Czytaj książkę: «Скептик: Рациональный взгляд на мир»

Name: Скептик: Рациональный взгляд на мир
Author: Майкл Шермер
ISBN: 978-5-9614-4650-0

Майкл Шермер

Czcionka:

Переводчик Анна Петрова

Редактор Вячеслав Ионов

Научный редактор Александр Сергеев

Руководитель проекта И. Серёгина

Корректор С. Чупахина

Компьютерная верстка А. Фоминов

Дизайнер обложки Ю. Буга

Эта книга издана в рамках программы «Книжные проекты Дмитрия Зимина» и продолжает серию «Библиотека «Династия». Дмитрий Борисович Зимин – основатель компании «Вымпелком» (Beeline), фонда некоммерческих программ «Династия» и фонда «Московское время».

Программа «Книжные проекты Дмитрия Зимина» объединяет три проекта, хорошо знакомые читательской аудитории: издание научно-популярных переводных книг «Библиотека «Династия», издательское направление фонда «Московское время» и премию в области русскоязычной научно-популярной литературы «Просветитель». Подробную информацию о «Книжных проектах Дмитрия Зимина» вы найдете на сайте ziminbookprojects.ru.

Все права защищены. Произведение предназначено исключительно для частного использования. Никакая часть электронного экземпляра данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для публичного или коллективного использования без письменного разрешения владельца авторских прав. За нарушение авторских прав законодательством предусмотрена выплата компенсации правообладателя в размере до 5 млн. рублей (ст. 49 ЗОАП), а также уголовная ответственность в виде лишения свободы на срок до 6 лет (ст. 146 УК РФ).

* * *

Посвящается моей сестре Тине

Введение
Рациональный взгляд на мир

В начале 1980-х гг. я открыл для себя изящные и увлекательные статьи покойного Стивена Джея Гулда, эволюционного биолога и палеонтолога из Гарварда: сначала я прочел его ранние статьи, собранные в книгах «Со времен Дарвина» (Ever Since Darwin) и «Большой палец панды» (Panda's Thumb), а потом каждый месяц, по мере появления, читал их в журнале Natural History. С тех пор во мне живет идея писать о науке для широкой публики. Не что-то «научно-популярное», а похожее на то, к чему стремился Гулд в своих статьях: глубинные истины в научных открытиях. В предисловии к более позднему сборнику «Обманчивые камни Марракеша» (The Lying Stones of Marrakech) он написал: «В этих статьях я старался расширить свой гуманистический взгляд на науку, превратить его из простого утилитарного инструмента… в настоящий эмульгатор, способный соединить художественный очерк и научно-популярную статью и создать нечто совершенно иное, что могло бы преодолеть это старорежимное разделение с пользой для обеих сторон (науки, потому что честное личное мнение компетентных писателей никогда не вредит; и сочинительства, потому что захватывающая действительность природы не должна исключаться из сферы наших литературных усилий)». Междисциплинарность – слишком мелкое определение для широты и глубины творений Гулда, и в своей работе я ориентировался на них, как на эталон.

В статье 2002 г., вышедшей в журнале Social Studies of Science, я представил результаты контент-анализа трех сотен статьей, написанных Гулдом за 25 лет. В них открылись пять глубинных тем: факты и теория, стрела времени и круговорот времени, адаптационизм и антиадаптационизм, пунктуационизм и градуализм, случайность и необходимость. Первая тема – взаимодействие фактов и теории – интересовала меня больше всего; я вдохновлялся и цитатой Дарвина, которую иногда приводил Гулд: «Как странно, что это не очевидно: любое наблюдение должно или подтверждать, или опровергать какую-то теорию, только тогда оно может быть полезным!» Контекст этого высказывания, как я объясняю в первой главе («Завет Дарвина»), заключается в том, что критики призывали Дарвина просто представить им факты, а не теоретизировать. Но основатель теории эволюции знал, что факты никогда не говорят сами за себя: их всегда рассматривают сквозь призму теории. Наблюдения и идеи, факты и теория – это сиамские близнецы науки.

Эта тема – взаимосвязь фактов и теории – центральный объединяющий мотив всех статей-глав этой книги. Гулд завершил свой марафон из трех сотен ежемесячных статей в январе 2001 г. Моя первая статья в Scientific American вышла в апреле того же года, однако в редакцию она была сдана за три месяца до этого, иначе говоря, я написал ее в январе и потому хотя бы мысленно могу считать себя интеллектуальным правопреемником Гулда. Представленные в этой книге 75 статей я написал за первые шесть с четвертью лет своего марафона, а значит – если позволят здоровье и удача – доберусь до трех сотен статей в апреле 2026 г. (это еще несколько таких же книг). Я объединил главы в 10 разделов в рамках общей темы фактов и теорий.

I. Наука. В этом разделе я задаю тон всей книге, представляя в первой статье завет Дарвина и показывая, почему факты и теории неразрывно связаны друг с другом, затем перехожу к темам, касающимся общих научных принципов и споров, например, что должны говорить ученые, когда ошибаются («я был неправ» – хорошее начало), что значит быть неправее неправого, что такое сциентизм, почему люди восхищаются учеными-суперзвездами вроде Стивена Хокинга, как отличить идеи передового ученого от идей подкованного любителя, как рассказывать о науке с помощью слов и графики и какова природа воспроизведения научных результатов.

II. Скептицизм. В этих статьях – классические скептические разоблачения (от «лунного заговора» до конспирологической трактовки событий 11 сентября 2011 г.), тонкое равновесие между правоверием и ересью в науке, когда следует скептически воспринимать еретические идеи и как овладеть тонким искусством развенчания чепухи.

III. Лженаука и шарлатанство. Есть разница между ересью и сумасшествием, и в этих статьях мы исследуем, почему умные люди поддаются безумию, почему чрезмерная открытость новым идеям – не всегда хорошо, почему работают трюки мошенников и жуликов и почему плохие идеи опасны – иногда смертельно.

IV. Паранормальное и сверхъестественное. Статьи этого раздела – о том, чего нет. Паранормального и сверхъестественного не существует: есть лишь нормальное, естественное, а также тайны, которые еще предстоит объяснить. Общение с мертвыми, экстрасенсорика, телепатия, код Библии, случайные электронные сигналы, похожие на голоса, сообщения, зашифрованные в альбомах «Битлз», и что будет, если скептик поедет в мировую столицу эзотерики.

V. Инопланетяне и НЛО. Это одна из моих любимых тем в скептическом пантеоне объектов исследования, потому что на самом деле здесь два вопроса: «Существуют ли инопланетяне?» и «Посещали ли инопланетяне Землю?» Ответы – «наверное» и «наверное, нет». В этих статьях я рассматриваю, что значит поиск внеземного разума и как мы узнаем, когда свяжемся с ними, почему они до сих пор не подали нам весточку, что значат путешествия во времени для поиска и каково это – быть похищенным инопланетянами.

VI. Пограничная наука и альтернативная медицина. На мой взгляд, самые интересные идеи – не очевидно верные или неверные, а те, что произвели бы революцию, будь они верными. Здесь речь идет о нанотехнологиях и их значении для бессмертия, о крионике, клонировании, лекарствах от простуды и других средствах, которые обещают перевернуть мир, но редко держат свое слово.

VII. Психология и мозг. Я психолог по образованию, так что мне всегда интересно, как работает наш мозг, особенно – почему нас так легко одурачить и заставить поверить во всякую чепуху. Статьи этого раздела посвящены исследованию множества сторон человеческой психологии, связанных с восприятием мира, в частности, когда и как интуиция помогает нам или подводит нас.

VIII. Человеческая природа. Кто мы такие и почему думаем и действуем именно так, во многом обусловлено нашей эволюционной биологической природой, и статьи этого раздела описывают некоторые спорные научные теории. Например, благородные ли мы дикари? Предрасположены ли мы биологически к любви и войне? Можем ли мы разобрать сердце, чтобы понять любовь и привязанность? И вообще, что такое счастье и может ли наука его измерить?

IX. Эволюция и креационизм. Я видел еще с университетских времен, как эта тема периодически появляется на политической и культурной арене: ученые надеются, что креационизм уйдет, а креационисты изобретают новые и новые стратегии, чтобы вбить свои идеи в головы людей, особенно студентов. Здесь эти противоречия препарируются с разных точек зрения, от научной до политической.

X. Наука, религия, чудеса и Бог. Если оставить в стороне креационизм, который концентрируется на эволюции как предполагаемой угрозе узкому направлению религиозной веры, то вряд ли есть более спорная тема в сегодняшней науке, чем ее отношение к религии, чудесам и Богу (особенно к вопросу существования или несуществования последнего). Кажется, это вечная песня ученых и философов всех мастей: с тех пор как полтора десятка лет назад я начал писать об этом статьи, новые книги оказываются на моем столе почти каждую неделю. Немало чернил потрачено на решение проблемы, которая, вероятно, не имеет решения. Статьи последнего раздела – размышления об этом и многих других вопросах. Это своего рода путеводитель по вопросам взаимоотношений науки и религии, в котором, впрочем, есть и мои собственные, порой довольно резкие, суждения.

Работа над ежемесячными статьями в Scientific American – одна из неизменных радостей в моей жизни. Я предвкушаю исследование новой темы, которую выбираю по ряду критериев, отчасти продиктованных издательской политикой журнала, который выходит уже более полутора веков (так что они знают свое дело). В круг моего внимания входят новые и достойные освещения открытия, эксперименты, результаты, опросы, статьи и книги о сферах науки, которые интересны людям, и – в соответствии с общей концепцией «факты-теория» – в каждой статье я стараюсь связать их с теоретической идеей более глубокого плана, важной для общества и культуры.

Прокладывать путь по опасным рифам мне помогали замечательные редакторы Scientific American, в частности Джон Ренни, Мариэтт Дикристина и Фред Гатерл: они мастерски правили мои тексты ровно настолько, чтобы улучшить их, не переделывая до неузнаваемости. Я благодарен тем, кто проверял достоверность информации, особенно Аарону Шеттуку, который выловил несколько досадных ошибок до того, как они ушли в печать. В велосипедном спорте есть поговорка: велосипедисты делятся на два типа – те, которые падали, и те, которые еще упадут. В литературе тоже есть только два типа писателей: те, которым нужна правка, и те, которым она еще понадобится. Колонка «Скептик» – а значит, и эта книга – была бы невозможна без такой прекрасной правки. Я благодарю редакторов, а также читателей Scientific American, которые неустанно поддерживали мою колонку, за эту великую честь.

Заключительное замечание об объеме и содержании. В некоторые статьи я внес поправки и дополнения с учетом новых данных по теме. Также я включил в книгу более длинные версии статей, чем те, которые выходили в Scientific American: объем колонки в журнале ограничен одной страницей с иллюстрациями, это около 700 слов. Обычно я пишу статью объемом 800–1000 слов, а потом сокращаю ее – это чистое мучение, и я выдерживаю его, только обещая себе, что когда-нибудь полные («авторские») версии увидят свет. Одностраничные статьи ничуть не хуже, но здесь простора становится побольше и есть возможность развернуть мысль или подробнее объяснить теорию, сохраняя рациональный взгляд на мир (именно так выглядит подзаголовок колонки «Скептик»).

I. Наука

1. Цветные камешки и завет Дарвина

Наука есть изысканная смесь фактов и теории

Меньше чем через два года после выхода в свет труда Чарльза Дарвина «Происхождение видов» на заседании Британской ассоциации содействия развитию науки в 1861 г. один критик заявил, что книга Дарвина чересчур теоретична и что ему следовало бы просто «представить нам факты, как они есть». В письме своему другу Генри Фосетту, выступавшему в его защиту, Дарвин объяснил, как на самом деле должны соотноситься факты и теория:

Лет 30 назад было немало разговоров о том, что геологи должны лишь наблюдать, а не строить теории. Помню, кто-то заметил, что тогда можно было бы отправиться в гравийный карьер, просто считать камешки и описывать их цвета. Как странно, что это не очевидно: любое наблюдение должно или подтверждать, или опровергать какую-то теорию, только тогда оно может быть полезным!

Немногие западные мыслители понимали природу так глубоко, как Дарвин. По-моему, это одно из самых точных утверждений о самой природе науки, особенно его концовка. Чтобы научные наблюдения имели какую-то пользу, нужно соотносить их с теориями, гипотезами и моделями. Факты ни о чем не говорят сами по себе, их нужно рассматривать через фильтры идей – наблюдениям нужны концепции.

Когда Луис и Мэри Лики поехали в Африку искать наших человекообразных предков, они опирались не на имеющиеся данные, а лишь на дарвиновскую теорию происхождения человека. Как предполагал Дарвин, раз высшие приматы – наши очевидные родственники, а живут они в Африке, то, скорее всего, именно там должны быть ископаемые останки наших предков. Другими словами, чета Лики отправилась в Африку, движимая идеями, а не наблюдениями. Факты появились позже и подтвердили теорию, хотя мы обычно считаем, что в науке все происходит ровно наоборот.

Основная мысль собранных в этой книге статей (подстилающая порода, если продолжать геологическую аналогию) в том, что наука есть изысканная смесь данных и теорий, фактов и гипотез, наблюдений и идей. Если смотреть на науку не как на статический, застывший массив знаний, а как на гибкий и динамичный образ мышления, становится ясно, что формации «факты-теория» проходят через все напластования человеческого знания, что они являются неотъемлемой частью научного процесса. Мы не можем избавиться от необъективности и личных склонностей, как не можем найти истинную архимедову точку опоры – всевидящий взгляд Творца на человеческое существование. В конце концов, мы люди, а не боги.

В первой половине XX в. философы и историки науки (в основном ученые, в свободное время занимавшиеся историей и философией) представляли науку как последовательное движение в направлении полного понимания реальности, эдакое асимптотическое приближение к Истине, где каждый добавляет свой кирпичик в здание всеобщего знания. Это лишь вопрос времени, когда физики (а за ними и гуманитарии) начнут округлять результаты своих вычислений до шестого знака после запятой. Во второй половине XX в. за дело взялись профессиональные историки и философы и в приступе постмодернистской деконструкции предложили смотреть на науку как на релятивистскую игру белых европейских мужчин в состоянии редукционистского исступления герменевтической гегемонии, стремящихся держать массы под каблуком диалектического сциентизма и технократии. (Да-да, некоторые из них так и пишут. А один даже назвал «Начала» Ньютона инструкцией по изнасилованию.)

По счастью, естественные процессы в движении мысли, как и в общественных движениях, смягчают любые крайности, и эти полярные взгляды на науку в целом остались в прошлом. В физике так и не пошли за высокой мечтой объяснить все до шестого знака после запятой, а в гуманитарных науках, как выражается один мой друг из Нью-Джерси, «забили на все». Но наука движется вперед, и одни воззрения берут верх над другими независимо от цвета кожи, пола и национальности их сторонников. Несмотря на тот факт, что научные данные, выражаясь философски, «теоретически нагружены», наука отличается от живописи, музыки, религии и других форм человеческого самовыражения – в нее встроен механизм саморегуляции. Если вы не видите в своей теории изъянов, искажений объективности или влияния личных предпочтений, их увидит кто-нибудь другой. Вспомните об N-лучах, геопатогенных зонах, аномальной воде и полиграфе. Путь науки усыпан обломками отвергнутых теорий.

В последующих главах мы займемся исследованием пограничных областей науки, где факты встречаются с теориями. И давайте не забывать о том, что я называю заветом Дарвина: любое наблюдение, чтобы быть небесполезным, должно или подтверждать, или свидетельствовать против какой-либо теории.

2. Контрасты и подобия

И западная, и восточная наука используются в интересах политики в обеих культурах

В V в. до н. э. Сиддхартха Гаутама, более известный как Будда, воспел добродетели просветления на срединном пути между крайностями:

Избегая обеих крайностей, Будда встал на срединный путь, дающий озарение и знание и ведущий к спокойствию, высшему знанию, просветлению, нирване. Это благородный восьмеричный путь: правильные воззрения, правильное устремление, правильная речь, правильное поведение, правильный образ жизни, правильное усилие, правильная осознанность, правильное сосредоточение.

Через 25 веков физик Мюррей Гелл-Манн создал субатомную модель, названную им ради смеха восьмеричным путем, поскольку в ней было восемь частиц с восемью возможными направлениями вращения. На лекции «Квантовая механика и чепуха» в Калифорнийском технологическом институте (где присутствовал и я) он рассказал, что это была шутка, и посмеялся над околесицей, которую несут о его теории некоторые авторы, не понявшие юмора и понастроившие воображаемые связи западной науки с восточным мистицизмом. Такие сравнения в самом деле подталкивают к мысли, будто это подобие восточных и западных взглядов отражает некую более глубокую структуру. Но разве можно полагать (по аналогии с принципом неопределенности в квантовой механике), что Марс, подобно электрону в атоме, размазан по орбите вокруг Солнца и только при появлении наблюдателя волновая функция схлопывается, и он оказывается в одной точке? Нет. В больших масштабах квантовые эффекты пропадают. Микрокосм не соответствует макрокосму. А смутное подобие восточной и западной моделей наблюдается лишь потому, что возможностей объяснения мира не так много и некоторые из них неизбежно напоминают друг друга.

Многоуровневость контрастов и подобий Востока и Запада поразила меня, когда я оказался в Пекине на международной конференции по распространению и популяризации научных знаний (Китай под этим понимает такие базовые научные достижения, как контрацепция: в музее естественной истории они были показаны так наглядно, что подписи, которые я прочесть не мог, были не нужны). Конференция проходила в здании Китайской ассоциации науки и техники, стройном современном небоскребе, но, будто в насмешку, проекторы для видео и слайдов постоянно выходили из строя. В городе намного больше велосипедов, чем машин, автобусов и такси, а бизнесмены и бизнес-леди, прежде чем крутить педали в сторону работы, слетаются в городские парки заниматься тайцзи – древним искусством управления духовной энергией.

Этих контрастов хватает даже в туристических местах. С экскурсии по Дому народных собраний на площади Тяньаньмэнь (худшее проявление коммунизма) нужно выходить через подвал, где торгуют дешевыми безделушками (худшее проявление капитализма). В музее науки и техники показывают старый, выцветший IMAX-фильм («Мечта жива»), который проецируют на потрескавшийся, с разводами от протечек потолок, а чудо инженерной мысли, пневматическая кровать, усеянная гвоздями, продемонстрировала бы эффект безопасного распределения веса по многим точкам… если бы работала. В Запретном городе, видевшем на протяжении полутысячелетия императоров и императриц, наложниц и евнухов, паланкины и пеонов, трудно было придумать более потрясающий контраст, чем торговая точка Starbucks. Я, конечно, не мог туда не заглянуть.

Как бы то ни было, ставлю свой юань (восемь за один доллар) на то, что лучший пример противоположности и единства – древняя Пекинская обсерватория, построенная в 1442 г. для Чжэнтуна, шестого императора династии Мин. Она расположена на основной магистрали города, проходящей с востока на запад (сам город был распланирован по небесным координатам), на крыше некогда высокого здания. В обсерватории есть секстант, теодолит, квадрант, альтазимут, несколько армиллярных сфер и глобус небесной сферы, с помощью которых китайские астрономы отслеживали движение небесных тел, наблюдали затмения и кометы и определяли расположение созвездий и Млечного Пути. Это была обсерватория Кека¹ своего времени, там, например, установили, что продолжительность солнечного года составляет 365,2425 суток – погрешность всего 26 секунд. Тамошние искусно сработанные бронзовые инструменты разительно отличаются от стальных балок и колонн, из которых строят небоскребы, что прут вверх быстрее MacDonalds.

Но, если присмотреться к этим астрономическим инструментам, можно увидеть интересные противоположности и точки соприкосновения Востока и Запада. Например, кольца армиллярных сфер разделены на 360 градусов: это европейская традиция, наследие месопотамской геометрии – вместо 365,25 деления по дням, свойственных исконно китайским инструментам. На глобусе небесной сферы Млечный Путь – это выдавленная в металле полоса, а грубо вырезанные металлические звезды выступают над поверхностью, очерчивая самое знакомое нам созвездие – Орион с тремя звездами пояса, которые указывают на Сириус, самую яркую звезду на небе. Большая звезда в верхнем углу – красный гигант Бетельгейзе, а наискосок от нее – Ригель. Я даже нашел туманность Ориона, изображенную между тремя маленькими звездами сразу под поясом.

Но потом я заметил, что с глобусом что-то не так. Орион повернут в обратную сторону. Бетельгейзе должна быть в левом верхнем углу созвездия, не в правом, а Сириус – лежать слева от звезд пояса. Тогда я понял, что небо вывернуто наизнанку. Как говорил знаток археоастрономии Эд Крапп, все глобусы небесной сферы строились с точки зрения гипотетического внешнего наблюдателя. Оказывается, этот небесный глобус (как и все остальные инструменты) был создан в 1673 г. (во времена династии Цин) бельгийским иезуитом Фердинандом Вербистом для измерения высоты и азимута небесных тел и, по словам Краппа, «соединяет явно западное начало с традиционным китайским подходом к изображению созвездий».

Истинная цель этой обсерватории демонстрирует нам еще одно проявление противоположности и единства Востока и Запада, старого и нового. Для научных целей тех времен не нужна была такая точность. Скорее всего, как объясняет Крапп в познавательной книге о политике в астрономии «Звездочеты, шаманы и короли» (Skywatches, Shamans and Kings), астрономия, как истинное зеркало природы, была на службе у власти как инструмент удовлетворения социальных и политических потребностей государства». Астрономическая точность служила «небесным подтверждением силы империи». Император считался сыном небесного божества Шан-ди, и астрономия, находящаяся под крылом государства, обосновывала причастность к верховному миропорядку и укрепляла олицетворяемую императором связь Неба и Земли, священного и мирского, макрокосма и микрокосма. Китай был «срединной землей», центром мира, где Тяньаньмэнь – Врата небесного спокойствия – вели в Запретный город (ориентированный по сторонам света), а за ними, на севере космической оси, находился Зал высшей гармонии, где император объявлял календарные события, наступление нового года и зимнего солнцестояния.

Во время конференции по распространению и популяризации научных знаний делегация представителей китайских и американских научных организаций также побывала на приеме в министерстве иностранных дел. Это была лишь бюрократическая формальность – чай и вежливые разговоры. Пока мы смирно сидели, слушая перевод, я размышлял о символизме самого события: наука сегодня – кратчайший путь к реальности, а распространение информации о достижениях науки – соединение священного и мирского в светском научном обществе, поэтому наука должна входить в сферу государственных интересов – служить подтверждением политической силы, будь то монархическая Европа и имперский Китай или капиталистическая Америка и коммунистический Китай. Хотя некоторые сравнения Запада и Востока, подобные восьмеричному пути в физике, являются химерами, существуют другие, более реальные связи, особенно политической природы – как заметил другой древний философ, на этот раз с Запада, «человек по природе своей есть животное политическое».

3. Я был неправ

Три слова, которые часто отделяют профессионалов науки от позеров

Мой друг Джеймс Ранди говорит, в какой-то мере в шутку, что после защиты диссертации из диплома доктора наук выделяется особое химическое вещество, которое, попадая в мозг, лишает жертву возможности сказать: «Я не знаю» или «Я был неправ». Не знаю, со всеми ли это случается, но я, например, признаюсь, что в своей статье о китайской науке в июльском выпуске Scientific American 2001 г. неправильно указал курс валют – 80 юаней за доллар (на самом деле восемь за доллар, как написано во второй главе этой книги). Я только что вернулся из Пекина, а статью вычитывал мой китайский коллега, но ошибка все равно проскочила. К счастью, на нее указали многие читатели.

В июньском номере 2001 г. я сделал заявление посерьезнее о передаче на канале Fox, где утверждалось, что высадка людей на Луну – фальсификация. Я говорил, что продуктов сгорания ракетного топлива в спускаемом аппарате не было видно потому, что на Луне нет атмосферы. Я был отчасти неправ. Отсутствие атмосферы не так уж и важно – основная причина в том, что двигатель лунного модуля работает на самовоспламеняющемся топливе (тетраоксид азота и аэрозин 50), которое вспыхивает при соприкосновении компонентов и сгорает без остатка (сравните почти невидимый выхлоп космических челноков с ярким пламенем, вырывающимся из двигателей твердотопливных ускорителей ракет-носителей). И вновь читатели пришли на помощь с конструктивной критикой.

Эта конструктивная обратная связь – живительная кровь науки, как и готовность, пусть и неохотно, сказать перед лицом неопровержимых доказательств: «Я был неправ». Неважно, кто вы или насколько значимой считаете свою мысль – если факты свидетельствуют против нее, она неверна. (Конечно, если ваша фамилия Эйнштейн, Фейнман или Полинг, вначале вас примут благосклонно, но, как говорят голливудские гуру о широкомасштабных рекламных кампаниях фильмов, – вы отвоюете себе неделю. Потом фильм все равно провалится или взлетит в зависимости от его достоинств.) Лжеученые избегают рецензирования, чтобы не нарваться на неизбежные критические комментарии, являющиеся неотъемлемой частью здоровой науки. Вспомните, например, спорную теорию столкновений планет Иммануила Великовского, впервые представленную в 1950 г. Великовский не был истинным ученым, и он отказался от взаимодействия с рецензентом своей статьи, поданной в солидный журнал Science. «Мою статью вернули для доработки, когда пара рецензентов не согласились с утверждением, что нижние слои атмосферы Венеры окисляются. У меня был простой ответ… но мне совершенно не хотелось спорить и переписывать текст».

Почти четверть века спустя когда Карл Саган организовал специальное заседание, посвященное его теории, на встрече Американской ассоциации содействия развитию науки, Великовский хвастался: «Мои "Миры в столкновении" и "Земля в смятении" не требуют никаких доработок, а все остальные книги о земной и небесной науке 1950 г. нужно полностью переписать… В моих книгах никто не может поменять ни слова». Нежелание представить свою работу на рецензирование и неспособность признать ошибки – противоположность научному подходу.

Блестящий пример достойного исследования можно найти в выпуске Science от 11 мая 2001 г., в докладе «Африканское происхождение современного человека в Восточной Азии». Группа китайских и американских генетиков изучила 12 127 мужчин из 163 азиатских и океанийских народностей, отслеживая три генетических маркера в Y-хромосоме. Они обнаружили, что у каждого испытуемого была мутация в одном из трех участков, истоки которой можно проследить до одной-единственной африканской народности, жившей примерно 35 000–89 000 лет назад. Их скромно сформулированный вывод о том, что «данные не подтверждают даже минимального вклада локальных гоминидов в происхождение анатомически современного человека в Восточной Азии», на самом деле великая победа гипотезы «из Африки», предполагающей, что все современные народы могут проследить свое африканское происхождение. Он также наносит значительный удар по «мультирегионалистской» гипотезе, согласно которой у современных людей несколько разных предков, живших сотни тысяч лет назад. Это открытие подкрепляет предшествующие исследования митохондриальной ДНК, палеонтологическую летопись и важное открытие, что ДНК неандертальцев не имеет следов скрещивания с человеком, жившим в то же время.

Один из главных защитников мультирегионализма – антрополог Винс Сарич из Калифорнийского университета в Беркли всегда отстаивал свою точку зрения с огромным пылом. (Я знаком с Винсом и могу лично подтвердить, что он отчаянный борец за свои взгляды.) Но когда этот «убежденный мультирегионалист» увидел новые данные, он признался: «Во мне произошел переворот, нечто вроде откровения. Никаких более древних линий Y-хромосом [у современных людей] нет. Никаких древних линий митохондриальных ДНК тоже нет. Точка. Это было полное вытеснение. Другими словами, Сарич сделал заявление, которое требует огромного интеллектуального мужества, – он сказал: «Я был неправ».

Прав ли был Сарич, отказавшись от своих взглядов, еще предстоит выяснить: новые исследования могут подтверждать или опровергать предшествующие находки (один стойкий защитник поверженной гипотезы сказал мне, что Винс никогда и не был мультирегионалистом, а это исследование ничего не опровергает). Суть в том, что креационисты и социальные критики, обвиняющие науку в догматическом преклонении перед авторитетом и братством старых товарищей, ограниченных консерваторов, попросту неправы. Наука – это постоянное движение, теории шлифуются непрерывно меняющимися потоками фактов, а ученые действительно меняют свои взгляды.

4. Шаманы сциентизма

В честь 60-го оборота Стивена Хокинга вокруг Солнца рассмотрим общественное явление, которое раскрывает глубокий секрет человеческой природы

В 1998 г. Бог явился в Калифорнийском технологическом институте.

Точнее, ученый эквивалент божества в виде Стивена Хокинга прочел публичную лекцию с помощью синтезатора речи, который теперь широко известен. («Простите мой американский акцент», – любит острить Хокинг.) Аудитория на 1100 мест была заполнена, 400 человек смотрели видеотрансляцию в соседнем зале, а еще сотни сидели на газоне и слушали апостольское послание святого от науки через мощную аудиосистему.

Лекция была назначена на 20:00. К 15:00 очередь обогнула лужайку перед зданием. К 17:00 сотни рядовых ученых из НАСА развлекались игрой во фрисби и пили газировку со студентами Калтеха и близлежащих университетов. Если кто-то из прохожих подумал, что там выступает Боно или Бритни, их можно было бы понять.

Когда он въехал в аудиторию на своем кресле-коляске с электроприводом, все встали, аплодируя. Проповедь касалась его обычных научных тем – о Большом взрыве, черных дырах, времени и Вселенной. Черед богословия наступил, когда подошли к ответам на вопросы. Кто-то интересовался тонкостями квантовой механики, теорией струн и инфляционной космологией, но больше всего слушателей волновали Глубокие ответы на Главные вопросы: «Как началось время?», «Что было до Большого взрыва?», «Почему существует Вселенная?» Хотя Хокинг и попытался ответить на них, некоторым этого было мало. Ну разве можно упустить случай задать совершенному уму самый главный вопрос: «Есть ли Бог?»

После этого вопроса, на который нет ответа, Хокинг замер в своем кресле, и только его глаза бегали взад-вперед по экрану компьютера. Прошла минута-другая – специалист по космологии Кип Торн использовал их, чтобы объяснить, как работают мозг и компьютер Стивена. Наконец, после паузы, которая, казалось, длилась вечно, на лице Хокинга появилась сухая усмешка, и дельфийский оракул изрек: «Я не отвечаю на вопросы о Боге».

Что именно в Хокинге делает его святым от науки? Мне кажется, он – воплощение более широкого общественного явления, известного как сциентизм. Это научный взгляд на мир, предполагающий естественные объяснения всех явлений, не признающий сверхъестественного и паранормального, принимающий критику и эмпиризм как два столпа жизненной философии Научной эры.

Голос сциентизма лучше всего слышен в новом жанре научной литературы, подходящей и для профессионалов, и для неискушенных читателей. Примеры – это работы Карла Сагана, Стивена Джея Гулда, Ричарда Докинза, Эдварда Уилсона, Джареда Даймонда и многих других, пишущих или писавших для широкой аудитории на все времена. Сциентизм – мост через пропасть между, как выразился физик Ч. Сноу, «двумя культурами» – научной и художественно-гуманитарной (двумя лагерями, не способными взаимодействовать друг с другом). Сциентизм породил новую интеллигенцию, искренне интересующуюся глубокими философскими, идеологическими и богословскими следствиями научных открытий.

Хотя истоки сциентизма уходят вглубь веков – их можно отыскать в работах Галилея и Томаса Гексли, его современному воплощению дал начало в 1960-е гг. математик Джейкоб Броновски, автор и ведущий документального сериала «Восхождение человека». Оно набрало обороты в 1980-е гг. с выходом книги «Космос» (Cosmos) Карла Сагана и расцвело в 1990-е гг. с появлением «Краткой истории времени» (A Brief History of Time) Хокинга, которая установила рекорд: 200 недель в списке бестселлеров лондонской Sunday Times, объем продаж более 10 млн экземпляров по всему миру, переведена более чем на 30 языков. Последняя работа Хокинга «Мир в ореховой скорлупке» (The Universe in a Nutshell) уже заняла прочную позицию в списке бестселлеров New York Times.

Cлава Хокинга растет по многим причинам: его работы несут колоссальный заряд культуры сциентизма, его идеи о природе космоса дают ответы на квазибогословские вопросы, а главное, он – герой, побеждающий практически непреодолимые физические препятствия, которые сломили бы любого другого.

Но личный успех Хокинга в частности и взлет сциентизма в целом – признак еще более глубокого явления. Во-первых, не все науки одинаково весомы в структуре сциентизма: космология и теория эволюции ставят главные вопросы, которые традиционно были прерогативой религии и богословия. Сциентизм смело предлагает естественно-научные ответы, которые занимают место сверхъестественного и, таким образом, обеспечивает духовную поддержку тем, чьи потребности не удовлетворяются древними культурными традициями. Во-вторых, мы, в основе своей, социальные иерархические приматы. Мы почтительно относимся к вожакам, уважаем старших и следуем заветам шаманов. Поскольку сейчас Век науки, мы поклоняемся шаманам сциентизма. В-третьих, имея дар речи, являемся еще и приматами-рассказчиками и мифотворцами, со сциентизмом в основе наших историй и учеными в роли сказителей нашего века.

Так что по случаю 60-го дня рождения Стивена Хокинга мы чествуем и этого научного шамана, и великую культуру сциентизма, в которой мы живем.

Дополнение: в 2015 г. Стивену Хокингу исполнилось 73, он еще полон сил – фонтанирует статьями и книгами, читает лекции и доклады для коллег и широкой публики и все так же собирает толпы в Калтехе.

5. Физик и ловец жемчуга

Различие между авторами двух новых теорий раскрывает социальную природу научного процесса

Рассмотрим цитаты из двух недавно изданных за счет авторов книг, претендующих на революционный переворот в науке:

Эта книга – итог почти 20 лет, ушедших на создание нового вида науки. Я не ожидал, что это займет столько времени, но мне удалось открыть намного больше, чем казалось возможным, и, в сущности, моя работа затрагивает практически все существующие разделы науки, и довольно существенно. На мой взгляд, [это открытие] – одно из важнейших в истории теоретической науки в целом.

Я работал над этой книгой без посторонней помощи на протяжении последних 30 лет. Прочитав ее, вы поймете, что такие идеи мог выдвинуть только человек, не принадлежащий системе. Они настолько переворачивают современное мышление, что даже частично эту целостную теоретическую систему невозможно представить в рамках жесткой структуры традиционной науки.

Оба автора десятилетиями работали в одиночестве. Оба сделали одинаково сумасбродные заявления о перевороте основ физики в частности и науки в целом. Оба чурались традиционного пути публикации научных статей в рецензируемых журналах и решили представить свои идеи публике напрямую, в научно-популярных книгах. В обеих работах сотни диаграмм и иллюстраций, призванных объяснить фундаментальное строение природы.

Но между этими авторами есть принципиальное различие: об одном писали Time, Newsweek и Wired, а рецензия на его книгу появилась в The New York Times. На другого не обратили никакого внимания, кроме упоминания в экспозиции крошечного музея искусства в Южной Калифорнии. Чтобы понять причины такого разного приема, обратимся к их биографиям.

Один из них в 20 лет защитил диссертацию по физике в Калтехе, и Ричард Фейнман отзывался о нем как о «потрясающем» ученом, он стал самым молодым лауреатом престижной премии Макартура «Гений». Он основал институт по исследованию сложных структур в одном из крупных университетов, а затем ушел оттуда, чтобы основать собственную компанию по разработке программного обеспечения, где написал чрезвычайно успешную программу, которой пользуются миллионы ученых и инженеров. Другой автор – бывший ловец жемчуга, золотоискатель, режиссер, землекоп, слесарь, изобретатель, владелец компании, проектирующей и производящей надувные понтоны для подводных работ, а также хозяин и оператор парковки трейлеров. Угадаете, кто есть кто и где чья цитата?

Первой идет цитата из книги Стивена Вольфрама, виртуоза из Калтеха и автора «Нового вида науки» (A New Kind of Science), в которой фундаментальная структура Вселенной и всего в ней сводится к вычислительным правилам и алгоритмам, воспроизводящим сложные структуры в форме клеточных автоматов. Вторая цитата принадлежит Джеймсу Картеру, ловцу жемчуга и автору «Иной теории физики» (The Other Theory of Physics), предлагающей цирклоновую теорию Вселенной, где вся материя строится из кольцевидных трубок, которые связывают все, от атомов до галактик.

Прав ли Вольфрам – еще предстоит узнать, но это выяснится, потому что его идеи тестируются на конкурентном рынке науки. Истинность идей Картера так и останется скрытой от нас, поскольку ученые не принимают их всерьез. Почему? Потому, что, нравится вам это или нет, в науке, как и практически в любых человеческих интеллектуальных начинаниях, шанс быть услышанным зависит от личности говорящего не меньше, чем от смысла сказанного. (Если Вольфрам ошибается – его теория отправится к флогистону, эфиру и цирклонам.)

Наука в этом плане консервативна и склонна к элитизму. Это неизбежно, если хочешь выжить в океане кандидатов в революционеры. Время и ресурсы ограниченны, а на каждого Стивена Вольфрама приходится сотня Джеймсов Картеров, так что приходится выбирать. Нужен фильтр, чтобы отделять истинно революционные идеи от бесплодных подделок. Здесь за дело берутся скептики. Джеймсы Картеры интересны нам потому, что они в какой-то мере дают возможность понять, как рождаются заблуждения, и таким образом приблизиться к правильному пути. Но мы изучаем и белые пятна между наукой и лженаукой, потому что именно там может произойти новый великий научный переворот. Хотя большинство лжеидей присоединяются к флогистону на свалке науки… распознать их не так-то легко, пока не присмотришься повнимательнее.

Дополнение: работа Джеймса Картера по теории цирклонов доступна на сайте http://circlon.com. Популяризатор науки Маргарет Вертхейм написала книгу о Картере и других «научных отщепенцах» под названием «Окраины физики» (Physics on the Fringe): http://physicsonthefringe.com.

6. Свеча во тьме

Вместо того чтобы проклинать тьму лженауки на телевидении, зажжем свечу Научной кабельной телесети

С тех пор как Галилей положил начало традиции рассказывать о науке простым языком, чтобы все могли пользоваться ее плодами, существует напряжение между теми (назовем их исключателями), кто считает науку уделом избранных, а ее распространение недостойным делом, и теми (назовем их вовлекателями), кто уверен, что на любом уровне для науки необходимы ясность изложения и понимание широкой публикой процесса и результата.

На протяжении большей части ХХ в. бал правили исключатели, и тот, кто осмеливался писать для не вхожих в избранный круг, становился изгоем. Сериал «Космос» на телеканале PBS посмотрели более полумиллиарда человек, но его автору Карлу Сагану (астроному из Корнелльского университета) отказали в членстве в Национальной академии наук по той простой причине (биографы Сагана в подтверждение этого приводят интервью со знающими ситуацию людьми), что он уделял слишком много времени популяризации науки.

Однако в последние два десятилетия возник новый литературный жанр – профессиональные ученые стали представлять новые исследования и теории в книгах, адресованных и коллегам, и широкой публике. Большинство работ Стивена Джея Гулда написано в этом жанре, как и книги Эдварда Уилсона, Эрнста Майра, Джареда Даймонда, Ричарда Докинза, Стивена Пинкера и многих других. Чтобы считаться культурным человеком в современном обществе, недостаточно разбираться в литературе, живописи и музыке. Нужно знать что-то и о науке.

Увы, большинство людей получают научную информацию не из книг и документальных сериалов PBS. Фанаты науки, конечно, утоляют свою жажду знаний блестящими сериалами вроде Nova и Scientific American Frontiers, но абсолютное большинство получает крохи информации из коротких заметок в газетах или сообщений в новостях, где чередуются пугающие медицинские открытия и поразительные фотографии с космического телескопа Hubble, а нюансы того, как на самом деле делается наука и почему противоречивые результаты не означают ее провала, остаются за кадром. Еще хуже то, что большинство медиа гонится за рейтингами и транслирует лженаучную мешанину об НЛО, экстрасенсах и фальсификации высадки на Луну.

Как и большинство ученых, я часто жалуюсь на бедственное положение дел. Мы пишем письма директорам телеканалов, но, увы, безрезультатно. Может быть, решение – создать наш собственный телеканал. Появление Научной кабельной телесети, или НКС, не за горами. Роджер Бингэм из Центра исследования мозга и сознания Калифорнийского университета в Сан-Диего возглавляет движение (участником которого являюсь я, а также вдова Сагана Энн Друян и Терри Сейновски, нейробиолог из Института Солка) по созданию некоммерческой организации по образцу Общественно-политической кабельной телесети, доступной более чем в 8 млн домов. НКС будет вещать о науке круглосуточно семь дней в неделю, освобождая нас, по словам Бингэма, от «тирании новостных заголовков».

Разве не прекрасно иметь доступ к трансляции слушаний в Конгрессе о клонировании, биотерроризме, глобальном потеплении и старении? Разве не чудесно слушать через кабельную сеть лекции ведущих ученых на ежегодных научных конференциях? Каждый год десятки тысяч, например, нейробиологов собираются, чтобы обменяться информацией о том, как работает мозг. Разве вам не хотелось бы послушать их доклады вместо 30-секундной выжимки в теленовостях? Я организую ежемесячные лекции по проблемам науки в Калтехе, на которых присутствуют более трех сотен человек, там выступали такие светила, как вышеупомянутые Пинкер, Докинз и Гулд. Разве не сказочно было бы сделать эти лекции доступными трем сотням тысяч человек?

НКС будет нести науку людям – ученым, законодателям, учителям, студентам – как никогда раньше. Саган назвал науку «свечой во тьме». НКС еще в стадии организации, но, если мы сможем запустить ее, это будет свеча, освещающая дорогу к глобализации науки.

Дополнение: НКС теперь превратилась в TSN (http://thesciencenetwork.org), Научную сеть, и она ведет огромную работу по выкладыванию в Интернет материалов конференций, лекций и интервью по самым разным темам. Наиболее известные из них – доклады из серии «Невероятное» с участием Ричарда Докинза, Сэма Харриса, Нила Деграсса Тайсона, Лоренса Краусса, Дэниела Деннетта, Шона Кэрролла и вашего покорного слуги: http://thesciencenetwork.org/programgroup/beyond-belief.

7. Принцип Фейнмана – Тафти

Визуальное представление данных должно быть достаточно простым, чтобы уместиться на борту фургона

Мне давно хотелось встретиться с Эдвардом Тафти – человеком, которого The New York Times назвала «Леонардо да Винчи в сфере визуализации данных» за его кратко написанные, искусно иллюстрированные и изящно изданные книги о графическом представлении данных. Я мечтал пригласить его выступить в цикле научных лекций Общества скептиков, который я организую в Калтехе. Но разве мы могли позволить себе кого-то такого уровня? Он ответил на мое предложение так: «В качестве гонорара я хочу посмотреть на фургон Фейнмана».

Покойный физик из Калтеха Ричард Фейнман известен многими талантами: он участвовал в создании атомной бомбы в Лос-Аламосе, получил Нобелевскую премию по физике, вскрывал сейфы, играл на ударных, рисовал обнаженную натуру и рассказывал невероятные истории о своей полной приключений жизни (собранные в книге «Вы, конечно, шутите, мистер Фейнман»²). Здесь, в Пасадене, слава Фейнмана распространялась на фургон Dodge Tradesman Maxivan 1975 г., бока которого были украшены странными диаграммами. Большинство видевших фургон озадаченно пялились на извилистые линии, но когда кто-нибудь спрашивал водителя, почему его фургон расписан диаграммами Фейнмана, то получал ответ: «Да потому что я – Ричард Фейнман!»

Фейнман впервые обнародовал свои диаграммы в 1949 г. в статье под названием «Пространственно-временной подход к квантовой электродинамике», после чего они стали штатным инструментом физиков для вычисления вероятностей квантовых событий. Диаграммы Фейнмана – упрощенное графическое представление крайне сложного мира квантовой электродинамики, где фотоны изображаются волнистыми линиями, электроны – прямыми или изогнутыми неволнистыми линиями, а на пересечениях линий электрон испускает или поглощает фотон. Фейнман мыслил зрительными метафорами, примером может служить это описание закона физики: «Природа ткет свой узор только из самых длинных нитей, так что каждый крошечный участок ткани отражает устройство всего гобелена». Коллега Фейнмана – физик Фримен Дайсон вспоминал: «Когда фейнмановские приемы впервые стали доступны, они невероятно расширили возможности. С ними можно было проделывать массу такого, что раньше никак не удавалось». Физик Ханс Бете соглашался: «Великая сила диаграмм Фейнмана в том, что они сводят воедино множество шагов прежних вычислений».

В диаграмме на задней двери фургона, изображенной на снимке, время течет снизу вверх. Если прикрыть диаграмму листом бумаги и потянуть его вверх, мы увидим пару электронов (прямые линии), движущихся навстречу друг другу. Когда левый электрон испускает фотон (пересечение с волнистой линией), он отклоняется влево, наружу; правый электрон поглощает фотон и отклоняется вправо. (Наклейка на бампере «Тува или смерть» напоминает о попытке Фейнмана съездить в крошечную республику Тува в составе России, потому что «место, столица которого называется К-Ы-З-Ы-Л, просто обязано быть интересным!» Он умер, не успев добраться туда.) На втором снимке Тафти фотографирует другие диаграммы Фейнмана на фургоне, большинство из них изображает несколько испущенных или поглощенных фотонов.

Диаграммы Фейнмана – воплощение того, чему учит и что проповедует Эдвард Тафти на своих семинарах (http://edwardtufte.com) и в своих книгах («Визуальное представление количественной информации» (The Visual Display of Quantitative Information), «Визуальные объяснения» (Visual Explanations) и «Воображая информацию» (Envisioning Information)) по информационному дизайну: «Хорошее представление данных помогает раскрыть информацию, связанную с пониманием механизма, процесса и динамики, причины и следствия». Люди – весьма визуальные приматы, они видят непредставимое и представляют невидимое. Глаз и мозг неразделимы. «Визуальное представление фактов должно подчиняться принципам объяснения количественных фактов. Ясное и точное видение становится ясным и точным мышлением».

Мастер ясного и точного мышления встречается с мастером ясного и точного видения в том, что я называю принципом Фейнмана – Тафти: визуальное представление данных должно быть достаточно простым, чтобы уместиться на борту фургона.

Как убедительно показал Тафти в своем анализе катастрофы космического челнока Challenger, «ее явной непосредственной причиной была неспособность заметить связь низких температур и повреждений уплотнительного кольца в предшествующих полетах» по 13 графикам, подготовленным для НАСА компанией Thiokol (изготовителем взорвавшегося твердотопливного ускорителя). Потеря шаттла Columbia, считает Тафти, напрямую связана с «фестивалем бюрократического гиперрационализма в презентациях PowerPoint», когда на одном слайде было шесть иерархических уровней текста, за которыми сложно заметить, что повреждение левого крыла может иметь критические последствия. Как замечает Тафти в своем классическом учебнике 1963 г. «Фейнмановские лекции по физике», Фейнман освещает всю физику – от небесной механики до квантовой электродинамики, – довольствуясь лишь двумя уровнями: заголовками и подзаголовками.

Тафти устанавливает для процесса представления данных шесть принципов: «(1) документирование источников и характеристик данных, (2) постоянное проведение уместных сравнений, (3) демонстрация причинно-следственных связей, (4) количественное выражение этих связей, (5) признание внутренней многомерности аналитических проблем, (6) рассмотрение и оценка альтернативных объяснений». Короче говоря, «представление информации должно быть документальным, сравнительным, причинно-следственным и разъясняющим, количественным, многомерным, исследовательским, скептическим».

Скептическим – ну прямо-таки специально для этой колонки. Когда я попросил Тафти сформулировать общую цель его работы, он ответил: «Простая структура, глубокое содержание». Нам всем нужен ориентир, а простая структура, глубокое содержание – логичная цель для будущих статей этой серии.

Дополнение: у Тафти открылась выставка в Лаборатории Ферми – ускорителе частиц в Чикаго, там можно увидеть и диаграммы Фейнмана, и даже его фургон, восстановленный Шимусом Блэкли и Ральфом Лейтоном (http://bit.ly/1nuSlEn).

8. Поворотный момент

Как накопившиеся свидетельства антропогенного глобального потепления побудили экологического скептика поменять точку зрения

В 2001 г. издательство Кембриджского университета выпустило книгу Бьорна Ломборга «Эколог-скептик» (The Skeptical Environmentalist), и я решил, что это идеальная тема для цикла лекций Общества скептиков в Калифорнийском технологическом институте. Сложность была в том, что все ведущие экологи отказались участвовать. «Тут нечего обсуждать», – сказал один из них. «Мы не хотим продвигать эту книгу», – сказал другой. А третий предупредил, что это нанесет непоправимый урон моей репутации. После такого я, конечно, взялся за дело с удвоенным рвением.

На мой взгляд, экологическое движение раздирают глубокие проблемы. Активисты, которые нападают на дилерские центры, продающие автомобили Hummer, и уничтожают лесозаготовительное оборудование – преступники, экотеррористы. Группы защитников окружающей среды, предрекающие скорый конец, чтобы собрать побольше пожертвований, лишь дискредитируют себя. В 1970-е гг., когда я был студентом, меня уверяли в том, что к 1990 гг. перенаселение приведет к мировому голоду и истощению запасов основных полезных ископаемых, металлов и нефти, но эти предсказания с треском провалились. Политика загрязнила науку и превратила меня в экологического скептика.

Так или иначе информация берет верх над политикой, и накопившиеся свидетельства из самых разных источников заставили меня изменить точку зрения на антропогенное глобальное потепление. Чаша переполнилась 8 февраля 2006 г., когда 86 ведущих христиан-евангелистов – последние, кого я бы заподозрил в экологическом активизме, – опубликовали Евангелистскую климатическую инициативу, призывавшую к «принятию на государственном уровне закона о всеобщем сокращении» выбросов углекислого газа. После Оксфордской конференции по глобальному потеплению в 2002 г. главный лоббист Национальной ассоциации евангелистов преподобный Ричард Сайзик описывал свое впечатление как «обращение… сродни моему обращению в веру Христову».

Затем я побывал на конференции TED («Технологии, развлечения, дизайн») в Монтерее (Калифорния), где бывший вице-президент Эл Гор представил лучший набор свидетельств глобального потепления, который я когда-либо видел. Его основу составляла «Неудобная правда» – документальный фильм 2006 г., посвященный работе Гора в этой сфере. Мы – приматы с абсолютным доминированием визуального восприятия, поэтому нам нужно увидеть доказательства, чтобы поверить им. И шокирующие фотографии «до» и «после», на которых было видно исчезновение ледников по всему миру, сокрушили мой скептицизм.

К решающему перелому меня подвели четыре книги. «Длинное лето» (Long Summer) археолога Брайана Фейгана о том, что цивилизация – дар недолгого периода мягкого климата. «Коллапс»³ географа Джареда Даймонда, где описывается, как природные и антропогенные экологические катастрофы приводят к краху цивилизаций. «Заметки с места катастрофы» (Field Notes from a Catastrophe) журналистки Элизабет Колберт – захватывающий рассказ о путешествиях по всему миру с экологами, документирующими исчезновение видов и изменение климата, которые однозначно связаны с деятельностью человека. И «Творцы погоды» (The Weather Makers) биолога Тима Флэннери, повествующая о превращении автора из эколога-скептика в верующего активиста под влиянием накопленных за прошлое десятилетие неоспоримых свидетельств, связывающих рост концентрации углекислого газа, CO2, с глобальным потеплением.

Все дело в балансе CO2. В последний ледниковый период концентрация CO2 составляла 180 частей на миллион (ppm) – слишком холодно. Между аграрной и промышленной революциями она возросла до 280 ppm – ровно сколько нужно. Сегодняшняя концентрация CO2 – 380 ppm, и по прогнозам она достигнет 450–550 ppm к концу века – слишком жарко. Как вода в чайнике, начинающая кипеть при повышении температуры от 99 до 100 °С, окружающая среда вот-вот совершит качественный скачок в результате изменения содержания CO2.

Согласно Флэннери, даже если к 2050 г. мы снизим выбросы CO₂ на 70 %, средняя глобальная температура возрастет к 2100 г. на 2–9 °С. Это может привести к таянию гренландского ледникового щита, который, по данным журнала Science от 24 марта [2007 г.], уже уменьшается на 224±41 кубических километров в год – скорость удвоилась по сравнению с измерениями 1996 г. (Лос-Анджелес потребляет 1 кубический километр воды в год). Если гренландский и западно-антарктический ледниковые щиты растают, уровень моря поднимется на 5–10 м и затопит прибрежные области, в которых живут полмиллиарда человек.

Экологический скептицизм раньше был возможен из-за сложности проблемы. Но теперь пора переходить от скептицизма к активизму.

Дополнение: в 2014 г. я опубликовал еще одну статью в августовском выпуске Scientific American (http://bit.ly/1sS7K3y), в которой утверждал, что изменение климата реально и вызвано человеком, но есть более насущные проблемы в мире – бедность, болезни и голод. Неудивительно, что я получил на нее почти столько же гневных отзывов, сколько и на эту. За исключением, возможно, религии и политики (и даже в них я не уверен), на сегодняшний день нет более спорной темы для популяризатора науки, чем изменение климата, независимо от высказываемой точки зрения.

9. Фальсификация, ошибка, воспроизведение

Суд может определять, что в науке значит «воспроизведение результатов»

В кавардаке научного мира споры обычно решались со временем, когда накапливались свидетельства в пользу одной гипотезы и против другой. Так было до сих пор.

10 апреля 2006 г. экономист Джон Лотт подал в суд на экономиста Стивена Левитта и издательство Harper Collins, где в 2005 г. вышла книга Левитта «Фрикономика»⁴. Иск касался того, что имел в виду Левитт, когда написал, что ученые не смогли «воспроизвести его результаты», ссылаясь на книгу Лотта «Больше оружия – меньше преступлений» (More Guns, Less Crime), вышедшую в 1998 г. в издательстве Чикагского университета. Лотт на основе сложного статистического анализа данных об эффекте законодательства о скрытном ношении оружия пришел к выводу, что в штатах, где закон разрешал гражданам скрытное ношение оружия, значительно снижалось количество ограблений, изнасилований и убийств по сравнению со штатами, где такого разрешения не было.

Как обычно происходит с такими политически окрашенными исследованиями, книга Лотта вызвала немалые споры, вылившиеся в поток докладов на конференциях и статей в журналах, часть из которых подтверждала результаты Лотта, а часть – нет. Лотт и его критики, например, спорили по поводу фактов в серии статей, опубликованных в юридических обзорах Йеля и Стэнфорда (см. http://papers.ssrn.com).

В книге «Фрикономика» Левитт предложил собственную теорию снижения преступности в 1990-х гг., основанную на деле «Роу против Уэйда»⁵. Согласно Левитту, дети, рожденные в бедной и неблагополучной среде, с большей вероятностью становятся преступниками. После решения по делу «Роу против Уэйда» миллионы бедных одиноких женщин сделали аборт, а не родили потенциальных преступников – спустя 20 лет количество преступников резко сократилось, сократилось и количество преступлений. Левитт применил сравнительный статистический анализ и показал, что в пяти штатах, где аборты были легализованы за два года до процесса «Роу против Уэйда», преступность снизилась раньше, чем в остальных 45. Более того, именно в штатах с наибольшим уровнем абортов в 1970-х гг. сильнее всего снизилась преступность в 1990-х гг. И наконец, Левитт показал, что на снижение количества потенциальных преступников повлияли еще три фактора: повышение процента дел, заканчивающихся тюремным заключением, возросшее количество полицейских и лопнувший «кокаиновый пузырь».

Левитт отбрасывает фактор, рассматриваемый Лоттом, в одной фразе в середине 30-страничной главы, где заключает, что интригующая гипотеза Лотта весьма мало похожа на правду. Когда другие ученые попытались повторить его результаты, то обнаружилось, что право на ношение оружия отнюдь не уменьшает преступность.

В иске Лотта говорится, что «термин "воспроизвести" имеет точное фактическое значение» и что другие исследователи «должны анализировать те же данные, что Лотт, тем же самым образом, чтобы понять, могут ли они прийти к такому же результату». Левитт, написав, что им это не удалось, «обвиняет Лотта в фальсификации результатов».

Я спросил Левитта, что он понимает под воспроизведением. «Я использовал этот термин в том же смысле, что и большинство ученых, – подтверждение результатов». Подтверждение, не дублирование. Хотел ли он сказать, что Лотт фальсифицировал результаты? «Нет, я этого не хотел сказать». Вообще-то, были и такие, кто прямо обвинял Лотта в фальсификации, так что я поинтересовался, почему он судится именно с Левиттом. «Одно дело, когда неизвестно кто возводит напраслину в Интернете. Но когда тебя обвиняет профессор экономики в книге, изданной уважаемым издательством, с продажами больше миллиона экземпляров – это совсем другое. К тому же Левитт широко известен и, к сожалению, его заявления имеют определенный вес. После "Фрикономики" меня много раз спрашивали, правда ли это, что другим не удалось воспроизвести мои выводы».

«Воспроизвести» – глагол, зависящий от подлежащего в предложении. «Воспроизведение методологии» может согласовываться с пониманием Лотта, но «воспроизведение результатов» – это проверка выводов, сделанных на основе этой методологии, в данном случае вывода о том, что больше оружия значит меньше преступлений. Загвоздка в том, что многие научные эксперименты и статистические ряды данных настолько сложны, что невозможность воспроизведения скорее указывает на непреднамеренные ошибки в исходном исследовании или в процессе воспроизведения, а не на сознательную фальсификацию.

Г-н Лотт, снесите эту юридическую стену и позвольте нам вернуться к научным исследованиям без адвокатов. Воспроизвести результаты – значит не просто повторить методологию, но проверить гипотезы, и этот основополагающий принцип науки может действовать лишь в атмосфере открытых взаимных оценок.

Дополнение: федеральный судья вынес решение в пользу Левитта: его заявление во «Фрикономике» о том, что ученые не смогли воспроизвести результаты Лотта, не было признано клеветой. Но иск Лотта в отношении обвинений в электронных письмах был удовлетворен, и Левитту пришлось опубликовать опровержение. См. http://bit.ly/1lC5AH5 и http://bit.ly/Y2j70a.

10. Неправее неправого

Не все ошибочные теории одинаково ошибочны

Остроумные литературные насмешки со временем превратились в самостоятельный жанр беллетристики. Как заметил Луис Низер, судебный юрист XX в., «изящная колкость стоит тысячи оскорблений». Вот несколько примеров остроумия высокого класса. Сэмюэл Джонсон: «Он не только сам скучен, он делает скучными всех вокруг». Марк Твен: «Я не пошел на похороны, а отправил любезное письмо, в котором выразил свое одобрение». Уинстон Черчилль: «Он обладает всеми отвратительными, на мой взгляд, добродетелями и ни одним из уважаемых мною недостатков». В поп-культуре, Граучо Маркс: «Я провел прекраснейший вечер. Но не в этот раз».

Ученые не упускают случая искусно съязвить в адрес коллег. Физик-теоретик Вольфганг Паули, критикуя некую статью, выдал непревзойденный пример научного уничижения: «Это не только неправильно, это даже не ошибочно!» Я называю эту фразу афоризмом Паули.

Питер Войт, математик из Колумбийского университета, недавно использовал поговорку Паули в заголовке своей книги «Даже не ошибочно» (Not Even Wrong), где критикует теорию струн. С его точки зрения, теория струн не только основана на не поддающихся проверке гипотезах, но и слишком зависит от эстетической природы ее математики и высоких постов защитников. В науке, если идею нельзя опровергнуть, это не значит, что она неверна, это значит, что мы не можем определить ее правильность, а значит, ее даже нельзя называть ошибочной.

Даже не ошибочна. Что может быть хуже? Что значит быть неправее неправого – я называю это аксиомой Азимова, – прекрасно сформулировано в эссе «Относительность неправды» (The Relativity of Wrong):

Когда люди считали, что Земля плоская, они были неправы. Когда люди считали, что Земля шарообразна, они были неправы. Но если вы считаете, что и те и другие были неправы одинаково, вы неправее, чем и те и другие вместе взятые.

Аксиома Азимова гласит, что наука развивается и выстраивает знания на фундаменте прошлых ошибок, и, хотя ученые нередко ошибаются, их неправота уменьшается с получением новой информации и построением теорий.

Если исходить из того, что все неверные теории одинаково неверны, то одна теория не может быть лучше другой. Этот взгляд известен как «сильный социальный конструкционизм науки», он предполагает, что наука неразрывно связана с общественными, политическими, экономическими, религиозными и идеологическими предпочтениями культуры, особенно культуры власть имущих. Ученые – капиталисты знания, производящие научные работы, в которых описываются результаты экспериментов, поставленных для проверки (и, обычно, подтверждения) господствующих теорий, укрепляющих статус-кво.

В предельных случаях, особенно в гуманитарных науках, это верно. В начале XIX в. врачи открыли, что рабы страдают драпетоманией, или неконтролируемым стремлением сбежать из рабства, и dysathesia aethiopica, или стремлением к неповиновению господам. В конце XIX – начале XX в. научные исследования зависимости интеллектуальных способностей от расовой принадлежности показали, что черные хуже белых. В середине XX в. психиатры собрали данные, которые позволили определить гомосексуальность как болезнь. А до недавних пор считалось, что женщины по определению хуже подходят для изучения точных наук и работы на руководящих постах в организациях.

Такие очевидные примеры тем не менее не отменяют исключительную способность науки разъяснять явления физического и общественного миров. Реальность существует, и наука – величайший инструмент, когда-либо применявшийся для открытия и исследования этой реальности. Теория эволюции, хоть она и вызывает бурные споры о скорости и формах развития жизни, все же безмерно превосходит теорию сотворения, которую даже нельзя назвать ошибочной (в смысле афоризма Паули). Как заметил по этому поводу Ричард Докинз, «когда одинаково активно высказываются две противоположные точки зрения, правда не обязательно лежит ровно посередине. Вполне возможно, что одна из сторон попросту неправа».

Попросту неправа. Когда люди считали, что наука беспристрастна и не связана с культурой, они были неправы. Когда люди считали, что наука всецело социальный конструкт, они были неправы. Но если вы полагаете, что считать науку беспристрастной настолько же неправильно, как и видеть в ней социальный конструкт, то вас нельзя даже считать неправее неправого.

II. Скептицизм

11. Вздор на канале Fox

Телевизионные таблоиды преподают урок некритического мышления

Цена свободы, помимо бесконечной бдительности, – бесконечное терпение, с которым нужно выдерживать досужий вздор, обрушиваемый на нас под прикрытием свободы слова. Это неизбежные издержки, но иногда они становятся невыносимыми – как, например, 15 февраля 2001 г., когда по каналу Fox показали разрекламированную программу «Теория заговора: были ли мы на Луне?» Нас пытались убедить в том, что в НАСА сфабриковали всю историю на съемочной площадке.

Подобная чушь не заслуживает ценного времени, потраченного на ответ, но в свободном обществе скептики, как сторожевые псы, должны чутко реагировать на иррационализм и защищать потребителей от негодных идей. Но разоблачить – это не просто развенчать вздор, нужно также предложить приемлемую альтернативу и показать, как представления становятся ошибочными. Передача на канале Fox – хрестоматийный пример, начиная с предупреждения в начале: «Данная программа посвящена спорной теме. Теории, о которых пойдет речь, – не единственное возможное объяснение. Мы предлагаем зрителям самостоятельно сформировать мнение, основываясь на всей доступной информации». Информацию эту они, конечно, не предоставили, так что давайте пройдемся по пунктам на случай, если статистика в начале передачи правдива и 20 % американцев действительно верят, что мы никогда не были на Луне.

Утверждение: На фотографиях с Луны видно, что свет идет из двух источников. Поскольку в небе есть только один – Солнце, дополнительный свет идет от студийных прожекторов.

Ответ: Даже если оставить в стороне глупое допущение, что НАСА и другие заговорщики были так невнимательны, что упустили это из виду, в небе на самом деле три источника света: Солнце, Земля, отражающая солнечный свет, и сама Луна, которая действует как мощный отражатель, особенно когда вы на ней находитесь.

Утверждение: На кадрах ясно видно, как американский флаг развевался в безвоздушной среде Луны, когда астронавты устанавливали его.

Ответ: Флаг «развевался», пока астронавт возился с ним, стараясь закрепить в ямке. Как только он его отпустил, колебания прекратились. Флаг остался развернутым, потому что в НАСА вшили металлический стержень в его верхний край.

Утверждение: Под лунным модулем не осталось воронки.

Ответ: На поверхности всего пять сантиметров лунной пыли, под ней – твердая порода, которую выхлопные газы двигателя лунного модуля повредить не могли.

Утверждение: Когда верхняя часть лунного модуля стартовала с Луны, не было языков пламени, которые мы видим на Земле. Лунный модуль отделяется от основания, как если бы он висел на тросе.

Ответ: Во-первых, на кадрах старта ясно видна реактивная струя, поднимающая облако пыли и других частиц. Во-вторых, поскольку там нет кислорода, то и языкам пламени в соплах двигателя взяться неоткуда.

Утверждение: Симулятор лунного модуля, в котором тренировались астронавты, был явно неустойчивым – Нил Армстронг едва спасся, катапультировавшись за секунду до того, как его симулятор разбился. Настоящий лунный модуль был намного больше и тяжелее, а значит, его невозможно было посадить.

Ответ: Повторение – мать учения, и эти ребята повторяли тренировки снова и снова. Велосипед тоже неустойчив, пока вы не научитесь на нем ездить. К тому же притяжение Луны в шесть раз меньше земного, так что вес не имеет большого значения.

Утверждение: На фотографиях и кадрах фильма с Луны не видно звезд в небе.

Ответ: На земных фотографиях и фильмах тоже не видно звезд. Чтобы снимать звезды в ночном небе, нужна выдержка побольше. Звезды попросту недостаточно ярки, чтобы их можно было запечатлеть на пленке при обычной скорости съемки.

Утверждение: Радиационные пояса Ван Аллена, окружающие Землю, убили бы астронавтов смертельной дозой радиации.

Ответ: Если пройти пояса Ван Аллена быстро, доза радиации будет не такой большой, чтобы нанести вред, – именно так прошел через них космический корабль Apollo.

Распространители теории лунного заговора продолжают в этом духе без конца, вплетая в свои повествования «убийства» множества астронавтов и пилотов в «несчастных случаях», в том числе Гаса Гриссома во время пожара на космическом корабле Apollo I, чтобы они не смогли рассказать публике о заговоре. Во всей этой околесице, как практически во всех теориях заговора, полностью отсутствуют положительные доказательства в поддержку – есть только отрицательные свидетельства в форме «они это утаили». Я однажды поинтересовался мнением Гордона Лидди⁶ (который наверняка знает) о заговорах. Он процитировал «Альманах Бедного Ричарда»⁷: «Три человека могут хранить секрет, если двое из них мертвы». Предполагать, что тысячи ученых в НАСА годами держали рот на замке, – нелепо и смешно.

Так что жирная двойка каналу Fox за бульварную дешевку, выпущенную в бесстыдной погоне за рейтингом, и твердая пятерка НАСА за решение, казалось бы, неразрешимых проблем, стоящих на пути к Луне. Теперь пора устанавливать флаги и снимать виды на Марсе… и дальше. Ad astra⁸!

Дополнение: как сказано в главе 3 этой книги, пламя не вырывается из двигателя лунного модуля еще и потому, что он работает на самовоспламеняющемся топливе (тетраоксид азота и аэрозин 50), которое вспыхивает при соприкосновении компонентов и сгорает без остатка. Самый зрелищный ответ «лунным заговорщикам» – видеозапись того, как Базз Олдрин⁹ съездил по физиономии докучливому Барту Сибрелу¹⁰ (http://bit.ly/1nrhrER).

12. Детектор абсурда

Как определить грань между наукой и лженаукой: часть первая

В колледжах и университетах на моих лекциях по проблемам науки и лженауки, когда я бросаю вызов мнениям, распространенным среди студентов, меня неизбежно спрашивают: «А вам-то мы почему должны верить?» Я отвечаю: «Вы не должны!»

Затем я объясняю, что нужно проверять факты самостоятельно, а если это невозможно, по крайней мере задавать основополагающие вопросы, чтобы добраться до сущности утверждения. Я называю это детектором абсурда, в знак уважения к Карлу Сагану, который придумал «инструмент для обнаружения абсурда». Чтобы выявить абсурдное утверждение, т. е. отличить науку от лженауки, достаточно задать следующие 10 вопросов.

1. Насколько надежен источник утверждения? В книге «Дело Балтимора» (The Baltimore Affair) Дэниел Кивлз убедительно показал, что, расследуя возможное научное мошенничество, сложно выделить действительно ложный сигнал на фоне ошибок и разгильдяйства, естественной части научного процесса. Независимый комитет, учрежденный Конгрессом, провел анализ протоколов исследований в лаборатории нобелевского лауреата Дэвида Балтимора, чтобы выявить возможное мошенничество, – и обнаружил неожиданно большое количество ошибок. В науке больше бардака, чем можно себе представить. С Балтимора сняли обвинения, когда стало ясно, что целенаправленной подтасовки данных не было.

2. Часто ли этот источник делает подобные утверждения? Лжеученые нередко выходят далеко за границы фактов, поэтому те, кто часто делает необычные заявления, могут быть не просто бунтарями. Это вопрос количественного масштабирования, поскольку многие великие мыслители выходят за границы фактов в творческих поисках. Томас Голд из Корнелльского университета известен радикальными взглядами, но он часто оказывается прав, так что другие ученые к нему прислушиваются. Голд, например, предполагает, что нефть – вовсе не ископаемое топливо, а продукт глубокой горячей биосферы. Почти никто из геологов, с которыми я разговаривал, не принимают это всерьез, но они не считают Голда сумасбродом. Здесь необходимо искать последовательные проявления маргинального мышления – систематическое искажение или игнорирование фактов.

3. Подтверждены ли заявления другими источниками? Обычно лжеученые делают заявления, которые либо вовсе не подтверждаются, либо подтверждаются кем-то из круга их собственных последователей. Нужно поинтересоваться, кто проверяет заявления и даже кто проверяет проверяющих. Главная причина, по которой провалилась теория холодного термоядерного синтеза, не в том, что Стэнли Понс и Мартин Флейшман были неправы, а в том, что они объявили о своем потрясающем открытии (сразу на пресс-конференции) до того, как его удалось подтвердить в других лабораториях, а потом продолжали настаивать на своем, когда другие не смогли воспроизвести их результаты.

4. Как это утверждение вписывается в общую картину знаний об устройстве мира? Из ряда вон выходящее утверждение нужно поместить в широкий контекст, чтобы проверить, как оно туда вписывается. Когда люди заявляют, что пирамиды и сфинкс были построены развитой человеческой расой более 10 000 лет назад, они не представляют никакого контекста для этой ранней цивилизации. Где другие свидетельства существования этого народа? Где их произведения искусства, оружие, одежда, инструменты, мусор? Археология работает совсем не так.

5. Пытался ли кто-то опровергнуть это утверждение или собраны только подтверждающие свидетельства? Это предвзятость подтверждения, или тенденция искать подтверждающие свидетельства и игнорировать опровергающие. Это притягательная и распространенная ошибка мышления, ее почти невозможно избежать. Именно поэтому так важны научные методы, включающие упорные проверки и перепроверки, подтверждения и воспроизведения, и в особенности попытки опровергнуть утверждение.

В главе 13 я продолжу тему детектора абсурда и предложу еще пять вопросов, которые показывают, как наука снимает лапшу с собственных ушей.

13. Еще о разоблачении абсурда

Как определить грань между наукой и лженаукой: часть вторая

Осваивая неисследованные области науки, мы часто сталкиваемся с «проблемой демаркации» – где проходит грань между наукой и лженаукой? Эта грань – разделительная линия между географическими зонами знания, граница между странами утверждений. Но системы знаний не так четко очерчены, как страны, их контуры размыты. Не всегда понятно, где пролегает граница.

В главе 12 я предложил пять вопросов, позволяющих проверить, обоснованно утверждение или абсурдно. Развитие темы детектирования абсурдных утверждений помогает также решить проблему демаркации – к какой области отнести утверждение.

6. Подкрепляет ли основная масса фактов вывод утверждающего или говорит о чем-то другом? Например, теория эволюции подтверждается совпадением результатов множества независимых направлений исследования. Ни на одной отдельно взятой окаменелости, биологической или палеонтологической находке нет полной записи «эволюции». История эволюции жизни складывается из десятков тысяч свидетельств, создающих общую картину. Креационисты полностью игнорируют этот массив, сосредотачиваясь на банальных аномалиях или до сих пор не объясненных явлениях в истории развития жизни на Земле.

7. Придерживается ли утверждающий общепринятых правил аргументации и исследовательских методов или же отбросил их ради других, которые могут привести к желаемому выводу? Уфологи, например, делают ошибку, сосредотачиваясь на горстке необъясненных атмосферных аномалий и зрительных иллюзий очевидцев и игнорируя то, что большинство (90–95 %) упоминаний НЛО можно объяснить самыми прозаичными факторами.

8. Представил ли утверждающий альтернативное объяснение наблюдаемого явления или просто отрицает существующее объяснение? Это классическая стратегия спора: критикуйте оппонента и не говорите ничего о своей позиции, чтобы избежать критики. Но такая уловка неприменима в науке. Скептики, критикующие теорию Большого взрыва, например, игнорируют массу свидетельств в пользу этой космологической модели и сосредотачиваются на ее немногочисленных недостатках, но до сих пор не предложили жизнеспособной космологической альтернативы, не противоречащей большинству данных.

9. Если утверждающий предложил новое объяснение, охватывает ли оно столько же явлений, как и старое? Скептики, отрицающие ВИЧ-СПИД, утверждают, что образ жизни, а не ВИЧ является причиной СПИДа. Но чтобы использовать этот довод, им приходится игнорировать множество свидетельств в пользу причинно-следственной связи ВИЧ и СПИДа и одновременно отбрасывать такие очевидные доказательства, как высокая корреляция роста заболеваний СПИДом среди больных гемофилией после случайного попадания ВИЧ в кровеносную систему. Более того, их альтернативная теория не объясняет тот объем данных, который объясняет теория ВИЧ.

10. Влияют ли личные взгляды и предвзятость утверждающего на выводы или наоборот? У любого ученого есть общественные, политические и идеологические воззрения, которые теоретически могут исказить трактовку данных, но как эти предпочтения и взгляды влияют на их исследования? В какой-то момент, обычно при помощи системы взаимных оценок, предвзятые суждения искореняются или же статья или книга не допускается к публикации. Ровно поэтому нельзя работать в интеллектуальном вакууме. Если вы не увидите искажений в своих исследованиях, это сделает кто-то другой.

Ясно, что нет беспроигрышного способа выявления абсурда или проведения грани между наукой и лженаукой. Но решение все же есть: наука имеет дело с размытым балансом определенностей и неопределенностей: эволюция и Большой взрыв верны с вероятностью 90 %, а креационизм и НЛО – с вероятностью 10 %. Посередине лежат пограничные утверждения: мы можем присвоить теории суперструн вероятность 70 %, а криоконсервации – 20 %. В любом случае мы остаемся непредвзятыми и гибкими, готовыми пересмотреть свои суждения с появлением новой информации. Это, несомненно, делает науку раздражающе переменчивой для многих, но именно поэтому она является величайшим творением человеческого разума.

14. Отшельники и чудаки

50 лет назад Мартин Гарднер положил начало современному движению скептиков. К сожалению, многое из того, о чем он писал, актуально до сих пор

В 1950 г. Мартин Гарднер опубликовал в журнале Antioch Review статью под названием «Ученый-отшельник», посвященную тем, кого мы сегодня называем лжеучеными. Это была первая публикация Гарднера в скептическом ключе (более четверти века он вел колонку о математических головоломках в Scientific American), а в 1952 г. он развернул ее в книгу «Под видом науки» (In the Name of Science) с красноречивым подзаголовком «Занимательный обзор жрецов и служителей культа науки в прошлом и настоящем». Книга вышла в издательстве Putnam и продавалась так плохо, что ее быстро уценили, и она пылилась на полках до 1957 г., когда ее переиздали в Dover. Она дошла до нас как «Причуды и заблуждения под видом науки» (Fads and Fallacies in the Name of Science), продолжает допечатываться и, пожалуй, стала классикой скептической литературы второй половины XX в.

«Ученый-отшельник», писал юный Гарднер полвека назад, работает в одиночку, другие ученые его не замечают. «Подобное пренебрежение, конечно, лишь укрепляет в своем мнении самопровозглашенного гения». Однако Гарднер ошибался наполовину в своих предсказаниях: «Эта волна оживленных споров о Великовском и Хаббарде скоро схлынет, и их книги будут собирать пыль на библиотечных полках». Последователи Великовского – кучка чудаков, выживающих в щелях окраинной культуры, но Рон Хаббард канонизирован церковью сайентологии и обожествлен как святой-основатель мировой религии.

В 1952 г. Гарднер не мог знать, что зарождающееся безумие летающих тарелок превратится в целую индустрию, построенную на пришельцах: «С тех пор как в 1947 г. появились первые сообщения о летающих тарелках, бесчисленное множество людей верят, что Земля находится под наблюдением пришельцев с другой планеты». Отсутствие доказательств тогда не было препятствием для веры, как, впрочем, и сегодня, и уфологи, за недостатком фактов, предлагают одни и те же конспирологические объяснения: «Я слышал, как многие читатели книг о летающих тарелках безапелляционно обвиняли правительство в отказе раскрыть "правду". "Политика замалчивания" гневно представляется как доказательство того, что наши военные и политические лидеры потеряли всякую веру в мудрость американского народа».

Уже 50 лет назад Гарднер сетовал на то, что некоторые верования не выходят из моды, вспоминая ехидное замечание Г. Менкена¹¹ из 1920-х гг.: «Попробуйте в Соединенных Штатах бросить яйцо из вагона поезда, и вы обязательно попадете в фундаменталиста». Гарднер напоминает, как просто во времена, когда религиозные предрассудки вроде бы должны идти на убыль, «забыть о том, что тысячи школьных учителей биологии в южных штатах по-прежнему боятся рассказывать о теории эволюции из-за угрозы потерять работу». И вот уже истекающий кровью Канзас зовет на бой с вирусом креационизма, который продолжает распространяться на север¹².

К счастью, с тех пор как Гарднер опубликовал свои первые критические замечания в адрес лженауки, мы несколько продвинулись вперед. На сегодняшний день утратили актуальность главы Гарднера о приверженцах плоской Земли, полой Земли, Великовского, Атлантиды и Лемурии, Альфреда Уильяма Лоусона, Роджера Бэбсона, Трофима Лысенко, Вильгельма Райха и Альфреда Коржибски¹³. Настораживает то, что добрых две трети книги актуальны до сих пор, в том числе упоминания о гомеопатии, натуропатии, остеопатии, иридодиагностике (распознавание заболеваний по радужной оболочке глаза), нетрадиционных диетах, лекарствах от рака и прочем медицинском шарлатанстве, Эдгаре Кейси, мнимой магической силе пирамиды Хеопса, анализе почерка, экстрасенсорике и телекинезе, реинкарнации, лозоходстве, экстравагантных сексуальных теориях и теории групповых расовых различий.

Мотивы «ученых-отшельников» тоже остаются неизменными. Гарднер вспоминает, как Граучо Маркс брал интервью о «чудодейственной панацее», витаминно-минеральном тонике Hadacol, у его изобретателя Дадли Лебланка, сенатора от штата Луизиана. Когда Граучо спросил, как помогает это средство, Лебланк ответил с нехарактерной прямотой: «За прошлый год оно помогло мне получить пять с половиной миллионов».

Что я особенно ценю во взглядах Гарднера, так это его понимание разницы между наукой и лженаукой. На одном полюсе лежат очевидно ложные идеи «вроде дианетической теории относительно того, что эмбрион уже через день после зачатия слышит и запоминает речь матери». В срединной зоне находятся «теории, выдвинутые как рабочие гипотезы, но спорные в силу недостатка данных», и здесь Гарднер выбирает в качестве наиболее подходящего примера «теорию о том, что Вселенная расширяется». В наши дни эта теория занимает место у другого полюса, где находятся «практически верные теории, например представление о том, что Земля круглая, или об общности происхождения человека и животных».

Как определить, кто в науке чудит? Гарднер дает совет: «Первое и самое важное – чудаки работают практически в полном одиночестве, не связываясь с коллегами». Чудаки обычно не понимают, как протекает научный процесс: что нужно опробовать новые идеи на коллегах, участвовать в конференциях, публиковать гипотезы в рецензируемых журналах, прежде чем объявлять миру о сногсшибательном открытии. Конечно, если попытаться им это втолковать, они скажут, что их идеи слишком радикальны и консервативное научное сообщество не сможет их принять. «Второе свойство лжеученого, подкрепляющее его изоляцию, – склонность к паранойе», которая имеет несколько проявлений:

(1) Он считает себя гением. (2) Он считает всех без исключения коллег невежественными болванами. (3) Он считает, что его несправедливо преследуют и лишают заслуженного. Признанные сообщества не позволяют ему читать лекции. Журналы не принимают его статьи, а его книги либо игнорируют, либо отдают «врагам» на рецензию. Это все подлый заговор. Чудаку никогда не приходит в голову, что это несогласие может быть связано с ошибкой в его работах. (4) Его непреодолимо тянет к критике величайших ученых и опровержению общепризнанных теорий. Когда в физике главенствовал Ньютон, эксцентричные работы в ней были антиньютоновскими. В наши дни символ авторитета – Эйнштейн, и странные теории в физике целят именно в Эйнштейна. (5) Он часто пишет сложным специальным языком, используя термины и выражения, которые сам же и придумал.

Эти критерии должны быть на первом месте при оценке спорных идей в пограничных областях науки. «Если сегодняшние тенденции сохранятся, – заключает Гарднер, – в ближайшие годы нас ожидает широчайшее разнообразие таких лжеученых с теориями, которые пока и вообразить невозможно. Они напишут впечатляющие книги, прочтут захватывающие лекции, создадут вдохновляющие культы. Они могут привлечь одного последователя, а могут и миллион. В любом случае и для нас самих, и для общества будет лучше, если мы дадим им отпор». Мы даем отпор, Мартин. Именно этим занимаются скептики, и в память обо всем, что ты сделал, мы и дальше будем воздавать честь твоим заветам.

15. Скептицизм как добродетель

Экскурс в изначальное значение слова «скептик»

Поэтам нередко удается выразить глубокое понимание человеческой натуры гораздо лаконичнее, чем ученым. «Опыт о человеке» Александра Поупа, например, полон емких наблюдений и глубоких смыслов. Вдумайтесь в его описание дуалистических противоречий, свойственных человеку:

Ты посредине, такова судьба;
Твой разум темен, мощь твоя груба.
‹…›
Ты между крайностей, вот в чем подвох;
И ты, быть может, зверь, быть может, Бог;
Быть может, предпочтешь ты телу дух,
Но смертен ты, а значит, слеп и глух,
Коснеть в невежестве тебе дано,
Хоть думай, хоть не думай – все равно¹⁴.

Поуп вложил очень многое в эту строфу: люди мудры и грубы, темны и мощны, они – боги и звери. Но последний пункт бросает серьезный вызов науке: правда ли все наши размышления ничтожны и в конечном итоге ошибочны? Этот страх не оставляет нас в поисках понимания, и именно поэтому скептицизм является добродетелью. Мы должны всегда быть начеку и опасаться ошибок в размышлениях. Вечная бдительность – ключевая фраза не только для свободы, но и для мышления. Это самая суть скептицизма.

К моему большому огорчению, лишь через пять лет редактирования и издания журнала Skeptic я осознал, что никогда не задавался вопросом определения слова «скептик» и даже не интересовался, как его использовали другие, пока Стивен Джей Гулд в предисловии к моей книге «Почему люди верят в странные вещи» (Why People Believe Weird Things) не упомянул, что оно происходит от греческого skeptikos – вдумчивый. Этимологически латинская производная от него – scepticus, «исследующий», «размышляющий». Другие варианты в древнегреческом включают «страж» и «мишень». Следовательно, скептицизм – вдумчивое исследование. Быть скептиком – значит нацеливаться на критическое мышление. Скептики – защитники от ошибок суждения, Терминаторы неверных идей.

Это очень далеко от современного неверного толкования – «циник», «нигилист», хотя история слова дает определенное представление о том, почему скептицизм стал синонимом цинизма или нигилизма. Оксфордский словарь английского языка, лучший источник информации об истории использования слов, предлагает первым следующее определение слова «скептик»: «Тот, кто, как Пиррон и его последователи в Древней Греции, сомневается в возможности любого истинного знания. Тот, кто считает, что нет достаточных оснований для уверенности в истинности какого бы то ни было предположения». Возможно это и так в философии, но не в науке. Вероятность истинности предположений существует всегда, но здесь я немножко играю словами, заменяя «уверенность» на «вероятность», потому что в науке нет неопровержимых фактов и мы не можем определить факт как уверенность в некоем убеждении на 100 %. Я не могу сказать лучше Гулда, определившего факт в науке так: «подтвержденное до такой степени, что было бы неразумно отказать во временном согласии».

Сомнительной можно назвать теорию струн, но не гелиоцентризм. Все еще идут споры, какая концепция эволюции лучше описывает развитие жизни – градуализм или прерывистое равновесие¹⁵, но нет сомнений в том, что жизнь эволюционировала. Разница – в вероятностях, и это отражено во втором определении слова «скептик»: «Тот, кто сомневается в истинности того, что считается знанием в определенной сфере исследования». Ладно, значит, мы ставим под сомнение не все, а только некоторые вещи, особенно те, которым не хватает логики и доказательств. К сожалению, многие скептики подпадают под третье определение слова: «Тот, кто, как правило, склонен сомневаться, а не доверять любым утверждениям или очевидным явлениям, с которыми сталкивается. Человек скептического характера». Почему одни по характеру скептичнее других – тема для отдельной статьи, но достаточно сказать, что верно и обратное: некоторые по характеру склонны скорее верить, чем сомневаться в любом утверждении. Ни одна из крайностей не хороша, обе ведут к ошибкам рассуждений.

Возможно, ближе всего к нашему пониманию скептического или научного подхода четвертое значение слова «скептик»: «Искатель истины, исследователь, еще не пришедший к окончательным убеждениям». Скептицизм – это не «ищите и обрящете» (классический случай предвзятости подтверждения в когнитивной психологии»), а «ищите и сохраняйте здравый смысл». Что значит сохранять здравый смысл? Это значит найти ключевое равновесие между правоверностью и ересью, между преданностью статус-кво и слепой погоней за новыми идеями, между широтой взглядов, позволяющей принять новые радикальные идеи, и широтой взглядов, от которой начинается сходят с ума. Скептицизм – это поиск такого равновесия.

16. Тонкое равновесие

Как наука помогает нам понять фундаментальное соотношение ортодоксальности и ереси в науке

В своей лекции «Бремя скептицизма» в 1987 г. астроном Карл Саган кратко охарактеризовал фундаментальное соотношение ортодоксальности и ереси:

На мой взгляд, то, что нам требуется, так это очень тонкое равновесие между двумя взаимно противоположными потребностями: предельно скептическим изучением представленных гипотез и предельной открытостью новым идеям. Если вы абсолютный скептик, то никакие новые идеи сквозь вашу броню не пробьются. В то же время если вы чересчур легковерны и начисто лишены скептической жилки, то не сможете отличить полезные идеи от пустых.

Почему, можем спросить мы, одни предпочитают ортодоксальность, а другие – ересь? Может быть, это разные черты характера, стремление к традиции или к переменам? Это важный вопрос, поскольку ответ на него помогает объяснить, почему на протяжении истории науки одни поддерживали радикальные новые идеи, а другие противостояли им и кто сегодня (или даже завтра) отстаивает статус-кво, а кто стремится к передовым рубежам.

В 1990 г. Дэвид Свифт выпустил книгу под названием «Пионеры SETI¹⁶: рассказы ученых о поисках внеземного разума» (SETI Pioneers: Scientists Talk About Their Search for Extraterrestrial Intelligence), в которой говорил о переизбытке [в этой области исследований] первенцев, включая и Сагана. Но значим ли этот избыток статистически? Свифт этого не проверял, проверили мы с Фрэнком Саллоуэем, психологом из Калифорнийского университета в Беркли. Для группы пионеров SETI с учетом количества их братьев и сестер ожидаемое количество первенцев равно восьми, а наблюдаемое – 12. Эта разница статистически значима с 95 %-ной достоверностью.

Что это значит? В книге 1996 г. «Рожденные бунтовать» (Born to Rebel) Саллоуэй представляет резюме 196 исследований очередности рождения, выстроенных в соответствии с так называемой пятифакторной моделью личности:

Добросовестность: первенцы более ответственны, склонны к планированию и ориентированы на достижения.
Доброжелательность: рожденные позже – более покладисты, популярны и склонны к сотрудничеству.
Открытость опыту: первенцы более конформны, традиционны и больше идентифицируются с родителями.
Экстраверсия: первенцы более экстравертны, настойчивы и склонны проявлять лидерские качества.
Нейротизм: первенцы более ревнивы, тревожны и боязливы.

Чтобы изучить личность Сагана, мы с Саллоуэем попросили членов его семьи, друзей и коллег оценить его с помощью стандартного набора из 40 качеств по девятибалльной шкале. Например, «Я представляют Карла Сагана как…» трудолюбивого или нерадивого, практичного или непрактичного, самоуверенного или застенчивого, организованного или безалаберного, бунтовщика или конформиста и т. п. Приведенные ниже результаты распределены по процентилям относительно базы данных Саллоуэя по 7276 участникам.

Больше всего со статусом первенца согласовался необычайно высокий балл Сагана по шкале добросовестности (амбициозности, ответственности) – 88-й процентиль и его потрясающе низкий балл – 13-й процентиль – по шкале доброжелательности (скромности, непрактичности). Но его открытость опыту (предпочтение нового) практически зашкаливала: 97-й процентиль. Почему? Во-первых, очередность рождения – вряд ли единственный фактор, влияющий на открытость: она зависит и от культуры, и от социальных установок. Саган вырос в либеральной еврейской семье, а его учителями были такие научные революционеры, как Джошуа Ледерберг и Г. Мёллер. Во-вторых, открытость включает и «интеллектуальную» составляющую, а первенцы часто показывают выдающиеся интеллектуальные результаты, что отражается в их высоких показателях IQ и большем количестве Нобелевских премий в области науки.

Именно в этом ключ к пониманию тонкого баланса традиций и перемен: высокая открытость Сагана позволила ему стать пионером поиска внеземного разума, а высокая добросовестность сделала его скептиком в отношении НЛО. В сущности, открытость Сагана толкала его к авантюрам со многими радикальными идеями, но ответственность не дала ему зайти слишком далеко, скатиться в сумасбродство. Его низкая доброжелательность означает, что он с трудом переносил дураков, а это можно считать добродетелью в деле скептицизма.

Дополняя этот анализ, мы с Саллоуэем раздали такой же опросник восьми друзьям и коллегам Стивена Гулда и получили почти такие же результаты (включающие и показатель надежности рейтинговых оценок, равный 0,92).

Саган и Гулд были не только близкими друзьями и коллегами, они также разделяли многие скептические взгляды и склонности (не говоря о семейной истории и культурном контексте). Это привело нас к предположению, что путь к тонкому равновесию – это поддержание максимальной открытости при сохранении добросовестности и расчетливости, которая является стандартным признаком низкой доброжелательности.

Конечно, никто не демонстрирует какую-то одну черту характера все время. Проявление черт характера зависит от обстоятельств, но в целом можно понять, почему одни склоняются к ортодоксальности, а другие – к ереси. Равновесие между ними позволяет науке быть столь эффективной, а наука показывает, почему это именно так. Вот такая рекурсия!

1.Астрономическая обсерватория на вершине горы Мауна-Кеа на острове Гавайи, США, располагавшая крупнейшими до недавнего времени телескопами в мире. – Прим. ред.

2.Ричард Фейнман. Вы, конечно, шутите, мистер Фейнман. Пер. с англ. – М.: АСТ, 2015.

3.Джаред Даймонд. Коллапс. Пер. с англ. – М.: АСТ, 2010.

4.Стивен Левитт, Стивен Дабнер. Фрикономика: Экономист-хулиган и журналист-сорвиголова исследуют скрытые причины всего на свете. Пер. с англ. – М.: Альпина Паблишер, 2016.

5.Историческое дело, приведшее к пересмотру вопроса о законности абортов: в 1973 г. Верховный суд США постановил, что женщина имеет право прервать беременность по собственному желанию до тех пор, пока плод не обретет способность существовать вне материнского организма, в том числе при медицинской поддержке. До этого разные штаты регулировали законность абортов по-разному, в Техасе, например, закон позволял прерывать беременность только в случае изнасилования или инцеста. – Прим. пер.

6.Гордон Лидди – сотрудник администрации президента Никсона, начальник «сантехников» Белого дома, секретной службы по предотвращению утечек конфиденциальной информации. Отбыл тюремный срок после Уотергейтского скандала (1972 г.) по обвинению в заговоре, взломе и установке подслушивающих устройств. – Прим. пер.

7.«Альманах Бедного Ричарда» – ежегодник, который выпускал Бенджамин Франклин с 1732 по 1758 г. под псевдонимом Ричард Сондерс. Образцом послужил английский «Альманах Бедного Робина». Именно Бедному Ричарду долгое время приписывались знаменитые афоризмы Франклина. – Прим. пер.

8.Ad astra (лат.) – к звездам. – Прим. пер.

9.Астронавт НАСА, пилот лунного модуля. – Прим. ред.

10.Сторонник теории заговора, обвинивший Олдрина в том, что тот не был на Луне, и назвавший его трусом и лжецом. – Прим. ред.

11.Американский журналист, эссеист и сатирик. – Прим. ред.

12.В 1999 г. совет по образованию штата Канзас отказался признавать научность эволюции и теории Большого взрыва. Их преподавание не было запрещено, но решением шести членов совета из 10 из учебных планов, материалов и тестов было удалено всякое упоминание о научности этих теорий. – Прим. науч. ред.

13.Сегодня в России мы наблюдаем ренессанс атлантологии и отмечаются попытки реабилитации лысенковщины, а в мире набирают силу общества плоской Земли. – Прим. науч. ред.

14.Перевод В. Микушевича.

15.Градуализм – теория постепенной и плавной эволюции. Прерывистое равновесие – теория, согласно которой эволюция происходит скачками, чередующимися с периодами относительной стабильности. – Прим. пер.

16.SETI – Search for Extraterrestrial Intelligence (англ.) – поиск внеземного разума. – Прим. пер.

Darmowy fragment się skończył.