Czytaj książkę: «Серебряный отблеск правды»

ГЛАВА 1. ДЫХАНИЕ ЗИМЫ В СЕН-ВЕРАНЕ

Холод в верховьях долины Кейра не приходил крадучись — он обрушивался с ледников внезапно, словно сорвавшийся с уступа гранитный валун. Еще вчера лиственницы на кручах Сен-Верана роняли на камни последнюю тусклую золотую хвою, а к рассвету ущелье затянуло свинцовой, глухой мглой. Северный ветер, вырвавшийся из провалов Пьемонта, мел по террасам колючую ледяную крупу, забивая щели деревянных амбаров и превращая рыжую грязь скотных троп в твердое, острое крошево.

Батист Рошбрюн стоял на пороге овчарни, глубоко засунув огрубевшие ладони в карманы старой брезентовой куртки. Пальцы ныли тупой, въедливой болью — застарелый ревматизм чабана напоминал о себе перед каждой метелью. Пар от его дыхания оседал белым инеем на жестких седых усах.

Перед ним, отгороженное от пронизывающего сквозняка плетеными ореховыми щитами, дышало тяжелым теплом стадо. Шестьдесят коров таррантской породы, темно-рыжих, широколобых, с крутыми полумесяцами рогов, тихо переступали копытами по мерзлой соломе. Чуть поодаль, в полутемном крытом навесе, жались друг к другу овцы — полтораста голов, всё, что удалось уберечь от засухи прошлого лета и осенней бескормицы. Каждое животное Батист помнил по зарубке на ухе и норову. Этот каменистый надел на урочище Ле-Мон-Нуар достался ему от отца, а тому — от деда. Земля эта никогда не знала легкого хлеба: она требовала надсадного труда, согнутой спины и терпения, в обмен давая лишь право называть себя вольным пастухом.

Сзади скрипнули тяжелые полозья тачки. Гастон, двоюродный брат Батиста, такой же согнутый непогодой старик с лицом цвета дубленой кожи, с грохотом сгрузил смерзшийся навоз в угол двора.

— Сена осталось до середины января, Батист, — сипло бросил он, утирая нос рукавом замасленной куртки. — Тюки на нижнем складе подмокли, половина пошла плесенью. Если не найдем денег на сотню центнеров прессованной люцерны из низины, к февралю коровы лягут. А перекупщики в долине Дюранса просят по сорок пять евро за рулон. Солярку для старого трактора нам больше в долг не наливают — бакалейщик в Бриансоне грозился передать счета судебному приставу.

Батист ничего не ответил. Он медленно вытащил из внутреннего кармана сложенный вчетверо лист тонкой бумаги, исписанный мелким, аккуратным почерком. Письмо пришло два дня назад из Лиона, но старик перечитывал его уже в десятый раз, пока серые строчки не выжгло в памяти.

Писал Жюльен.

Единственный сын, поздний и вымоленный у всех святых ребенок. Мальчик вырос на этих суровых скалах, но судьба подарила ему ясную голову и тягу к чертежам. Жюльен первым из всего рода Рошбрюн перешагнул порог политехнического института в Гренобле, выучился на инженера и остался работать на мостостроительных верфях Лиона. И вот теперь сын сообщал, что нашел свою судьбу. Ее звали Элеонора. Она была младшей дочерью господина Дюваля — нотариуса с вековой репутацией, чья семья владела старинным каменным особняком и виноградниками в предместьях Валанса.

Свадьбу назначили на конец мая.

«Отец, — писал Жюльен, зная тяжелый нрав и вечную нужду старика, — нам не нужны пышные торжества. Мы с Элеонорой можем просто расписаться в мэрии Лиона, посидеть в маленьком кафе с друзьями. Не беспокойся ни о чем, не продавай коров…»

У Батиста потемнело в глазах, когда он впервые дошел до этих слов. Расписаться украдкой? Словно безродные бродяги, подобранные на большой дороге? В горных селениях Верхних Альп мужчина мог простить себе голодную зиму или заплатанные штаны, но он не имел права уронить достоинство своего имени. Дочь знатного нотариуса входила в семью чабанов. Позволить городской родне шептаться за спиной сына, будто Рошбрюны столь нищи, что не способны накрыть столы и поднести свадебный бокал гостям, значило перечеркнуть всю жизнь.

Обычай требовал праздника в старинном шато в предгорьях, шатров на двести человек, жареных на вертелах ягнят, выдержанного вина и скрипачей. А главное — Жюльену требовалось подспорье: первый взнос за крошечное жилье в городе, чтобы молодая жена не знала унизительной нужды на съемных квартирах. На все это требовалось не меньше тридцати пяти тысяч евро. Для Батиста эта сумма была столь же недосягаема, как ледяная вершина Мон-Визо.

— Батист! Ты оглох, что ли? — голос Гастона выдернул его из оцепенения. — Снизу машина поднимается. Никак Марсель на своем пикапе ползет по наледи.

Ржавый «Пежо» соседа по пастбищу Марселя Бланшара с натужным воем вскарабкался на перевал, взбивая мокрый снег цепями на колесах. Хлопнула дверца, и к овчарне торопливо зашагал коренастый, верткий мужчина в теплой охотничьей куртке. Марсель держал сотню гектаров сенокосов ниже по склону и славился среди местных крестьян редкой изворотливостью: он вовремя чуял любые перемены в законах и умел договариваться с окружными чиновниками.

— Ну и собачий холод у вас на верхотуре! — крикнул Марсель, на ходу растирая красные щеки. — Здорово, Батист. Впусти к печке, кости ломит.