Czytaj książkę: «Сестра русалки»

© Эдлин М., 2023

© Оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2025

Иллюстрация на обложке F3LC4T

Художественное оформление Кристины Оскаровой

* * *

Посвящается маме.

Быть похожей на тебя – лучший из комплиментов

Часть первая
Сейчас

В нашем городе с незапамятных времен существует три кладбища – кладбище упокоения, кладбище искупления и кладбище забвения.

На первом спят вечным сном те, кто покинул наш бренный мир и отправился на небеса или в преисподнюю – словом, туда, где и должно оказаться бессмертным душам.

На втором хоронят тех, кому и после смерти суждено остаться среди живых. Их последнее пристанище запрятано в лабиринте скал и обнесено частоколом железных прутьев с острыми наконечниками, чтобы никто не забрался в проклятый некрополь и – что намного важнее – чтобы никто из него не выбрался. Искупление… Да, именно его должны обрести запертые там мертвецы, вымаливая отпущение грехов вечным заточением в этом рукотворном аду. Самоубийцы, ведьмы, убийцы – все они заперты в каменном мешке среди трех безымянных скал – горожане так боятся этого места, что не дают им имен.

Вопреки тому ужасу, что внушает местным кладбище искупления, это красивейшее место, пышущий зеленью оазис среди ржавчины каменного пейзажа. Могилы утопают в обилии цветов, которые никто не сажал, будто сама природа пытается восстановить баланс между мерзостью и красотой, прикрывая все то зло, что гнездится под землей, обилием красок, буйно цветущих на поверхности. Несмотря на то что природа взяла уход за некрополем в свои руки, люди тоже присматривают за местными могилами, пусть и весьма неохотно. В городе не принято забывать своих усопших, будь то даже колдун, самоубийца или близнец.

При чем тут последние, спросите вы? Так уж исторически сложилось, что к близнецам в нашем городе особое отношение. Если в любой другой точке мира они вызывают лишь безобидное любопытство, то в здешних местах дела обстоят совершенно иначе: два одинаковых человека вызывают у горожан чувства совершенно противоположные: одному достается всеобщая любовь, другому – подозрительность и страх.

Средневековые суеверия, скажете вы? Как бы не так, отвечу я. Дело в том, что рожденные в наших широтах близняшки сильно отличаются от обычных людей. Один из них всегда – дитя света, второй – всегда дитя тьмы. Первый проживет обычную жизнь и с большой вероятностью станет помогать людям, второй – обречен видеть тонкие материи и общаться с нечистью. Один после смерти отправится к праотцам, другой – останется бродить по нашей грешной земле озлобленным призраком.

Чтобы распознать, кто из близнецов душу какого оттенка имеет, понадобится время. Как и любые другие, наши рождаются абсолютно одинаковыми и в младенчестве мало чем отличаются друг от друга. Способности, дарованные им высшими – и низшими – силами, впервые проявляются, когда малыши начинают осваивать речь: светлый принимается радовать родителей стишками и песенками, а темный – пугать зловещими предсказаниями, которые, как не трудно догадаться, почти всегда сбываются.

В отношении к близнецам горожане привычно разделились на два лагеря: одни чурались их как чумы, другие думали, что иметь под боком личного медиума очень даже полезно. Немало было и тех, кто считал разделение на темного и светлого диким суеверием, но скептиками такие люди оставались недолго, до первого общения с темным близнецом.

Наверное, стоит уточнить, что темные близнецы не были воплощением зла, как могло показаться из вышесказанного. Это были обычные люди, со своими достоинствами и недостатками. Они получали образование, заводили семьи, рожали детей, общались с соседями и всеми силами старались вести привычный для окружающих образ жизни. От рядовых горожан их отличало лишь то, что жить им приходилось бок о бок еще и с умершими, которые не захотели или не смогли покинуть наш бренный мир. Некоторые из темных – далеко не все – могли предсказывать будущее или видели прошлое.

Светлые же близнецы, словно уравновешивая проклятый дар своей темной половины, часто обладали способностями к врачеванию, поэтому профессии выбирали соответствующие – из них получались первоклассные врачи и медсестры.

Несмотря на колоссальную разницу в судьбах, жизненный путь у всех близнецов заканчивается одинаково – на кладбище искупления. И если подобное место упокоения для темных более чем логично, то относительно светлых у многих возникают закономерные возражения. На это у меня, увы, нет ответа. Так уж исторически сложилось – близнецы, две половины одного целого, добро и зло, должны покоиться вместе, иначе… А что случится «иначе», каждый волен додумать сам.

* * *

Мой велосипед долго петляет в лабиринте меж трех безымянных скал – старожилы города очень постарались, чтобы дорогу в проклятый некрополь отыскал лишь самый упертый. Неторопливо крутя педали, я скольжу взглядом по ржавым скалам и тусклому небу – сплошная сепия, куда ни глянь.

Но вот за очередным поворотом моему взору предстает буйство красок – словно закончились бесконечные песчаные дюны и караван наконец вышел к оазису. Я оставляю велосипед у кованых ворот и запрокидываю голову, чтобы рассмотреть острые наконечники прутьев, похожие на пики.

«Удивительно, что колючую проволоку под напряжением поверху не пустили», – всегда шутила на этот счет Нина.

Я грустно улыбаюсь и вынимаю из велосипедной корзинки букет лилий. Мое присутствие не остается незамеченным – из сторожки у ворот выглядывает кладбищенский сторож и, взглянув на меня с любопытством, гремит связкой ключей на ремне и без лишних вопросов отпирает навесной замок. Заметив удивление на моем лице, он гостеприимно распахивает тяжелую дверь.

– А я вас узнал, – объясняет он, почему так легко пропустил постороннего через границу между мирами. – Вы ведь писательница, да? Моя племянница обожает ваши книжки.

Я с улыбкой демонстрирую букет как доказательство, что пришла проведать могилу дорогого человека.

– Новая книжка скоро выйдет? – Он безразлично кивает на букет. – Все предыдущие племяшка уже наизусть выучила.

– В следующую пятницу приводите ее в «Храм книг», она будет приятно удивлена, – кидаю я через плечо, проходя мимо.

Довольный, он улыбается мне вслед:

– Обязательно. Если что понадобится, обращайтесь. Я буду здесь, в сторожке. Инвентарь, может, садовый… Или еще что…

– Хорошо, спасибо. – Я стремительно удаляюсь в глубь самшитовой аллеи.

Ветви надо мной образуют плотный купол, с которого паутиной свисает мох. Здесь прохладно и влажно, пахнет грибами и сыростью. Я будто переместилась из тихого приморского городка в субтропический лес. В лес, где не поют птицы, не жужжат насекомые, не снуют мелкие зверьки. На всякий случай проверяю, двигается ли секундная стрелка на моих наручных часах, не замерло ли время, и, сбитая с толку, едва не пропускаю нужный поворот. Вышагиваю по заросшей мхом тропинке, мысленно отгоняя духов, способных заставить меня долго блуждать в этом зеленом чистилище. Я не была здесь двадцать лет, но сердце услужливо подсказывает дорогу, ускоряя пульс у очередной развилки. Сворачиваю направо – жизнь потеряю или счастье найду? – и через десяток метров вижу мраморное надгробие редкого красно-коричневого оттенка.

– Садовый инвентарь? – Я осуждающе качаю головой. – А лишняя газонокосилка у вас, случаем, не завалялась?

Вряд ли где-то найдется вторая настолько запущенная могила. Я опускаюсь на колени, приминая траву у изголовья, и провожу рукой по холодному мрамору, стирая слой пыли и грязи с родного имени.

«Матвеева София Михайловна».

– Эх, Соня-Соня, – вздыхаю я. – А я так надеялась, что мне больше никогда не придется здесь побывать.

Часть вторая
20 лет назад

Пианистка

Сегодня день выдался чудесный. С утра дождь остудил измученную июльским зноем землю, и парк вокруг музыкальной школы заблагоухал ароматом мокрой травы. Соблазнившись шепчущей за окном погодой, я без малейших укоров совести сбежала с планерки и отправилась подышать озоном. Купила мороженое – на этот раз захотелось фисташкового – и уселась на лавочку в тени платана.

На детскую площадку у музыкальной школы начали потихоньку стекаться дети, и в самом центре, под паутинкой, стремительно разрасталась куча из скрипок, гитар, кларнетов и флейт. Какофония из детского визга и льющейся из окон музыки странным образом действовала умиротворяюще, и я, втянув носом влажный воздух, блаженно сощурила глаза.

Внимание привлек янтарный всполох неподалеку: бросая безразличные взгляды на копошащуюся малышню, вокруг детской площадки неторопливо вышагивала рыжеволосая девушка. Присмотревшись, я узнала в ней свою бывшую ученицу – этот апельсиновый оттенок волос не оставлял шанса спутать ее с кем-то другим.

– Соня! – Не раздумывая, я махнула ей рукой.

Девушка обернулась и, разглядев во мне бывшую учительницу, приблизилась к месту моего уединения.

– Можно?

– Конечно. – Я гостеприимно смахнула со скамейки пару сухих листьев и кивнула на эскимо у нее в руке: – Обеденный перерыв?

Она заговорщицки улыбнулась, распознав во мне собрата-сладкоежку, уселась рядом и посмотрела на музыкальную школу.

– Господи, сколько лет прошло, а здесь ничего не меняется.

– Так только кажется на первый взгляд, – заверила я ее. – Учителя стареют, дети взрослеют. Нынешнее поколение сильно отличается от вас, какими вы были десять лет назад.

– Очень хочется в это верить, – неожиданно серьезно отозвалась Соня. – А знаете… – Она вдруг лукаво поглядела на меня своими лазурными глазами. – Я ведь бросила музыкальную школу из-за вас.

– Из-за меня?

– Однажды после сольфеджио я искала вас, чтобы договориться о дополнительных занятиях, и услышала, как за закрытой дверью вы исполняете вальс си минор Шопена. В ту секунду я поняла, что мне никогда не сыграть так же. А если не суждено стать в чем-то лучшей, то зачем пытаться?

– Сомнительная философия, – поморщилась я, на что Соня беззаботно рассмеялась:

– Так и есть. Но, если уж быть до конца честной, фортепиано никогда не было моей страстью. Покорять музыкальный олимп меня отправили родители.

– А твое желание они не учли?

– А кто-то учитывает желания детей? – усмехнулась она.

– Мало кто, – согласилась я, перебирая в памяти многочисленных учеников, которые с видом мучеников высиживали положенные часы за роялем. – Словом, сделать из тебя второго Шопена маме не удалось?

– Папе. Не удалось.

– Зато теперь ты занимаешься тем, что тебе действительно интересно. – Я попыталась вывести разговор на приятную тему. – Лечишь животных. Я помню, как однажды после уроков ты разбила нос мальчику, из рогатки подбившему ворона.

Соня вновь рассмеялась:

– Это Ромка был. Так началась наша дружба: со сломанного носа и ворона с перебитым крылом. Нос зажил, ворон выздоровел и заново научился летать. Я в тот день поняла, что хочу лечить животных, а Ромка понял, что быть хулиганом вредно для здоровья. Он, кстати, сейчас кинологом работает.

– Да, иногда жизнь преподносит нам сюрпризы.

– Это точно. – Соня доела эскимо и точным броском отправила палочку в мусорный бак. – Жители нашего города, должно быть, знают это как никто другой.

Я задумчиво кивнула:

– Наш город – место особенное, ни на что не похожее. Здесь нужно учитывать не только желания живых, но и капризы мертвых.

– Вы из тех, кто верит? – поинтересовалась Соня.

– Быть тем, кто не верит, здесь тоже опасно для здоровья, – пояснила я. – А ты? Как и положено молодежи, скорее скептик?

– Я скорее гибрид, – улыбнулась она. – Очень хочется не верить, но не получается. Сложно делать вид, что Бабы-яги не существует, когда живешь в избушке на курьих ножках.

– Ты о русалках? – догадалась я. – Я слышала, ваша семья переехала в Графскую усадьбу.

– О них, ненаглядных. – Соня устало откинулась на спинку скамейки.

– Ты видела русалку? – не поверила я. – Своими глазами?

Она вздохнула и неопределенно повела плечом.

– Это долгая история.

– Ну так мы никуда и не торопимся, – подбадривающе улыбнулась я и демонстративно посмотрела на часы на своем запястье.

Глава 1

Соня проснулась незадолго до звонка будильника от звука капающей воды. «Дождь?» – Она оглядела еще не успевшую стать родной спальню и среди сотен оттенков серого, в который окрашивали комнату черные шторы, различила знакомый силуэт на второй половине двуспальной кровати. Антон по-детски сладко сопел, обняв рукой одеяло. Соня с нежностью погладила его волосы, пахнувшие шампунем «Кря-кря», слезла с постели и раздвинула плотные портьеры. Поморщилась от яркого света, хлынувшего через огромное окно. Небо наливалось лазурью, в зарослях парка распевались соловьи, никакого дождя не было и в помине. Она посмотрела на аллею каменных изваяний и прислушалась к себе. Сердце испуганно метнулось в область желудка.

– Ясно, сегодня обойдемся без прогулок по парку, – успокоила его Соня и, бодро развернувшись на пятках, запрыгнула обратно на постель. – Антош, просыпайся, уже утро, – затормошила она младшего брата.

Тот недоверчиво приоткрыл заспанный глаз.

Будто подтверждая Сонины слова, зазвонил будильник.

– Вставай давай, хватит несчастную подушку давить. Она уже тебе мстить начала. – Соня провела рукой по помятой Антошкиной щеке. – Ты почему снова здесь? – беззлобно поинтересовалась она. – Снова кошмары снились?

Антон отрицательно мотнул головой и совсем не по-детски вздохнул.

– Снова родители ругались, да? Это у них очередной семейный кризис такой, – попыталась подбодрить его Соня. – Скоро он закончится, и вновь наступит период огромной любви, снова будут тискаться целыми днями. – Она заговорщицки пихнула брата локтем, и тот невольно захихикал.

Соня перевела взгляд на прикроватную тумбочку, где сиротливо лежал чистый альбомный лист. Сердце болезненно сжалось.

«Все еще не вернулась», – промелькнула в голове мысль, от которой стало одновременно радостно и грустно.

– Чтобы день прошел хорошо, нужно начать его с любимой истории. – Приободряя то ли брата, то ли саму себя, Соня взяла все с той же тумбочки книгу. – Где мы в прошлый раз остановились?

Антон открыл книгу на первом развороте.

– Начнем сначала? – поняла Соня. – О'кей.

 
Угрюмый и мрачный старый художник,
Ссутулившись, словно под грузом забот,
Ни с кем не здороваясь и не прощаясь,
По городу без названия идет.
 
 
Завидев его, убегают детишки,
А взрослые мнительно прячут глаза
И шепчут друг другу тихо, как мышки,
О том, что художника трогать нельзя.
 
 
Быть может, безумен старый художник,
А может, колдун он, кудесник и маг.
Он либо бессмертный, либо воскресший,
А может быть, душу продал за талант.
 
 
В морщинах и шрамах, уставший и сонный,
Хромал и хрипел он, пугая детей.
Народ же решил, что увечья и хвори —
Расплата его за грехи прошлых дней.
 
 
Чего-то боится он, коли скрывается
В замке огромном от честных людей.
Общения с ними он странно чурается,
Живет словно сыч без жены и детей.
 

Дверь в спальню распахнулась, и в образовавшемся проеме показалась мама Сони и Антона.

– Идите завтракать,– шепотом приказала она.– Антон, ты почему снова не в своей комнате? Ты же знаешь, папе не нравится, когда ты ночуешь у Сони. Мы что, зря в такой большой дом переехали?– Она поджала губы и разочарованно покачала головой.– Вставайте, хватит без дела валяться. Умывайтесь, одевайтесь и спускайтесь на кухню. Только не шумите, отец сегодня ночью мучился бессонницей.

– Мы в курсе, – раздраженно прошептала Соня в ответ. – Весь дом слышал, как он бессонницей мучается.

Пропустив замечание дочери мимо ушей, Валерия скрылась за дверью.

– Встаем? – Соня чмокнула брата в белобрысую макушку и нехотя вернула «Художника мрака» на тумбочку. – Вечером почитаем, хорошо?

Антон кивнул, кубарем скатился с постели и зашлепал босыми ногами по темному паркету.

– Антош, – уже в дверях окликнула Соня. – Ты носишь с собой расческу? Ту, что я тебе подарила?

Он вынул из пижамных штанов пластиковый гребень для волос, какой за копейки можно было купить в любом магазине.

– Чтобы всегда была с тобой, договорились? Перекладывай из кармана в карман и, прежде чем выйти из дома, проверяй, на месте ли.

Антон снова кивнул, оттопырил мизинчик – клянусь – и шустро выбежал из комнаты. Прислушиваясь к его задорным шагам, Соня вздохнула и, сама того не осознавая, сжала правый кулак, пряча три тонких белых шрама.

Через полчаса она вышла из спальни в полной боевой готовности. Прошла через весь второй этаж флигеля Графской усадьбы, ставшей им домом, и остановилась у лестницы. Стены над спиралью уходившими вниз ступенями были сплошь завешаны портретами и фотографиями, но не семейства Матвеевых, а семейства Рямизевых, куда более именитых и статусных предыдущих владельцев Графской усадьбы. Сотни их рисованных глаз с немым снисхождением наблюдали за теперешними жильцами, будто позволяли пока пожить на чужой территории. «Только ведите себя хорошо, плебеи», – считывалось с их пожелтевших от времени лиц.

В день переезда в Графскую усадьбу Соня спорила с отцом, вопрошая, почему они обязаны жить под пристальным взглядом графа Рямизева и его покойных нынче отпрысков.

– Как будто это все еще их дом, а мы здесь так, квартиранты!

– Они – основатели этой усадьбы, в этих стенах до сих пор обитает их дух, – с плохо отыгранным воодушевлением ответил ей тогда отец.

– Ты цитируешь сам себя. Ты это газетчикам рассказывал пару месяцев назад, слово в слово. Отличная реклама, но давай ты хотя бы мне не будешь рассказывать про «их дух здесь по-прежнему обитает».

– Ты что, не веришь, что души хозяев после смерти остаются в родных стенах? – с пренебрежением усмехнулся он.

– Я уже слишком старая, чтобы верить в сказки, – огрызнулась Соня.

– Тогда ты должна понимать, что эти сказки привлекут полчища туристов в нашу гостиницу. Ты думаешь, я просто так решил открыть ее именно в Графской усадьбе? Думаешь, мне нравится, что колокольный звон диктует нам правила поведения и часто рушит планы? Но я должен подыгрывать всем этим местным сумасшедшим, притворяться, будто озеро действительно кишит кровожадными русалками, будто Графский парк наполнен живыми статуями, а по коридорам усадьбы бродит, гремя цепями, сам Савелий Рямизев и вообще в каждом углу тут по призраку и в каждом шкафу по скелету. Рекламный ход, понимаешь? Поэтому портреты останутся как во флигеле, так и в самой усадьбе, нравится тебе это или нет.

– С чего это вдруг покойный Рямизев будет греметь цепями? – не поняла Соня. – Он что тебе, узник замка Ив?

Отец на это лишь отмахнулся – ты, мол, поняла.

– А ты не задумывался о том, как такая репутация усадьбы отразится на Антоне? – не унималась она. – Что ему совершенно не улыбается жить в кишащем призраками доме?

– Он взрослый мальчик, переживет.

– Ему восемь, – не сдержавшись, повысила голос Соня. – Со дня переезда он всего два раза в своей комнате спал, все остальное время ко мне прибегает. Ему страшно, как ты не понимаешь?

– Страх закаляет характер, – безразлично бросил отец. – А уж Антону вообще грех жаловаться, он уже который год якшается с призраком. Одним больше, одним меньше – какая ему разница?

Соня ошарашенно захлопала глазами. На языке, грозясь сорваться, закрутились все знакомые ей нецензурные слова. Но возникшее перед мысленным взором лицо младшего брата привычно остудило пыл, и она, проглотив горький комок обиды и злости, молча выскочила из отцовского кабинета.

С тех пор речь о портретах Соня больше не заводила. Вместо этого с каким-то особо мстительным удовольствием каждый раз топала по лестнице, демонстрируя нарисованным людям «делаю что хочу, и вы мне тут не указ».

Вот и сейчас она пробежала глазами по высокомерным аристократическим лицам и повыше занесла над ступенькой ногу, собираясь топнуть как можно громче, когда услышала тихий скрежет по дубовым панелям. Поначалу едва различимый, он становился все громче: кто-то медленно двигался к лестнице, не отнимая ногтей от резных стен. Соня застыла на месте и медленно перевела взгляд на темный коридор.

«Беги!» – вопил внутренний голос.

«Нет», – сопротивлялась она.

«Тогда бей!» – настаивал он. Соня покачала головой, но на всякий случай сжала кулаки, готовая в любой момент защищаться.

Когда из коридора показался переодевшийся к завтраку брат, Соня выдохнула и расслабила руки.

– Не отзывается? – догадалась она по его разочарованному виду.

Антон покачал головой и, обогнув Соню, побежал вниз по лестнице.

– Ну и слава богу, – не выдержав, прошептала она. Тихо-тихо, так чтобы брат ни в коем случае не услышал.

* * *

Расцеловав на прощанье Антошку – тот с готовностью подставил лицо для сестринских поцелуев, – Соня вышла из дома. Бросила настороженный взгляд в сторону Графского парка, где среди елей и сосен прятались завезенные Рямизевым из-за границы каменные истуканы, и быстро зашагала в противоположном направлении. Спустилась по белоснежной мраморной лестнице, что зигзагом петляла среди зарослей розового олеандра, и вышла на побережье Тихого озера. Под ногами приятно зашуршала мокрая после отлива галька.

Соня блаженно потянулась и невольно залюбовалась открывавшимся видом – аккуратными домиками, цеплявшимися за поросшие лесом холмы, садами, пестревшими разноцветными кляксами, облаками, нависшими над землей так низко, точно прилегли переночевать на холмистые верхушки. И в центре всего этого великолепия ртутью переливалось само озеро – ужасное и прекрасное, манящее и таинственное,– в водах которого согласно легенде прятались русалки. Не сладкоголосые девы, нет,– эти русалки были безглазыми полулюдьми-полузмеями, хищными и кровожадными.

Большую часть времени они спали, спрятавшись среди стен затопленного города, но иногда, разбуженные звоном колокола затопленной церкви, они просыпались, и горе тому, кто волей злого рока оказывался на берегу Тихого озера в такую ночь. Не знавшие пощады создания утаскивали всякого – будь то женщина, мужчина или ребенок. Забирали то ли в запертую церковь, то ли в глубокие расщелины, то ли в саму преисподнюю – туда, откуда так и не вернулся ни один утопленник.

Соня посмотрела на башню затопленной церкви – сердце тьмы их странного городка. Колокол словно страж возвышался над невозмутимыми озерными водами – наблюдал, охранял, запоминал. От него исходила опасность, как от спящего хищника, и Соня торопливо – от греха подальше – перевела взгляд на зеркальную поверхность озера, по которой расползались клочки тумана, успевшие подтаять на солнце. У самой кромки лениво топтались упитанные чайки, не уверенные, что смогут поднять в воздух свои откормленные тушки.

Соня вдохнула потяжелевший от испарений воздух, представила, как легкие наполняются остатками ночного тумана, и улыбнулась – озеро и его окрестности лениво сопротивлялись наступлению нового дня, и это отчего-то казалось ей безумно милым. Мазнув на прощание взглядом по волнам, она замерла – неподалеку из воды показалась голова.

– Привет. – Ослепленная выползавшим из-за холма солнцем, Соня попыталась разглядеть лицо купальщика. – Вы зря здесь плаваете. Из-за холодных течений купаться тут небезопасно.

Незнакомец молчал, не переставая сверлить Соню сокрытыми в тени глазами.

– Если ногу сведет судорога, то все… Выплыть не получится. – Соня двинулась вдоль побережья, всем своим видом давая понять, что не намерена спасать незадачливого пловца. – Ну как знаете, – пожала она плечами и, пихнув носком кроссовка заросшую тиной корягу, которые то и дело исторгало из себя озеро, очищая нутро после приливов, зашагала вдоль берега.

По пути шугнула чаек – «Давайте, летите уже, лентяйки!» – и, решив, что было бы неплохо прогуляться перед работой, пошла в сторону дальней остановки.

У очередной лестницы, что стрелой разрезала жилые приозерные кварталы, Соня не выдержала и обернулась: странный пловец по-прежнему не сводил с нее невидимых глаз.

* * *

– Ромео, ах Ромео. – Соня с видимым усилием приподняла толстого кота со стола из нержавейки. – Лучше бы тебя назвали Бегемотом, это было бы ближе к истине.

– Опять твоя бывшая учительница любимца притащила? – усмехнулась Света Котикова, главный ветеринар клиники, где Соня проходила практику. – Что на этот раз?

– Снова переел. – Соня запихнула вяло сопротивляющегося кота в одну из многочисленных клеток, где прошедшие осмотр питомцы ждали возвращения хозяев. – Я понятия не имею, как ей донести, что кошек так откармливать нельзя, ему тяжело такой вес на лапах таскать. Когда уже наши власти начнут наказывать за жестокое обращение с животными?

Света улыбнулась, в очередной раз услышав главный Сонин вопрос.

– Ладно, поработали, теперь можно и пообедать. – Она бросила взгляд на большие настенные часы. – Я бутерброды принесла. Без мяса, – многозначительно добавила она.

– Но с колбасой? – уточнила Соня, стаскивая с рук одноразовые перчатки.

– Без колбасы, без сосисок. Хотя наивная ты, Сонь, если веришь, что там мясо есть.

Соня ухмыльнулась, сняла белый халат и, тщательно вымыв руки, вышла следом за начальницей на крыльцо черного входа. Устроившаяся на деревянных ступенях Света протянула ей корзинку с бутербродами.

– Хлеб, сыр, яйцо, листья салата и майонез, – перечислила она.

– Спасибо.

Соня опустилась рядом и посмотрела на площадку, где занимались с собаками кинологи. Отыскала взглядом Ромку – тот что-то настойчиво объяснял крупной немецкой овчарке – и с обреченным видом уставилась на бутерброд.

– Все хорошо? – спросила наблюдавшая за ней все это время Света.

– Да. А почему ты спрашиваешь? – обернулась на нее Соня.

– Не знаю. – Та пожала плечами. – Ты в последнее время какая-то задумчивая. Не в смысле влюбленная и в облаках витаешь, а словно тебя что-то гложет.

– Есть немного, – призналась Соня.

– Расскажешь?

– Даже не знаю, с чего начать, – грустно усмехнулась она.

– С чего угодно, – вновь пожала плечами Света. – Что первое в голову придет.

Соня задумалась на минуту, рассматривая слои бутерброда.

– Как ты считаешь, я хороший ветеринар? – вдруг спросила она.

– Лучший из всех, кого я знаю, – не задумываясь ответила Света. – У тебя огромный потенциал, и однажды ты всем покажешь, где раки зимуют.

– А знаешь почему? – Соня выразительно посмотрела в глаза своей начальнице.

Поначалу растерявшаяся, Света начала задумываться.

– Не может быть! – ахнула она, догадавшись. – Ты – светлый близнец? Что ж, это многое объясняет. Но… Где же тогда… – Она попыталась воскресить в памяти все, что знала о своей подопечной. – Почему я ни разу не слышала о твоей сестре?

– Потому что ее нет. – Соня перевела взгляд на тренировочную площадку. – Она пропала, когда ей было шесть.

– Пропала? – ужаснулась Света.

– Была похищена. При странных обстоятельствах. Там вообще очень мутная история…

– Это все еще тебя мучит? Незнание, что случилось с сестрой?

– Мучит, но не это. Что случилось с Машей, мы, к сожалению, знаем наверняка.

– Откуда? – Света подалась вперед. – Нашли ее все-таки? Тело?

Соня покачала головой.

– Не может быть, – прошептала Света. – Она призраком вернулась?

Соня молча посмотрела на застывшую в ожидании Свету, вздохнула, собираясь с духом, и заговорила:

– Родители поняли, что именно Маша была темным близнецом, когда нам исполнилось по четыре года. Ей снились яркие сны, и по утрам за завтраком она охотно их пересказывала. Поначалу никто не обращал внимания на ее восторженный лепет, ведь ей не снилось ничего необычного, лишь скучные повседневные сцены, приправленные долей детского воображения: соседскую кошку украла женщина в черном платье, у мальчика из дома напротив выросли еще две ноги, а стены бабушкиной летней кухни покрасили в оранжевый цвет. Все поняли, что Машкины сны не так уж просты, когда пару дней спустя соседскую кошку сбила машина, мальчик из дома напротив сломал ногу и стал ходить на костылях, а бабушкина летняя кухня сгорела в пожаре. Сама того не подозревая, Маша предсказывала будущее, пусть и метафорично. Осознав это, даже отец, вечный скептик, стал воспринимать ее болтовню всерьез. Родители стали относиться к ее утреннему щебетанию как к загадке, которую нужно разгадать, чтобы спасти окружающих и предотвратить беду. Но сделать это было ох как непросто, ведь, как позже выяснилось, Машкины сказки были связаны не только с будущим, но и с прошлым.

Соня замолчала, наблюдая за нерасторопным полетом пчелы. Та лениво покружила над бутербродом, раздумывая, стоит ли тратить на него свое драгоценное время, и полетела прочь. Проводив ее долгим взглядом, Соня вновь заговорила:

– Мы тогда жили в доме, доставшемся нам по наследству от папиных родителей. Старый, деревянный, он постоянно скрипел и скрежетал, но на эти звуки никто не обращал внимания – мало ли что гудит и трещит в побитом жизнью доме. Однажды вечером мы всей семьей сидели в гостиной: мы с сестрой играли в куклы, родители тихо переговаривались, разгадывая кроссворд, как вдруг Маша запрокинула голову и внимательно посмотрела на что-то будто бы сквозь потолок.

– Скрипит, – проговорила она.

– Это старый дом, здесь всегда что-то скрипит, – со смехом отозвалась мама.

– Это тетя с лялечкой на качелях качаются, – объяснила Маша и, не обращая внимания на побелевшие лица родителей, продолжила играть в куклы.

На следующий день мы спешно переехали к бабушке, а дом продали под снос за какие-то смешные деньги. Лишь годы спустя, уже став подростком, я вытянула из мамы правду. Очень нехотя она рассказала, что когда-то давно, задолго до нашего с Машкой рождения, в той комнате наверху повесилась папина двоюродная сестра: будучи беременной, не вынесла позора после расставания с женихом.

Соня поглядела на застывшее в ужасе Светино лицо.

– Вот-вот. Именно с такими лицами мы по утрам слушали Машкины сказки, – горько усмехнулась она. – Время шло, Маша росла, речь ее становилась внятнее, словарный запас богаче, а сказки – всё мрачнее и запутаннее. Сама она не видела в них ничего плохого, сны ее нисколько не пугали, а реакция взрослых скорее забавляла. А потом… Потом она пропала. Когда нам по шесть лет было. То есть не пропала… Ее похитили. Поэтому все эти глупые городские суеверия на ее поиски не распространялись. Искали ее долго. Но, к сожалению, безуспешно. Не было ни единой зацепки, ни одного подозреваемого. Стоит ли говорить, в каком состоянии находились тогда родители? Но миновал год, за ним другой, и нам не оставалось ничего иного, кроме как учиться с этим жить. Через четыре года родился Антошка. Здоровый, любознательный и не по годам смышленый малыш, он стал родительской отдушиной, и постепенно несчастье, случившееся с Машей, начало отходить на второй план. Пока однажды утром пятилетний Антон не предложил рассказать сказку и все мы, слушая его, едва не позабыли, как дышать.

– Это тебе сон такой приснился? – осторожно поинтересовалась мама, когда он закончил свой рассказ.

– Нет, – обрадовался произведенному впечатлению Антон. – Мне эту сказку тетя рассказала.

– Какая тетя? – посеревшими губами спросила мама.

– Не знаю, я ее не вижу. Она у меня в шкафу прячется. А ночью, когда все засыпают, шепчет мне оттуда сказку.

От воспоминаний о том дне по телу Сони пробежал озноб, и она зябко обхватила себя за плечи.

– Про Машу вы ему не рассказали? – догадалась Света.

– Не рассказали. Он мальчик чувствительный, жалостливый. Родители боялись, что это разобьет ему сердце. – Соня болезненно поморщилась. – В день его рождения из дома убрали все Машкины снимки, а со всех родственников и друзей взяли обещание не упоминать при нем о черном периоде в жизни нашей семьи. А потом, когда Антон начал ее слышать… В общем, то утро принесло нам множество потрясений. Самым страшным оказалось даже не то, что пропавшая Маша нашла в лице Антона посредника, а что вернулась она в виде призрака, а значит, она…

– Мертва, – произнесла Света слово, костью застрявшее у Сони в горле.

– Да. Надежды больше не оставалось. Мы с мамой едва умом не тронулись. Но папа, всегда славившийся хладнокровием, заставил нас взять себя в руки. Посовещавшись, мы решили, что не станем рассказывать Антону, что к нему привязался призрак покойной сестры, и дружно сделаем вид, что ничего из ряда вон не происходит. Ему объяснили, что у него в шкафу поселилась фея сказок, доброе и милое создание, которое рассказывает детям истории, чтобы те быстрее засыпали. Антошка легко принял эту версию, и с того дня мы каждое утро вновь слушали Машкины сказки.

– Но на этом история не заканчивается? – вновь догадалась проницательная Света.

– Не заканчивается, – вздохнула Соня. – Однажды ночью, Антону на тот момент было около шести, нас разбудил нечеловеческий крик. Я ворвалась в комнату первой и застала брата забившимся в угол и воющим от ужаса. Мы с мамой с трудом его успокоили. Антон долго не рассказывал, что случилось той ночью, и только недели спустя признался, что попросил фею сказок показаться. Та его просьбу охотно выполнила. Показалась. Но от вида ее Антон пришел в такой ужас, что психика его не выдержала.

– Рассказал? – тихо уточнила Света.

– Ну как рассказал,– поджала губы Соня.– Нарисовал. И подписал своим тогда еще неумелым детским почерком. С тех пор это его единственный способ общения, потому что после той ночи Антон перестал разговаривать.

Не отыскав подходящих слов, Света промолчала.

– А мы окончательно убедились, что его преследует именно Маша. Антон по нашей просьбе нарисовал фею сказок. Длинноволосую, рыжую, худощавую. Он изобразил ее так же, как всегда изображал меня. Только глаза у нее были белые, без зрачков. А рисунок он подписал…

– Как? – едва слышно выдохнула Света.

– «Другая Соня».

Повисла долгая пауза. Света пыталась уложить услышанное в голове, когда Соня вдруг продолжила:

– Ее призрак… Призрак юной девушки… Она выросла, не погибла шестилеткой. Все эти годы она была жива. Слишком рано мы сдались.

Света перевела взгляд на тренировочную площадку, по которой суетливо перемещались животные и люди. Ярко светило солнце, жизнерадостно лаяли собаки, смеялись мужчины, но в этой атмосфере всеобщей радости ей отчего-то сделалось особенно грустно.

– Маша после того происшествия исчезла?

– Нет. Она по-прежнему приходила, но больше не показывалась. Это был очень страшный период. Антон начал ее бояться и все время плакал. Я пошла на хитрость и наплела ему, что фея сказок на самом деле хорошая. А выглядит жутко, потому что слепая. Вот и прячется по шкафам, бедняжка, стыдится своего вида. А Антон, как я уже говорила, мальчик чувствительный, поэтому мигом проникся к «другой Соне» жалостью. Прекратил плакать, стал снова к ней прислушиваться, а нам наутро зарисовывал ее рассказы. И хотя страх перед Машей у него прошел, разговаривать он так и не начал. Уже два года молчит.

– А что говорят врачи?

– То, что и без них очевидно. Что это реакция на сильный испуг. Что, вероятнее всего, со временем все наладится и однажды Антон заговорит. Гарантий никаких они не дают и осторожно намекают, что неплохо было бы обучить его языку жестов. Но папа… – Соня с раздражением поджала губы. – Папа отказывается нанимать учителя. Говорит, что не нужно потакать закидонам Антона.

– Это защитная реакция, – пожала плечами Света. – Он просто не может смириться с болезнью сына.

– Ему просто не нужен больной ребенок. Как бы то ни было, Антон сейчас на домашнем обучении и общается с нами через записки. Одно радует – навыки письма у него куда лучше, чем у сверстников,– горько усмехнулась Соня.– Но и это еще не все.– Она проследила взглядом за Ромкой, который шел к ним с тренировочной площадки. – Переехав в Графскую усадьбу две недели назад, мы поняли, что Машки там нет. Она то ли осталась в старом доме, то ли исчезла вовсе.

– Но ведь это хорошо, разве нет? – Света приветливо кивнула подошедшему Ромке.

– Для кого как.– Соня достала из корзинки один из бутербродов и протянула другу.– Антон по ней скучает, ищет постоянно. Зовет. Бродит по дому и издает разные звуки: скребет по стенам, хлопает в ладоши, стучит по мебели. А если учесть, что Маша приходила к нему ночами, то и зовет он ее преимущественно по ночам. Вот и представь, каково это – жить в старинной усадьбе, которую с одной стороны подпирают русалки, с другой – живые статуи, а в самом доме постоянно что-то шуршит и стучит. И попробуй угадать: то ли это призывающий мертвую сестру Антон, то ли пришедший на его зов призрак темного близнеца, то ли мятежный дух самого Рямизева. И не знаешь, что хуже.

– Рямизев в эмиграции умер, – с набитым ртом напомнил Ромка.

– Младший – да, а старший? – отозвалась Соня. – Старший пропал.

– Он же вроде раздолбай был. Лежит где-нибудь в лесу под березкой, заботливо прикопанный либо рогатым муженьком очередной любовницы, либо ростовщиками.

– От этого не легче, – поморщилась она.

– Да уж, – протянула Света. – Насыщенная жизнь у тебя, Сонь. Хоть фильм ужасов снимай.

– Это она тебе еще про статуи не рассказывала, – усмехнулся Ромка.

– А что со статуями? – оживилась Света.

– Ой, не в этот раз. – Соня поднялась, стряхивая крошки с коленей.

– Это история не для фильма, а для сериала, – пояснил Ромка. – Кстати, про сериал. – Он вновь посмотрел на Соню. – Какие планы на вечер?

– Я после работы с девчонками в «Пиратском фрегате» встречаюсь,– прокричала уже успевшая войти в смотровой кабинет Соня.– Запиши на видик, на днях вместе посмотрим.

– Договорились!

Поблагодарив Свету за бутерброды, Ромка вернулся к своим мохнатым подопечным. А Света, вздохнув, встала с ощущением, будто с головой окунулась в свои любимые фильмы ужасов, нарушив все известные законы физики.

* * *

– Что я вам сейчас расскажу. – Готовая делиться новостями, Кристина всем телом подалась вперед.

– И что же ты такого расскажешь? – Подошедшая Соня зацепила носком кроссовка стул у соседнего столика и шумно притянула к себе. Тяжело грохнула о стол подносом с напитками, бросила рюкзак на позаимствованный стул, а сама опустилась на последний свободный. – Привет!

– Наша Сонька как слон, – прокомментировала Нина появление последней из подруг. – Где поднос-то взяла? У официанта отжала?

– А что, это не наш? – Соня обернулась на барную стойку. – А я увидела кружку, полную подозрительной травы, думаю: Лилькина, надо брать.

– Да наш, наш, – подтвердила Лиля и взяла в руки чашку смородинового чая. – Сегодня тихо?

– Сегодня да. – Соня устало откинулась на спинку стула. – Хотя на этой неделе три раза звонили. Взбесились они там, что ли? – Она осуждающе посмотрела на стайку девушек-змей на картине. – Эй, хвостатые, угомонитесь уже! У меня из-за вас вся молодость в четырех стенах пройдет.

– Как Антон? – Позабывшая о важных новостях Кристина размешивала соломинкой молочный коктейль.

Соня махнула рукой.

– Не теряет надежды выйти на связь с Машкой. Бродит по дому, стучит по стенам, хлопает в ладоши, скребет ногтями по мебели.

– Жуть какая, – поежилась Нина. – А родители чего?

– А чего родители? – дернула плечом Соня. – Терпят. Они терпят, я терплю. Как будто у нас выбор есть.

Все четверо помолчали, обдумывая ситуацию.

– И все-таки это странно, – задумчиво проговорила Кристина, наматывая на палец кудрявый черный локон. – Почему она замолчала именно после переезда? Ведь раньше вещала Антону чуть ли не каждую ночь. А теперь молчит.

– Может быть, осталась в старом доме? – предположила Лиля. – Была привязана к месту, а не к Антону, как все думали? Поэтому он больше и не слышит – в усадьбе ее просто нет.

– Почему она вдруг привязалась к старому дому, если пропала не там?

Кристина отвела от щеки непокорную прядь. Копна ее длинных кудрявых волос все чаще напоминала змей горгоны Медузы – жила своей жизнью, захватывая пространство вокруг.

– Пропала она в бабушкином доме, да, но это ведь не значит, что там она… – Лиля бросила взгляд на молчавшую Соню. – А дом – это место, где она жила и которое любила. Возможно, она вернулась туда… ну… после… – Еще один несмелый взгляд на подругу.

– После смерти. Господи, Лиль, может, хватит уже беречь мои чувства, будто я какая-то истеричка? – раздраженно проговорила Соня и поглядела на оставшиеся на подносе напитки. – И что из этого мое?

Нина поспешно взяла бутылку лимонада и сделала глоток.

– Если так, почему она ждала столько лет, чтобы проявить себя? – продолжала рассуждать Кристина. – Сколько времени прошло между ее исчезновением и той ночью, когда она рассказала Антону первую сказку? – Подруга бросила взгляд на Соню и, не дожидаясь ответа, принялась считать вслух: – Исчезла она, когда вам было по шесть. Антон родился, когда тебе исполнилось десять. Приходить к нему она стала, когда ему было… сколько? Пять? Итого… – Кристина выжидающе посмотрела на Нину.

– …Девять, – вместо Нины подсказала Лиля.

– Девять. Целых девять лет. Если бы она обитала все это время в доме, разве не дала бы о себе знать? Хотя бы Соньке.

– Соньке она и сейчас не дает о себе знать, – отозвалась Соня, не отрывая губ от соломинки в молочном коктейле.

– Что тоже странно, согласитесь? – не унималась Кристина.

За столом вновь воцарилась тишина.

– Если ты права и она привязана к Антошке, то почему вдруг замолчала? – поинтересовалась Соня.

– Там она слабее, – пожала плечами Лиля. – Поэтому Антон ее не слышит.

– В усадьбе она успокоилась. – Кристина вслед за Лилей пожала плечами. – Ей не на что больше жаловаться, ей хорошо, она и молчит.

– Или… – Три пары глаз уставились на Нину. – Она боится. – Нина перевела ртутно-серый взгляд на Соню. – Что-то в усадьбе напугало ее настолько, что она вынуждена была замолчать.

– Что может напугать призрака темного близнеца? – нервно хихикнула Кристина.

В поисках поддержки она перебегала взглядом с одного лица на другое, пока не проследила за взглядом Сони, молча взиравшей на картину с русалками Тихого озера.

– Ты что-то хотела рассказать? – Лиля пихнула подругу локтем, вынуждая сменить тему.

– Да, – воодушевилась Кристина и взяла в руки ежедневник. – Знаете, что это?

– Это твой дневник, – ответила Лиля с излишним энтузиазмом, лишь бы уйти от прежнего разговора.

* * *

– Мне, наверное, тоже пора,– неуверенно проговорила Лиля, когда Нина скрылась за двустворчатой деревянной дверью кафе. Она допила смородиновый чай и окинула придирчивым взглядом свои ладони.– Ультрамарин. Просто загадка, как я каждый раз умудряюсь так измазать ногти. Как будто не кистями рисую, а пальцами. Даже Нинка, новичок в рисовании, такого себе не позволяет.

Соня отодвинула опустевшую креманку из-под мороженого.

– Мы тоже пойдем. Да, Кристин? Кристин! – настойчиво позвала она подругу, которая с интересом разглядывала одну из сотен фотографий, пестрым полотном украшавших стены «Пиратского фрегата». – Ты что там такого интересного нашла?

Проследив за Кристининым взглядом, Соня с Лилей уставились на черно-белый снимок. Запечатленная на нем темноволосая женщина стояла к фотографу спиной и смотрела на ручей, отчего казалось, будто сфотографирована она была тайком, чуть ли не из кустов. Волосы ее на фоне четкого пейзажа казались смазанным пятном, словно в момент, когда фотограф нажал на кнопку спуска затвора, она повернула голову.

– Жутко, да? – поинтересовалась впечатленная Кристина. – Каким-то загробным холодом от этого снимка веет.

– О господи, Крис опять за свое, – пожаловалась Соня Лиле. – Будет продолжать в том же духе, нам придется выгнать ее из песочницы.

Лиля с улыбкой пихнула Соню в плечо.

– Нет, ну правда! – не унималась Кристина. – У вас от этого фото мурашки не бегают?

– Женщина как женщина, – пожала плечами Соня. – У меня мурашки вон от кого бегают. – Она ткнула пальцем в снимок кукольного представления.

– Кукольный театр? – поморщилась Кристина. – Слишком банально, Сонь. А вот тут… – Она кивнула на размытый образ брюнетки. – Тут прям… Надрыв. Трагедия. Тайна…

Соня обреченно взглянула на Лилю.

– Кристин, напомни, какой вы сейчас балет ставите? – Ухватив Кристину за плечи, Лиля помогла ей поскорее подняться со стула.

– «Лебединое озеро». А что?

– Ты у нас Одетта или Одиллия?

– Надеюсь, и та и другая. – Кристина в надежде скрестила пальцы.

– Драмы тебе точно хватит на обеих, – заверила Соня, закидывая на плечо рюкзак.

Кристина двинулась за подругами, но напоследок бросила взгляд на поразившую ее фотографию.

– Погодите. Это что, Измайловский ручей? – замерла она. – Тогда кто эта женщина на фото?

– О боги! – взмолилась Соня, и Лиля, подхватив Кристину под руку, утянула ее за собой.

– В следующий раз у Нинки спросим, ладно?

– Забудем, – надула губы Кристина.

– Не забудем, мы вечно за этим столиком сидим, – убедила ее Соня, и они втроем, махнув на прощание хозяину «Пиратского фрегата», вышли из кафе.

Пианистка

—Вы правы, наша семья недавно переехала в Графскую усадьбу. Моему отцу пришла идея открыть там гостиницу. Он и название ей придумал – «Озерная».

– «Озерная», – задумчиво повторила я, и эти мыслительные потуги, видимо, отразились на моем лице, потому что Соня с готовностью пришла на подмогу.

– Название не зря кажется вам знакомым. Десять лет назад существовал одноименный пионерский лагерь, и был он…

– В Графской усадьбе, – вспомнила я. – Ну конечно, как же такое можно забыть. Столько разговоров было в то лето о том, что спустя сотню лет усадьба впервые открывает двери для простых смертных. Столько разговоров… – повторила я и покачала головой. – Что это плохая идея, что место недоброе и не миновать беды. Что только самые безответственные родители отпустят туда свое чадо.

– Да. – Соня по-ученически подняла руку. – Самые безответственные.

– Твои? – опешила я. – Твои родители отправили в этот лагерь своего ребенка? – Я быстро восстановила в памяти Сонины родственные связи. – Тебя?

Соня молча кивнула.

– Ты была в лагере в ту таинственную единственную смену? – не могла поверить я.

– Была, – еще раз подтвердила она.

– Не может быть! – выдохнула я, но, смутившись, поспешно добавила: – В смысле… Столько слухов о том лете ходит, никто не верит, что лагерь закрыли просто так. Все уверены: там случилось нечто ужасное, что властям удалось скрыть. Но разве можно что-то скрыть в таком маленьком городе? Ведь… – Я вдруг сложила два и два и недоверчиво поглядела на свою бывшую ученицу. – Ты хочешь сказать, что русалок ты видела тогда? В лагере?

Соня растянула губы в грустной улыбке и, окинув безразличным взглядом детскую площадку, заговорила.

Глава 2

Блаженно запрокинув голову, Соня полулежала на белоснежных каменных ступенях. Лицо припекало нежное июньское солнце, ресницами играл пахнущий водорослями ветер, а над волосами, раскаленной лавой стекавшими по плечам, рукам и груди, кружились сбитые с толку пчелы, приняв Соню за яркий тропический цветок.

Сидевший рядом Ромка дернулся и невнятно выругался.

– Хватит махать руками, – не размыкая век, упрекнула его разомлевшая на солнце Соня.

– А что мне делать? – возмутился он. – Ждать, пока они меня живьем сожрут?

– Не нужен ты им. – Она нехотя открыла глаза и поглядела на шумный рой, исполняющий свой диковинный пчелиный танец. – Их одеколон твой раздражает.

– Какие нежные, – проворчал Ромка.

– Без резких движений, – напомнила Соня.

– Почему мы вообще тут сидим? – Неторопливо, словно в замедленной съемке, он повернул к ней голову.

Не удержавшись, Соня засмеялась:

– Нинку ждем.

– А мы не можем ее ждать где-нибудь в другом месте? Обязательно в эпицентр пчелиной тусовки для этого залезать нужно было?

– Расслабься, Ром. Пчелы – это лучшее, что есть на нашей планете. Если исчезнут пчелы, следом за ними исчезнет человечество.

– Как это связано?

– Некому будет опылять растения, они перестанут цвести. Это приведет к глобальному голоду, и все, людям хана. Поэтому каждую пчелу нужно… Я тебе замахнусь! – гаркнула она на друга.

– Она на меня нападает, – запротестовал тот.

– Пчела никогда просто так не нападает, это очень миролюбивое насекомое.

– Все, кого в свое время жалили пчелы, с тобой бы поспорили.

– Осы, – исправила его Соня. – Люди часто путают пчел с осами. А те да, твари крайне агрессивные и жалят всех подряд без разбора, потому что, в отличие от пчел, при укусе не теряют жало. Пчелы же крайне редко атакуют, для них потерять жало – значит погибнуть, и пчела сто раз подумает, прежде чем связываться с агрессором. Укус для нее – это крайность, самозащита. – Соня взглянула на Ромку, отбивавшегося от негодующей пчелы. – Ты машешь руками, и она видит в тебе угрозу. Успокойся, и она тебя не тронет.

Ромка замер. Пчела, возмущенно жужжа, покружила вокруг и плавно спикировала ему на шею.

– Что на это скажешь? – напряженно прошептал он.

Соня усмехнулась, приблизила лицо к Ромкиной шее и, сложив губы трубочкой, подула на пчелу. Та послушно расправила крылья, подстраиваясь под фальшивый поток ветра, взлетела и пожужжала прочь.

– Ты же кинолог, Ром, – улыбнулась Соня, вновь поудобнее усаживаясь на ступени. – С волкодавами справляешься, а с маленькой пчелкой не можешь?

– Маленькие всегда самые непредсказуемые и опасные, – со знанием дела заметил он. – А ты, кстати, с каких пор стала экспертом по пчелам?

– С детства. Мы с Машкой каждое лето проводили у бабушки, а у нее в яблоневом саду стояли ульи. Наблюдать за пчелами было нашим любимым занятием, у них свой мир со своими законами. Ты, например, знал, что пчелиная матка, в отличие от рабочих пчел, может ужалить несколько раз? И что у пчел матриархат. Мудрейшие, к слову, создания.

– Ты лучше скажи, что делать, если пчела меня все-таки ужалит.

– Достать жало. Даже отделенное от пчелы, оно продолжает выпускать яд.

– Жуть какая.

– А потом… – Соня со знанием дела подняла вверх указательный палец. – Облизать укус.

Ромка недоверчиво скосил на нее глаза.

– Да-да. Во время укуса пчела испускает феромоны, которые сигналят ее сородичам о том, что ты враг. И на тебя слетятся пчелы со всей округи, ей на подмогу.

– И что изменится, если я слижу яд? – все еще не понял Ромка.

– Ты слижешь феромоны. И останешься врагом только для одной пчелы, а это, мой друг, может спасти тебе жизнь.

Ромка посмотрел на вибрирующие от пчелиного жужжания цветки олеандра и перевел на Соню умоляющий взгляд.

– Не бойся, я с тобой. – Не выдержав, она вновь засмеялась. – К тому же совсем скоро мы отсюда уйдем. – Она взглядом указала на зигзагообразную лестницу, из-за очередного поворота которой показались Нина с Альфом.

– Вас тут пчелы еще не съели? – вместо приветствия спросила та и скинула на ступеньки рюкзак, где лежали штатив, вспышка и парочка отражателей.

– Соня у нас заклинатель пчел. – Ромка с Соней улыбнулись понятной им одним шутке.

– Давно ждете?

– Минут десять. – Соня потянулась к Альфу.

– А ты-то чего здесь в такую рань? – обратилась к парню Нина, наблюдая за подругой, тискавшей собаку.

– Не спалось, – ответил Ромка. – В обед все равно на работу, вот и решил прогуляться.

– Не далековато от работы гуляешь? – Усмехнувшись, Нина кивнула на видневшуюся крышу усадьбы. – Вы, я так понимаю, здесь от дяди Миши прячетесь? Гениально.

– А что не так? – Рома проследил за ее взглядом. – Сонька снова накануне на него психанула, мириться пока не хочет, а за кустами нас не видно.

– Ну да, вы же такие незаметные. Одна – огненно-рыжая, второй – под два метра ростом. Просто чемпионы по маскировке.

Соня засмеялась и приподнялась на цыпочки, чтобы сквозь макушки олеандра рассмотреть окна усадьбы. Не заметила в них движения и вновь опустилась на колени.

– Все окончательно зажило, – отчиталась она, разглядывая лапу Альфа, порезанную о разбитую бутылку пару недель назад.

Пес, не удержавшись, лизнул Соню в нос.

– Так зачем тебе фотографии? Для работы?– спросил Рома, поднимаясь со ступеньки.

– Для личного архива. – Нина тут же вручила ему рюкзак. – На, помоги даме. – Тот безропотно натянул лямки на плечо. – Дождемся, когда эти двое натискаются, и пойдем.

Соня еще раз стиснула Альфа в объятиях и поднялась.

– Да что вы понимаете в чистых и искренних чувствах? – сказала она, не отводя взгляда от собаки. – Идем, моя прелесть, не слушай этих двоих, они просто завидуют.

Они вчетвером поднялись по лестнице, вышли на покрытую мелким ракушечником подъездную площадку и повернули по тротуару направо, обходя усадьбу.

– Может, чаю хотите? – Идущая впереди Соня обернулась на друзей. – Даже бутербродов могу наделать.

– Может, потом. – Нина разглядывала свежевыкрашенные стены. Взгляд остановился на окне, в котором махал рукой мальчик. – Салют! – закричала она и вскинула руку в знак приветствия.

Не ожидавший этого крика Ромка вздрогнул.

– Чего вы все такие голосистые-то? – завозмущался он и, проследив за взглядом Нины, тоже помахал младшему брату Сони. – А малой с нами не идет?

– Не хочет, – не оборачиваясь, отозвалась хозяйка дома. – Ему папа новую игру купил, и Антон последние два дня джойстик из рук не выпускает. Даже про Машку забыл.

– Ого, – уважительно отозвался Ромка. – Интересная, должно быть, игра. Надо тоже поиграть.

– У тебя же работа, – напомнила Нина и, сделав скорбное лицо, похлопала его по плечу. – Но ты не волнуйся, Ром, я возьму эту миссию на себя.

– Как благородно, – усмехнулся он.

– Ну так что, откуда начнем? – Соня обернулась к ребятам и махнула рукой себе за плечо. – Вот главная аллея, от нее во всех направлениях расходятся тропинки разной степени заброшенности. Вон там, – она махнула влево, – беседка. Красивая, но я бы не рискнула заходить, там пол прогнил.

– А там? – Рома махнул вправо.

– Да бог его знает, – задумчиво проговорила Соня, повернув голову в указанном направлении. – Здесь где-то теплица должна быть.

– Я голосую за беседку, – как школьница, подняла руку Нина и двинулась в глубь аллеи.

– Кто бы сомневался. – Соня пошла следом за подругой.

– Неужели и ты с нами идешь? – хитро проговорил ей вслед Рома. – И даже виснуть на мне не будешь?

Не сбавляя скорости, Нина обернулась и многозначительно посмотрела на подругу.

– Не слушай его, не висла я на нем. – Соня одарила парня ненавидящим взглядом. – Просто испугалась шороха в кустах, решила, что какой-то зверь прячется.

– Бешеный кролик, – подсказал он.

– Реально кролика испугалась? – удивилась Нина.

– Да статуй она боится. – Ромка кивнул на каменные изваяния, расставленные вдоль аллеи.

– Жуткие они, – согласилась Соня, провожая взглядом ближайшего истукана.

– Статуи как статуи, – пожала плечами Нина, бросив безразличный взгляд на предмет разговора. – Самые обычные.

– Уродцы, – возразила Соня. – Совсем как та жуть в «Пиратском фрегате».

– Ангел тот, что ли? – уточнил Ромка.

– Терпеть его не могу, – поежилась Соня. – Какой идиот додумался его в кафе припереть?

– Просто кое-кто слишком мнительный, – усмехнулась Нина.

– Просто кое-кто терпеть не может, когда каменная глыба с мертвыми глазами пялится в затылок, – парировала Соня. – Нам направо.

Нина послушно свернула на едва заметную среди растительности тропинку.

– А где Альф?

– За мной идет, – проговорил Рома и обернулся на замыкавшего колонну пса. – Видишь, Сонь? Ему пофиг. А ведь собаки вроде как чувствуют потустороннее присутствие. Если бы твои статуи были опасны, мы бы его сюда калачом не заманили.

– Во-первых, калачом собак кормить нельзя. – В Соне периодически просыпался ветеринар. – Во-вторых, мне тоже пофиг. Видишь, иду и не дергаюсь? – Она развела руки в стороны, демонстрируя полное спокойствие.

– Что, кстати, странно. В прошлый раз ты чуть мне на голову не залезла от страха.

– Кстати, да. – Соня задумчиво подняла глаза к небу, осознав, что Рома прав. – Временами статуи наводят на меня такой ужас, что ноги с трудом держат. А иногда мне все равно. – Она огляделась, выискивая взглядом очередного выглядывающего из-за дерева истукана. – Как сейчас, например. Абсолютно ровно.

– От чего это зависит? – Нина, как и Соня, поглядела на однорукую женщину, которая провожала их человечье-собачью колонну слепым взглядом.

– От фазы луны, – усмехнулся Ромка.

– Не знаю, – призналась Соня. – Не замечала закономерности. Но тот кусок камня в кафешке каждый раз меня до полуобморочного состояния своим видом доводит. Чертов ангел.

Нина засмеялась и кивнула в сторону беседки, по стенам которой ползла жимолость:

– Пришли.

* * *

Сквозь распахнутое окно в комнату сочился туман, принося с собой ароматы цветов, тины и мокрого камня. В кустах звонко пели сверчки, а сияние звезд было столь ярким, что пробивалось даже сквозь влажную туманную дымку.

Растянувшаяся на диване Соня обреченно вздохнула и перевела взгляд с распахнутого настежь окна на сидящего в кресле отца. Тот с готовностью оторвался от газеты и вступил с дочерью в безмолвный спор. С минуту они буравили друг друга взглядами, пока Соня не отвлеклась на копошившегося на полу брата. Пыхтя, тот вытащил из приставки картридж и притянул к себе коробку с играми, чтобы продемонстрировать сестре свое богатство: «Мортал Комбат»? «Чип и Дейл»? «Аладдин»? «Охотники за привидениями»? «Соник»?

– Давай в «Братьев Марио». – Соня выхватила взглядом знакомую игру. – Чур, я первая играю.

Антон довольно улыбнулся, вставил картридж в «Сегу» и указал пальцем на экран – Марио или Луиджи?

– Луиджи, – не задумываясь выбрала она. – Хотя… Можно и Марио. Разницы ведь нет, они же одинаковые.

Антон поднял с пола блокнот с карандашом и, торопливо что-то накорябав, передал сестре.

«Близнецы?»

– Ага, двое из ларца, – подтвердила Соня, возвращая блокнот брату.

Антон, поразмыслив, дописал еще несколько слов.

«Здорово, наверное, иметь близнеца».

– Отстой, – призналась она, поднимая с пола джойстик. – Все постоянно называют тебя чужим именем, даже родители. А еще вас наряжают в одинаковые одежки, как будто вы конвейерные куклы, а не дети. – Соня поморщилась, вспоминая ненавистные розовые кружева, от которых млели соседские кумушки, и вдруг осеклась. Посмотрела на отца, который поверх газеты метал в ее сторону разъяренные взгляды.

«Откуда ты знаешь?» – передал ей Антон очередную записку.

– Просто догадываюсь, – уверенно соврала Соня, бодаясь с отцом взглядом. – Какой была бы жизнь, будь у меня близняшка.

Отец раздраженно отбросил газету и рывком поднялся с кресла.

– Соня, на два слова! – проходя мимо, приказал он дочери.

Та закатила глаза и передала Антону джойстик.

– Давай ты начинай, я на подхвате. – Она нехотя поднялась с дивана и пошла за отцом в сторону кабинета. – Скоро вернусь.

– Что ты творишь? – напал на Соню отец, лишь только за ней закрылась дверь.

– Случайно вырвалось, – невозмутимо отозвалась она.

– Ты можешь хоть иногда следить за тем, что говоришь? – негодовал он. – Что за привычка сначала ляпнуть, а потом думать?

– Это. Было. Случайно, – делая выразительные паузы, повторила Соня и развернулась, собираясь выйти из комнаты. – Все? Разговор окончен? Я пойду?

– Твое упрямство до добра не доведет,– прошипел ей в спину отец.– Ты готова на любую подлость, лишь бы мне гадость сделать.

Соня замерла у двери и медленно обернулась.

– На любую подлость? – вторя отцу, прошипела она. – Хотеть, чтобы Антон знал о покойной сестре, по-твоему, подлость? А скрывать Машу как нечто постыдное – это, значит, не подлость? Прятать ее фотографии в сейфе, врать и выкручиваться каждый раз, когда кто-то из знакомых называет ее имя. Это же, мать вашу, так благородно!

– Я бы попросил не выражаться, – раздраженно огрызнулся отец.

– …просто воплощение нравственного величия, – не унималась она.

– Соня…

– Делать вид, что одной из дочерей никогда не существовало…

– Соня! – не выдержав, закричал отец.

Соня, тяжело дыша, стиснула пальцами дверную ручку.

– Разговор окончен, – запоздало ответил он на ее вопрос. – Можешь идти.

Она ухмыльнулась, сделала книксен и выскочила из комнаты, от души хлопнув дверью. С минуту постояла у кабинета, давая себе время остыть, и неторопливо пошла по коридору в сторону гостиной.

Сидящий на полу у телевизора Антон посмотрел на сестру полными отчаяния глазами. От вида этого маленького мальчика с совсем не по-детски виноватым выражением лица у Сони сжалось сердце.

– Мы не ругались, просто спорили, – поспешила заверить она. – И спорили мы не о тебе.

Антошка опустил голову и отложил джойстик.

– Не хочешь больше играть? – догадалась Соня.

Он грустно покачал головой.

– А сказку? Почитаем? – Она с воодушевлением протянула ему руку.

Антон, подумав, улыбнулся и с готовностью ухватился за сестринскую ладонь.

 
Свой отчий дом скрывал художник
От любопытных старожил.
Угрюмый, старый, страшный замок
Он мрачным лесом окружил.
 
 
А лес тот утопал в тумане
Настолько вязком и густом,
Что даже птицы принимали
Угрюмый лес за водоем.
 
 
И облетали стороною,
И пели живности любой
Про утонувший лес проклятый
И старый замок под горой.
 
 
Что не кукует там кукушка,
Не светит солнце. Не шуршит
Ни кролик, ни лиса, ни суслик,
И даже шмель там не жужжит.
 
 
Что ветер там давно не дует,
Все мхом и торфом поросло.
Что умерло там все живое
И даже время замерло.
 
 
И прячется в густом тумане
Меж мертвых сосен и дубов
Охрана замка, от которой
Застынет в ваших жилах кровь.
 

Соня закашлялась из-за долгого чтения низким страшным голосом. Посмотрела на черные портьеры, надежно скрывающие их с братом от тех, кто притворялся статуями в парке – сегодня вечером она в этом не сомневалась, – и взъерошила мягкие Антошкины волосы. Он жизнерадостно засмеялся, забыв о недавней ссоре.

– Как насчет найти занятие поинтереснее? – просипела она севшим голосом и отложила «Художника мрака».

Антон заинтересованно склонил голову набок.

– Давай исследовать усадьбу? – предложила Соня.

Он скептически наморщил нос и притянул к себе блокнот, который всегда находился где-то неподалеку.

«Мы уже всё исследовали».

– Не всё, – возразила она. – На чердаке еще не были.

Антон просиял, и Соня, довольная, что сумела угодить брату, с готовностью поднялась с кровати.

– Там темно, нужны фонарики, – предупредила она и, оценив Антошкины белые носки, добавила: – Иди-ка ты, друг мой сердешный, тапочки обуй. Я очень сомневаюсь, что на чердаке за последние сто лет хоть раз кто-то убирался.

Антон по-солдатски приложил ладонь ко лбу – слушаюсь! – и выбежал из спальни. Через пару минут, за которые Соня успела спуститься за фонариками и обувью, они встретились у одной из дверей в коридоре второго этажа, скрывавшей лестницу на чердак.

– Не боишься? – с серьезным видом уточнила Соня.

Антошка отодвинул ее с дороги, смело распахнул дверь и уверенно зашагал вверх, закрывая своей худенькой спиной сестру от опасности. Соня покорно пошла следом, всеми силами сдерживая улыбку.

Чердак оказался не таким уж большим, каким виделся снаружи. Покатая крыша скрадывала пространство, битком набитое старой мебелью и коврами.

– Ковры, ковры, ковры. – Соня водила лучом фонарика по скрученным в рулоны ковровым дорожкам, подпиравшим стены словно изъеденная молью пыльная армия. – «Как будто меховое войско вернулось с меховой войны», – переиначила она Лилькину сказку и усмехнулась. – Мы с тобой нашли слабость Рямизева-старшего. Он, наверное, воображал себя султаном.

За ее спиной разочарованно вздохнул Антон.

– Да, не густо, – согласилась Соня. – Но может, так кажется в темноте? Может, при свете дня мы отыщем с тобой сундук с сокровищами?

Антон на это лишь с сомнением пожал плечами.

– Возвращаемся вниз? – предложила она.

Он кивнул, еще раз оглядел чердак и ткнул пальцем куда-то Соне за спину. Она обернулась, посветила фонариком и заметила стоящую на старинном комоде картину. Та была так густо покрыта пылью, что больше походила на гобелен.

– Подержи. – Соня передала Антону фонарик и, взяв картину в руки, провела по холсту рукавом пижамной кофты. – Это портрет. Мужской. Кто такой? Знаешь его?

Она продемонстрировала изображение молодого черноглазого брюнета. Антон сосредоточенно свел брови и покачал головой.

– Странно. Почему он спрятан здесь, а не висит в этой галерее памяти Рямизевых, в которую папа превратил нашу усадьбу?

Антон пожал плечами и ткнул пальцем в нижний угол картины.

– Точно, – одобрительно хмыкнула Соня и протерла оставшийся пыльным фрагмент в поисках надписи. – «Юрий Рямизев», – с трудом прочитала она выцветшие буквы. – Тысяча восемьсот… дальше не видно. Юрий Рямизев! – восторженно ахнула она. – Это ведь старший брат художника! Тот, что от своего надоевшего семейства свалил в закат. А говорили, что ни одного его изображения не осталось, что старый граф после исчезновения непутевого сыночка все его портреты сжег.

Антон, заразившись сестринским энтузиазмом, довольно заулыбался.

– Да мы с тобой, Антош, действительно сокровище нашли. – Соня приобняла брата за плечо и увлекла в сторону лестницы. – Только портрет, чур, мой, о'кей?

Антон безразлично дернул плечом.

– Мы завтра вернемся и тебе тоже что-нибудь стоящее найдем, – пообещала Соня и, прижав к груди пыльный холст, погасила фонарик.

Пианистка

– В лагере было хорошо. Ребята дружные, вожатые веселые, пионеры с удовольствием брали шефство над октябрятами. Да и в целом в «Озерном» царил дух всеобщей поддержки и радости. Было очевидно, что дети приехали туда хорошо провести время и никто не собирался портить друг другу жизнь. Корпус был только один – сама Графская усадьба. Но, благо, она оказалась огромной, и внутри было где развернуться: в цоколе располагались общие помещения – столовая, комнаты для отдыха и творчества, отделение медсестры. На первом этаже находились спальни октябрят, на втором – пионеров. Видимо, руководство решило держать пионеров повыше от земли, решив, что таким образом убережет их от ночных побегов.

– Уберегли? – усмехнулась я.

Соня с многозначительной улыбкой промолчала.

– В целом эта смена была похожа на любую другую. Мы пели песни, проводили веселые старты, готовились к концертам, кричали кричалки, рассказывали страшилки у костра – словом, как и положено, проводили время в пионерском лагере. Но сама атмосфера в Графской усадьбе отличалась. Была какая-то… – Соня задумалась, подыскивая подходящее слово. – Напряженная. Словно все, сами того не осознавая, чего-то ждали. Или, быть может, чего-то плохого ждала я одна. Не знаю. Как будто само место, его репутация обещали что-то необычное, жуткое… А кто ждет, как говорится…

С минуту она помолчала. Я же терпеливо ждала продолжения, не решаясь задавать встречные вопросы.

– Недалеко от Графской усадьбы, – вновь заговорила Соня, – у самого побережья, растут плакучие ивы. Их ветви окунаются в воду, образуя над поверхностью озера купол. Парочки часто бегали туда уединяться, за что потом получали нагоняй от вожатых. Как-то раз днем незадолго до тихого часа мы с соседками по комнате плели друг другу косы – наша вожатая всегда очень ревностно следила, чтобы девчонки ее отряда не ходили по лагерю лохматыми. Я доплела косу одной из подруг и убрала гребень в карман шорт. Вожатая оповестила, что начинается тихий час, и приказала расходиться по спальням. Я пошла за девчонками, но вдруг заметила, как под ближайшей ивой мелькнуло нечто красное. Ребенком я всегда была бесстрашным и любопытным, поэтому не сомневалась ни секунды – отстала от идущей в сторону корпуса толпы и нырнула под иву. Там на огромном валуне сидела девушка. Намокшая белая ночнушка липла к телу, совсем не скрывая изрезанную до крови спину. Но ей, судя по всему, было плевать: она едва слышно напевала и перебирала пальцами свои мокрые волосы, очищая их от водорослей. От увиденного я, мягко говоря, опешила. Попятилась, стараясь спрятаться за ветвями ивы как за шторками, но девушка меня заметила. Перестала петь, обернулась и внимательно поглядела своими светло-карими, почти оранжевыми, глазами.

– У тебя есть расческа? – спросила вдруг она.

Онемевшая, я все-таки нашла в себе силы вынуть из кармана гребень. Она охотно его приняла и начала расчесывать свои длинные русые волосы, пока я стояла истуканом и не могла отвести взгляд от этого странного завораживающего действа.

Незнакомка, все это время остававшаяся ко всему безразличной, неожиданно дернулась и заглянула мне за спину.

– Ты не одна?

– Одна, – несмело возразила я.

Ее взгляд потемнел, и она угрожающе поджала губы.

– Если ты хоть кому-нибудь расскажешь, что видела меня…

– Не расскажу, – с готовностью заверила я. – Обещаю.

– Не расскажешь? – Смягчившись, девушка с детским любопытством склонила голову набок. – Не расскажешь…

Разглядывая меня, она вдруг зашипела, оттолкнулась от камня и ушла под воду, не оставив даже брызг.

– Ты чего тут? – услышала я за спиной голос одной из своих подружек.

– Да так, кое-что показалось, – ответила я и, поспешно взяв ее под локоть, поскорее увела подальше от ивы.

Обдумав услышанное, я посмотрела в ясные Сонины глаза:

– Думаешь, это была русалка?

– Как показало будущее, не совсем. – Соня перевела задумчивый взгляд с меня на детскую площадку.

– Как показало будущее? – удивилась я. – Ты хочешь сказать, эта встреча не была единственной?

Она вновь загадочно улыбнулась и покачала головой:

– Далеко не единственной.

Глава 3

Недавно проснувшаяся Соня при свете воскресного дня разглядывала портреты Рямизевых, развешанные вдоль лестницы. Она не ошиблась – среди них не было ни одного изображения старшего графского сына – Юрия. Видимо, легенды не врали и разгневанный батенька после побега отпрыска действительно топил камины его портретами. Просто чудо, что сохранился хотя бы один. Интересно, чьими стараниями?

– Ох уж эти деспотичные патриархи богатых семейств, – упрекнула она портрет Ивана Рямизева. – Хлебом их не корми, дай от одного из собственных детей откреститься.

Спустившись на первый этаж, Соня бросила взгляд на закрытую дверь отцовского кабинета и заглянула в гостиную, где Антон, как всегда по выходным, смотрел «Утиные истории». Услышав легкие шаги, он оторвался от экрана и поприветствовал ее жизнерадостной улыбкой.

– Завтракал, Антош?

Он кивнул и махнул рукой Соне за спину, отправляя и ее подкрепиться.

Соня мельком глянула на диван, где лежал новенький альбом для рисования, и пошла в сторону кухни.

– Каша, бутерброды, творог со сметаной. – Не оборачиваясь на вошедшую дочь, Валерия огласила меню. – Сыр, овощи, колбаса.

– Я не ем мясо, – спокойно напомнила Соня, как делала это каждое утро вот уже восемь лет, с того самого дня, когда гордый отец привез с охоты мертвую лису. – А все остальное с удовольствием, – тепло улыбнулась она матери, усаживаясь за огромным обеденным столом.

Кухня располагалась на веранде, где когда-то находилась мастерская Савелия Рямизева, и Соня могла поклясться, что здесь до сих пор пахло масляными красками, которыми рисовал знаменитый художник.

– Невозможно, – ответил на это отец, когда Соня впервые обратила внимание на странный запах. – Это, должно быть, краска после ремонта еще не выветрилась. Стены не могут веками хранить ароматы.

– Конечно, не могут, – подмигнула тогда брату Соня. – Это дух Рямизева пахнет красками, они вместо крови по его призрачным венам циркулируют.

Антона это предположение не только не напугало, но даже воодушевило. Он с готовностью схватил блокнот и накорябал:

«Или его призрак рисует ночами призрачные картины».

– Точно. – Соня протянула своему единомышленнику раскрытую ладонь – дай пять.

Вот и сегодня, усевшись за стол и придвинув к себе тарелку с овсяной кашей, она вдохнула едва уловимый запах краски и холстов – так всегда пахло от Лили – и улыбнулась маме, которая, попивая кофе со сливками, неторопливо листала новый каталог одежды.

– Рямизев где-то рядом бродит.

Мама отметила карандашом понравившееся платье и поглядела на Соню.

– Я не чувствую, – призналась она, втянув носом воздух. – Антошка тоже все время говорит, что здесь краской пахнет.

– Это бывшая мастерская художника, – напомнила Соня. – Здесь и через пятьсот лет так будет пахнуть.

Валерия оглядела застекленные стены веранды и с сомнением посмотрела на дочь:

– Может, освежитель воздуха купить?

– Собираешься дух великого художника «ландышем» выкуривать? – с улыбкой уточнила Соня.

Мама улыбнулась и перелистнула журнал на несколько страниц назад.

– Смотри, какой милый комбез. Тебе такой пошел бы. Фисташковый.

Соня мазнула безразличным взглядом по странице, в которую мама с воодушевлением тыкала наманикюренным ногтем.

– Да, миленький, – с плохо скрываемым равнодушием отозвалась она. – И браслет твой новый тоже миленький.

Она кивнула на золотую цепочку на материнской руке.

Мама просияла в ответ, то ли не заметив, то ли проигнорировав упрекающий Сонин взгляд.

– На прошлой неделе подвеска, на позапрошлой – сережки. Теперь вот браслет. Такими темпами скоро все ювелирные города опустошит, – ядовито заметила Соня, бездумно перелистывая каталог. – И цена невысока – всего-то твои расшатанные нервы и неспящий ночами Антон.

– У папы сейчас непростой период, – озвучила мама давно заученное оправдание. – Мы, как семья, должны его поддержать.

– Его непростой период малость затянулся, – сквозь зубы процедила Соня. – Антон его в другом периоде и не видал ни разу.

– Сонь, – тихо выдохнула мама.

– Бедняга вздрагивает от каждого громкого звука и заглядывает отцу в глаза как собачонка, пытающаяся предугадать настроение неуравновешенного хозяина.

– Сонь.

– И винит себя каждый раз, стоит кому-нибудь из нас поругаться.

– Соня.

– Но ведь это пустяки, да? Главное – семья цела. А все эти попытки уснуть под родительские крики и звуки бьющейся посуды – такие мелочи. Благослови, Господи, создателя «Сега Мега Драйв». На нее ведь игры в промышленных масштабах выпускаются, можно бесконечно от сына откупаться.

Соня замолчала и посмотрела на поникшую мать. Та нервно теребила браслет и разглядывала остатки кофе на дне чашки, словно пыталась предсказать по ним свое будущее.

– Твой отец не плохой, – тихо произнесла она. – Просто слишком эмоциональный.

Соня обреченно вздохнула, поднялась со стула, подошла к матери и обняла за плечи. Поцеловала в макушку, надушенную дорогим французским парфюмом.

– Вот это платье тебе очень пойдет, – проговорила она в копну темно-рыжих волос. – Только розовое, пожалуйста, не бери.

Мама засмеялась и благодарно сжала Сонину руку, но та, заметив за окном женщину, мигом потеряла интерес к разговору.

– Почему она снова здесь?

– Она здесь работает, Сонь, – проследив за взглядом дочери, миролюбиво пояснила Валерия. – Что ты, ей-богу, как маленькая. Ежиком ощетиниваешься, стоит ее увидеть.

– Работает? До сих пор? Разве ее работа не подошла к концу? Гостиница ведь уже готова, осталось только мебель завезти.

– Ну, видимо, еще не подошла, – пожала плечами мама и, равнодушная к женщине за окном, продолжила рассматривать моделей в журнале.

– Жуткая она какая-то, нет? – не отставала от нее Соня. – Ходит кругами вокруг дома, пялится на него.

– Она ведь дизайнер. Это ее работа.

– Да нет же! – не унималась Соня. – Ты глянь. Она как будто высматривает кого-то в окнах. Словно что-то в них видит. Где отец?

– Уехал с утра по делам. А что?

– Да так. – Соня раздраженно поджала губы, глядя, как женщина всматривается в окна второго этажа. – А ты была с ней раньше знакома?

– До того, как мы усадьбу ремонтировать начали?

– Да. – Соня обернулась и взглянула на красивый материнский профиль. Та отрицательно покачала головой. – При первой встрече ее лицо не показалось тебе знакомым? – допытывалась она.

– У нее просто такой типаж, – спокойно объяснила мама. – Любой при встрече решит, что когда-то кого-то похожего встречал.

– Думаешь? – засомневалась Соня.

– Точно тебе говорю, слишком уж она обычная, глазу не за что зацепиться. – Валерия поглядела на золоченые часы на серебряном подносе в центре стола. – Ты вроде куда-то собиралась сегодня?

– Да, на пикник к Лильке. – Соня оторвалась от созерцания женщины на улице и, вернувшись к столу, залпом допила остывший чай. – К ужину не ждите, буду поздно.

Она звонко чмокнула воздух, посылая матери воздушный поцелуй, и, бросив настороженный взгляд в сторону окна, быстро вышла из кухни.

Вечером, посмотрев с семьей очередную часть «Фантомаса», Соня незаметно выскользнула из флигеля и вышла на террасу со стороны парка.

На окрестности Графской усадьбы уже опустились теплые летние сумерки, и Соня, опершись спиной о стену из белого камня, разглядывала потемневшую аллею статуй. Искалеченные и покосившиеся, сейчас они вызывали чувство, близкое к меланхолии и жалости. Сегодня они не напоминали каменное войско из любимой книжки, что ползет сквозь заросли проклятого леса, неумело мимикрируя под мраморные скульптуры.

Соня сделала глубокий вдох. Со стороны озера бесшумно подкрадывался туман. Каждый раз, стоило солнцу спрятаться за горизонтом, он, словно создание тьмы, появлялся над холодной водной гладью и расползался по округе. Соне казалось, что, приняв образ дымки, озеро игнорирует законы природы и выходит из собственных берегов, чтобы побродить по лесам и холмам и присмотреть себе очередную жертву. Словно в подтверждение этих мыслей, клубы густого тумана завихрились у ее ног, принимая образ щупалец осьминога.

– Брысь. – Соня дернула ногой, гоня пришельца прочь. – Возвращайся в озеро, нечего мне тут кошкой о ноги тереться.

Щупальца послушно растворились. Соня устремила взор в глубь парка, различая сотни полутонов зеленого, синего, серого. Неудивительно, что выросший здесь Рямизев писал восхитительные картины. Невозможно не впитать в себя эти бархатные оттенки влажного мха, эти густые сизые тени, эту размытую пленку тумана, будто погружавшую парк под толщу воды. Если бы Соня росла в Графской усадьбе, у нее не было бы выбора – однажды она тоже взяла бы в руки краски, чтобы выплеснуть на холст все то, что парк подселил в ее душу. Запечатлела бы эту безумную фантасмагорию на грани воображения и яви, стала бы художником мрака, ожившим персонажем детской книжки. Рисовала бы «мрак на полотне».

Откинув голову назад, она почувствовала, как веки медленно налились тяжестью. Парк всегда вгонял ее в подобное состояние – наводил морок, гипнотизировал, стирал грань между реальностью и сном. Эта чуть мутная мрачная декорация, этот холод, облизывающий ноги, этот запах мокрого камня и водорослей, этот скрежет сверчков и сияние светлячков. Парк будто мерцал и вибрировал, двигался и пульсировал. Огоньки светлячков в бархатно-черном сумраке казались звездным небом. Часто было не разобрать, где верх, а где низ, и создавалось впечатление, что на самом деле ты паришь вверх ногами, отчего приятно кружилась голова.

Соня с силой зажмурилась, затем открыла глаза. Потопталась на месте, ощущая под ногами твердую землю – «нет, точно не парю». Усмехнулась, что в очередной раз так легко поддалась иллюзии. Посмотрела на парк и среди сотен мерцающих огоньков выделила один: его тусклое оранжевое свечение слишком резко перемещалось в пространстве. Ловя его взглядом, Соня вновь улыбнулась:

– Ты в курсе, что ведешь себя как маньяк?

Огонек дернулся, потух, и через секунду кусты с треском разомкнулись.

– Я думал, ты меня за фею примешь, – поднимаясь по ступенькам на террасу, улыбнулся Ромка.

– За фею? – засмеялась Соня, окинув его скептическим взглядом. – Ром, ты себе льстишь. Ты чего прячешься-то?

– Не мог разобрать в темноте, ты это или твоя мама. Побоялся выйти и получить очередное приглашение на чай с пирожками. – Он еще раз щелкнул зажигалкой, прежде чем убрать в карман. – Ты, Сонь, не обижайся, мама у тебя хорошая, но готовит она, мягко говоря…

– Что, не оценил в прошлый раз ее грушевый салат с томатной заправкой? – хмыкнула Соня.

– Прогуляемся? – Рома махнул рукой себе за плечо, приглашая в заросший парк. – Или сегодня ночью бешеные кролики особенно опасны?

Соня внимательно поглядела на аллею статуй и со спокойно бьющимся сердцем спустилась по ступенькам.

– Сегодня кролики белые и пушистые, – успокоила его она. – Но так будет не всегда.

– Прям гремлины какие-то.

Они молча шли по растрескавшемуся мраморному тротуару, а парк вокруг мерцал и пел.

– Мы с тобой как будто в «Русалочку» попали, – осмотрелась Соня. – Того и гляди живность вокруг начнет песни горланить.

– Значит, ты – перевоплотившаяся русалка? – хитро улыбнулся Рома. – А если учесть, что наш город – это скорее декорация для фильма ужасов, а не для мультфильма, мне бы следовало держаться от тебя подальше.

– Держись, глупец, пока есть возможность. – Она зловеще глянула на него из-под огненной челки. – Рыжих издавна считают ведьмами, а тут еще и русалка – два в одном.

– И близнец, – со значением добавил Рома. – Три в одном.

– Просто удивительно, что я тебя еще не сожрала, – пораженно покачала головой Соня.

Ромка усмехнулся и оглянулся на усадьбу.

– Как прошел день?

– Была у Лильки на пикнике, – охотно поделилась она. – Нинка ведет себя подозрительно.

– В смысле?

– Что-то замышляет. Что-то потенциально опасное, уж слишком старательно увиливает от вопросов.

– Элю ищет? – предположил он.

– Да, но что-то там… – Соня запнулась, не в силах облечь свое предчувствие в слова. – Что-то в ней изменилось. Сама не могу понять, но что-то определенно не так. Еще и Лиле подозрительное письмо пришло, без обратного адреса.

– Ого, – впечатлялся Рома. – Вскрыла?

– При Кристинке? Она Лильке чуть в горло не вцепилась, стоило той об этом только заикнуться.

– Кристинка тоже чудит?

– Кристинка всегда чудит, это ее обычное состояние. Она, кстати, нашла себе друга по переписке. Оставляет ему записки в дупле. Понятия не имеет, кто он, и это ее нисколько не напрягает.

– А должно?

– Они общаются через дупло, Ром, – возмутилась Соня. – А вдруг он…

– Белка-мутант, – подсказал Ромка.

– Да ну тебя! – Она пихнула его локтем. – Просто как-то это… странно. Неправильно начинать общение вот так…

– Ты мне при первой встрече нос сломала, – напомнил Рома.

Соня, не выдержав, засмеялась:

– Да, веселые времена были.

– А Антон? – Он в очередной раз обернулся на утонувшую в темноте усадьбу. – Нашел Машку?

– Ищет, – поморщилась Соня, радуясь, что лицо ее надежно скрыто тенями парка. – И что-то мне подсказывает, что однажды все-таки найдет.

– Думаешь?

– Декорации для фильма ужасов, помнишь? Разве может быть иначе?

– Папа твой все так же на Антона рычит из-за этого?

– Нет, он его игнорирует. Это вообще его любимая стратегия поведения – в любой непонятной ситуации делай вид, что все зашибись.

– Бережет нервы.

– Ага, свои. А окружающие пусть хоть на стену лезут.

– Так и ругаются ночами?

– Просто чудо, что не поубивали друг друга еще, – кивнула Соня.

– А ты что? – напрягся он.

– А что я? Как и все мое чудесное семейство, делаю вид, что ничего не происходит, и вообще мы счастливы и успешны. Главное, чтобы в это верили окружающие, а остальное фигня.

– Но ведь Антон…

– А Антон наутро получит очередного дорогущего робота. Легко быть хорошим, когда у тебя куча денег – от одного откупился, от другого, и все грехи отпущены.

– Возможно, так он показывает свою любовь. По-другому просто не умеет.

– Или не хочет.

– Антон еще маленький. Подрастет и поймет, что эти подачки – жалкая попытка заменить настоящее вторичным.

– Антон – да. Меня больше интересует, когда подрастет мама?