Czytaj książkę: «1000 километров до себя»

Глава

# «1000 КИЛОМЕТРОВ ДО СЕБЯ»

## Роман

**Max Etwood**

---

# ЧАСТЬ I. ПОБЕГ

---

## Глава 1. Пятница, 18:47

Офис пустел быстро — так быстро, что Алексей не успел заметить, когда именно остался один. Ещё десять минут назад рядом гудели голоса, кто-то смеялся над шуткой в коридоре, кто-то спорил о футболе, кто-то прощался до понедельника. А теперь — тишина. Только гул компьютеров, который он никогда не замечал днём, но который становился оглушительным вечером, когда все уходили. И уборщица в конце коридора — тётка лет шестидесяти, с усталыми глазами и ведром, которое гремело так, будто она делала это назло всем, кто ещё оставался.

Алексей сидел за своим столом. Монитор был включён, но он не смотрел на него. Он смотрел в окно. На парковку, где машины выезжали одна за другой — медленно, как будто не хотели уезжать, как будто им тоже было куда не хотеть. На людей, которые спешили домой. На пятницу, которая начиналась для всех, кроме него.

Он знал это чувство. Оно приходило каждую пятницу, ровно в шесть, как по расписанию. Чувство, что где-то там, за окном, начинается жизнь — настоящая, полная, с запахами и звуками, с людьми и разговорами, с чем-то, что он не мог назвать, но что всегда ощущал как потерю. А он оставался здесь. За столом. Перед монитором. В тишине, которая была не его, но которую он почему-то выбирал снова и снова.

Телефон зазвонил. Он вздрогнул — не от звонка, а от того, как резко звук ворвался в тишину. Посмотрел на экран. Мать. Он вздохнул. Не потому что не хотел с ней говорить, а потому что знал, о чём она будет говорить. Они всегда говорили об одном и том же. Каждый раз. Как будто не было других тем.

— Алло.

— Лёша, привет. — Голос у неё был бодрый. Слишком бодрый. Она всегда так говорила, когда собиралась спросить о чём-то неприятном. Как будто бодрость могла смягчить удар. Не могла. — Ты дома?

— На работе.

— В пятницу? В семь вечера?

— Дела.

— Какие дела? — Она не дала ему ответить. Не потому что не хотела слышать, а потому что уже знала ответ. И ответ ей не нравился. — Ты помнишь, что обещал?

Алексей помнил. Он всегда помнил. Это было частью проблемы. Он помнил всё, что обещал. Все обещания, которые не сдержал. Все слова, которые сказал и забыл. Все поездки, которые отложил. Все звонки, которые не сделал. Он помнил их все. И это было хуже, чем если бы он забывал. Потому что память — это не просто воспоминание. Это приговор.

— Помню.

— И?

— Что «и»?

— Ты поедешь?

Он молчал. За окном кто-то сигналил — резко, раздражённо, как будто весь мир состоял из людей, которые куда-то спешат и не могут доехать. Кто-то смеялся — громко, счастливо, как будто жизнь была простой и лёгкой. Кто-то уезжал домой, где его ждали. А он сидел здесь. В тишине. С телефоном у уха. И не знал, что сказать.

— Лёша.

— Поеду.

— Ты это каждый год говоришь.

— В этом году поеду.

— Ты в прошлом году так же говорил.

— Мам.

— Что «мам»? Я тебе не враг. Я просто говорю, как есть. Ты обещаешь. И не делаешь. Каждый год. Двенадцать лет. Я уже не знаю, что думать.

Он сжал телефон. Не сильно. Просто сжал. Так, что побелели костяшки. Так, что пластик корпуса скрипнул. Он знал это чувство. Оно приходило каждый раз, когда она говорила об отце. Как будто она проверяла его. Как будто ждала, что он сорвётся. Или наоборот — что он сделает шаг. Но он не делал ни того, ни другого. Просто сидел. Сжимал телефон. Молчал.

— Мам, я на работе. Давай потом.

— Потом — это когда?

— Потом — это потом.

— Ты всегда так говоришь.

— Потому что всегда так и есть.

Он повесил трубку. Не попрощался. Просто нажал на кнопку и положил телефон на стол. Посмотрел на него. Как будто телефон был виноват. Как будто он мог что-то изменить. Не мог. Ничего не мог.

Уборщица прошла мимо. Посмотрела на него. Ничего не сказала. Просто прошла. И в этом взгляде было что-то такое, от чего Алексею стало не по себе. Не жалость. Не осуждение. Просто — понимание. Как будто она видела таких, как он, каждый вечер. Молодых мужчин, которые сидят в пустом офисе и не хотят идти домой. Она знала, что это значит. И он знал, что она знает. И от этого было ещё хуже.

Он открыл бумажник. Записка была там. Старая. Сложенная вчетверо. Он развернул её. Бумага была мягкой, как ткань, — от времени, от того, что он трогал её сотни раз. Чернила выцвели. Но адрес был виден. Тверская область, посёлок, улица, дом. И телефон. Тот же, что и двенадцать лет назад. Он не менялся. Или менялся, но он не знал.

Он смотрел на записку. Долго. Как будто ждал, что она что-то скажет. Что адрес превратится в слова. Что телефон зазвонит сам. Ничего не происходило. Просто бумага. Просто чернила. Просто адрес, по которому он не ехал двенадцать лет.

Потом он сложил записку. Аккуратно. По старым сгибам. Положил обратно в бумажник. Закрыл. Убрал в карман.

Встал. Надел куртку. Она была старой — потемневшей на локтях, с оторванной пуговицей, которую он всё собирался пришить. Выключил монитор. Вышел из офиса. Спустился на лифте — медленно, как будто лифт тоже не хотел, чтобы он уходил. Вышел на улицу.

Было холодно. Осень. Настоящая осень — с ветром, который пробирает до костей, с мокрым асфальтом, который отражает огни фонарей, с запахом сырости и чего-то ещё — может, бензина, может, листьев, может, просто холода. Люди шли мимо. Спешили. У них были свои дела. Свои жизни. Свои пятницы.

Он стоял. Думал: «Домой?» Но домой не хотелось. Там было пусто. Не в смысле — без мебели. Там был диван. Там был телевизор. Там была кровать. Там была жизнь, которую он не выбирал, но к которой привык. Пустая. Тихая. Как этот офис. Как эта пятница. Как всё.

Он пошёл к машине. «Логан» стоял на том же месте — серый, скучный, с царапиной на бампере, которую он оставил прошлой зимой, когда задел столб. Он обещал себе починить. Не починил. Как и многое другое. Как и всё.

Сел за руль. Завёл двигатель. Печка загудела — сначала тихо, потом громче, как будто просыпалась. Он сидел. Смотрел на руль. Думал: «Домой». Но руки не поворачивали ключ. Или поворачивали, но не туда. Как будто машина знала, что он не хочет домой. Как будто она тоже устала от этого маршрута.

Он выехал с парковки. Поехал не домой. На трассу.

Он не знал, куда едет. Он просто ехал. Мимо магазинов — ярких, с рекламой, с людьми, которые покупали что-то, что им было нужно. Мимо домов — с окнами, за которыми горел свет, с жизнью, которую он не видел. Мимо людей — которые шли, спешили, жили. Мимо своей жизни — которая осталась позади, как пустая остановка.

На выезде из города была пробка. Он стоял. Смотрел на огни — красные, белые, жёлтые, как будто весь мир состоял из сигналов. Думал: «Может, развернуться?» Не развернулся. Не потому что решил. А потому что не решил. Просто — не развернулся.

Пробка кончилась. Дорога стала свободной. Он нажал на газ. «Логан» поехал быстрее — как будто тоже хотел уехать. Ветер бил в стекло. Дворники скрипели — равномерно, как метроном, как отсчёт времени. Радио играло что-то старое — «Наутилус», кажется. Или «Кино». Он не слушал. Просто ехал.

Через час он был за городом. Темно. Дорога. Фары — выхватывали из темноты куски асфальта, деревья, знаки. Деревья. Он не знал, куда едет. Но впервые за долгое время ему было не всё равно.

Он ехал.

---

## Глава 2. Ночь на трассе

Он остановился на заправке где-то в районе ста километров от Москвы. Название не запомнил — просто увидел свет, свернул, заглушил двигатель. Свет был ярким, неестественным, как будто кто-то поставил здесь огромную лампу и забыл выключить. Внутри пахло кофе и сигаретами — старыми, въевшимися, как будто здесь курили всегда, даже когда было запрещено. Продавщица — женщина лет пятидесяти, с усталыми глазами и руками, которые, казалось, делали всё автоматически — смотрела в телефон. На Алексея она не обратила внимания. Как будто его здесь не было. Как будто он был просто ещё одним проезжающим, который зашёл, чтобы не быть один.

Он взял кофе в пластиковом стаканчике — горячий, обжигающий пальцы, с запахом, который обещал больше, чем давал. Сел у окна. За окном — темнота. Только фонари и редкие машины, которые проносились мимо, как будто у них была цель. У него цели не было. Только кофе. Только темнота. Только дорога.

Он достал телефон. Посмотрел на карту. Владимир — прямо по трассе. Ещё часа два. Можно доехать. Можно остановиться здесь. Можно вернуться. Три варианта. Ни один не был правильным. Или все были.

Он отпил кофе. Горький. Он не любил горький. Но пил. Как будто горечь могла что-то изменить. Как будто она была честнее, чем сладость.

Вспомнил мать. Её голос. «Ты это каждый год говоришь». Она была права. Он говорил. И не ехал. Каждый год. Двенадцать лет. С тех пор, как отец ушёл. Двенадцать лет — это много. Это почти половина его жизни. И всё это время он жил с этим — с обещанием, которое не сдержал. С поездкой, которую не совершил. С отцом, которого не видел.

Он тогда был подростком. Четырнадцать. Злился. Не понимал. Отец не объяснил. Просто ушёл — собрал сумку, сказал что-то матери на кухне, что-то тихое, что Алексей не слышал, и вышел. Снял комнату в общежитии — на другом конце города, как будто специально, чтобы было далеко. Продолжал платить алименты — аккуратно, каждый месяц, как будто это могло что-то исправить. Но перестал разговаривать. Не ссорились. Не кричали. Просто замолчали. Как будто кто-то выключил звук.

Мать не запрещала общаться. Но и не поощряла. Говорила: «Твоё дело». И в этом «твоё дело» было всё — и разрешение, и запрет, и равнодушие, и боль. Алексею тогда казалось: если он поедет к отцу — предаст мать. Если не поедет — предаст отца. Он выбрал не выбирать. Просто перестал. Сначала ездил по воскресеньям — редко, неохотно, как на повинность. Потом — реже. Потом — перестал. Отец не звонил. Алексей не звонил. Оба ждали. Оба не делали. Как будто молчание было единственным способом не сделать больно. Как будто тишина была безопаснее, чем слова.

Один раз, в девятнадцать, Алексей приехал. Просто так. Без предупреждения. Стоял у подъезда — старого, пятиэтажного, с облупившейся краской и запахом сырости. Смотрел на окна. Думал: «Может, подняться?» Не поднялся. Постоял минут двадцать. Потом — уехал. Никогда не рассказывал об этом. Никому. Даже себе. Как будто этого не было. Как будто это был не он.

Он допил кофе. Встал. Выбросил стаканчик — в урну, которая была переполнена, но он всё равно бросил. Вышел на улицу. Холод. Ветер. Он сел в машину. Завёл. Поехал дальше.

Через два часа был во Владимире. Город спал — тихо, как будто знал, что его не ждут. Он остановился у круглосуточного кафе — маленького, с яркой вывеской, с запахом жареного мяса и чего-то ещё, что он не мог назвать. Зашёл. Заказал пельмени. Сел за столик у окна.

За соседним столиком сидел мужчина. Лет пятидесяти. Большой — не толстый, а именно большой, как будто занимал больше места, чем нужно. В клетчатой рубашке, с руками, которые, казалось, держали руль всю жизнь. Перед ним стояла тарелка с супом — почти пустая — и стакан чая, который он держал обеими руками, как будто грелся.

— Не спится? — спросил мужчина. Голос у него был низкий, спокойный, как будто он не спешил никуда и не собирался.

Алексей пожал плечами.

— Бывает, — сказал мужчина. — Я Сергей. Дальнобойщик. Еду в Новосибирск.

— Алексей.

— Тоже едешь?

— Не знаю.

Сергей засмеялся. Громко. На весь зал. Так, что продавщица подняла голову от телефона и посмотрела на него. Но не с осуждением. Скорее — с пониманием. Как будто она слышала этот смех каждую ночь.

— Не знаешь? Как это?

— Просто еду. Куда-нибудь.

Сергей посмотрел на него. Внимательно. Долго. Как будто видел что-то знакомое — может, себя в молодости, может, кого-то ещё. Потом — сказал:

— Куда-нибудь — это не адрес.

— Знаю.

— А куда надо?

Алексей не ответил. Сергей не настаивал. Просто ел суп. Медленно. Как будто суп был важнее разговора. Как будто он знал, что иногда молчание — лучше слов.

— Я тебя подвезу, если хочешь, — сказал он через минуту. — Мне по пути. Куда-нибудь.

Алексей подумал. Машину можно оставить на стоянке. Вернуться потом. Или не вернуться. Или вернуться, но не туда. Он не знал. И это было странно — не знать, но всё равно решать.

— Ладно, — сказал он.

---

## Глава 3. Кабина

Кабина была большой. Как маленькая комната — с кроватью за сиденьем, с полками, с запахом, который был не неприятным, но и не приятным. Просто — запахом. Бензина, старых вещей, чего-то ещё, что Алексей не мог назвать. На приборной панели — фотография. Женщина. Молодая. Улыбается. Светлые волосы, серые глаза, улыбка, которая, казалось, была адресована не камере, а кому-то за ней.

— Дочь, — сказал Сергей, перехватив взгляд. — Живёт в Канаде. Вышла замуж. Редко звонит.

— Понятно.

— А ты? Есть дети?

— Нет.

— Жена?

— Нет.

— Совсем один?

Алексей не ответил. Сергей не настаивал. Просто ехал. Дорога была пустой — как будто весь мир устал и лёг спать. Фары выхватывали из темноты куски асфальта, деревья, знаки. Деревья были одинаковыми — как будто их нарисовал кто-то, кто не умел рисовать. Или как будто они были настоящими, но в темноте все казались одинаковыми.

— Я тоже раньше думал, что всё успею, — сказал Сергей. — Работал. Ездил. Деньги зарабатывал. Думал: вот разбогатею — тогда и с дочерью поговорю. А потом она выросла. Уехала. Теперь звоню — не берёт. Или берёт, но говорит: «Пап, я занята».

— А ты?

— Что я?

— Пробовал поговорить?

Сергей помолчал. Долго. Так, что Алексей подумал: не ответит. Но он ответил.

— Пробовал. Не получается. Она злится. На что — не говорит. Я не знаю. Может, на то, что я не был рядом. Может, на то, что сейчас пытаюсь. Может, просто на меня. Я не знаю. Я никогда не знал.

— И что?

— И всё. Еду дальше. Звоню иногда. Не берёт. Я оставляю сообщения. Она не перезванивает. Я не настаиваю. Думаю: может, потом. Может, когда-нибудь. А потом — понимаю, что «когда-нибудь» — это не время. Это отговорка. Как у тебя.

Алексей посмотрел на него. Сергей не смотрел на него. Смотрел на дорогу. Как будто сказал что-то, что не собирался говорить. Как будто слова вышли сами.

— Ты это, — сказал Сергей. — Не тяни. Потом хуже будет.

— Что хуже?

— Всё. Потом уже не исправишь. Человек привыкает. К тишине. К тому, что тебя нет. И потом уже не ждёт. Просто — не ждёт. И всё. И ты уже не можешь вернуться. Потому что там, где ты был, — уже никого нет. Только ты. И твоё «потом».

Алексей не ответил. Сергей больше не говорил. Ехали молча. Долго. Так, что Алексей начал засыпать — не спать, а именно засыпать, как будто проваливаться куда-то, где не было ни дороги, ни кабины, ни Сергея. Только темнота. Только тишина. Только он.

Через два часа они были под Нижним Новгородом. Сергей остановился на развилке — там, где дорога раздваивалась, как будто предлагала выбор. Налево — Новосибирск. Прямо — Казань. Или куда-нибудь ещё.

— Мне направо. Тебе, наверное, прямо.

— Спасибо.

— Не за что. Ты это. Позвони отцу. Если есть кому звонить.

Алексей вышел. Кабина уехала — медленно, тяжело, как будто не хотела уезжать. Он стоял на обочине. Смотрел на дорогу. Думал: «Позвонить?» Не позвонил. Пошёл на вокзал. Не потому что решил. А потому что не решил ничего другого.

---

## Глава 4. Вокзал

Вокзал был пустым. Ночь. Люди спали на скамейках — кто-то на боку, кто-то на спине, кто-то сидя, с открытым ртом, как будто кричал во сне. Кто-то пил пиво — тихо, из горла, чтобы не привлекать внимания. Кто-то ждал поезда — смотрел на табло, как будто оно могло изменить расписание. Алексей купил билет до Казани. Сел на скамейку. Закрыл глаза.

Он не спал. Просто сидел. Думал. Вспоминал.