры с видом на промзону — полный достаток, красивый дом, муж, который приносит цветы просто так.

Это была настоящая сказка. Она это знала. И не стеснялась в ней жить.

Потом Париж. Потом Милан. Дети. Школы. Новые квартиры, новые районы, новые круги. Она переезжала и каждый раз заново обживалась — но внутри всё это время жило тихое «мне повезло». Она была счастлива. Лет пятнадцать — точно. Можно записать шестнадцать, если считать с хвостиком.

А потом что‑то начало уходить — тихо, незаметно, без предупреждения. Не было громкого момента, не было скандала, не было измены. Просто однажды она поймала себя на том, что цветы уже лет пять как не пахнут. Что звонки стали короче. Что она ждёт его с работы, но уже не прислушивается к шагам в лифте.

По капельке. Незаметно. Как вода из плохо закрытого крана — вроде бы ничего страшного, а потом смотришь: таз полный.

Она улыбалась все двадцать лет. Это, пожалуй, было её главным достижением того периода.

Переезды — отдельная песня. Она давно сбилась со счёта. Каждый раз — новая школа для девочек, новый язык, новый круг «жён» в новом городе. Каждый раз она собирала дом заново: раскладывала вещи, вешала шторы, находила пекарню с нормальным хлебом и врача, которому можно доверять. И каждый раз часть её оставалась в том городе — та часть, которая могла бы стать кем‑то другим. Тем человеком, у которого есть друзья, жизнь и любимая кофейня, где знают по имени и помнят про «без сахара».

Она пыталась. Правда.

Искала и знакомилась, записывалась на курсы французского — хотя уже говорила свободно, просто чтобы быть среди людей. Ходила на йогу, в бассейн, на выставки с мамами из школы. Пекла пироги, звала в гости, честно пыталась раскачать эту вечную историю: «давай дружить по‑настоящему, не только здороваться у школьных ворот». Иногда получалось. Иногда даже складывалось что‑то тёплое.

А потом был новый переезд. И всё сначала.

Она долго не могла понять, что не так.

Почему всё, что другим даётся легко — поддерживать связи, помнить про дни рождения, отвечать на сообщения в тот же день, — у неё требовало таких усилий, будто она вручную тянет на себе поезд. Почему она могла часами работать над проектом, который её захватывал, и не заметить, что пропустила обед, ужин и звонок от мамы. Почему список дел в голове всегда был огромным, а сделанного — подозрительно мало.

Она думала — характер. Думала — слабость. Думала — надо просто стараться сильнее. И старалась.

Тараканы в этот период переглядывались с видом людей, которые что‑то знают, но по должностной инструкции говорить не имеют права. В голову, забитую списками дел, особенно не втиснешься — они и не лезли. Один из них периодически подкладывал ей статьи про СДВГ у женщин. Она читала вполглаза и закрывала: «Это не про меня. Я же функционирую. Вроде бы».

«Сходи к специалисту», — написал один из них однажды на маленькой табличке и поднял над головой. Остальные закивали.

Она отложила. Было не до этого. Всегда было не до этого.

Диагноз она получила в сорок два — совершенно случайно, на сессии с психологом, которого нашла после развода, когда всё рассыпалось и надо было как‑то собираться обратно. Психолог слушала её минут сорок, потом тихо спросила:

— Вы не думали о том, что у вас может быть СДВГ?

Валерия посмотрела на неё:

— Это же у детей.

— Нет, — сказала психолог. — Не только.

Тараканы в этот момент синхронно выдохнули и переглянулись с видом людей, которые ждали этого очень, очень долго.

Теперь она это знала. И даже научилась об этом говорить — почти без раздражения, почти с юмором. Не потому что холодная — просто мозг у неё устроен так: кто не рядом, того как будто нет. Человек исчезает из ежедневной жизни — и всё, растворяется. Очень удобное свойство, если поставить себе цель терять всех друзей при каждом переезде.

Тараканы кивнули. Грустно, но точно.

***

Она всё ещё стояла у витрины с часами и долго смотрела на них, не видя.

Она не жалела о прожитом. Андреа был хорошим человеком. Настоящим. Ответственным. Из тех, кто звонит, если задерживается на десять минут, помнит про дни рождения тёщи, сидит ночью с больным ребёнком, а утром идёт на работу. С таким невозможно злиться по‑настоящему. Это отдельный вид издевательства.

Она любила его. Долго. Искренне. Если бы он оказался козлом или предателем — было бы проще. Можно злиться, ненавидеть, рыдать подругам в жилетку. Но он не предоставил ей этого комфортного сценария. Просто перестал быть её человеком. Тихо, аккуратно, без объявления войны. Молодец, в общем.

Сначала это было неочевидно.

Он уезжал в Италию по понедельникам, возвращался в пятницу. Она готовила ужин. Они ели. Обсуждали погоду, пробки, планы детей на каникулы. В эти выходные они были как соседи по отелю: вежливые, чужие, до ужаса правильные. Образцово‑показательный распад семьи, никаких лишних движений.

И, оглядываясь назад, она пыталась понять: что же всё‑таки было причиной? Их, конечно, было немало, но ни одна не торчала отдельно, как табличка «виновата вот эта».

Хотя нет. Вот она. Разный культурный код.

Она поняла это только к сорока — что многое говорит о её наблюдательности. Двадцать лет прожить с человеком и только потом заметить, что вы с разных планет. Наблюдательность — явно не её суперсила.

То, что смешило её, он не понимал. То, что трогало до слёз, было для него непонятной сентиментальностью. Она могла заплакать от старой песни из «Иронии судьбы», от интонации в «Осеннем марафоне», от фразы «какая гадость эта ваша заливная рыба» — а он смотрел с вежливым интересом человека, которому показывают что‑то важное на языке, которого он не учил.

Она старалась. Честно.

Выучила итальянский до того уровня, что шутила на нём. Разобралась, почему воскресный обед у мамы — святое. Научилась по интонации отличать бодрое «Arrivo subito!» от протянутого «Sì, sì, adesso vengo…» — первое значит «я уже в дверях», второе — «я даже с дивана не встала».

Она впитала его культуру. Потому что любила.

А он даже не попытался.

Тараканы синхронно скрестили руки. Они помнили. Всё помнили.

Не потому что он был плохим. Просто ему это было не нужно. Его культура была для него воздухом — незаметным, естественным, единственно возможным. А её осталась «странными русскими штучками» — милой особенностью жены, которая иногда поёт на кухне и плачет над старыми фильмами.

Однажды она минут сорок объясняла ему, почему Новый год так важен для неё. Что «Ирония судьбы» — не фильм, а ритуал. Что бой курантов — не просто полночь, а точка, в которой загадывают и верят.

Он посмотрел на неё, чуть улыбнулся и сказал, что это очень поэтично.

«Поэтично», — повторила она мысленно.

Тараканы тактично отвернулись. Некоторые слова лучше не трогать.

Девочки выросли с его культурой. Без кода. Без пароля. Красивые, умные, трёхъязычные — и всё равно немного чужие в том, что для неё было самым своим.

«Можно было хотя бы мультики советские поставить», — осторожно заметил один таракан. Остальные посмотрели на него так, будто он предложил слишком много счастья. Он пожал плечами: «Это я так, к слову».

Она винила себя, и мультики советские первое время ставила, но девочкам они не нравились — им было скучно после Disney Channel. И в русскую школу водила, но они возвращались оттуда со слезами, что обратно не хотят. И она отпустила. Потому что сил на два фронта не было, и каждый день приходилось выбирать не то, что хотелось, а то, что было нужно. Это взрослая жизнь.

Взрослая жизнь — очень удобное название для вещей, о которых потом думаешь в шесть утра на пустой улице, глядя в витрину с часами. Цена на них — три тысячи евро. Время — десять минут восьмого. Оба факта одинаково бессмысленны.

Тараканы вздохнули. Некоторые выводы люди должны сделать сами. Желательно до того, как оказываются у витрины в помятом вечернем платье.

Интересно, подумала она, что только вчера ночью — первый раз за очень долгое время — она говорила на своём языке с мужчиной во время секса. Не на итальянском. На родном. С человеком, который его знал. И да, оказалось, что это важно.

Тараканы переглянулись. «Не надо», — сказала она им мысленно.

Но вернемся к Андреа. Как пришел конец. Тихо. Без драмы.

Однажды вечером, после ужина на террасе с видом на озеро за бокалом вина, муж ей сказал:

— Мне кажется, нам нужно разойтись.

Она смотрела на бокал. Подумала: он прав.

Самое обидное — не было драмы. Ни предательства, ни скандала, ни другой женщины. Просто радио, которое сначала шипит, а потом уходит в белый шум, и ты не сразу замечаешь, что музыки уже нет. Очень негламурный финал для двадцати лет жизни.

Развелись спокойно. Подписали бумаги. Адвокат сказал «редко такое вижу» с интонацией человека, которому чуть‑чуть жаль, что не на чем заработать.

Потом он встретил другую и через полгода женился. Через шесть грёбаных месяцев.

Тараканы переглянулись. Полгода — резво. Прямо как будто заранее знал, где лежит.

Хотя может, и знал, на самом деле. И в силу своей порядочности не начинал отношения, пока не закончил предыдущие. За это его тоже можно только уважать. Вот только сказать ей об этом лично духу не хватило.

Валерия узнала от дочерей.

Старшая сказала осторожно: «Папа просил передать, что у него теперь новая жена». Младшая добавила: «Она вроде ничего, итальянка, не молодая, но глупая».

Валерия долго сидела на кухне и смотрела в стену. Не потому что любила. Просто он нашёл новую жизнь за полгода — взял и нашёл, как будто она лежала на полке и ждала. А она сидела и не знала, с чего начать. Сорок с лишним лет, вся жизнь впереди, полный холодильник — и непонятно, что с этим делать.

Она осталась одна в тишине. Впервые за двадцать лет.

Тишина поначалу была оглушительной. Потом — странно приятной. Потом в этой тишине она увидела себя. Расплывшуюся, бесформенную, с седыми корнями, с лицом, которое давно перестало её интересовать, с телом, которое казалось чужим — мягким, уставшим, будто взятым напрокат и так и не возвращённым.

Она долго смотрела на отражение. И подумала: «А кто ты, собственно, такая? Без мужа, без детей на хвосте, без списка дел на неделю?»

Ответа не было.

Тараканы тоже молчали. Первый раз за много лет им действительно нечего было сказать.

Тогда она пошла и покрасилась в рыжий. Просто так. Потому что всю жизнь хотела. Потому что наконец можно. Потому что кто‑то же должен был сделать первый шаг к этой другой Валерии — той, которая сидела внутри все эти годы и уже начинала терять терпение.

***

Она пошла дальше.

Мимо витрины с сумками — сумки за тысячи франков смотрели на неё с невозмутимостью людей, которые давно всё видели. Мимо кафе, где уже накрывали столики на террасе. Мимо женщины с маленькой девочкой — та тянула маму за руку к витрине с мороженым. В восемь утра. Серьёзный человек.

Девочки. Сейчас им двадцать два и двадцать.

Старшая — в Лозанне, на архитектора. Младшая — в Милане, учится делать одежду, за которую люди платят деньги и чувствуют себя при этом счастливыми. Они выросли. Это произошло как-то очень быстро и совершенно без её разрешения.

Самое странное чувство — когда понимаешь, что главная работа в жизни уже сделана. Ты больше не нужна им каждый день. Нужна по-другому — на расстоянии, на подхвате, как надёжный тыл, который всегда есть, но желательно не мешает. Быть рядом и не лезть — отдельный вид спорта.

Она гордилась ими. Тремя языками, тремя культурами, тем, как они пережили развод родителей — спокойно, без истерик, потому что она отыграла свой главный спектакль без сбоев. А уж как там всё выглядело изнутри, они не обязаны знать.

Тараканы при мысли о девочках потеплели. Девочек они одобряли безоговорочно.

Улица расширилась. Впереди показался Маннор — большой торговый центр, место встреч, главный ориентир Лугано. За ним — её офис. Подземный паркинг, лифт на четвёртый этаж, светлая переговорная с видом на крыши старого города.

Валерия остановилась на секунду, вдохнула. Странно, но идти совсем не хотелось. Не назад к нему — там уже всё решено. Просто остаться в этом утре. В этом солнце. В этом ощущении, что она идёт по городу, который стал её домом, и никто пока не ждёт от неё никаких решений.

Она посмотрела на часы. Пора.

Работа. Мысль о ней отозвалась привычным теплом — тем самым, которое три года назад было единственным, что держало на плаву. Она работала всегда — даже в браке, даже когда Андреа мотался по контрактам, а она собирала чемоданы в очередной город. Сидела ночами с ноутбуком на кухне, с чашкой чая, с документами между детскими рисунками и школьным расписанием. Это было её. Только её. Маленький островок посреди чужой карты.

После развода она развернулась. Вложила всё, что накопила за двадцать лет сдержанности. Построила компанию с нуля. Офис, команда, имя, которое теперь узнавали. И SETA стала её личной подписью под всей этой историей: у неё есть жизнь по ту сторону чужих фамилий и школьных расписаний.

Тараканы при мысли о SETA выпрямились. Это была их совместная гордость.

Проекты, о которых раньше могла только мечтать, — сложные, многослойные, где надо соединять несоединимое: архитектуру и промышленность, европейскую педантичность и постсоветскую душу. Она умела это. Читать людей, видеть риски там, где другие видят только возможности, говорить на всех нужных языках — не только буквально.

И всё это она построила сама. За три года. Мысль об этом грела не тщеславием, а чем-то более тихим и прочным. Спокойной уверенностью: она может. Она уже смогла.

Девять утра. Через час — встреча с командой по итальянскому проекту. Потом созвон с Цюрихом. Потом обед с подругой — той самой, с которой последний год выстраивают что-то похожее на настоящую дружбу. Медленно, осторожно, как люди, которые уже обжигались и теперь дуют на воду.

После развода вдруг выяснилось, что почти всех людей вокруг ей выдавали «в комплекте» с браком. Все ужины, все компании — это была, по сути, его жизнь. Её список контактов неожиданно сократился до девочек, пары мам из школы и нескольких рабочих номеров.

Но сейчас — потихоньку, по кусочкам — она начала обрастать своими. Женщинами, с которыми можно просто болтать ни о чём и обо всём. Мужчинами, с которыми можно флиртовать без последствий и без обещаний. Коллегами, которые стали приятелями, а не только пунктами в почте.

Медленно. Как гусеница, которая наконец выползла из кокона и ещё не совсем понимает, что делать с крыльями.

Рыжая Бабочка, мать её.

Тараканы одобрительно кивнули. Прогресс налицо.

***

Она подошла к дверям офисного центра.

Стекло, сталь, где-то в глубине гудят кондиционеры. Всё как всегда. Мир продолжался, невзирая на обстоятельства — ему, в отличие от отдельных граждан, было чем заняться.

Она вошла в вестибюль и нажала кнопку лифта.

Пока кабина спускалась, она снова подумала о Романе. О том, как смотрел на неё утром — заспанный, с полосой от подушки, совершенно довольный жизнью и, судя по всему, ею. О том, как его рука лежала на её талии — тяжёлая, тёплая, абсолютно на своём месте. О том, как засмеялся, когда она сказала про пуговицы.

Хороший. Умный. Красивый.

Тараканы добавили слово: «Опасный».

— Знаю, — сказала она им мысленно.

Двери лифта открылись. Она вошла, нажала кнопку этажа.

В зеркальной стене мелькнуло отражение — и она невольно задержала взгляд. Не на волосах, не на платье. На теле. Три года спортзала, нормального сна и еды без наказания за удовольствие — и вот результат. Подтянутая, в тонусе, в форме. Не витрина. Просто тело, которое работает, которое нравится ей самой — и, судя по вчерашнему, не только ей.

Она констатировала этот факт с тихим удовлетворением и без лишней скромности.

Лифт плавно полз вверх.

Хотя, если честно, она понимала, почему у неё так сорвало тормоза. И дело было, может, вовсе не в Романе. Просто попал мужик. В нужное место, в нужный момент, с нужным культурным кодом. Есть такой образ — путник в пустыне. Идёт долго, пьёт из фляжки по глотку: экономно, разумно, с достоинством. Всё под контролем. А потом вдруг — родник. Чистый, холодный. И этот очень взрослый и очень разумный путник бросается в него с головой и пьёт, пьёт, пьёт — и уже не слишком помнит про достоинство.

Вот примерно так и вышло. Или нет. Она пока не знала.

Тараканы закопошились. Может это того, найдём его через знакомых. Это же раз плюнуть.

— Цыц все, — сказала она им тихо, но твёрдо. — С ума сошли? Опять в это всё? Я только-только человеком стала. Я эту любовь-до-дна уже проходила.

Она слишком хорошо помнила, во сколько ей это обошлось. Эта жизнь — спокойная, управляемая, без лишних качелей — не случилась сама собой. Её пришлось собирать. По кускам. Долго. Иногда через силу. И теперь, когда всё наконец работало, она не собиралась рисковать этим ради чего-то… непонятного. Тем более — ради кого-то.

Она знала, как это бывает. Сначала разговор. Потом интерес. Потом — чуть глубже, чем планировала. А дальше — уже не ты решаешь.

Поэтому она давно приняла для себя простое правило: если что-то начинает тянуть — лучше туда не идти.

Спокойнее. Надёжнее. Без последствий. И, главное — без разрушений.

Тараканы обиделись и притихли.

Ладно. Об этом она подумает завтра.

Лифт звякнул, объявляя этаж.

Глава 3

Осень в Женеву пришла незаметно — просто в одно утро воздух стал прозрачнее и холоднее, озеро потемнело, а мокрые листья на набережной пахли так, что хотелось задержать дыхание.

Роман подошёл к окну.

Вид на озеро. Парк Ла-Гранж за деревьями. Большие окна, спокойный интерьер, минимум вещей. Ничего лишнего. Его жизнь была устроена именно так, как он любил: чётко, рационально, без хаоса. Работа занимала большую часть времени — проекты, перелёты, переговоры. Его знали как человека, который умеет решать сложные задачи спокойно и без лишних слов. Деньги. Свобода. Привычный ритм.

И да, у него были отношения. Её звали Кьяра. Тридцать два — в его сорок один идеальный возраст для любовницы. Красивая, лёгкая, живая... Арт-галерея, выставки, всегда окружена людьми. С ней было просто. Виделись несколько раз в неделю — иногда ужин, иногда ночь. Кьяра не задавала тяжёлых вопросов. Не требовала будущего. Именно поэтому всё работало.

Он собирался. Достал из шкафа пальто — тёмное, тяжёлое, из плотной шерсти. Надел. Из внутреннего кармана что-то упало на пол.

Маленькая пластиковая карточка.

Ключ от гостиничного номера в Лугано. Тот самый номер. Та ночь. В мае.

Воспоминание накатило само.

Та женщина в тёмном платье. Вошла — спокойно, без оглядки, не ища, на кого произвести впечатление. Рыжие волосы, осанка, этот жест — поправила прядь, заправила за ухо. Редкая женщина. Красивых много, а таких — почти не бывает.

А потом она тихо пропела напев из советских мушкетеров. Из прошлой жизни.

Внутри что-то сдвинулось. Он подошёл.

Разговор, прогулка по парку, ночь. Всё происходило само собой — легко, без единой фальшивой ноты. Чистое удовольствие, которого у него давно не было.

Он поймал себя на том, что возвращается к этой ночи слишком часто. Не к физическому удовольствию и даже не к словам, а к паузам между ними. К тому, как она смотрела. Как слушала. Это было странно. Обычно он довольно быстро раскладывал людей по полкам — кто перед ним, чего ждать, как с этим работать. Здесь не получалось. И это, пожалуй, было именно то, что его действительно зацепило и не отпускало.

Утром она ушла. Помятое платье, спокойные глаза.

— Увидимся? — спросил он.

— Не думаю.

Вышла из отеля и пошла по набережной прогулочным шагом. Не оглянулась.

Обычно оглядываются. Хотя бы на прощание.

Он стоял у окна с карточкой в руке. Три месяца прошло. А кажется — вчера.

За спиной послышались шаги.

Он не обернулся. Значит, Кьяра уже оделась.

На секунду стало не по себе — что-то неприятно шевельнулось под ложечкой. Как у каждого нормального мужчины, у него были свои демоны. Наверное, это были они.

— Ты уже готов? — голос Кьяры был близко.

Он сунул карточку в карман пальто.

— Почти.

Демоны недовольно закопошились.

А перед глазами уже стояло другое. Ташкент, школьный двор, тёплый вечер. И девушка, которая смеялась, запрокинув голову.

***

Ташкент, начало двухтысячных.

Школьный двор, тополиный пух летает в воздухе, тёплый вечер пахнет пловом из соседнего двора и чаем с чабрецом. Ему почти шестнадцать, и он думает что всё, что есть сейчас, будет всегда. Глупость, конечно. Но в шестнадцать этого не знаешь. Демоны тогда ещё не родились. В шестнадцать их заменяют гормоны.

Она сидит на подоконнике, болтает ногами. Эльвира. Смешливая, тёплая, с глазами, в которых можно утонуть. Смотрит на него прямо, без игры. Ему кажется, что кроме них двоих в этом дворе вообще никого нет.

Первый поцелуй. У неё губы пахнут чем-то сладким — может быть, ирисом, может быть, просто летом. У него сердце колотится так, что, наверное, слышно на другом конце города. Если бы тогда существовали его демоны, они бы наверняка записали: «Клиника. Острый романтизм.»

Они могут сидеть часами и молчать. И это нормально. Редкая роскошь, как он поймёт потом, после десятков ужинов, где говорить надо всегда и желательно умно.

А потом родители сказали: мы уезжаем. В Германию. Навсегда.

Он не поверил сначала. Думал, шутка. Потом, когда понял, что нет, — орал, что не хочет, что никуда не поедет, что у него здесь жизнь, что они не имеют права. Бесполезно. Родители только переглядывались и говорили: вырастешь — поймёшь. Он вырос. Понял другое. Но спорить задним числом было уже не с кем.

Перед отъездом он пообещал ей: я вернусь. Она кивнула и улыбнулась. Он запомнил эту улыбку — спокойную, тёплую, без надрыва. В шестнадцать обещания раздаются щедро. Никто ещё не умеет считать проценты по таким долгам.

Демоны завозились. Учуяли знакомое.

И правда вернулся — на одно лето. Взбрыкнул, настоял, и его отправили к бабушке. Три месяца, которые он потом вспоминал всю жизнь.

Они были неразлучны. Ездили на озеро, бродили по старым улицам, сидели на этом же подоконнике до утра. Первая близость — неловкая, смешная, но такая правильная, что потом долго лежали и смотрели в потолок, держась за руки. Он говорил ей про Германию, про учёбу, про то, что вернётся насовсем, как только закончит университет. Она слушала и улыбалась своей спокойной улыбкой. Демоны, если бы тогда уже были в штате, наверняка поставили бы галочку напротив строки «наивный оптимизм».

Уезжая, он был уверен: Эльвира это навсегда.

Мюнхен оказался чужим и холодным. Технический университет, общага, язык, который он знал, но на котором думать было всё равно трудно. Он вкалывал как проклятый — не столько ради учёбы, сколько чтобы не сойти с ума от тоски.

Письма писал каждый день. Сначала. Потом реже. Она отвечала — но как-то бледно, коротко. Он думал: разлюбила. Расстояние сделало своё. Обида росла, письма становились всё суше, пока совсем не стихли. Отношения умерли классически: не от скандала, а от редких ответов и плохого интернета.

Он не знал, что она беременна. Что её родители скрыли это, боялись позора, уговаривали молчать. Что письмо, в котором она всё написала, он так и не получил — то ли потерялось, то ли перехватили. Говорят, она пыталась написать снова, через год, но он уже сменил адрес, а старая обида была слишком свежа, чтобы искать встречи. Он никогда не узнал.

Демоны молчали. Зло. «Браво, стратег».

Через несколько лет, закончив университет, он вернулся в Ташкент.

Увидел её на улице — с девочкой лет четырёх. Девочка была похожа на него. Очень. Тот же разрез глаз, те же тёмные волосы, даже улыбка — его.

Эльвира остановилась, побледнела. Он смотрел на девочку и ничего не понимал. А потом понял. Всё сразу.

Разговор был тяжёлый. У Эльвиры уже был муж. Хороший человек, инженер, который встретил её с животом и вырастил девочку как свою. Она сказала: «Я не хотела рушить твою жизнь. Ты бы бросил университет, вернулся, возненавидел бы меня потом».

Демоны взбесились. Рвались. Он сжал челюсти и не дал. Это был подвиг. Бесполезный, конечно, но подвиг.

Роман не стал ничего ломать. Не имел права.

Они уехали в Москву — мужа перевели по работе. А он стал «дядей Ромой». Который приезжает раз в год с подарками. Который всегда рядом, но — не отец.

Демоны качали головами: герой, блин.

Девочка росла, зная его как друга семьи. Потом, когда ей исполнилось пятнадцать, ей сказали правду. Она плакала, злилась, не хотела говорить с ним неделю. А потом сама позвонила и сказала: «Я всё равно буду звать тебя дядей Ромой. Но теперь я знаю». В этом «теперь я знаю» было столько всего, что у него защипало глаза. Демоны притихли. Даже им было неловко.

***

С Лерой было то же чувство. Не похожесть — он не сравнивал, это было бы глупо. А чувство, что человек — свой. Редкое чувство. За всю жизнь такое было всего несколько раз. С Эльвирой. С Лерой той ночью. И ещё... с Софи?

Нет. С Софи было иначе. С Софи была сделка. Он тогда ещё не знал этого слова, но подсознательно всё понимал. Она давала ему то, чего он не мог получить сам. А он давал ей то, что она хотела. Взаимовыгодный обмен. Брак как бизнес-проект. Всё честно. Демоны довольно кивнули: наконец-то что-то понятное Return Of Investment, а не эти ваши чувства.

Софи появилась в его жизни, когда ему было под тридцать. Он уже тогда был успешен — свой бизнес, международные проекты, деньги, имя. Но чего-то не хватало. Той самой ступеньки, которая отделяет просто богатого человека от человека, который принадлежит к кругу. Статус. Не просто деньги — деньги у него уже были. А ключи от закрытых дверей — нет. Софи эти ключи держала в сумочке. Или её фамилия. Они оба это понимали и деликатно делали вид, что нет.

В Мюнхене его знали, ценили, но своим он там так и не стал. Немцы — они вежливые, корректные, но дверь в их мир открывается не сразу. А может, и никогда. Он мог купить дом в лучшем районе, водить детей в лучшую школу, носить правильные костюмы и говорить на правильном немецком. Но в глазах местных он всегда оставался бы «тем русским немцем, который приехал неизвестно откуда и сделал себя сам». В этом «сделал себя сам» звучало не уважение, а скрытое: ну да, пришлось попотеть, у нас-то всё с рождения. Демоны ехидно улыбались, ну ну.

Софи была из Женевы. Из настоящей женевской семьи — не той, где деньги появились вчера, а той, где они были всегда, где фамилия открывает двери, а правильные манеры впитываются с молоком матери. Её отец что-то значил в банковском мире, мать вращалась в благотворительных комитетах. В их мире не спрашивали «сколько ты зарабатываешь» — это было неприлично. Там смотрели на фамилию, на связи, на то, кого ты знаешь. Софи знала всех. Он знал счета. Она — фамилии. Союз был логичный, как слияние компаний.

Их познакомили общие друзья. Она была красива той спокойной, уверенной красотой, которая даётся не природой, а воспитанием — ни одного лишнего жеста, ни одной фальшивой ноты. Умна, легка, остроумна ровно настолько, чтобы не казаться занудой, но и не слишком, чтобы не отпугнуть. С ней было приятно появляться в ресторанах, ездить на выходные в Альпы, ходить на премьеры в оперу. Она знала, какую вилку выбрать за ужином, как поддержать разговор с любым гостем, как одеться так, чтобы быть элегантной, но не вызывающей.

Он думал: может быть, это оно? Может быть, пора? Демоны переглянулись: любая мысль, начинающаяся с «пора», обычно заканчивается адвокатами.

Устал быть вечным чужим. Устал от чемоданов, от отелей, от того, что дом — это там, где ты сейчас, а не там, где тебя ждут. Софи предлагала другое. Дом. Семью. Круг. Место в мире, где ты не приезжий, а свой. Где твои дети будут своими с рождения. Где не придётся каждый раз доказывать, что ты имеешь право здесь находиться. Практически комплект «нормальный мужчина» по версии женевского каталога.

Демоны молчали. Они понимали логику. Но им здесь уже не нравилось. Слишком чисто. Слишком правильно. Ничем не пахнет.

Они поженились. Свадьба в Женеве, в одном из тех старых особняков, где всё дышит деньгами и традициями. Сотня гостей, шампанское, приветствия от людей, чьи имена он видел в газетах. Софи сияла. Её мать одобрительно кивала. Отец — сухой, подтянутый, в безупречном костюме — сказал тост про «продолжение династии». Демоны хмыкнули. Продолжение династии. Звучит.

Родился Лео. Всё было хорошо. Почти хорошо.

А потом она сказала: я хочу вернуться в Женеву. Лео должен расти там. Рядом с моей семьёй. В нормальной стране, где всё спокойно. Где хорошие школы, где дети гуляют в парках, где не надо каждую минуту думать о безопасности.

Он мог бы возразить. Но посмотрел на сына и вспомнил другую девочку, которую не растил. Ту, что в Москве. Ту, что зовёт его «дядей Ромой». Ту, что улыбается при встрече, но никогда не скажет «папа». Демоны заворочались.

Женева оказалась красивой, чистой, правильной до тошноты. Квартира с видом на озеро — большие окна, высокие потолки, минимум мебели, всё бежево-серое, как в журналах по дизайну. Выходные в Шамони, ужины в «Беверли», где метрдотель знает тебя по имени и помнит, какое вино ты предпочитаешь. Званые вечера, на которых все друг друга знают, все улыбаются, все говорят правильные вещи про политику, про искусство, про последние ресторанные новинки. Город-инструкция: куда ходить, что думать, как сортировать мусор и эмоции.

Он быстро усвоил ритуалы этого мира. Как поддерживать разговор ни о чём ровно столько, сколько требуют приличия. Как одеваться так, чтобы быть элегантным, но не вызывающим. Как говорить «прекрасная инициатива» тем, кто просто меняет местами чужие деньги.

Софи была счастлива. Она кружилась в своём мире — подруги по йоге, вернисажи, благотворительные обеды, на которых собирали деньги для африканских детей или для сохранения альпийских ледников. Разговоры о школах — в Жан-Жак Руссо или в Эколь Интернасьональ, о репетиторах, о том, что Лео обязательно должен учить немецкий и английский с носителями.

А он... он задыхался.

Не от неё — она была хорошей женой. Верной, заботливой, внимательной. Не от города — город был прекрасен, он и сам это признавал. А от этой правильности. От того, что все вокруг знают, как надо. Как одеваться, что говорить, куда ходить. От того, что ты всегда должен соответствовать. Должен быть тем, кого ждут, а не тем, кем ты хочешь быть. Демоны заскучали. Им здесь было душно. Они хотели рвать, кричать, делать что-то неправильное. Но он не давал.

Его мир был другим. Командировки, переговоры, риск, адреналин. Он привык решать, а не подстраиваться. Привык быть тем, кто задаёт правила, а не тем, кто их принимает. Привык к людям, которые говорят то, что думают, а не то, что принято.

Здесь никто не говорил того, что думал. Здесь все играли в игру под названием «приличное общество». Игра была скучная, правила дурацкие, но приз — статус, место, принятие — стоил того. Или он так думал. Демоны сухо заметили, что за такие призы обычно платят свободой, а иногда и характером.

Они становились чужими постепенно, без скандалов. Это было хуже ссор — тихое, вежливое отчуждение, когда ты завтракаешь с человеком, а через час уже не помнишь, о чём говорил. Она жила своей жизнью — завтраки с подругами, шопинг, спа, ужины. Он — своей. Командировки, переговоры, встречи. Иногда их пути пересекались за ужином, иногда — в постели. Вежливо, корректно, без упрёков. Как соседи по отелю, которые делят номер, но не жизнь.

Пустоту он заполнял работой. Работал как проклятый — не столько ради денег, сколько чтобы не думать. Его компания росла, проекты множились, имя становилось всё весомее. И во многом — благодаря её связям. Через её отца, через её друзей, через правильные ужины в правильных домах открывались двери, которые иначе остались бы закрыты. Он взлетел высоко. Очень высоко. И чем выше взлетал, тем яснее понимал: платой за этот взлёт стало то, что он оказался в клетке. Красивой, дорогой, престижной клетке. Но клетке. Демоны согласно рыкнули. Они всегда это знали.

А потом он узнал про её роман.

Сообщение на телефоне, которое она забыла скрыть. Он прочёл и положил телефон на место. Ничего не сказал. Ни тогда, ни потом.

Почему промолчал? Наверное, потому что ему было всё равно. Почти всё равно. Демоны зло зашипели. Они не любили, когда он так думал. Сделка есть сделка.

Она не знала, что он знает. Или догадывалась, но тоже молчала. Так они и жили — вежливо, корректно, с этой тишиной между ними. До того вечера на кухне, когда она сказала: «Мне кажется, мы уже не вместе».

Развод случился спокойно. Она сказала: ты хороший человек, Роман. Просто мы разные. Он кивнул. Ему нечего было возразить. Демоны облегчённо выдохнули. Свобода. Наконец-то.

Он остался в Женеве. Ради Лео. Ради того, чтобы видеть сына каждую неделю, водить его в парк Ла-Гранж, катать на лодке по озеру, отвечать на бесконечные «почему» и объяснять, как устроен мир.

Но своим в этом городе он так и не стал. И уже не станет. Здесь он всегда будет «тот самый Роман Вебер — бывший муж Софи, отец Лео, успешный бизнесмен, который приехал неизвестно откуда». Свой среди чужих, чужой среди своих.

Демоны усмехнулись. Они привыкли. Они всегда были чужими.

За окном тихо падал дождь. Где-то в глубине квартиры слышались шаги Кьяры.

Он посмотрел на часы и пошёл к двери. Карточка осталась в кармане. На всякий случай.

Он уже взялся за ручку двери. Остановился.

***

Три женщины, три берега, к которым его прибивало.

Эльвира. Первая. Своя. Та, с кем всё могло быть иначе. Не сложилось. Бывает.

Демоны заворочались. Не любят слово «бывает». Слишком похоже на «плевать».

Софи. Безупречная. Правильная фамилия, правильные манеры, правильная жизнь. Дала сына. Имя. Место в кругу. Спасибо ей. Честно. Но даже в её мире, с её именем, с её сыном — он чужой. Просто теперь в дорогом костюме.

Демоны хмыкнули. Костюм, конечно, хороший. Но суть не меняет. Чужой в Zegna — всё равно чужой.

Лера. Вспышка. Ушла. Не оглянулась. Демоны фыркнули: пришла, порядок нарушила — и даже не осталась.

Он посмотрел на часы, сунул карточку в карман. Пора.

***

Роман всё ещё стоял у окна, уже в пальто.

Он вспомнил утреннее «не думаю» Леры. Спокойное. Честное. Она тогда уже всё поняла. Знала: если встретятся снова — это будет всерьёз. Не игра. Не интрижка. Что-то настоящее. До дна.

Она была права. С ней нельзя иначе.

А он... он не знал, готов ли.

После Эльвиры, после Софи, после всех этих лет правильной жизни он наконец свободен. И легко переходить из одних отношений в другие — теперь это просто. Все любовницы как под копирку: молодые, красивые, амбициозные. С пониманием правил. Не требуют чувств. Только денег, статуса, антуража. Идеальный обмен. Никаких рисков, обязательств, боли. Демоны одобрительно кивали: наконец-то взрослый, осознанный подход к ресурсам.

Готов ли он снова нырнуть в это с головой?

Он посмотрел на карточку в руке и ответил себе честно:

— Точно нет.

Он провёл рукой по лицу, будто пытаясь сбросить это состояние.

Не помогло. Внутри было какое-то непривычное напряжение — не из тех, что возникают перед сделкой или сложным решением. Другое. Он знал это ощущение. Давно не сталкивался, но узнал сразу. И, если честно, оно ему не нравилось. Потому что в таких историях он обычно переставал просчитывать.

Постоял ещё секунду, убрал карточку в карман. Не выбросил. Просто оставил. На всякий случай. «На всякий случай» — это их любимая формулировка. Универсальное алиби для всего, что заканчивается плохо.

Сзади послышались шаги.

— Ты уже готов? — голос Кьяры близко, её руки легли ему на плечи. Прижалась сзади. Тёплая. Пахнет духами и вечером.

Он резко развернулся.

Рванул к себе — слишком резко, почти грубо.

Впился губами в шею. Она выдохнула, запрокинула голову, открываясь. Руки уже задирали юбку, сжимали бёдра, ягодицы. Жадно. Собственнически.

Кресло в прихожей стояло удобно. Он развернул её, нагнул, заставил опереться на подлокотник. Короткая юбка задралась до пояса — чулки, кружево. Стринги — узкая полоска, которую можно просто отодвинуть.

Расстегнул ширинку, даже не снимая пальто. Вошёл резко, глубоко, сразу.

Она вскрикнула, вцепилась в кресло. Ритм задал жёсткий, быстрый, почти злой. Одна рука сжимала бедро, вторая зарылась в волосы, оттягивая голову назад.

Она стонала громко, не сдерживаясь. Отзывалась на каждое движение, подавалась навстречу, дрожала. Горячая, послушная, готовая.

Он чувствовал её — упругость кожи, жар внутри, сбившееся дыхание. Хорошо. Слаженно. Профессионально. Секс как швейцарский часовой механизм: точно, надёжно, без лишних эмоций.

Демоны зевнули. Скучно.

Финал накрыл быстро — острый, яркий, разрядка, которая сбросила напряжение, вымела из головы лишнее. Она вскрикнула, выгибаясь. Он замер на секунду, потом отпустил.

Отстранился. Застегнул ширинку. Поправил пальто.

В прихожей повисла тишина. Только дыхание — его ровное, её сбитое.

Она всё ещё стояла, опершись на кресло, поправляя юбку дрожащими руками. Улыбнулась ему через плечо — благодарно, довольно.

А он смотрел на неё и чувствовал только пустоту. Ни тепла, ни близости. Только физика. Только разрядка. Способ забыть. Не самый эффективный. Демоны одобрительно хмыкнули: зато без побочных эффектов в виде чувств.

— Да. Пошли, — сказал он ровно.

Кьяра взяла сумочку, поправила волосы, подошла, чмокнула в щёку. Легко. Привычно.

Они вышли из квартиры.

Карточка осталась в кармане пальто.

Демоны заурчали довольно. Они знали: эта штука никуда не денется.

Осень в Женеве только начиналась.

Глава 4. Часть 1

Сентябрь в Женеве. Как же Роман его любил.

Этот месяц всегда приходил незаметно — просто в одно утро листья на платанах вдруг становились жёлтыми, и выходить на улицу без пальто делалось невозможно. Воздух обретал прозрачность, озеро темнело, и даже свет менялся — становился мягче, золотистее, будто сама природа готовилась к долгому отдыху.

Роман любил это время.

В сентябре город будто выдыхал после летней суеты. Туристы разъезжались, на набережных снова можно было гулять, не лавируя между толпами, и Женева возвращала себе свой настоящий ритм — неторопливый, уверенный, спокойный. Как старые часы, которые ходят ровно, но без лишней суеты.

Демоны в сентябре тоже успокаивались. Им нравилась эта тишина.

В этот вечер он направлялся в клуб.

Не в тот, куда ходят все, а в тот, о котором не пишут в путеводителях. Тяжёлая дубовая дверь, табличка без названия — только номер, который знают те, кому нужно знать. Швейцар в тёмном пальто кивнул, даже не спросив имени, и открыл дверь. Здесь не задавали лишних вопросов.

Внутри было тихо.

Не той тишиной, которая наступает, когда никого нет, а тишиной людей, которые не нуждаются в громких словах. Тяжёлые портьеры, кожаные кресла, хранящие форму многих тел, низкие столики из тёмного дерева. В воздухе — запах хорошего табака и старого виски. Не резкий, а как фон, как часть интерьера.

Роман прошёл в глубину зала, кивнул паре знакомых. Здесь не принято было подходить и здороваться за руку без дела. Лёгкий наклон головы — и все понимали: ты здесь, ты в порядке, разговор не требуется. Демоны тоже ценили эту конвенцию.

В Женеве у него было немного по-настоящему своих людей. Филипп — один из них. Старый банкир с седой головой и глазами, которые за сорок лет научились видеть цифры насквозь. Они познакомились ещё в Мюнхене, и с тех пор Филипп несколько раз выводил его на нужных людей. Теперь они встречались раз в месяц в закрытом клубе у озера — не столько для дела, сколько для разговоров, в которых можно не фильтровать слова.

Филипп уже сидел в своём обычном углу, у окна, выходящего во внутренний сад. Седой, сухой, с глазами человека, который за сорок лет банковского дела научился видеть цифры насквозь. Перед ним стоял бокал с вином — он пил его уже час, маленькими глотками, скорее для ритуала, чем для удовольствия.

Роман сел напротив, и метрдотель, возникший словно из воздуха, поставил перед ним такой же бокал. Не спрашивая. Здесь помнили.

— Ну? — Филипп поднял бровь.

— Есть идея, — сказал Роман. — Хочу обкатать.

Филипп ждал. Он умел ждать. В его возрасте и с его деньгами спешить было некуда.

— Два объекта, — начал Роман. — Один здесь, в Женеве. R&D центр. Лицо компании. Технологии, инновации, чтобы все ахнули. Второй — в Узбекистане. Производство. Цеха, станки, люди. Жёсткая логистика, постсоветский менталитет.

Филипп слушал, не перебивая. Когда Роман закончил, он ещё несколько секунд молчал, потом медленно покрутил бокал — тот самый жест, который Роман замечал у многих в этом клубе. Жест людей, привыкших взвешивать слова.

— Амбициозно, — сказал наконец Филипп.

— Поэтому я здесь.

— Тебе нужны деньги?

— Мне нужна команда. Люди, которые смогут это связать. Европейский дизайн и узбекскую… специфику.

Филипп усмехнулся. Он знал, о чём речь. Постсоветское пространство — отдельная вселенная, где контракты подписываются не там, где кажется, а вопросы решаются не теми, кто сидит во главе стола.

Консультанты там обычно жили недолго: прилетали с красивыми презентациями, уезжали с красивыми шрамами на самооценке и кейсом про «ценность локальных партнёров».

— Знаешь, — сказал он после паузы, — есть одна компания в Лугано. SETA. Небольшая, но очень толковая. Занимается структурированием сложных проектов. Особенно с тем регионом.

Демоны усмехнулись: ещё одно благородное слово, за которым обычно прячутся разборки, паника и попытки сделать вид, что всё под контролем.

Роман достал блокнот.

— Владелица — синьора Лоренци. Моя хорошая знакомая, — Филипп говорил спокойно, но с той интонацией, когда люди ручаются за кого-то репутацией. — Высококлассный профессионал. Очень высокая репутация на рынке. Я за неё ручаюсь. Мы давно взаимодействуем.

Роман поднял глаза.

— Ты с ней работал?

— Неоднократно. Она не лезет в архитектуру, но строит мосты между людьми так, что никто не ссорится. Узбекистан, Казахстан, Россия — её тема. Она знает, с кем говорить, кому жать руку, а кому просто кивнуть.

Большинство консультантов в этих краях пытались жать руки всем подряд, а потом удивлялись, почему им жмут горло по срокам и бюджету.

— Дорогая?

— Дорогая. Но она стоит своих денег. Если берётся — проект идёт. Без лишних драм.

Филипп допил вино, поставил бокал. Официант унёс его, словно того и не было.

Роман кивнул ещё раз. Такие люди — на вес золота, и он это слишком хорошо знал.

Демоны ехидно напомнили, сколько раз он платил тем, кто обещал «структурировать хаос», а в итоге просто аккуратно перекладывал папки из одной стопки в другую.

— Дай контакт, — сказал Роман. — Я не хочу выходить на владельца сразу. Пусть команда поговорит сначала. С проект-менеджером или кем там у них.

— Разумно.

Филипп достал телефон — старую модель, не последний айфон. Здесь не гнались за новизной, ценили надёжность. Продиктовал имя и почту. Роман записал в блокнот — тоже старый, кожаный, с закладкой. Демоны чувствовали, что спектакль с консультантами в этот раз может оказаться интереснее обычного.

— Но если дойдёт до личной встречи, — добавил Филипп, — советую встретиться с ней самому. Она того стоит.

— Учту.

Роман убрал блокнот, посмотрел на часы. Время к девяти, но в клубе только начинался вечер. Где-то в глубине зала слышался негромкий смех, звон бокалов, лёгкий шум разговоров, которые ничего не значат, но создают нужную атмосферу.

Он остался ещё на полчаса. Выпил вино, обменялся парой фраз с подошедшим знакомым, посмотрел, как в углу двое пожилых мужчин играют в шахматы — молча, сосредоточенно, словно от этого зависела судьба мира.

Потом встал, кивнул Филиппу и вышел.

На улице моросил дождь. Вечер только начинался.

В кармане его пальто, во внутреннем отделении, всё ещё лежала маленькая пластиковая карточка. Он забыл её выбросить. Или не захотел. Демоны на этот вопрос не отвечали.

Название «SETA», записанное в блокноте, пока ни о чём ему не говорило.

Глава 4. Часть 2

В Лугано сентябрь пах иначе, чем в Женеве.

Никакой альпийской прозрачности, никакой торжественной золотой печали. Воздух оставался тёплым, озеро — синим, листья желтеть не торопились. Юг. Италия рядом. Другая жизнь. Тараканы в сентябре тоже расслаблялись. Им нравился юг.

Лера сидела в кресле, обхватив ладонями чашку с кофе — любимый жест, согревающий даже в тёплое утро. За окном шумела Via Nassa, внизу крутилась дверь Маннора, открывающегося для первых покупателей. Обычное утро. Рабочее.

Но мысль вдруг ускользнула в прошлое.

Май. Стоп. И не начинай.

Молодец, сказали тараканы. Держишься.

А чувственность, которую та ночь разбудила, никуда не делась. И довольно быстро стало понятно: подручными современными секс-технологиями с этим не справиться. Тут нужен кто-то живой. Кто-то, с кем можно просто — без глубины, без обязательств, без этой душераздирающей серьёзности — вкусно трахаться.

Да, именно так она себе и сказала. Вкусно трахаться. Без души.

Тараканы одобрили формулировку. Чётко. По существу. Без лишней лирики.

Маттео был рядом всегда. Но Лера его не воспринимала как партнёра. Мальчишка на шестнадцать лет моложе. Классный, весёлый, талантливый — с руками, которые чувствовали форму и пространство лучше любых компьютерных программ.

Она смотрела на него и видела друга. Коллегу. Младшего товарища по цеху. Не больше.

— Ты кофе пьёшь или спишь с открытыми глазами? — голос ворвался в воспоминание.

Лера моргнула.

Маттео стоял в дверях, взлохмаченный, с двумя круассанами в руках — свежими, тёплыми, ещё хрустящими.

— Завтрак для трудящихся, — объявил он, плюхаясь на подоконник. — С джемом. Твои любимые.

— Ты мой личный спонсор диабета.

— Я твой личный источник эндорфинов. Ешь давай.

Она улыбнулась и взяла круассан.

С ним было легко. Всегда. С первого дня, как он появился в её компании.

А тогда, в июне, она смотрела на него и даже не думала в ту сторону. Пока однажды вечером они не засиделись над очередным проектом. Она листала тендер, ждала, когда он закончит возиться с эскизами. И между делом зачем-то открыла тиндер.

Он заметил.

— Ты чего это? — спросил он, отрываясь от чертежа.

— Скучно. Думаю, может, найти кого-то для лёгкого, необременительного секса.

Он посмотрел на неё внимательно, с любопытством. Потом сказал то, чего она совсем не ожидала:

— Слушай, я понимаю, что это, возможно, не совсем уместно, но...

— Ну?

— Ты в последний месяц так сексом пахнешь, что с тобой в одном офисе сосредоточиться на работе невозможно. — Он улыбнулся своей мальчишеской улыбкой. — Мы же друзья. Мы классно работаем. Мы смеёмся над одним и тем же. Мы друг друга бесим, но это рабочий процесс. Почему бы нам не трахаться?

Она чуть не поперхнулась кофе.

Тараканы переглянулись. Неожиданно. Засчитать?

— Ты серьёзно?

— Вполне. Без обязательств. Без драм. Без «поговори со мной о детстве». Просто кайфовать друг от друга. Ты красивая женщина, я молодой и талантливый. Почему нет?

Тараканы в голове заржали в полный голос.

Мне ухаживать некогда. Вы привлекательны, я чертовски привлекателен. Чего зря время терять.

Вот блин. Лера, ты кажется, и правда угодила в сказку. Или в ловушку. В любом случае — надо было брать, пока он не передумал.

И вдруг, будто из самой глубины, всплыло: а бабочка крылышками бяк-бяк-бяк, а за ней воробышек прыг-прыг-прыг. Он её голубушку шмяк-шмяк-шмяк-шмяк,

Ам-ням-ням-ням да и шмыг-шмыг-шмыг-шмыг.

Она встала, озорно улыбнулась, словно говоря: ну держись тогда, — подошла и поцеловала его.

Он опешил.

— Ты чего?

— Проверка на совместимость.

— И как прошла?

— Вполне.

Тараканы засчитали. Единогласно.

Он тоже поцеловал её. Уже сам.

— Тогда предлагаю продолжить совместимость и её проверку.

Она рассмеялась и кивнула.

И это оказалось идеально.

Тридцать лет — идеальный возраст для любовника. Никакого багажа. Никаких травм, никаких бывших жён, никаких «давай поговорим о наших чувствах». Ему было хорошо здесь и сейчас, и это заражало.

Секс был лёгкий, ритмичный, техничный. Именно то, что нужно. Никаких попыток залезть в душу, никаких намёков на глубину. Только тело, только ритм, только удовольствие. Тараканы называли это «оптимальным решением». Без иронии, что было редкостью.

Они могли утром яростно спорить о фасаде, днём хохотать в кафе над идиотскими мемами, а вечером оказаться в постели — и там всё происходило само собой. Без неловкости. Без объяснений. Просто потому что хотелось.

— О чём задумалась? — спросил Маттео, жуя круассан.

— О том, какой ты неугомонный.

— Это комплимент?

— Констатация факта.

Он рассмеялся и кинул в неё скомканной салфеткой.

— Работать давай. У нас через два часа звонок с Миланом.

— Знаю.

Она допила кофе и посмотрела на него. Маттео сидел на подоконнике, залитый утренним солнцем, лохматый, довольный жизнью. Молодой. Красивый. Вкусный.

И Лера поймала себя на мысли, что ей всё нравится. Именно так. Именно сейчас. Никаких «до дна». Никакой опасности раствориться. Только лёгкость, только работа, только секс и смех.

Она улыбнулась своим мыслям и открыла ноутбук.

Глава 4. Часть 3

Офис находился там, где стекло и бетон спорили с классическими фасадами старых особняков. Двадцатый этаж, панорамные окна, вид на озеро — настолько привычный, что Роман давно перестал его замечать.

Утро начиналось с кофе.

Эспрессо, двойной, без сахара — Кристина ставила чашку ровно в восемь сорок пять. Ни минутой раньше, ни позже. Она знала: он не переносит остывший кофе и ненавидит, когда его ждут. За пять лет не ошиблась ни разу.

В кабинете было просторно, но без показной роскоши. Длинный стол из светлого дерева, несколько мониторов, кресло, подобранное по его спине. На стенах — пара графиков и фотография Лео. Ничего лишнего. Его жизнь была устроена так же, как этот кабинет: функционально, рационально, без хаоса. Демоны в этом кабинете скучали. Слишком чисто, слишком правильно. Ничем не пахнет.

Он сел, сделал глоток. Кофе нормальный. Не отличный, не плохой — нормальный. Всё, что нужно.

Мысль об Узбекистане пришла не случайно. Зрела давно. Оформилась — после той ночи в Лугано.

Он лежал тогда в номере и смотрел, как она спит. Думал: странно. С человеком можно говорить на одном языке — в прямом смысле. Без акцента, без паузы перед словом, без необходимости проверять интонацию на уместность. Они шутили — и он не ловил себя на мысли, что надо объяснять, почему смешно. Молчали — и это не было неловко. Просто молчали. Демонам это было подозрительно. Слишком тихо, слишком спокойно. Как перед чем-то, что они не умеют контролировать.

Он не искал соотечественников. Не ходил по русским ресторанам, не вступал в диаспоральные чаты, не читал телеграм-каналы про ностальгию. Всё это казалось ему надуманным. Попыткой искусственно склеить то, что давно рассыпалось. Ностальгия — роскошь, которую он себе не позволял.

Но после той ночи поймал себя на том, что ему этого не хватает.

Того самого «свой». Тёплого, узнаваемого, без перевода — не только слов, но и интонаций. Когда с детства впитываешь язык, шутки, способ молчать — а потом на десятилетия оказываешься в другой среде. Привыкаешь. Учишься быть правильным, удобным, европейским. Но внутри остаётся что-то, что отзывается только на старый код. Неприлично. Непрактично. Но факт. Демоны отзывались всегда. Они никуда и не уходили. Просто ждали своего часа.

С ней это сработало само. Она не спрашивала, откуда он, зачем здесь, как так вышло. Просто — своя. И это напомнило ему о том, кем он был до того, как стал Романом Вебером с женевской пропиской. До того, как научился фильтровать каждое слово.

Мысль потянула за собой другие. Не только про Леру. Про работу.

Сборку надо было строить. Не здесь — дорого, нецелесообразно. Основные узлы выносить туда, где дешевле рабочая сила, ближе к сырью. Варианты рассматривал разные. Индия — консультанты твердили в один голос: лучшее решение. Рабочая сила, налоговые льготы, все дела. Логика железная. Кроме одной детали.

Душа к Индии не лежала. Чужой менталитет, чужие боги. Приедешь чужим — останешься чужим. Можно выстроить завод, наладить логистику, получить прибыль. Но не более. Никакого запаса прочности. Никакого «свой». Демоны в Индию вообще отказывались. Сказали коротко: не наш рынок.

После той ночи с Лерой всё схлопнулось само. Или она стала последней деталью пазла. Какая разница.

Узбекистан.

Страна, где он родился. Где воздух пахнет иначе. Где люди говорят на языке, который он впитывал с детства — даже если дома говорили по-немецки, улица была своя. Производство там. Цеха, станки, люди — свои. Те, кто понимает без перевода не только слова, но и паузы между ними. Кто не ждёт инструкции — знает, как решать вопросы.

И главное — через Узбекистан можно работать с Россией. Не напрямую, не через санкции, не через запреты и оглядки. Через соседа, у которого с Россией особые отношения. Рынок — огромный, голодный, готовый платить. Плюс Казахстан, Туркмения, Таджикистан. Всё рядом, всё дышит одним воздухом. Одна логистика, одни люди, одни правила. Не написанные ни в одном контракте, но понятные тем, кто там вырос.

Перспективы открывались такие, что дух захватывало. Промышленный комплекс в Узбекистане — база. R&D центр в Женеве — мозг, технологии, лицо компании. Две точки на карте. Две его жизни. Демоны потёрли руки. Наконец-то что-то интересное. А то засиделись в этой стерильности.

Он знал, что будет непросто. Постсоветское пространство — не Швейцария. Там не работают правила из контрактов. Там работают связи, личные договорённости, свои люди. Вопросы решаются не за столом переговоров — за чаем, или после третьего тоста. Он это знал не из книг. Он это знал, потому что вырос там. Потому что до сих пор, когда звонил старый школьный друг, они сначала говорили о погоде, о здоровье, о детях — и только потом о деле. И это не было потерей времени. Это было правилом.

Старые связи были. Школьные друзья, родственники, люди, которые помнили его пацаном. Но этого мало. Нужен кто-то, кто живёт в этой системе постоянно. Дышит этим воздухом. Не будет учиться на ходу — сразу въедет в контекст. Кто знает, кому жать руку, а кому просто кивнуть. Кто не спутает, когда надо настаивать, а когда выждать.

Когда Филипп вчера сказал про SETA и синьору Лоренци, которая работает с постсоветским регионом, — Роман внутренне насторожился. Не показал виду. Запомнил.

Посмотрим, что за птица.

Он набрал внутренний номер.

— Марк, зайди.

Марк появился через минуту. Тридцать пять, вышколенный, рубашка без единой складки, блокнот — как часть тела. Пять лет рядом. Ничего не упускал, ничего не забывал. Идеальный исполнитель. Демоны его побаивались. Слишком организованный. Даже им не к чему придраться.

— Садись.

Марк сел. Приготовился записывать.

— Компания SETA, Лугано. Занимаются структурированием сложных проектов, особенно с постсоветским регионом. Возьми контакт, свяжись. Обсуди предварительные условия. Проект серьёзный, так что сразу дай понять: мы не торгуемся на старте. Если они в рынке — хорошо. Если нет — дальше не идём.

— Понял. Что сказать про заказчика?

— Пока анонимно. Промышленный холдинг, Женева. Если дойдёт до личной встречи — тогда решим.

— Вопросы по срокам?

— Нет. Твоя задача — первый контакт, зондаж. Посмотри, как они реагируют, насколько быстро отвечают, насколько глубоко въезжают. Мне не нужны те, кто будет пересылать письма туда-сюда неделями.

— Понял.

Марк вышел, прикрыв дверь. Бесшумно. Как всегда.

Роман допил кофе. Остыл уже, но пить можно. Посмотрел на экран: сорок семь новых писем. Два от ключевых клиентов, остальное — текучка. Пробежал глазами, отметил важное, остальное отправил в корзину. Никакой жалости к корреспонденции.

Набрал Кристину:

— Подготовьте документы по узбекскому проекту. И свяжитесь с логистами — нужны предварительные расчёты по доставке оборудования.

— Сделаю.

Она никогда не переспрашивала. Не уточняла, не напоминала. Просто делала. Демоны её тоже уважали. За чёткость.

Он откинулся в кресле. Посмотрел в окно. Озеро было спокойным, серо-голубым. Обычный вид. Обычный день.

Ташкент. Запах плова из соседнего двора, тополиный пух, летящий в лицо, и девчонка, которая смеялась, запрокинув голову. Школьный двор. Подоконник. Тёплый вечер. Всё это было давно. В другой жизни. До того, как он стал тем, кто есть.

Он тряхнул головой. Отгоняя. Воспоминания — плохой помощник в бизнесе.

«SETA, Лугано». Название пока ни о чём не говорило. Просто ещё одна компания в списке. Просто буквы.

Роман закрыл блокнот и вернулся к почте.

Глава 4. Часть 4

Они сидели в переговорной, когда пришло письмо.

Лера как раз разливала кофе — Маттео вечно забывал, что он вообще существует, когда увлекался эскизами. Тараканы давно смирились. Кофе в этом офисе всегда делала она.

За окном шумела Via Nassa, солнце заливало комнату, и всё было обыденно, спокойно, почти скучно.

— Смотри-ка, — сказала она, глядя в ноутбук. — А вот и крупный зверь.

Маттео оторвался от чертежа, подошёл, встал за спиной, заглядывая через плечо.

— Вау, — присвистнул он. — Женева и Узбекистан. Это серьёзно.

— Это очень серьёзно.

Лера читала письмо, и внутри мягко загорался тот самый огонёк — она чувствовала его всегда, когда пахло большим проектом. Сложным. Интересным. Тем, где надо не просто отрисовать красивые картинки, а выстроить систему, понять, кто кому должен жать руку, а кому просто кивать. Тараканы оживились. Они тоже любили, когда пахло большим проектом.

Заказчик значился анонимно — «международная промышленная группа, Женева». Без имени, без лица. Просто буквы на бумаге. Скромно. Тараканы таких любили — значит, есть что скрывать, а значит, есть что предложить взамен.

Но объёмы говорили сами за себя.

— Два объекта, — прочитала она вслух. — R&D центр в Женеве и производственный комплекс в Узбекистане. Единый корпоративный стиль.

Маттео хмыкнул.

— То есть надо сделать красиво там, где всё стерильно, и надёжно там, где всё... скажем так, живое.

— Именно. Ты дипломатично выразился.

Она откинулась в кресле.

— Женева — твоя тема. Европейский минимализм, свет, пространство, чтобы дышать. Ты это умеешь.

— А Узбекистан — твоя, — кивнул он. — Постсоветский менталитет, старые связи, понимание, с кем говорить, а кому просто улыбаться.

— Именно.

Лера снова уставилась в экран.

Узбекистан.

Она там бывала. Понимала этот воздух, эти интонации, эти правила игры, которые не написаны ни в одном контракте — но без которых контракт не стоит бумаги. Знала, как эти люди думают, как обижаются и как благодарят. Нельзя давить — надо договариваться. Нельзя спешить — надо выжидать. Нельзя показывать слабость — но и силу надо дозировать, иначе спугнёшь. Тараканы кивнули. Они эту систему знали. Сами такие.

Это была её стихия.

— Берём? — спросил Маттео.

— Берём, — сказала она, не отрываясь от экрана.

Потом посмотрела на него.

— Готовь эскизы по Женеве. Я считаю риски и набрасываю структуру. Через две недели — коммерческое предложение.

— Две недели? — он поднял бровь. — Ты шутишь?

— Не шучу. Если это тот случай — надо входить быстро. Пока другие раскачаются.

Маттео вздохнул. Но в глазах горел азарт — она это видела и знала: он уже рисует фасад в голове.

— Ладно. Работаем.

Тараканы потёрли лапки. Началось.

Глава 4. Часть 5

Роман разбирал почту, когда постучали.

— Войдите.

Марк появился на пороге — как всегда, выглаженный, собранный, с той лёгкой тенью довольства на лице, которая появлялась только когда всё шло по плану. Демоны Марка не любили. Слишком предсказуемый. С такими неинтересно.

— Есть новости по SETA.

— Слушаю.

— Готовы представить коммерческое предложение. Срок — две недели.

Роман кивнул. Нормальный срок. Не резиновые, но и не торопятся. Значит, въехали в тему, считают, думают. Те, кто отвечает в первый же день — обычно не думают.

— И просят личную встречу. Хотят представить команду и КП лицом к лицу.

Роман откинулся в кресле.

Правильно. Для проекта такого уровня личная встреча — не прихоть, а необходимость. Цифры цифрами. Но когда речь идёт о постсоветском пространстве — надо смотреть в глаза. Резюме можно написать любое. Контракт можно составить красиво. Глаза сложнее подделать. Он за годы работы научился читать людей именно так — не по словам, а по тому, что происходит за словами. Демоны кивнули. Они всегда читали глаза лучше, чем он. И раньше.

— Назначай. Здесь, в Женеве. Пусть приезжают сами.

— Какое число?

Роман посмотрел в календарь.

— Пятнадцатое. Через три недели. Время подготовиться — у них и у нас.

— Что сказать про заказчика? Так и оставляем анонимным?

— До встречи — да. Имя не важно. Важно — проект.

— Понял.

Марк вышел.

Роман посмотрел в окно. Озеро — спокойное, почти зеркальное. Через три недели он увидит этих людей вживую. Демоны уже готовились. Они любили первые встречи — там всегда можно много узнать, пока люди ещё не успели надеть правильные лица.

Пятнадцатое сентября. Пока просто дата в календаре.

Глава 4. Часть 6

Ответ пришёл на следующий день.

Роман заканчивал разговор с партнёром из Франкфурта, когда на экране всплыло уведомление. Глянул мельком — SETA, Лугано — открыл письмо, ещё слушая собеседника вполуха.

«Уважаемый господин Вебер,

благодарим за запрос и интерес к нашему сотрудничеству. Мы изучили предварительную информацию по проекту и готовы подготовить коммерческое предложение в течение двух недель.

Для качественной проработки нам потребуется доступ к технической документации по объектам и контакт ответственного лица с вашей стороны, который сможет оперативно отвечать на уточняющие вопросы.

С уважением, офис-менеджер SETA»

Коротко. По существу. Без воды. Роман хмыкнул — нажал «переслать» Марку, добавил: «Свяжись, дай всё что нужно. Я в копии». Франкфурт всё ещё говорил что-то про логистику. Он дослушал, закончил разговор, закрыл ноутбук.

Дальше потянулась обычная рабочая переписка. Техзадания, уточнения по срокам, согласование форматов. Марк докладывал коротко: работают быстро, вопросы по делу, въезжают с полуслова. Демоны прислушивались. Пока — без замечаний.

Через несколько дней пришёл пакет от Филиппа.

Старый банкир прислал подборку без предупреждения — досье на компанию, резюме ключевых людей, референции, рекомендательные письма. Роман открыл файл вечером, дома, с бокалом вина. Без особых ожиданий. Обычная проверка.

Но чем дальше читал — тем больше удивлялся.

Проекты серьёзные. Заказчики крупные, задачи сложные, отзывы хорошие. Рекомендации от людей, чьи имена он знал и уважал. Кто-то писал: «работают жёстко, но честно». Кто-то: «вытащили проект, который все считали безнадёжным». Кто-то просто: «лучшие в своей нише». Демоны были спокойны, даже не копошились. Это был хороший знак.

Резюме тоже впечатляли. Люди с опытом в разных странах, с языками, с пониманием специфики. Владелица — стратегический консультант, фокус на постсоветское пространство. Имя — Валерия Лоренци — мелькнуло и исчезло, не зацепившись за память.

Роман читал дальше. Не придавая значения.

Фотографий в досье не было. Только биографии, списки проектов, цифры. Ну и ладно. Вживую всегда интереснее. Бумага — это версия человека, которую он сам про себя написал. Человек — это другое. Он любил работать с умными людьми — не с теми, кто знает свою узкую область, а с теми, кто понимает контекст, связи, подтексты. С кем можно говорить не только о проекте, но и о жизни — и в этом разговоре сразу видно, кто перед тобой. Такие встречи он никогда не делегировал. Демоны это знали. И всегда приходили вместе с ним.

Он закрыл файл. Откинулся в кресле.

Можно было запустить параллельный поиск. Посмотреть ещё пару компаний, сравнить, поторговаться. Так делали все. Так было правильно с точки зрения бизнеса. Демоны на «правильно с точки зрения бизнеса» зевнули. Они это слышали каждый раз, когда он уже всё решил, но ещё не признался себе.

Роман допил вино. Набрал Марку:

«Подтверди встречу на пятнадцатое. Ждём в Женеве».

Отправил. Закрыл телефон.

Демоны устроились поудобнее. Пятнадцатое обещало быть интересным.

Глава 4. Часть 7

Самолёт был маленький, тесный. Тараканы деликатно указали, что на сидениях явно сэкономили. Но лететь сорок минут — можно потерпеть.

Лера сидела у иллюминатора и смотрела, как внизу уплывает озеро, потом горы, потом облака. Маттео устроился рядом, развалившись в кресле так, будто это его личная гостиная. Нога почти касалась её ноги, но это было привычно — ни неловкости, ни лишних мыслей.

— Волнуешься? — спросил он, не открывая глаз.

— Нет.

— Врёшь.

— Не вру. Сосредоточена.

Он хмыкнул, но спорить не стал. Умный мальчик.

Лера смотрела в иллюминатор, а перед глазами уже плыли картинки последних двух недель. Тот самый ад, который она обожала. Тараканы тоже обожали. Им нравилось, когда всё горело в хорошем смысле.

Две недели подготовки.

Они работали как сумасшедшие.

Маттео оккупировал пол-офиса своими эскизами. Бумаги везде — на столе, на подоконнике, на полу. Он мог часами сидеть, уткнувшись в чертёж, не замечая ничего вокруг, а потом вдруг вскакивал и начинал рисовать на всём, что попадалось под руку — на салфетках, на обратной стороне распечаток, однажды на обложке её ноутбука.

Лера считала. Цифры, риски, сроки, бюджет, альтернативные варианты, запасные планы. Она могла делать это параллельно с разговорами, с кофе, с тем, что Маттео вечно забывал, где оставил планшет. Тараканы в такие дни чувствовали себя как дома — им нравился хаос с системой внутри. Их естественная среда обитания. Некоторые называли это многозадачностью. Она называла это своим мозгом, который просто не умеет по-другому. Удобно — когда надо. Утомительно — всегда.

Они спорили до хрипоты.

— Это гениально, — говорила она, глядя на очередной эскиз. — Но это не построить за те деньги, которые они готовы дать.

— А если чуть-чуть изменить?

— Чуть-чуть — не получится. Надо либо резать концепцию, либо просить больше.

— Проси больше. Я знаю, ты умеешь.

Она смеялась и возвращалась к цифрам. Тараканы тоже смеялись. Он был прав — умеет. Но это не значит, что приятно.

Потом, уже вечером, когда офис пустел, они закрывали ноутбуки и смотрели друг на друга.

— Устал? — спрашивала она.

— Нет. А ты?

— Тоже нет.

Это значило: работа не закончена, но пауза нужна. Они оба умели читать этот код.

Секс в такие дни был как продолжение рабочего дня. Без романтики, без прелюдий. Просто разрядка, просто способ переключиться — быстрое, жадное, честное. Тараканы называли это «производственной необходимостью». Лера не возражала против формулировки.

А наутро всё начиналось заново.

На четвёртый день Маттео принёс эскиз, от которого у неё перехватило дыхание.

— Смотри, — сказал он, разворачивая ватман. — Я думал про фасад. Если сделать его живым? Не стекло — что-то, что меняется в течение дня.

— Как?

— Металлические пластины с разным углом наклона. Утром ловят свет одним боком, вечером — другим. Здание будет дышать.

Лера смотрела на эскиз. Гениально. Дорого, сложно, но гениально. Тараканы замолчали. Это был их способ сказать «да».

— Ты уверен, что это построят?

— Уверен. Есть знакомый инженер в Милане, занимался похожим проектом. Если заказчик скажет «да» — привлеку его.

— А если скажет «нет»?

— Тогда по-простому. Но я хочу предложить этот вариант. Как высший пилотаж.

Лера подумала секунду и кивнула.

— Включим в презентацию как опцию. Пусть знают, с кем имеют дело.

Маттео улыбнулся своей мальчишеской улыбкой, и они вернулись к работе.

— О чём задумалась? — спросил Маттео, открывая глаза.

— О том, что мы молодцы.

— Это я знаю. Я про другое.

Она повернулась к нему.

— Ты смотришь в иллюминатор и улыбаешься. Значит, думаешь о чём-то приятном.

— Думаю, что мы всё успели. И что идея с фасадом — бомба.

— Бомба, — согласился он. — Теперь надо, чтобы они это поняли.

— Поймут. Куда денутся.

Он засмеялся.

— Ты всегда такая уверенная?

— Когда знаю, что делаю — да.

Она отвернулась к окну и машинально поправила волосы — заправила прядь за ухо.

Самолёт пошёл на снижение.

Глава 4. Часть 8

Такси остановилось у стеклянного здания в деловом центре. Высокие этажи, зеркальные фасады, строгие линии. Всё дышало деньгами и серьёзностью.

— Выглядит внушительно, — сказал Маттео, вылезая из машины.

— Выглядит как обычный офис за большие деньги. Пошли.

Охрана проверила документы, выдала пропуска. Лифт ждал, раскрыв двери в пустоту. Тараканы оценили метафору. Пустота перед важным — классика.

Они вошли вдвоём. Двери закрылись, лифт бесшумно пошёл вверх. На табло мелькали этажи: 5, 6, 7...

Лера смотрела на своё отражение в зеркальной стене и снова поправила волосы — тот же жест, заправила прядь за ухо.

Маттео заметил.

— Волнуешься всё-таки.

— Нет. Просто проверяю, что я в порядке.

— Ты в порядке. Ты всегда в порядке.

Она посмотрела на него и улыбнулась.

— Откуда ты знаешь?

— Я архитектор. Я вижу структуру. А в тебе структура правильная.

— Это комплимент?

— Это констатация факта.

Она хмыкнула. Тараканы тихо согласились. Структура и правда была ничего.

Оставалось два этажа.

— Всё будет хорошо, — сказал Маттео просто, без пафоса.

— Знаю.

Двери открылись. Приёмная. Светлая, просторная, панорамное окно, за которым виднелось озеро. Тараканы одобрили вид. Хороший знак — люди с видом на озеро обычно платят вовремя.

Девушка за стойкой улыбнулась:

— Валерия Лоренци и Маттео Сфорца? Вас ждут. Переговорная номер один, прямо по коридору.

Глава 4. Часть 9

Лера вошла первой.

Длинный стол, люди в костюмах, открытые папки, ноутбуки. Кто-то из команды заказчика уже встал, готовясь к приветствию. Обычная деловая сцена. Тараканы привычно начали сканировать помещение — кто главный, кто декорация, где кофе.

Ничего особенного.

А потом её взгляд нашёл человека во главе стола.

Тот, кто сидел там, не вставал. Просто смотрел на неё.

Тёмные волосы. Серые глаза. Спокойное, уверенное лицо человека, который привык принимать решения. Лицо, которое она видела совсем в другой обстановке. При совсем других обстоятельствах.

Роман.

Тараканы замерли.

Он смотрел на неё — и в этом взгляде было всё: узнавание, растерянность, и что-то ещё, глубокое и опасное, что невозможно было спрятать за деловой маской.

Лера замерла.

На секунду.

Две.

Время будто остановилось.

Тараканы молчали. Впервые за всё утро — абсолютно.

Кто-то из команды заказчика — кажется, молодой человек с блокнотом — начал говорить, не замечая этой паузы:

— Познакомьтесь, это Валерия Лоренци, руководитель компании SETA. А это...

— Роман Вебер, — закончил за него Роман, всё ещё глядя на Леру.

Он поднялся. Медленно. Слишком медленно для обычного делового приветствия.

Лера вдруг почувствовала, что за её спиной стоит Маттео — живой, тёплый, ничего не подозревающий. Он не видел её лица. Не чувствовал, как у неё внутри всё оборвалось.

Она взяла себя в руки. Секунда — и маска профессионала на месте.

— А мы знакомы, — сказала она ровно, с лёгкой улыбкой. — Пересекались как-то на бизнес-приёме в Лугано.

Тараканы выдохнули. Хорошая девочка.

Роман смотрел на неё. В его глазах мелькнуло что-то — то ли благодарность, то ли удивление, то ли восхищение тем, как легко она нашла выход.

— Да, — ответил он, и голос его звучал абсолютно спокойно, будто ничего не случилось. — Было дело.

Тараканы переглянулись. Было дело. Ну да. Именно так это и называется.

Глава 5. Часть 1

Несколько секунд.

Никто не заметил. Марк уже листал папку, кто-то тянулся к графину с водой, Маттео разглядывал стеллажи с образцами — трогал фактуры пальцем, наклонял голову, что-то прикидывал. По-архитекторски. Как будто они здесь за этим.

Роман не двигался.

Она стояла в двух метрах. Строгий тёмный костюм, волосы убраны идеально, папка в руках. Совершенно чужой человек, которого он видит впервые в жизни. Именно так это выглядело — и именно так она это играла.

Рыжие волосы. Шелковистые. Он помнил, их на ощупь.

Демоны прищурились. Интересно, говорите.

— А мы знакомы, — сказала она ровно, с лёгкой улыбкой. — Пересекались как-то на бизнес-приёме в Лугано.

Она давала ему выход. Чисто. Элегантно. Роман оценил.

— Да, — сказал он. — Было дело.

Голос прозвучал ровно. Он и не ожидал другого — двадцать лет переговоров это умение ставят намертво. Можно не спать, можно только что получить новость, от которой земля уходит из-под ног — голос всё равно будет ровным. Рефлекс.

Она подошла к столу, протянула руку.

Короткое рукопожатие. Секунда. Пальцы — сухие, тёплые. Память тела. То самое, что не лечится решением и не отменяется логикой. Он убрал руку первым.

Она смотрела на него спокойно, без игры. Профессионалы. На том и стоим.

— Прошу, — сказал он, указывая на стол. — Мы слушаем.

Она кивнула.

Демоны устроились поудобнее. Надолго, похоже.

Глава 5. Часть 2

— Кстати, это как раз Филипп посоветовал мне вашу компанию.

Роман говорил ровно, спокойно, как и положено на деловой встрече.

Лера слышала другое.

За годы брака, за бесконечные встречи с самыми разными людьми она научилась читать между строк. Очень полезный навык, который никто не преподаёт — он просто нарастает, как мозоль, в тех местах, где жизнь натирает регулярно. Вот и сейчас — пригодился: я тебя не искал, это случайность, и я совершенно не понимаю, что с этим делать.

Честно говоря, она тоже не понимала. Но у неё было небольшое преимущество — стрессоустойчивость работающей мамы. Это когда дедлайн по проекту на несколько миллионов и «мама, я обкакалась» случаются одновременно, и на оба надо реагировать срочно, с умным лицом. После такой школы жизни мало что способно выбить из колеи.

— Но я не знал, что вы её директор, — добавил он.

— Владелец, — поправила она.

Коротко. Без вызова. Просто факт — на случай если кто-то в этой комнате собирался недооценивать.

— Ну вот видите… мир тесен.

Пауза. Маленькая. Почти незаметная для тех, кто не знал, куда смотреть.

Лера вдруг обнаружила, что не знает, куда деть руки. Это было настолько глупо, что она чуть не рассмеялась вслух. Сотни переговоров. Десятки заказчиков. Люди, которые пытались её смутить профессионально и с большим бюджетом. И вот — руки. Куда деть руки.

Тараканы зашевелились. Не спеша, с чувством. Как будто только этого и ждали.

Она положила руки на папку. Папка была совершенно ни при чём, но выглядело убедительно. Годы в переговорах учат главному: неважно, что происходит внутри — снаружи должно быть скучно.

Страх пришёл тихо, без предупреждения, как умеют только самые неприятные вещи. Не страх провалить переговоры — это она умела не бояться давно и с удовольствием. Другой страх. Тот, который она после развода аккуратно упаковала, крепко перевязала и убрала на самую дальнюю полку. Страх провалиться в этого конкретного человека. Насовсем. С концами.

Она так хорошо всё выстроила. Маттео — лёгкий, тёплый, молодой, совершенно безопасный. Никаких глубин, никакого дна, никаких разговоров в три ночи о том, что такое жизнь и куда она девается. Именно то, что нужно человеку, который однажды уже тонул и запомнил это ощущение навсегда.

А сейчас один его взгляд — и вся конструкция поскрипывала.

Тараканы сочувственно покачали головами. Мы же говорили, Лера. Мы же говорили.

— Надеюсь, это не проблема, — сказала она.

Голос прозвучал ровно. Она сама себе удивилась — приятно, когда тренировки работают именно тогда, когда надо и не прошли даром.

Роман протянул руку.

— Конечно нет.

Маттео уже раскладывал эскизы на столе, увлечённо объяснял что-то Марку, жестикулировал — он всегда жестикулировал, когда говорил о пространстве. Команда заказчика готовилась слушать. Всё шло как надо. Обычная деловая встреча. Ничего особенного. Совсем.

Лера перевела дыхание и включила режим профессионала.

Интересно, — подумала она, — это называется судьба или просто везение?

Тараканы, не сговариваясь, выбрали третий вариант: «невезение».

Переговоры начались.

Глава 5. Часть 3

Она говорила по-французски.

Свободно. Без акцента. Переходила на английский для технических деталей, возвращалась на французский для стратегии. Или уточняла что то у Маттео на итальянском. Без паузы. Без усилия. Как переключают передачи на хорошей машине — не думая.

Роман слушал.

Слушал так, как слушал всегда — не перебивал, не торопился. Люди в паузе всегда показывали больше, чем планировали. Она не показывала ничего лишнего. Цифры — точные. Детали — те, которые важны. Риски — названы раньше, чем он успел их увидеть сам.

Демоны сделали пометку. Профессионал.

Эта женщина, которая находила в его проекте дыры, о которых он сам не знал, в мае косила под простушку, смеялась и флиртовала с ним? Он её недооценил. Это раздражало.

Она управляла разговором, не повышая голоса. Знала цифры наизусть. Помнила детали. Когда не нужно кричать, чтобы тебя слышали — это значит одно: человек привык, что его слушают.

Маттео рядом с ней был другим — говорил руками, наклонялся вперёд, светился. Когда очередь дошла до архитектурной части, развернул эскизы, начал про свет, про пространство, про то, как здание будет дышать. Под конец достал вариант с металлическими пластинами — угол наклона меняется в течение дня.

— Это опция. Если захотите высший пилотаж.

Роман посмотрел на эскиз. Потом на Маттео. Потом на Леру.

Она кивнула — коротко, без слов. Он кивнул в ответ. Команда. Своя, отработанная, со своим языком.

Демоны отметили. Молча.

— Интересно, — сказал Роман. — Оставьте в презентации.

Глава 5. Часть 4

Презентация закончилась.

Лера собирала бумаги. Медленно. Методично. Стараясь не думать о том, что пальцы слегка дрожат — не сильно, незаметно для посторонних, но она чувствовала. Внутри всё ещё гудело — то самое послевкусие хорошего боя, когда адреналин ещё не ушёл, но уже понятно, что выжила.

Она не ожидала его здесь увидеть. Это — ладно. Жизнь любит такие совпадения, у неё богатая фантазия и никакого уважения к чужим нервам.

Но то, что произошло дальше, было уже интереснее.

Перед ней был не тот лёгкий, ироничный мужчина из майского Лугано. Этот знал и умел зарабатывать и не только деньги .

Он разбирал её предложение методично, без эмоций — каждую цифру, каждую формулировку, каждое обещание. Задавал вопросы в точно те места, где можно было надавить. Ждал. Смотрел.

Тараканы уважительно притихли.

Ну и она, значит, тоже пришла на работу.

Лера знала таких людей. Знала, как они устроены, где их точки давления, какую игру ведут. Главное правило — не уходить в оборону. В обороне сожрут, причём с удовольствием. Нужно встречать удар и разворачивать — в историю, в кейс, в профессиональный разговор, в крайнем случае в шутку. Улыбаться при этом необязательно, но желательно.

Она отвечала на всё. Там, где не знала точно — опиралась на опыт, а опыта было достаточно.

— В аналогичном проекте в Казахстане у нас были те же риски по срокам, — сказала она, когда он в очередной раз надавил на дедлайны. — Ввели систему поэтапной приёмки, заказчик спал спокойно. Если хотите, могу показать кейс.

Говорила спокойно. Уверенно. Снаружи — образцово-показательный профессионал.

В какой-то момент, когда он особенно жёстко прошёлся по бюджету, она улыбнулась и сказала:

— Роман, если бы всё всегда шло по плану, мы бы с вами тут не сидели. Жизнь любит вносить коррективы. Вопрос не в том, чтобы их избежать, а в том, чтобы уметь реагировать. У нас это хорошо получается. Можете спросить у Филиппа.

Он посмотрел на неё. Долго. И в этом взгляде мелькнуло что-то, от чего внутри всё перевернулось.

Уважение. Чистое, профессиональное, без скидок на пол и возраст. Он узнал в ней равную.

И — одновременно — что-то ещё. Тёмное. То самое.

Тараканы молча переглянулись.

Она выдохнула только когда Марк закрыл папку.

— Отлично. Мы изучим ваше предложение. Завтра сможем дать обратную связь, если устроит время.

— Завтра так завтра. Мы в Женеве до послезавтра.

Марк посмотрел на Романа. Тот кивнул — чуть заметно, своё.

— Мы могли бы продолжить сегодня вечером, — сказал Марк. — В неформальной обстановке проще.

Лера замерла. По телу прошла дрожь — не страха. Предвкушения.

Роман посмотрел на неё. Без давления. Просто вопрос.

— Я не против, — сказал он ровно. — Если нет других планов.

— Нет, — сказала она вслух. — Планов нет.

Тараканы возмутились. Как это нет планов, так придумай. И вообще, мы живём сейчас нашу лучшую жизнь. Которая прекрасно обходится без этой дрожи в коленях.

Голос прозвучал ровно. Многолетние тренировки — штука надёжная.

Маттео, который всё это время собирал эскизы и явно пребывал в блаженном неведении, просиял:

— Отлично. Я за. Где встречаемся?

Лера кивнула, записала адрес. Посмотрела на Маттео — лёгкого, довольного, совершенно не подозревающего — и поймала себя на странной нежности. Хороший. Правда хороший.

Тараканы вздохнули. Именно поэтому всё это так плохо.

Она собрала бумаги, встала.

— До вечера.

И вышла первой. Не оглядываясь — это было принципиально.

Глава 5. Часть 5

В лифте Маттео выдохнул. Шумно, театрально.

— Блин, уф. Что это было?

— Ты о чём?

— О том, что между вами был поединок гроссмейстеров. Шахматы или теннис — я так и не понял.

Уголки её губ дрогнули.

— Ты хороша, дорогая, — продолжил он, глядя на неё с уважением и усмешкой. — Не уступила ни сета. Я смотрел и кайфовал.

— Мы не выиграли.

— С таким игроком ничья — это уже выигрыш. Ты это знаешь?

Лера смотрела на своё отражение в зеркальной стене лифта. Рыжие волосы, чуть растрёпанные. Глаза, в которых ещё горело.

— Знаю, — сказала она тихо.

Лифт остановился. Маттео вышел первым, обернулся, подал руку — шутливо, как рыцарь даме.

— Пойдём, чемпионка. Мы заслужили устрицы. И шампанское. Много шампанского. И вид на озеро. Я сегодня хочу всё самое лучшее.

— Ты как ребёнок перед ёлкой.

— А ты посмотри на себя. Светишься вся. Признавайся — кайфанула?

Лера подумала секунду.

— Кайфанула.

Взяла его руку и улыбнулась.

Глава 5. Часть 6

Лифт мягко ткнулся в их этаж, двери разъехались, и Лера вышла в длинный, чуть приглушённый коридор. Маттео бесшумно двигался следом — она слышала его шаги по ковровой дорожке где-то за спиной, но не оборачивалась. В голове всё ещё гудело после переговоров, мысли цеплялись друг за друга, прокручивали каждую реплику Романа, каждый взгляд.

Она дошла до своей двери, достала из кармана ключ-карту и только тут заметила, что шаги за спиной остановились слишком близко.

Лера обернулась.

— Куда это ты собрался?

Маттео стоял в полуметре, прислонившись плечом к стене, и смотрел на неё с той самой своей полуулыбкой — лёгкой, тёплой, чуть нахальной.

— Ты серьёзно спрашиваешь?

— В смысле?

— В смысле, ты только что вышла с переговоров, где размазала по столу одного очень важного человека. Ты вся гудишь, как трансформаторная будка. Я это чувствую за километр.

Лера хотела что-то ответить, но он продолжил:

— Ты же не думаешь, что я отпущу тебя такую — всю вкусную, напряжённую, под эндорфином кайфа от хорошей битвы?

Она усмехнулась.

— Маттео...

— Не отпущу, — сказал он мягко, но уверенно. Подошёл ближе, взял у неё из рук ключ-карту, приложил к замку. — Пока не сниму сливки. И твоё напряжение.

Дверь щёлкнула и открылась.

Он пропустил её в номер первым, зашёл следом и закрыл дверь.

— Пойдём, воительница. — Он уже расстегивал пуговицы на её блузке, медленно, не спеша, глядя в глаза. — Можешь меня оседлать. Всё разрешаю.

Лера рассмеялась — и напряжение схлынуло. Но вместе с ним пришло другое. Тёмное, горячее, требовательное.

Она перехватила его руки, остановила.

— Нет.

Маттео замер, удивлённо поднял бровь.

— Не так.

Она развернула его и толкнула к кровати. Он плюхнулся на спину, раскинув руки, и смотрел на неё снизу вверх с обожанием и предвкушением.

— Ого, — выдохнул он. — Мне это нравится.

Лера стояла над ним, расстёгивая остатки блузки. Не спешила. Смотрела сверху вниз, чувствуя, как адреналин переговоров перетекает в другое русло. Власть. Контроль. Она заслужила это.

— Лежи, — сказала она тихо.

— Я и не думал шевелиться.

Она скинула блузку на пол, потом юбку. Медленно, глядя ему в глаза. Маттео смотрел так, будто перед ним разворачивалось лучшее представление в его жизни.

— Ты невероятная, — выдохнул он.

— Молчи.

Она потянулась к его рубашке, расстегнула пуговицы одну за другой, не торопясь. Он приподнялся, помогая стянуть её с плеч, и откинулся обратно на подушку. Лера провела ладонями по его груди — по тёплой коже, по напряжённым мышцам, чувствуя, как под пальцами бьётся его пульс.

Он был красивый. Молодой, жадный до неё, весь — напряжение и ожидание.

— Ты как тетива, — выдохнул он, глядя на неё снизу вверх. — Взведённая до звона. Ещё чуть-чуть — и лопнешь.

— Заткнись.

Она расстегнула его брюки, потянула вниз, и он приподнял бёдра, помогая избавиться от одежды. На секунду они оба замерли — она сверху, голая, он под ней, такой же открытый и ждущий.

А потом.

Медленно. Очень медленно. Она опустилась на него.

Сначала, на секунду замерла, когда он только коснулся её — горячий, скользкий, готовый. Внизу живота уже всё гудело, мышцы сводило от предвкушения. Она задержала дыхание, потому что знала: если выдохнет сейчас — сорвётся раньше, чем успеет получить то, за чем пришла.

И тогда она позволила себе опуститься до конца, чувствуя, как он скользит в неё — плавно, глубоко, заполняя собой всю, до краёв. Она замерла, чувствуя, как пульсирует внутри, как тело привыкает, принимает, требует продолжения. Волна поднялась откуда-то из самой глубины, но она не дала ей разбиться — только сжала зубы и выдохнула сквозь них.

А потом сделала первое движение. Меняя угол.

Острое. Короткое. От которого по позвоночнику прострелило так, что потемнело в глазах.

Волна накрыла не сразу — она подбиралась медленно, с каждым движением нарастая, закручиваясь где-то внизу живота в тугую спираль. Лера двигалась, чувствуя, как тело начинает дрожать — мелко, против воли, от того, как тесно, как глубоко, как правильно.

— Охренеть, — выдохнул Маттео. — Ты сейчас...

— Молчи, — повторила она, но голос уже звучал по-другому — хрипло, довольно.

Она наращивала темп, чувствуя, как спираль раскручивается обратно, как ещё немного — и сорвётся.

— Так хорошо? — спросила она, наклоняясь к его уху.

— Ты издеваешься? — выдохнул он. — Это же пытка.

Маттео пытался перехватить инициативу, приподнять бёдра, но она надавила ему на грудь, возвращая на место.

— Я же сказала: лежи.

— Господи, — простонал он, но в голосе звучало такое наслаждение, что Лера улыбнулась.

Она взяла его руки и положила себе на бёдра.

— Можешь держать. Но не направлять.

Он послушался. Его пальцы впились в её кожу, но он не пытался управлять. Просто чувствовал. Просто принимал то, что она давала.

Лера закрыла глаза и отдалась ритму. Внутри всё ещё гудело после переговоров, но теперь этот гул трансформировался во что-то другое. В удовольствие. В освобождение. В чистую, животную власть над тем, кто добровольно отдал ей эту власть.

— Я обожаю, когда ты так. — выдохнул Маттео, глядя на неё снизу вверх.

— Что — так?

— Когда знаешь, чего хочешь. И берёшь это.

Она откинулась чуть назад, меняя угол, и ускорилась. Маттео застонал громче, запрокинул голову, вцепился в её бёдра. А потом одна его рука скользнула между её бёдер, и пальцы легли туда, где было нужно. Чуть надавили — и заскользили сладко, в правильном ритме.

Она позволила.

И в этот момент спираль внутри неё лопнула.

Волна пошла от самого низа, поднимаясь выше, захватывая живот, грудь, горло. Она выгнулась, запрокинула голову и застонала — громко, уже не сдерживаясь. Маттео смотрел на неё во все глаза.

— Да, — выдохнула она.

— Ты готов? — спросила она хрипло, глядя ему в глаза.

— Я готов сдохнуть прямо сейчас, — выдохнул он.

Она победно улыбнулась — и позволила себе упасть в эту волну. Она накрыла с головой, выплеснулась наружу судорожным выдохом, дрожью через всё тело, и оставила после себя только лёгкость и пустоту в голове.

Когда всё закончилось, она рухнула рядом на кровать, тяжело дыша, раскинув руки, глядя в потолок и глупо улыбаясь.

Маттео притянул её к себе, поцеловал в висок, потом в щёку, потом куда-то в волосы.

— Ну как? Сняла напряжение?

— Сняла. - улыбнулась она. - A ты как?

— Хорошо, что я молодой, — добавил он с мальчишеской усмешкой. — А то у меня такое ощущение, что мозги через костный мозг прошли и выстрелили фонтаном, когда я кончал. От такого удовольствия можно и коньки отбросить. Лежать потом, с блаженной улыбочкой, и думать: «Всё, жизнь удалась, можно закругляться».

Лера рассмеялась — громко, свободно.

— Дурак.

— Зато живой, дурак. Пошли переодеваться к ужину, пока я окончательно не откинулся от счастья.

— Ты иди, — она лениво потянулась. — А я вообще-то в своём номере.

Маттео огляделся, улыбнулся ещё шире.

— Ах да. Точно.

— Иди уже.

Он чмокнул её в нос, подобрал с пола вещи, у двери обернулся.

— Знаешь, ты всегда красивая. Но после секса — это уже что-то другое, — сказал просто. И вышел.

Лера смотрела на закрывшуюся дверь.

Тааак. Куда-то не туда это у нас пошло.

Тараканы молча кивнули. Давно видели.

Она вздохнула, потянулась за платьем.

Подумаю об этом завтра.

Глава 5. Часть 7

«Le Lac» — одно из тех мест, которые не нуждаются в вывесках. Набережная, отдельный вход, метрдотель встречает по имени даже тех, кто здесь впервые. Роман бывал здесь раз двадцать. Не показная роскошь — спокойная, уверенная дороговизна, которая не кричит. Тяжёлые льняные скатерти, хрусталь, который моют вручную, официанты, которые появляются когда нужно и исчезают когда не нужно.

Он приехал заранее.

Тот, кто контролирует пространство, контролирует разговор. Старое правило. Работает везде.

Кьяра была рядом. Он позвал её не случайно — после той переговорной, после рукопожатия, нужно было заземлиться. Кьяра для этого идеальна. С ней он всегда знал, кто он и где находится. Тёмно-синее платье, волосы уложены с небрежностью, которая стоит двух часов работы. Она знала своё место за этим столом и играла его хорошо.

Демоны отметили. Инструмент на месте.

— Отличное место, — сказала Кьяра.

— Да. Здесь хорошо кормят.

Она положила руку ему на колено под столом. Жест собственнический, мягкий. Он не убрал.

Марк уже был на месте. Менеджеры, вино, меню. Обычный деловой ужин.

Дверь открылась.

Роман не сразу понял, что именно его зацепило.

Строгое тёмное платье. Закрытые плечи. Никакой игры. Но сидело так, что всё было понятно — под этой тканью тело, которое он помнил. Волосы убраны в низкий пучок, открывая шею.

Она светилась.

Не от платья. Не от причёски. От той спокойной, сытой уверенности, которая бывает только у женщины, которую только что хорошо и долго любили. Роман поймал себя на том, что втянул воздух. Сам не понимая зачем.

Демоны усмехнулись. Узнаёшь?

Рядом с ней был Маттео. Смотрел на неё так, как смотрят только влюблённые — с необъяснимым, ничем не прикрытым обожанием. Что-то говорил ей на ухо. Она смеялась — чуть отстранённо, будто её мысли были где-то ещё.

Она позволила ему себя любить. Взяла своё. Идёт дальше.

Роман это видел.

— Добрый вечер, — Лера улыбнулась всем сразу, ни на ком не задерживаясь дольше нужного. Их глаза встретились — долю секунды. В её взгляде не было ничего. Пустота.

Демоны усмехнулись. Вот как значит.

— Рад, что смогли, — сказал Роман. — Знакомьтесь, это Кьяра.

Рукопожатия. Рассадка. Вино. Тост Марка.

— За успешное начало.

Роман пил и смотрел, как Лера ставит бокал и чуть касается пальцами ножки. Тот самый жест. Она не замечала, что делает это. Именно это и было убийственно.

Кьяра положила руку ему на колено. Тёплая ладонь. Напоминание: я здесь.

Ужин шёл своим чередом. Менеджеры говорили, Марк смеялся, Кьяра поддерживала разговор. Всё правильно. Всё на месте.

Маттео наклонялся к ней ближе, чем нужно для разговора. Она не отстранялась. Её рука иногда касалась его руки — когда брала бокал, когда поправляла салфетку.

Роман наблюдал. Те самые пальцы, которые в мае гладили его по груди. Сейчас касались другого.

Он перевёл взгляд на Маттео.

Демоны зашипели, Щенок.

— Тебе не нравится вино? — тихо спросила Кьяра.

— Всё нормально.

— Ты напряжённый.

— Думаю о проекте.

Она не поверила. Но кивнула. Погладила по колену — успокаивающе, собственнически.

Роман улыбнулся ей, поцеловал в висок. Правильный жест. Правильный человек на правильном месте.

И снова скосил глаза туда, где Валерия слушала очередную шутку Маттео.

Кьяра перехватила его взгляд. Посмотрела на Валерию. Потом на него. Потом снова на Валерию. В её глазах мелькнуло что-то холодное и быстрое.

Улыбнулась Лере через стол — открыто, дружелюбно, идеально. Лера ответила тем же.

И только Роман, сидящий между ними, чувствовал, как воздух становится плотнее.

Глава 5. Часть 8

Разговор за столом шёл на французском — ровно, гладко, как и положено в приличном обществе. Марк обсуждал с менеджерами логистику, Кьяра вставляла уместные реплики про искусство и архитектуру, Маттео рассказывал что-то забавное про итальянских заказчиков.

Лера слушала вполуха и смотрела в окно на тёмное озеро. Огни на противоположном берегу дрожали в воде, как тогда, в мае.

— Красиво здесь осенью, — сказала она негромко.

Кьяра что-то ответила. Лера уже не слушала. Она смотрела на платаны за окном и вдруг, сама не зная зачем, тихо напела:

— Осень, осень...

— ...лес остыл и листья сбросил, — закончил Роман.

Она подняла глаза.

Тараканы замерли. Чёрт.

— Ты знаешь эту песню? — спросила она по-русски. Голос сам собой стал теплее — против воли, против всякого здравого смысла. — Откуда?

— Оттуда же, откуда и ты, — ответил он. — Из прошлой жизни.

— «Лицей». Начало двухтысячных, — она усмехнулась. — Я в институте под неё обожала. До сих пор люблю.

— А я под неё в Ташкенте с друзьями по крышам лазил.

— По крышам? — Лера прищурилась. — Да ты, оказывается, авантюрист.

— А ты думала, я с детства такой правильный? — он усмехнулся. — Крыши, дыни, драки район на район. Германия потом всё это повыбивала. Но внутри, — он постучал себя по груди, — вот здесь это всё ещё живёт.

— Я бы посмотрела на тебя в пятнадцать.

— Хулиганьё недоделанное. Счастье, что родители вовремя увезли.

Тараканы переглянулись. Вот именно поэтому и опасно. У него тоже есть история, а не только костюм и счета в банке.

Маттео смотрел на них круглыми глазами. Он знал, что Лера из России, но чтобы этот швейцарский айсберг...

— Подожди, — вмешался он по-итальянски, забыв про французский. — Он тоже русский?

Лера чуть заметно кивнула, не отрывая глаз от Романа.

— Знаешь, чего мне не хватает? — сказала она мечтательно. — Чая с мятой и чабрецом. Не понимаю, почему тут не пьют чай.

— В Узбекистане им и мясо запивают, — усмехнулся он.

— Я знаю. Была там. Первые три дня — жирное мясо и зелёный чай вместо вина. Честно терпела. На четвёртый потребовала рестораны с нормальным меню. Мясо вкусное, но я всё-таки предпочитаю запивать его вином, а не кипятком.

— Да, к этому сложно привыкнуть. В моё время было по-другому — не было ресторанов для практикующих мусульман, не было такого разделения. Сейчас всё изменилось. Но мне всё равно там хорошо.

— Ты часто бываешь?

— Не так часто, как хотелось бы. Теперь с проектом — изменится. Я его в том числе поэтому и затеял.

Она говорила и чувствовала, как внутри разливается тепло. То самое, которое она после мая старательно запрещала себе.

Тараканы вздохнули. Ну вот. Началось.

Маттео смотрел на них с видом человека, который пришёл на один фильм, а ему показывают другой. Лера поймала его взгляд — растерянный, почти детский.

— Извините, — сказала она по-французски, возвращаясь за общий стол. — Увлеклись.

Тепло никуда не делось. Осталось под кожей, тихо пульсировало в груди.

Он повернулся к Кьяре и что-то сказал ей тихо — она засмеялась, наклонилась к нему. Дверь закрылась.

Тараканы деликатно промолчали. Они уже всё сказали.

Глава 5. Часть 9

Лера перевела взгляд на Кьяру — и вдруг увидела, как та ей улыбнулась. Идеально. Вежливо. Но в глазах было что-то другое. Холодное. Настороженное. Она смотрела на Леру и Романа так, будто пыталась прочитать текст между строк на незнакомом языке.

Лера знала этот взгляд. Женщины всегда так смотрят, когда чувствуют угрозу.

Тараканы деликатно кашлянули. Ну и кто тут угроза, Лера?

Кьяра перевела взгляд на Романа, потом снова на Леру. Улыбка оставалась идеальной, но в ней появилось лёгкое, почти незаметное напряжение.

Лера улыбнулась ей в ответ. Открыто. Дружелюбно. Как старшая подруга, которая ничего не скрывает.

Тараканы промолчали. Тактично.

Но внутри кольнуло.

Что я делаю? Зачем говорю с ним так, будто мы одни за этим столом?

Она отвела глаза первой.

Маттео сидел рядом и старательно делал вид, что всё в порядке. Он не понимал ни слова из их разговора — и это было написано у него на лице крупными буквами. Важно было другое — как она смотрела на Романа. Как светились её глаза. Как смеялась — не дежурно, а по-настоящему, запрокидывая голову.

Он никогда не видел её такой.

С ним она была лёгкой. Сексуальной. Но этот блеск — это было что-то другое. Что-то, куда у него не было доступа.

Маттео поймал себя на том, что сжимает салфетку сильнее, чем нужно.

Да ладно, — сказал он себе. — Просто общая культура. Просто общий язык. Ничего серьёзного.

Но внутри уже поселился холодок.

Когда Лера перешла на французский и извинилась, она улыбнулась ему — как всегда, тепло, легко. Но в этой улыбке было что-то новое. Что-то, от чего стало не по себе.

Ты в порядке? — хотел спросить он.

Не спросил. Просто улыбнулся в ответ и сделал глоток вина.

Тараканы наблюдали за Маттео с лёгким сочувствием. Хороший парень. Жалко.

Глава 5. Часть 10

Кьяра сжала его руку под столом:

— Ты сегодня где-то далеко.

— Просто устал.

Она не поверила. Но кивнула.

Демоны усмехнулись. Устал. Хорошее слово.

Официанты бесшумно убрали последние тарелки. Вечер сворачивался.

Лера поднялась первой.

— Спасибо за вечер. Было очень продуктивно.

Профессиональная теплота. Ровно столько, сколько нужно. Ни граммом больше.

Маттео встал следом, помог ей с пальто — лёгкое, привычное движение. Она приняла помощь как должное, даже не обернувшись.

Роман поднялся.

— Завтра ждём вас в офисе. Часов в десять. Вам удобно?

— Вполне.

Она протянула руку Марку, потом менеджерам, потом Кьяре. Коротко. Сухо. Ни на ком не задерживая взгляд.

Роману — лёгкая улыбка и:

— До завтра.

Она вышла. Маттео придержал дверь, бросил взгляд через плечо — и скрылся следом.

Дверь закрылась.

Роман смотрел на неё дольше, чем позволяли приличия. Логика говорила: повернись к столу, к Марку, к вину, к Кьяре. Всё правильно. Всё на месте.

Демоны молчали. Они знали, что он ждёт.

Она не обернулась.

Но когда дверь уже почти закрылась — задержала шаг. Долю секунды. Совсем чуть-чуть. Можно было принять за случайность.

Демоны переглянулись. Не случайность.

Дверь щёлкнула.

Роман стоял, глядя на тёмное дерево.

— Отличный вечер, — сказал Марк, довольно откидываясь на стуле. — Похоже, мы нашли идеальных партнёров.

Менеджеры закивали. Кьяра положила голову ему на плечо.

— Ты молодец. Всё прошло прекрасно.

Роман кивнул, поцеловал её в висок. Автоматически. Правильно. Как всегда.

Демоны смотрели на дверь вместе с ним.

Она ушла. С ним.

Логически — ноль. Рационально — тем более. По всем параметрам — не его дело.

Демоны не согласились.

Он взял бокал. Отпил. Поставил точно на то же место.

Глава 5. Часть 11

В такси Кьяра молчала. Голова на плече, как всегда. Но в этом молчании было что-то другое — напряжение, которое она старательно упаковывала в привычную позу.

Роман смотрел в окно. Огни Женевы, тёмное озеро, мост Монблан в гирляндах. Красиво. Правильно. Всё на месте.

Демоны смотрели туда же. Молча.

Дома она не дала ему опомниться.

Едва закрылась дверь — развернула к себе, прижалась, впилась в губы с той жадностью, которой обычно в ней не было. Расстёгивала рубашку не спрашивая, не дожидаясь, вела в спальню не зажигая свет.

Роман позволил. Это было проще, чем объяснять.

Она вошла в спальню первой. Подошла к его любимому креслу у окна — к тёмной воде, к дрожащим огням на озере.

— Садись.

Он сел.

Она встала перед ним, потом медленно опустилась на колени. Пальцы расстегнули ремень, пуговицу, молнию — не спеша, с той особенной уверенностью, которая не оставляет сомнений. Стянула брюки, потом бельё.

Он оказался перед ней открытый, откинувшийся в кресло.

А она — на коленях.

Её рот — горячий, влажный, идеально рассчитанный. Язык описывал круги, когда нужно, надавливал, когда нужно, ускорялся в такт его дыханию. Глубоко. До конца. Она брала его целиком, расслабляя горло, и напряжение стекало вниз, концентрировалось там, где её губы создавали этот убийственный вакуум. Ритм — безупречный. Ни секунды замешательства.

Она знала его тело. Знала, где замедлиться, где надавить языком, когда отстраниться — дразняще провести губами, прежде чем взять снова.

Роман смотрел на них в тёмном стекле.

Он в кресле, она на коленях. Огни озера дрожали за спинами, силуэты сливались в одно целое. Чертовски красиво. Дорогая квартира, дорогая женщина. Идеальная картина.

Демоны смотрели на все это без особого интереса.

Тело отзывалось на каждое движение, на каждую глубину. Напряжение, копившееся весь вечер, стягивалось в тугой узел там, где её губы держали ритм. Кьяра ускорилась — почувствовала, что он близко. Жаднее. Глубже. Она хотела выжать из него эту разрядку, получить подтверждение: он здесь, с ней.

Оргазм накрыл волной — острой, горячей, почти болезненной в своей интенсивности. Он выдохнул сквозь зубы, сжимая её волосы, позволяя себе упасть в это освобождение.

Кьяра замерла на секунду, потом отстранилась. Довольно улыбнулась.

Роман смотрел на их отражение в окне. Он в кресле, она перед ним на коленях, силуэты на фоне дрожащих огней.

Красиво. Всё правильно.

Демоны закрыли глаза первыми.

Он тоже закрыл.

Лера. Тонкие пальцы на ножке бокала — тот самый жест. Волосы поправляет — тот самый. Смеётся над шуткой Маттео, запрокидывает голову, открывает шею. Чужие руки на её теле. Чужой ритм, которому она отдавалась.

Он сжал зубы.

— Ты сегодня... — начала Кьяра.

— Я в душ, — перебил Роман.

Встал. Не глядя на неё. Ушёл в ванную.

Вода стекала по спине — уносила запахи ресторана, вина, её духов. Роман стоял, упёршись руками в кафель. Дышал ровно.

Не помогало.

Когда вернулся — Кьяра уже спала. Свернулась на своей стороне, довольная, расслабленная. Она сделала всё правильно. Она была в этом уверена.

Роман лёг рядом. Уставился в потолок.

За окном Женева. Огни на воде дрожали, как тогда, в мае. Тихая осенняя ночь.

Демоны лежали рядом в темноте и тоже смотрели в потолок.

Он не спал.

Глава 5. Часть 12

Утром она проснулась рано.

Лежала, смотрела в потолок. За окном Женева просыпалась — тихо, методично, без лишних слов. Правильный город. Никогда не опаздывает, никогда не объясняется, никогда не чувствует себя виноватым. Лера его понимала. Завидовала, пожалуй.

Тараканы были в замешательстве и сами не знали, что сказать. А они знали всегда.

Воспоминание пришло само — она его не звала, но оно явилось, расположилось удобно и никуда не собиралось.

Такси по набережной. Огни на воде — красивые, равнодушные, женевские. Маттео сидел рядом и смотрел в окно. Говорил негромко, почти спокойно, как будто сообщал прогноз погоды — что видел её сегодня другой. Тёплой. Настоящей. Что с ним она другая. Лёгкая, сексуальная, классная — но там, за ужином, было что-то другое. Что-то, куда у него нет доступа, и они оба это знают.

Он не спрашивал объяснений. Просто говорил: я вижу.

Машина остановилась у отеля. Он вышел первым, подал руку — галантно, без драмы, как будто только что говорил о погоде. Пошли. Завтра трудный день.

Она взяла руку и вышла.

И вот теперь потолок. Белый, ровный, абсолютно бесполезный.

Умная, взрослая женщина. Говорит на четырёх языках. Объясняла сложнейшие проекты инвесторам, которые не хотели слушать, и чиновникам, которые не хотели понимать. А тут — сидела в такси и молчала, как будто словарный запас внезапно эвакуировался в неизвестном направлении. Бросил её.

Да ладно, — сказала она себе. — Что бы ты сказала? «Маттео, ты прав, но это сложно»? «Маттео, давай я объясню, почему я смотрела на другого мужчину как дурочка»? «Маттео, у меня внутри тараканы, и они тоже в замешательстве»?

Тараканы обиженно переглянулись. Они были не в замешательстве. Они с самого начала говорили, что это плохая идея. Никто не слушал.

Она повернулась на бок. За окном трамвай. Чайки. Кто-то внизу разговаривал по телефону — громко, по-французски, явно недовольный жизнью. Женева, город сдержанных людей, которые срываются только наедине с телефоном.

Всё-таки не такой уж правильный город.

Она попыталась придумать, что нужно было сказать вчера. Что-нибудь честное, но не жестокое. Что-нибудь тёплое, но не обещание. Что-нибудь такое, чтобы он понял — она не плохой человек, просто у неё внутри происходит что-то, чему она сама пока не знает названия.

Ничего не придумала.

Позор, — констатировала она. — Полный и окончательный.

Тараканы кивнули. Единогласно.

В дверь постучали.

Она посмотрела на часы. Восемь двадцать.

Встала, накинула халат, открыла.

Маттео стоял в коридоре — уже одетый, пиджак в руке, сумка у ноги. Собранный. Спокойный. С видом человека, который ночью принял решение, успел с ним помириться и теперь просто живёт дальше. Лера на секунду ему позавидовала. У неё так не получалось — она с решениями мирилась долго, шумно, и преимущественно внутри.

— Мне нужно в Лугано, — сказал он. — Стройка. Одна стена решила, что фундамент — это не обязательно.

— Серьёзно?

— Серьёзно. — Он чуть улыбнулся. — Билет уже взял, восемь пятьдесят. Не переживай.

— Маттео, я...

— Лера. — Он сказал это мягко, но так, что она замолчала. — Не надо. Правда.

Она смотрела на него. Он смотрел на неё — спокойно, внимательно, чуть дольше, чем требовалось просто для прощания. Как будто запоминал. Или прощался с какой-то версией происходящего, которую успел себе придумать.

— Тебе я сегодня не нужен, — добавил он. — Сама справишься. Ты всегда справляешься.

В этом не было обиды. Была просто констатация — точная, как диагноз.

Она не успела ничего ответить.

Он шагнул вперёд и поцеловал её. Не нежно, не вопросительно — уверенно, основательно, как ставят подпись под документом, который прочитали до конца и приняли как есть. Его рука держала её за шею — мягко, но без вопроса. Я знаю, что делаю. Ты — моя. Пока.

Она не отстранилась.

Когда он отпустил — секунду смотрел на неё. В его взгляде было что-то такое, от чего стало неуютно — не потому что плохое, а потому что честное. Он видел её. Не ту часть, что у Романа, — другую. Но тоже видел.

— Удачи на переговорах, — сказал он просто.

Поднял сумку. Пошёл к лифту. Не оглянулся.

Дверь лифта закрылась.

Лера стояла в дверях номера в халате и смотрела на пустой коридор. Бежевые стены, бежевый ковёр, одинаковые двери в обе стороны. Дорогой отель, в котором всё одинаковое и ничего лишнего.

Он всё видел, — подумала она. — Видел и поступил по-мужски. Дал мне воздух, чтобы определиться. А ушёл красиво. Вот паршивец. Но шикарный же.

Тараканы переглянулись и дружно закивали. Один из них вздохнул.

Она вернулась в номер. Закрыла дверь. Встала под душ — горячий, почти обжигающий, такой, чтобы мысли смыло вместе с остатками вчерашнего вечера.

Не смыло.

Ну и ладно.

Тёмный костюм. Волосы убраны. Встреча в десять.

Тараканы выстроились у зеркала и придирчиво осмотрели результат.

Сойдёт, — постановили они. — Никто не догадается.

Лера взяла сумку и вышла.

Глава 5. Часть 13

Он уже сидел в переговорной, когда она вошла.

Ноутбук открыт, бумаги разложены, кофе рядом — чашка ровно так, чтобы не мешать, но чтобы дотянуться не глядя. Привычка. Сотни переговорных, сотни городов.

— Доброе утро.

— Доброе.

Рукопожатие. Короткое. Сухое. Совершенно нормальное деловое рукопожатие между двумя взрослыми профессиональными людьми, которые абсолютно ничего друг другу не значат.

Тараканы на всякий случай зажмурились.

Роман сел напротив, Марк — рядом. Бумаги, экран, кофе, дежурные фразы про погоду. Лера отвечала ровно, кивала в нужных местах и старательно смотрела чуть левее его лица — туда, где было окно, озеро, небо, всё что угодно кроме него.

Потом он перешёл к делу — чётко, без лишних слов. Две площадки. Кантон Во, потом Узбекистан. Полевая оценка перед финализацией. Она слушала, не перебивала, задавала вопросы по делу.

— Я хочу ваше мнение, — сказал он. — Не как у консультанта, который напишет отчёт и уйдёт.

Она чуть подняла бровь. Доверие. Слово, которое в бизнесе обычно ничего не значит. И всё же что-то в том, как он это сказал — без улыбки, без обаяния, просто как факт — заставило её внутренне остановиться на секунду дольше, чем нужно.

Тараканы открыли один глаз. Интересно, куда он клонит.

— Хотел бы выехать как можно скорее, — добавил он. — В идеале на этой неделе. Пятница — как вам идея.

Она открыла календарь. Пятница — звонок с Дубаем, который переносился уже дважды. Выходные — она принципиально не работала в выходные, это было единственное правило, которое она не нарушала ни при каких обстоятельствах.

— Раньше вторника никак, — сказала она. Ровно. Без извинений.

Секундная пауза. Совсем короткая, но она её почувствовала.

— Вторник, — повторил он. Кивнул. — Хорошо.

Не хорошо, — читалось где-то между словами. — Но принято.

Тараканы переглянулись. Один еле заметно усмехнулся. Она сделала вид, что не заметила.

Они обсудили остальное — быстро, чисто. Марк скинет координаты.

Она закрыла ноутбук, встала.

— До вторника.

— До вторника.

Она протянула руку. Он пожал. Короткое. Деловое. Ровно одна секунда.

В прошлый раз было две, — отметил кто-то внутри, мелко и противно.

Заткнись, — ответила она ему.

Тараканы сделали вид, что ничего не слышали.

Она убрала руку первой и вышла.

В лифте нажала на кнопку первого этажа и посмотрела на своё отражение в зеркальной стене. Костюм безупречен. Лицо спокойное. Профессиональное присутствие в полном составе.

Тараканы смотрели оттуда же. С видом людей, которые только что досмотрели очень интересное кино и теперь переваривают.

— Молчите, — сказала она тихо.

Они промолчали. Но переглянулись. И этого было достаточно.

Глава 6. Часть 1

Октябрьское солнце вставало над горой Сан-Сальваторе, и озеро под ним загоралось — не сразу, а постепенно, будто кто-то медленно выкручивал яркость. Лера шла по набережной. Каблуки её сапог стучали по камню ровно, в ритме города, который она знала уже семь лет.

У киоска с газетами она взяла «Corriere del Ticino». Продавец улыбнулся, сказал: «Buongiorno». Она улыбнулась в ответ. Здесь все её знали. Не потому что она важная — потому что город маленький. Потому что она уже своя.

Тараканы это ценили. Своя — это звучит.

Дорога в офис лежала через парк Чиани — обход на пять минут дольше, но она всегда выбирала этот путь. Сегодня платаны стояли в золоте, и листья падали на дорожки не спеша, как будто знали, что спешить некуда.

У фонтана она встретила соседку с двумя борзыми — те всегда бросались к ней, путаясь в поводках. Лера присела на корточки, потрепала за ушами. Соседка сказала, что погода портится к выходным. Лера кивнула, согласилась. Потом встала и пошла дальше.

По дорожке навстречу катилась коляска. Следом, чуть отстав, шла девочка лет десяти — с рюкзаком, в наушниках, с лицом человека, который уже всё понял про этот мир, но пока вежливо молчит. Лера проводила её взглядом.

Катарина в этом возрасте носила точно такое же выражение — сосредоточенно‑скептическое, «я всё вижу, просто молчу». Сейчас ей двадцать два, Лозанна, третий курс экономики. Два с половиной часа на поезде — могла бы заезжать чаще, но не заезжает. Катарина вообще ничего не просит и редко что‑то рассказывает. Просто иногда появляется с конкретным вопросом, получает ответ и исчезает обратно в свою аккуратную, хорошо организованную жизнь.

Сегодня утром написала: «Мам, ты можешь завтра в 12 быть у меня? Привезут диван». В семь утра, без «привет» и «как ты». Лера посмотрела на телефон, усмехнулась и ответила: «Попробую подстроиться». Подумала и добавила: «Ты как?»

«Норм», — пришло через минуту.

Это означало «отлично». Диалект она давно выучила.

А София — это Милан. Час езды. Она появляется ровно столько, сколько ей самой хочется: иногда каждую неделю, иногда пропадает на месяц, потому что новый проект, новый человек или новая идея. В прошлую среду прислала фотографию: холст, синяя абстракция, и подпись: «Преподаватель сказал "это нечто". Мам, это хорошо или он меня не понял?» Лера написала: «Оба варианта возможны и оба хорошие». Пришло три сердца. Разговор закончился.

Одна — чётко, по делу, без лишних эмоций. Другая — три сердца и синяя абстракция. Обе её. Как они умудрились вырасти такими разными в одном доме — загадка только на первый взгляд. Понятно же почему.

Когда за детство сменяешь пять городов, три школы и четыре языковых среды — взрослеешь рано, но каждый по-своему. Катарина выстроила броню из порядка и конкретики. София решила, что если всё равно всё временное — надо успеть почувствовать как можно больше. Обе правы. Обе её.

И обе теперь живут отдельно. Это было больно — по-настоящему, как будто у неё что-то забрали, хотя никто ничего не забирал, они просто выросли, так и должно быть, она сама этого хотела. Но хотеть и пережить — разные вещи. Несколько месяцев после того, как разъехались, она ходила по квартире и не знала, куда себя деть. Слишком тихо. Слишком много места. Слишком правильно — и от этого хуже всего.

Решение она нашла сама. Кардинальное, как она любила.

После развода они с Андреа продали дом и поделили деньги. Квартиру в Виганелло она нашла сама, но потом позвонила ему и сказала, что в этом же доме продаются ещё две студии, этажом выше и этажом ниже. Андреа помолчал секунду и спросил: «Делим пополам?» Она сказала: «Делим пополам». Так девочки и получили свои якоря — каждая свой, в одном доме с матерью. Три отдельные жизни, одна орбита. Может, немного по‑русски. Но Андреа не возражал: он знал, как ей важно, чтобы у дочерей был свой путь, но при этом оставались точки возвращения. Никто тогда спорить не стал. Недвижимость есть недвижимость, а матери иногда нужно иметь возможность подняться на один пролёт по лестнице и проверить, дышат ли её взрослые дети.

Тараканы, если честно, идею одобрили сразу. Не потому что логично — логики там было немного. А потому что иногда тёплый абсурд работает лучше холодной разумности.

Сейчас девочки учатся. Катя придёт с вопросом про диван. София пришлёт три сердца. И Лера будет знать, что они где‑то рядом — пусть каждая в своей вселенной, но в шаговой доступности. На один пролёт по лестнице.

Этого было достаточно.

Лера поправила сумку на плече и пошла дальше. Рабочий день не ждёт.

Тараканы сделали пометку: позвонить Соне сегодня вечером. Катарина появится сама, когда понадобится.

Лера вошла в подъезд старого палаццо на Виа Насса, поднялась на четвёртый этаж. В офисе пахло кофе — секретарь уже пришла и сварила. Лера села за свой стол, открыла ноутбук.

Вчера она вернулась из Женевы. Впечатления от встречи ещё не остыли, но думала она не о них. В дубайском проекте нашли расхождения в смете — пришлось пересчитывать, править, отправлять на согласование. К вечеру голова гудела. Она разобрала почту, набросала ответы, закрыла все вкладки, кроме одной.

Тараканы одобрили. Одна вкладка — уже прогресс.

За окном шумел город, но шум этот был тихий, привычный, почти домашний. Солнце лежало на бумагах тёплыми квадратами. Она сделала глоток кофе и улыбнулась чему-то своему.

Тараканы вежливо не уточняли, чему именно.

Жизнь была хороша. Её собственная, спокойная, полная жизнь.