Czytaj książkę: «Базар-вокзал»

* * *

© Трауб М., текст, 2026

© Оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2026

* * *

 
Долой Рафаэля!
Да здравствует Рубенс!
Фонтаны форели,
Цветастая грубость!
 
 
Здесь праздники в будни
Арбы и арбузы.
Торговки – как бубны,
В браслетах и бусах.
 
 
Индиго индеек.
Вино и хурма.
Ты нынче без денег?
Пей задарма!
 
 
Да здравствуют бабы,
Торговки салатом,
Под стать баобабам
В четыре обхвата!
 
 
Базары – пожары.
Здесь огненно, молодо
Пылают загаром,
Не руки, а золото.
 
 
В них отблески масел
И вин золотых.
Да здравствует мастер,
Что выпишет их!
 

Андрей Вознесенский. «Тбилисские базары», 1958

Я бесконечно люблю рынки. В деревушках, маленьких городках. Где бы ни оказалась, всегда ищу рынок. Как правило, и искать не приходится. Он всегда располагается если не на первой, то на второй по значимости площади. Рядом с набережной, если городок стоит на море. Главная площадь, естественно, находится около собора, костела, церкви, не важно. Там проходят концерты, представления, другие культурные мероприятия. На ступеньках лестниц расставляют пластиковые стулья. Наскоро сооружают сцену. Прожекторы прикрепляют к балкону соседнего дома. А рядом сушится белье на веревках. Кому-то повезло: можно слушать, не выходя из дома. Стоять на балконе, пить вино и наслаждаться представлением.

Так кажется, если вы не живете в этой квартире, в этом доме. Однажды я встретила женщину, она медленно поднималась по ступенькам в гору. У местных жителей особый способ передвижения вверх, я давно заметила. Я не могу назвать эту женщину бабушкой или пожилой, потому что она была идеальна в своем возрасте: маникюр, кольца, браслеты, ожерелье в несколько рядов, веер. Боже, какой красивый у нее был веер! Не те, что сейчас продаются на каждом углу, а какой-то большой, кружевной, не удивлюсь, если расписанный вручную. А как она им обмахивалась, делая остановки под оливковым деревом – там всегда тень и как-то так складывается роза ветров, что именно в этом месте всегда ветрено. Я тоже останавливалась именно в том месте. Женщина раскрыла веер, и я обомлела. Она обмахивалась так, что я загляделась – это было так красиво! Как в балете, как на спектакле. Веер в ее руках не просто создавал движение воздуха, он жил. А еще у нее были немыслимо красивые руки. В венах, старческой гречке, но с невероятными тонкими запястьями, на которых звучали браслеты. Да, браслеты именно звучали, в такт движениям веера. Я предложила помочь ей с сумкой. Она отмахнулась, мол, не надо. Я не спешила уходить. Не знаю, как они вообще там ходят, если честно. Даже я, вроде как физически подготовленный человек, хочу обнять старую оливу в парке и уже остаться там. Нет сил подниматься в жару по очередной лестнице. А подниматься и спускаться приходится все время. Так устроены многие приморские городки: чем выше стоит дом, тем богаче его владелец. Но там же, на горе, и кладбище, и главная дорога. А вся жизнь внизу, на набережной, в старом городе. Так что даже за хлебом приходится спускаться вниз, а потом опять преодолевать очередной подъем наверх.

Лаура и Винченцо

Я уже видела эту женщину на местном рынке. Она везла за собой тележку, игривую – в ярких цветочках. Я тоже шла с рынка, решив обмануть то ли себя, то ли дорогу: сначала подняться, а потом уже идти по прямой вместо того, чтобы идти вдоль моря и подняться в гору в конце. Мы стояли рядом. Я спросила, где она живет. Она показала на дом прямо над соборной площадью. Я восхитилась. Она закатила глаза. Я говорила по-французски, она сначала тоже, потом перешла на итальянский. Со мной на местном рынке тоже многие говорят по-итальянски, видимо, в силу внешности. Я смуглая брюнетка. За один день на море приобретаю деревенский загар, хотя стараюсь ходить по теневой стороне улицы и не лежу на солнце. Волосы от влажности кудрявятся. Разглядываю отросшие седые корни, уговаривая себя, что хотя бы кудрявая, как в молодости…

Женщина предложила мне веер, я взяла рассмотреть. Там были виды города, местный собор. Оказалось, подарок ее жениха. Он был художником. Но нет, замуж она за него не вышла. Почему? Она кокетливо пожала плечами и ответила: «Он был художником», – будто это все объясняло. Мне бы такое кокетство лет через тридцать и умение формулировать такие лаконичные объяснения своих судьбоносных поступков. Она рассказала, что очень любит музыку, а сейчас столько талантливых молодых музыкантов! Когда-то давно она разрешила повесить на своем балконе прожектор, а теперь не знает, как попросить его убрать. Вроде неловко. Музыку любит, но не каждые выходные летом, когда в городок съезжаются туристы. Лучше приезжать в октябре, не раньше. Тогда на площади поет местный церковный хор. Очень хорошо поет, там настоящие оперные певцы. И им не нужны прожекторы. Просто собираются по вечерам и поют в свое удовольствие. Это ей нравится. Впрочем, они пару лет не выступали после трагического происшествия. Прожектор вдруг свалился с ее балкона и упал на одну из хористок.

– Какой ужас! Она умерла? – ахнула я.

– Нет, конечно! Но и поделом ей! – рассмеялась женщина. – Андреа дружила со мной в молодости, а потом… – женщина взмахнула веером. И я поняла, что Андреа стала разлучницей. Женщина кивнула, давая понять, что моя догадка верна. – О, Андреа всегда фальшивила, ее держали из жалости. А после происшествия она перестала петь. И на площади больше не появлялась. Я наконец перестала ее видеть.

– Ваш художник женился на ней? – спросила я, хотя уже знала ответ.

– О, нет, конечно! Если бы он на ней женился, я бы сама на нее прожектор сбросила! – расхохоталась женщина.

Я хотела ее спросить, как сохранить чувство юмора и такое отношение к жизни, но она стала рассказывать мне про рынок. Всегда нужен местный житель, который объяснит правила и премудрости. Впрочем, в таких городках обязательно найдется желающий рассказать, где и что лучше покупать. Откровенность спустя минуту случайного знакомства, рассказ о себе, о жизни – это в порядке вещей. Такая открытость ни к чему вас не обязывает, вы вовсе не должны откровенничать в ответ. Только если очень хочется. А обычно очень хочется. Я вот не могу сдержаться и начинаю хвастаться сыном, который окончил магистратуру. И дочерью, которая талантливая художница. Про детей всегда приятно хвастаться…

Так вот, женщина рассказывала, что в выходные лучше не приходить, очень много народу. Цыплят в мясном отделе разбирают уже с утра, до десяти. Остаются только курицы, которые… Тут она показала, как курица долго бегала и стала не жирной и нежной, а мускулистой и накачанной. Лучше всего брать ногу барашка, но ее тоже не каждый раз можно ухватить. Местные быстро разбирают. А вот ростбиф в мясной лавке так себе: на ее вкус, они его недодерживают, получается совсем с кровью. Лучше брать у Марианны – у нее отличный ростбиф. И лазанью обязательно стоит попробовать. И у Марианны же лучший утиный паштет. А уж как она делает гратен – пальчики оближешь. Но его тоже быстро разбирают. Да, гратен однозначно надо брать. Я заметила, что картошку сама могу приготовить, несложно вроде бы. Женщина опять закатила глаза, будто я сморозила глупость. Потом она открыла свою сумку на колесиках и показала мне содержимое: готовая лазанья, здоровенный пучок салата, опять же готовые равиоли – только в кастрюлю бросить на три минуты. Немного паштета. Женщина показала на сверток – там лежали сосиски, которые здесь назывались франкфуртскими. Иногда можно и сосиски сварить. Я спросила про полуфабрикаты в мясном отделе – там всегда были пироги с мясом, куриные наггетсы уже в панировке, готовые к жарке, отбивные, тоже в панировке, и мясо в маринаде. Женщина опять закатила глаза и замахала веером. Я поняла, что не стоит. А вот любые части баранины нужно покупать, не раздумывая. И говядину тоже. Они ее умеют. Она так и сказала – «они ее умеют». Я кивнула. Это я прекрасно поняла. Так говорили и в моем детстве на базаре – кто-то умел рыбу, кто-то исключительно баранину, а кому-то лучше было не приближаться к тому или иному продукту и даже не пытаться его приготовить. Тогда говорили «он его не умеет».

– Вы живете одна? – спросила я, забыв правила приличия.

– Да, мне много не нужно, – женщина показала на сумку. – После смерти Винченцо мне не для кого готовить.

– Вы были замужем? – удивилась я.

– Конечно, была! – рассмеялась женщина. – Винченцо подарил мне троих прекрасных детей. Я ему благодарна.

– Может, вы ему подарили детей? – уточнила с ухмылкой я – не сдержалась.

– Да, но он был прекрасным отцом и замечательным мужем, – ответила моя собеседница и замолчала.

Мы попрощались. Женщина медленно пошла вверх. Оглянулась и попросила меня подняться. Сказала, что ей спускаться тяжело. Вниз по лестнице сложнее ходить: колени болят, да и ступени скользкие, можно упасть. Велела мне всегда подниматься наверх пешком – показала на свою попу, для возраста восемьдесят-плюс очень даже попу, у меня такой нет. И вниз всегда спускаться, держа под руку мужа. Но если нет мужа, а есть фуникулер, то фуникулер лучше. Если нет мужа и фуникулера, то сейчас есть лифт! Зачем тогда муж и фуникулер? На лифте можно и вверх, и вниз! Я рассмеялась. Сказала, что уже больше четверти века замужем. Женщина опять закатила глаза и замахала веером. «Неужели за одним мужем?» – кокетливо уточнила она. Я кивнула. На это она заметила, что мне точно нужно к Марианне за готовой лазаньей и гратеном. Свой подвиг я уже совершила, зачем еще один – стоять на кухне? Я хотела расспросить ее о личной жизни, но она пошла наверх. Показала, что лучше держать руки на талии или за спиной, немного согнуть колени и склониться, будто дует ветер. Тогда будет проще идти.

Все оставшееся время я так и ходила – действительно было легче. Пробиралась между оливковыми деревьями, стояла в тенечке. И смотрела на море внизу. Мне уже не хотелось обнять дерево и остаться под ним. Мне хотелось дойти и приготовить семье обед или ужин. Разогреть лазанью или сварить сосиски, выставить гратен. Как научила меня та женщина. А пока дети накрывают на стол или убирают посуду, можно полежать на террасе и почитать книжку. Да, моя попа за это время тоже стала значительно лучше выглядеть, но мне еще далеко до той женщины, имени которой я тогда не узнала. Зато стала постоянной клиенткой Марианны и горячей поклонницей ее гратена и лазаньи.

Рынок обычно располагается чуть дальше от главной площади, но незначительно, на расстоянии пары улочек. Рынок нужно искать рано утром и не в понедельник. Всегда, во всех городках и местечках, по понедельникам рынки закрыты. Да, после обеда они тоже исчезают, будто их и не было. Остаются только гулкие своды, тщательно отмытые полы. Даже мусор волшебным образом успевают вывезти. Так что лучшее время – раннее утро. Все местные ходят на рынок к восьми-девяти утра. Если за свежей рыбой, то лучше к семи, чтобы успеть ухватить свежий улов, который еще трепыхается в ящиках. Сейчас, конечно, все изменилось. Никто не бежит на рынок к семи утра. Дай бог к десяти выбраться. Сейчас на рынки приходят туристы целыми группами. Для них проводят экскурсии. Потому что рынок стоит здесь, на этой самой площади, чуть ли не со дня основания города. А под крышей видны росписи и интересные архитектурные детали. Даже навесы уже стали исторической достопримечательностью. Кое-где сохранилась аутентичная кладка.

Туристы выстраиваются в огромные очереди, чтобы купить совершенно не нужный им кусочек сыра, или бутылку оливкового масла, или какой-нибудь местный «специалитет», который неизвестно куда потом девать. Но они поддадутся общему рефлексу, порыву, который несет тебя от прилавка к прилавку. Голод сообщает о себе слюной, есть хочется зверски. А тут, как назло, и готовые пироги, и хлеб, и сыры. Можно попробовать оливки и заесть куском пирога. Тут же при рынке обычно располагается кафе: мороженое, кофе, снова булочки, пирожные для измученных жарой и экскурсиями детей.

Одни туристы уходят, приходят другие. Но есть и такие, кто приезжают на месяц, два. И раз в неделю ходят на рынок. И они тоже очень сильно отличаются от местных. Местные придирчиво рассматривают ростбиф и просят отрезать один кусочек, чтобы удостовериться, правильная ли толщина, тонко ли нарезано. Берут три-четыре кусочка. На обед или ужин. Традиционный вопрос – «На сколько персон будете готовить?» Мясники и торговцы равиоли сами отрезают нужный кусок или отмеряют нужный вес. Я беру больше, чем местные. Не могу приходить сюда каждый день, как бы ни хотела. Но меня уже узнают. «Можете взять два куска лазаньи, на четыре дня хватит. Только сегодня приготовили», – советует та самая Марианна. И я покорно беру два, хотя знаю, что их съедят сегодня же, на четыре дня не хватит точно. Я вижу знакомого мясника, но уже не за прилавком, а в подсобке. Он выскакивает меня поприветствовать, говорит, что помнит – я беру двух цыплят и баранину. Да, все правильно. У продавцов удивительная память – не только на лица, но и на то, что хочет покупатель. Меня вспоминает стоящая за кассой женщина. Кажется, она мама, тетя или бабушка всех продавцов. Она ими руководит, придирается к упаковке, докладывает к покупкам баночку соуса в качестве комплимента.

– Как вы поживаете? – спрашиваю я.

– О, как я могу поживать? – она показывает на группу туристов, которая скопилась у прилавка. Фотографируют, но ничего не покупают, а только мешают местным, которые отпрянули к стене и пережидают нашествие.

Сквозь толпу с огроменной половиной туши прорывается юноша. Я его вспомнила, он внук этой женщины. В прошлом году был совсем мальчишкой, ему поручали какие-то мелкие дела: вставить ленту в аппарат, который выдает талончики на номер в очереди, что-то отнести, принести. Номерки, кстати, отдельный аттракцион. Такой аппарат стоит и у рыбного отдела, и у сырного, но ими никто не пользуется, стоит живая очередь. Иногда продавцы просят продвинуться, чтобы дать возможность рассмотреть товар новеньким, заезжим, снявшим дом или апартаменты на короткое время. Но у мясников перекличка номерков превращается в спектакль. Когда очередь доходит, кто-то из туристов, увидев свой номерок на табло, кричит громко, будто выиграл приз. Аллилуйя! Покупатели радуются, забывают, что собирались купить. Продавцы спрашивают, не сразу понимают, хотя, кажется, говорят на всех языках, ловят все акценты. Возможно, это часть спектакля – продавец достает кусок мяса, показывает, укладывает обратно. Следующий, не менее красивый. Тут покупатели теряются окончательно, им хочется купить сразу все. Некоторые подглядывают за местными, те деловито перечисляют весь список сразу и лишь следят за нарезкой. Потом мясники устраивают спектакль: отрубают, режут, обрезают, показывают то, что вырезали – например, внутренности курицы. Сердце, желудок, печень. Туристы, особенно женщины, ахают. Не может быть. Они никогда такого не видели. Кости подрубают специальной машинкой. Хотела бы я такую иметь дома. Все в один момент. И антрекоты нужной толщины, и отбивные, и стейки. Все уже зачищено от пленок, обработано. Остается только бросить на сковородку и не забыть, что мясо жарится само собой. «На сколько персон готовите?» – тот самый традиционный вопрос. Я всегда теряюсь. Часть я заморожу, хотя знаю, что это преступление против мяса. Эту порцию, двойную, съест сын, а муж доест остатки. Сын каждый раз жалуется, что объелся, но ест, а я его кормлю, подкладываю, оставляю лучшие куски. Потому что мы живем отдельно и у меня есть всего две недели на то, чтобы накормить его до отвала. Потому что эти две недели он для меня ребенок, а не взрослый самостоятельный человек.

Мы с дочерью пробуем разные салаты. Я беру то один, то другой. Они здесь развесистые, неупакованные, можно набрать сколько хочешь в корзину. Один оказался очень горьким, руккола такая резкая, что глаза на лоб лезут. Не руккола, а смесь горечи и кислоты. Куст, а не трава. Яркая, забивающая все, включая козий сыр. А козий сыр вообще ничто забить не может, по определению. На рынке я покупаю себе маленький кусочек, кругляшок. Он пахнет грязными носками, собачьими какашками и плесенью, которую не вывести. Самый сладкий запах на свете. Дома мне приходится заматывать этот кусочек в три пакета и закалывать сверху несколькими зажимами, чтобы он не пах на весь холодильник. Кроме меня, в семье козий сыр никто не любит. А мне явно не хватает каких-то ферментов, которые содержатся только в нем. И чем сильнее пахнет козой в грязных носках, извалявшейся в плесени, тем лучше. Зато если добавить к этому сыру рукколу с инжиром, сделать заправку из оливкового масла и лимона, получится то самое удивительное сочетание: сладость, кислота, горчинка. И все это раскрывается постепенно. Мои родные, правда, считают, что у меня окончательно сбились вкусовые рецепторы, а заодно и обоняние. Как-то я уговорила дочь, которая очень любит сыр, попробовать козий. Не самый козий из всех козьих, если вы понимаете, о чем я. Есть мягкие козьи сыры, совсем нежные, деликатные. А есть такие яркие, что кажется, будто кто-то умер, разложился, выкопал себя и сложил собственные останки в холодильник. Кажется, дочь пошла после этого мыть язык с мылом. Ужас.

Тот парень из мясной лавки – уже не мальчишка, а молодой человек с наметившейся бородкой и усиками, которыми, судя по всему, он страшно гордится. И перед ним расступается толпа туристов, давая возможность протащить тушу. Женщина за кассой смотрит на него с нежностью буквально несколько секунд и вдруг начинает кричать на мужчину. Мальчик удивительно похож на него.

– Это мой сын, – женщина, обращаясь ко мне, тыкает пальцем в мужчину. – Скажи мне, зачем я здесь стою столько лет? А? Затем, чтобы не видеть его рядом с собой! Я оплатила ему учебу, отправила в город, он учился в университете, да в таком древнем, что нашего рынка старше. И что я вижу сейчас? Его! Разве не горе мне? Разве я была ему плохой матерью? Разве он глупый? Нет! Но он бросил учебу и вернулся сюда! Ко мне! Потому что у него любовь случилась. И вот этот, – женщина с нежностью посмотрела на внука, – теперь тоже здесь. Скажи мне, где я ошиблась? Почему хотела, чтобы они жили в другом городе, занимались важными делами, а теперь они снова со мной? И днем, и ночью! И я их снова кормлю, пою и бужу по утрам. Сколько можно работать будильником? У сына есть жена, у внука – мать, но она работать будильником не хочет! И рынок ей не интересен! Можно подумать, мне интересен! А что я могу сделать, если тут все на мне? Ты помнишь, как я заболела в прошлом году? И что случилось?

Да, случилось страшное. Мясной прилавок занавесили какими-то строительными покрывалами и приклеили объявление – пока не работает. Местные жители приходили и впадали в ступор. А что делать? Куда идти за мясом? В противоположной стороне рынка располагался еще один мясной прилавок, но там все было не так, как на этом. Мясо вроде бы такое же, да не такое. Очередь есть, как и здесь, но движется медленнее. Ростбиф и антрекот нарезают, но все равно не так тонко или не так толсто. В общем, все не так.

У меня было такое же чувство, когда я подошла к прилавку, где всегда брала сыр, готовую лазанью, паштет. У той самой Марианны. И он оказался закрыт. Так же занавешен какими-то покрывалами. Я опешила. Не может быть. Здесь всегда была лазанья, сыр и паштет. У меня будто отняли самое дорогое. К счастью, уже на следующей неделе прилавок работал и там стояли те же продавщицы. Марианна все время твердила мне, что я прекрасно говорю по-французски, София предлагала попробовать то, что мне непременно понравится и не придется стоять у плиты. И обеим я была бесконечно благодарна. Как и за скидку на бутылку вина, которую я всегда покупала у них. В супермаркете такого вина не было. Даже если забывала, они клали мне его сами.

– Марианна, передавайте мои благодарности женщине, которая живет в доме над главной площадью. Где стоит прожектор. Я не знаю ее имени, но она меня к вам отправила, – сказала как-то я.

– Лаура? О, она великая женщина! – воскликнула Марианна. – Она свела в могилу моего брата!

– Вы сестра Винченцо? – догадалась я.

– Да, – ответила Марианна. – Младшая. У нас разница двадцать лет. Мама меня родила в сорок семь лет, а Винченцо в двадцать семь. Я была случайным ребенком, мама думала, что у нее начался климакс, а оказалось – беременность. Мы с Винченцо не были близки. А вот с Сержем – да, очень, я его любила, как может любить младшая сестра старшего брата. Он был для меня всем. Лучшим братом на свете.

– Подождите, про Сержа я ничего не знаю, – воскликнула я.

Марианна промолчала и отошла обслужить очередного покупателя. Но я знала кофейню, где все торговцы пили кофе и перекусывали. Там был лучший кофе в округе, надо признать. Хотя он везде был отличный. Я тоже пила там кофе, мне нравилась атмосфера. Можно было посидеть и передохнуть. Пакеты забирали и отправляли в холодильник. Можно было не переживать, что мясо или рыба будут лежать на солнцепеке.

– У меня сын и дочь. Разница восемь лет. Дочь обожает старшего брата, ластится к нему, а он уже взрослый, бурчит, говорит, что это ненормально, – призналась я Марианне.

– Да, я тоже всегда висела на Серже, – улыбнулась Марианна. – У нас шесть лет разницы. Мне он казался самым красивым и самым умным. Я его боготворила.

– И что произошло потом? – спросила я.

– Серж спутался с плохой компанией. Ему было неинтересно работать на рынке, перенимать семейное дело. Ему хотелось вырваться из маленького мира, но не получалось. Он уезжал, но возвращался, снова уезжал и снова возвращался. Отец сказал, что больше не пустит его домой. И Серж жил в туннеле под железной дорогой. Там, где лестница рядом с вокзалом.

Я прекрасно знала ту лестницу. Она вела от железнодорожного вокзала на самый верх. Безумно крутая, практически вертикальная, и невероятно красивая. Но ею редко кто пользовался – с чемоданами подниматься все же тяжело. Лестница заросла цветами, они едва не сваливались на голову. По ней и без чемоданов было тяжело подниматься. Проще по дороге, более пологой. Эта лестница вела в крошечный туннель под железной дорогой. И можно было сразу же попасть на набережную. Но той дорогой пользовались только местные жители, туристы опасались. В этом туннеле всегда кто-то спал. Беженцы с баулами, пьяные. В туннеле было прохладно и хорошо, полицейские туда доходили редко.

– Этот туннель всегда был прибежищем для таких, как Серж. Тех, кто никак не мог найти свой путь, попал в беду, разочаровался в жизни. Когда отец выгнал Сержа из дома, он отправился туда. Винченцо приходил и приносил ему еду. Однажды взял с собой Лауру. Они тогда встречались, были помолвлены. Лаура испекла пирог. Винченцо хотел познакомить брата со своей избранницей.

– Только не говорите, что Серж и Лаура влюбились друг в друга! – воскликнула я.

– Да, так и случилось. С первого взгляда, – пожала плечами Марианна.

Пока два семейства планировали свадьбу, Лаура бегала в туннель к Сержу. Она будто с ума сошла. Ничего не хотела слышать. Винченцо страдал, разрываясь между братом и невестой. Конечно, он все знал. Они ему сразу же сообщили. Лаура была готова сбежать с Сержем, куда он захочет, куда скажет. Но Серж… Он уже был вроде как потерян. Не мог вернуться к нормальной жизни. Много пил. Лаура приносила ему деньги, которые он тут же тратил на выпивку. Она подарила ему цепочку, золотую, а он немедленно ее продал. Лаура плакала, но ничего не могла с собой поделать. Она любила Сержа и не хотела ничего слышать. Винченцо страдал, конечно же. Но и он приносил Сержу деньги, когда тот просил. Когда Лаура узнала, что беременна, Серж исчез. Просто испарился. Никто его не видел и не знал, куда он уехал. Лаура тогда рыдала днями и ночами. Она отказывалась верить, что Серж попросту сбежал. Думала, что с ним произошел несчастный случай, трагедия. Поскольку помолвку так и не отменили, все случилось вовремя. Лаура в результате вышла замуж за Винченцо. Он знал, что ребенок не его, а Сержа. Но принял как родного. Как и вся семья. Племянник, родной. Какая разница, от какого брата? Лаура ждала Сержа каждый божий день. Ходила в туннель, расспрашивала. Но его будто никогда и не было в ее жизни. А жизнь продолжалась. Лаура родила еще двоих детей. Уже от Винченцо. И он их обожал. Как и Лауру. Она же все еще любила своего Сержа, пыталась найти его черты в брате, но не находила. Но была хорошей женой Винченцо и идеальной матерью детям. Никто не мог ее упрекнуть в недостойном поведении или в том, что она не заботится о семье.

– Мне кажется, она в конце концов полюбила Винченцо. Он не был самовлюбленным, как Серж. Сидел с детьми, готовил им пасту. Лаура о нем заботилась. Дети выросли достойными людьми. Лаура хорошо их воспитала, – сказала Марианна.

– Тогда почему вы сказали, что она убила вашего брата? – удивилась я.

– Одного уж точно. А второй просто не вынес потери. У нас в роду все долгожители, а Серж просто сгинул, мы так и не знаем, что с ним случилось. Винченцо умер за месяц до своего семидесятилетия. Никто так рано в семье не умирал. Слишком дорого обошлась ему любовь Лауры, – объяснила Марианна.

– Какая история, – тихо заметила я.

– Да. Лаура до сих пор ждет Сержа. Она не верит в его смерть. И часто ходит в тот туннель в надежде его увидеть. Такая любовь, – ответила Марианна.

Я снова столкнулась с Лаурой на лестнице.

– Подождите, Лаура! – закричала я, не сдержавшись.

– О, ты куда бежишь? – удивилась она, останавливаясь и обмахиваясь веером.

– Скажите, вы любили своего мужа? – спросила я в лоб, хотя обычно не задаю таких бестактных вопросов. Вообще, почти всегда соблюдаю правила поведения. Хотя иногда у меня плохо получается. И вдруг напрямую задала личный вопрос. Дурной тон. На удивление, Лаура ответила:

– Да, по-своему я любила Винченцо, была ему благодарна. Он был старше меня на десять лет, оберегал, опекал. Был благодарен за детей. Целовал мне руки. Он был честным, бесконечно добрым человеком. И никогда не заставлял меня что-то делать. Оставлял право выбора. Со всем соглашался. У меня были собственные увлечения, хобби: я ходила на пение и в кружок, где женщины плели кружево. Я помогала в церкви и участвовала в благотворительных вечерах. Я бы хотела работать на рынке, но это совсем не мое. Я не умею продавать, да и стоять так долго не могу. Хорошо, что сейчас появились компрессионные чулки, это счастье. Как женщины раньше стояли, я не представляю. У Марианны больные ноги, варикоз. Но она привыкла. Говорит, без рынка уже не может.

– Вы больше не вышли замуж и до сих пор ходите в тот туннель. – Я опять нарушила правила приличия, но ничего не могла с собой поделать.

– Марианна рассказала? – улыбнулась Лаура. – Не такая уж это большая тайна. Да, хожу, мне хочется верить, что когда-нибудь Серж вернется. Его тело так и не нашли. Пусть он будет жив, путешествует, живет с кем-то, с кем счастлив. Я хочу верить, что он жив, это самое главное. А Винченцо? Да, он всегда мне говорил, что умрет раньше меня, я лишь отмахивалась. Когда он заболел, я думала, что готова к его смерти, а оказалась не готова. Для меня это стало ударом. Я не знала, как жить без него. Всю свою жизнь прожила с Винченцо, мы знали друг друга с раннего детства. Он был мне другом, соратником, идеальным мужем и отцом. Но не любовником, не возлюбленным. И зачем мне еще раз выходить замуж? Такого, как Винченцо, я больше не найду, такого больше нет. А о таком, как Серж, я давно перестала мечтать. Но я счастливая женщина. У меня был мужчина, которого я любила больше жизни. У меня были страсть, отчаяние, великая радость. И был муж – надежная опора, отец моих прекрасных детей. Бесконечно добрый и нежный. Ни одного упрека я от него не услышала за все годы. Мало у кого такое бывает. Мне не на что жаловаться. К другим судьба не столь благосклонна. А то, что я до сих пор хожу в тот туннель… Это мои чувства, мои воспоминания, мое прошлое, которое никто отнять не может.

Лаура взмахнула веером и пошла вверх по дороге, не оглядываясь.

– Подождите, так Серж был художником? Тем самым? – крикнула я.

– Боже, дорогая, нет, конечно! – кокетливо взмахнула веером Лаура. – Это совсем другая история!

Кто бы сомневался.

Рынки в южных городках похожи друг на друга. Внутри, под крышей, всегда мясо. Есть и овощи, и рыба. На улице могут тесниться готовые пироги, овощи-фрукты, цветы, рассада. Но если они на улице, не под крышей – это не значит, что они хуже. Иногда даже лучше. Посмотрите на очередь к овощному развалу внутри рынка и к точно такому же снаружи. Снаружи будет стоять толпа, причем местных жителей, значит, надо идти сюда и покорно вставать в очередь. Тут точно дешевле, пусть и ненамного. И можно набрать всякого, а если нет всякого, то продавец сбегает к коллегам и принесет. И не надо метаться самой. Здесь же обычно продается не просто рыба, а рыба от рыбаков, утреннего улова. Или не рыба, а мидии, кальмары, осьминоги. Если хотите филе, почистить, то вам внутрь. А здесь все проще – сардины насыплют в здоровенный пакет. Мидии в такой же. Никто не станет промывать, отбирать, вырезать жабры. Но отчего-то эта уличная рыба невероятно вкусная. Особенно сардины. Пока почистишь дома, с ума сойдешь. Мусор лучше выносить сразу же, иначе через час рыбой пропахнет весь дом. Потом эти сардинки можно посолить, обвалять в муке – и на сковородку. Жарятся мгновенно. Можно есть вместе с костями. Как семечки. Не жуя.

Мои дети этого не понимают. Им все, что меньше здоровенной рыбины и не филе, – не рыба. Есть отказываются. А я люблю именно эту мелюзгу. Красную рыбу, название которой я никак не могу запомнить ни на одном языке. У нее здоровенная голова, а тело – так, одна видимость. И опять, пока почистишь, с ума сойдешь. Но мне она кажется сладкой. Я люблю «недорыбу». Ее и в суп можно, и примешать к бульону для ризотто. Вкус становится совсем другим. Мне нравится простая кухня, где все варится вместе, включая головы и хвосты, ничего не выбрасывается, а процеживается. Эта мелкотня пахнет так, что соседи сбегаются спросить, что за рыба.

Есть еще торговцы, своего рода индивидуальные предприниматели или самозанятые, не нашедшие пристанища на рынке. Они бывают повсюду – от греческих островов до Тирренского побережья. Чтобы их найти, надо сходить на набережную, посмотреть лодки рыбаков. Лучше не улыбаться. Рыба – дело серьезное, не подразумевающее глупого хихиканья. Рыбе нужно посмотреть в глаза, и, если находишь отклик, надо брать. Немедленно, не разглядывая других. И тогда рыбак скажет, что сможет привозить рыбу по четвергам к десяти утра. Надо соглашаться. И неважно, что четверг превратится в пятницу или в среду, десять утра – в одиннадцать или восемь. Но рыба будет. Вне графика, вне времени, но будет. И как ни странно, под доставку не придется подстраиваться. Рыбак приедет именно в тот час, когда все дома, дети уже проснулись или не уложены на дневной сон, и все получится как нельзя вовремя.

После рыбака обязательно приедет машина с овощами-фруктами. Водитель погудит несколько раз. Но даже если вы не услышите, продавец придет и протянет пакет с помидорами или огурцами. Скажет немного обиженно: «У вас закончились!» И ведь действительно закончились, откуда он помнит? А еще чеснок, и лучше заранее взять картошку. Она у этого автопродавца удивительно сладкая. Потом возьмешь не четвертинку арбуза, как собирался, а половину, еще и дыню. И обязательно инжир. Как уйти без инжира? Здесь он мягкий, сладкий, можно есть, не очищая. А если с тем самым ростбифом да с сыром, то вообще можно больше ничего не готовить. Салат превращается в полноценный обед.

А есть лавочки, которые приезжают только по выходным. Останавливаются в тени деревьев на крошечной площади. Такие мини-вагончики. И там торгуют фермеры. Хозяин лично стоит у прилавка. Опять же картошка, помидоры, кабачки, но все свое, выращенное вот этими самыми руками. Немного дешевле. Но разницы во вкусе я особо не почувствовала. Зато именно здесь лучше брать домашнее варенье, мед, соусы. Все приготовлено буквально накануне, свежайшее. Можно найти бутылку вина, опять же, из местных сортов, но стоить оно будет дороже, чем в магазине. Сыр тут будет немного выделяться по вкусу – как отличается сыр домашнего посола от того, который произвели на фабрике. Он не лучше и не хуже, просто другой. Как домашний сулугуни первого дня и третьего, то есть в зависимости от того, сколько времени сыр пролежал в рассоле. Я люблю сыр второго дня, он уже достаточно просолился, но еще не совсем соленый. А здесь я беру любой – он всегда вкусный. И хозяева именно таких фургонов всегда набросают в пакет что-нибудь сверху, попробовать. Те же инжир и огурец, выдадут баночку джема или домашнюю итальянскую лепешку – пьядину. В эту лепешку, как в питу, можно завернуть все что угодно: овощи, мясо, сыр. Пьядину всегда берут молодые мамы, пришедшие за покупками: пока они ждут очереди, дети едят лепешку. Да и сами мамы не отказывают себе в удовольствии. Я тоже их полюбила – с рукколой, творожным сыром, помидорами, прошутто. Их пекла жена фермера по рецепту бабушки. Они были чуть грубоватыми, но в самый раз, начинка не превращалась в месиво, при этом распределялась равномерно. Откусив, можно было почувствовать сразу все ингредиенты.

Траву – разнообразные салаты – лучше брать или на таком фермерском выезде, или за рынком, там ее можно нагрузить в корзинку, сколько нужно. И разную. Хоть всю корзинку завали. Я и заваливаю. Правда, например, шпинат можно купить только в магазине. Он там уже чистый и вымытый. Ножки, как мы говорили в детстве, «палки», не все идеально оборваны, но не важно. В моем детстве шпинат, а также щавель, считался основой всего. Его можно и в суп, и в пирог, и просто детям на перекус. Мои дети не любят щавель и не понимают шпинат. Про самый главный вкус моего детства – свекольную ботву – я им не рассказываю. Потому что уже нигде не достать свекольной ботвы. Здесь, в маленьких европейских городках, свекла продается уже отваренной и упакованной в маленькие аккуратные пакетики. На наших рынках свекла продается отдельно, а ботва отдельно. Я уже даже не кричу, что это вообще ни в какие ворота! Никто никогда не продавал ботву! Продавали свеклу, а ботву можно было набрать в ящике сколько захочешь. Зачем мне ботва? Вы когда-нибудь ели пироги со свекольной ботвой и сыром? Вот, за этим и ботва. Когда намечаются очень важные гости, которых ничем не удивить, я пеку пироги с ботвой. Раньше такие пироги пекли от бедности, потому что не было мяса или мало сыра. Пироги же выходили красивыми, яркими и непременно вкусными. Это уникальный рецепт – трава, смешанная с сыром. В любых пропорциях. Сколько есть, столько и смешать. На пироги, в омлет или в яичницу на завтрак просто нарезать сыр и выложить на одном блюде со шпинатом или щавелем – можно есть и в сыром виде, завернув в лепешку или в лаваш.

А вот чеснока молодого здесь почти нет. Нужно искать, специально заказывать, чтобы привезли. Чеснок, здоровенный, пронизанный красноватыми жилками, размером с ладонь. Его ни в коем случае нельзя чистить до конца, иначе ничего не останется. Сам чеснок под многочисленными слоями еще мелкий, а слои обильные. Снять надо только верхние, а нижние мелко нарезать, чеснок просто раздавить ножом. Запах – умри все живое. Или воскресни. Я воскресаю. Когда в доме чувствуется запах чеснока, специй, он начинает жить. Когда пахнет травами, на разделочной доске лежат помидоры, на сковороде шипит масло… Да, хочется жить. Эти запахи мертвого из могилы поднимут. Кстати, это не шутка, а чистая правда.

Как Темур Асламбекович стал рыбой

Я была маленькой, и бабушка оставила меня у соседей – сама отправилась по делам. Я прекрасно помню, как хозяин дома дядя Лева лежал, будто умер. Прибежала невестка и с ужасом сказала, что дядя Лева не дышит и не шевелится. Точно умер. Тогда его жена, тетя Нина, не моргнув глазом спокойно встала к плите и начала жарить чеснок, потом добавила помидоры, потом шпинат. Потом размешала яйца в миске и залила ими сковороду. Хозяин очнулся ровно к тому моменту, когда омлет был готов. Впрочем, дядя Лева любил прикинуться мертвым, чтобы вокруг него все забегали и немножко поволновались. На тетю Нину его очередное умирание не действовало, а невестка переживала и всех поднимала на ноги. Да и я тогда, если честно, поверила, что сосед совсем умер. Лежал и не двигался, кажется, даже не дышал.

– Зачем ты опять девочек напугал? – ругалась тетя Нина, показывая на меня и невестку, на которой лица не было.

– Так я и вправду умер! – отвечал дядя Лева. – Сто раз умер, пока завтрака дожидался! Я что, воздухом должен питаться? Разве я святой? Нет! Я хочу омлет, а ты не спешишь его приготовить.

– Боже, дай мне терпения, – всегда причитала тетя Нина.

Впрочем, дядя Лева все же накаркал себе смерть, как всем говорила его жена. Он действительно однажды лег на кровать, сложил руки на груди и умер. Тетя Нина пожарила омлет и только потом поняла, что на этот раз ее супруг умер окончательно.

– Он так долго репетировал. Неудивительно, что Смерть пришла за ним. Чтобы уже двадцать раз к нему не бегать, – спокойно объясняла скоропостижную смерть мужа тетя Нина. – Поди разбери, по-настоящему он умер или только вид делает? Очень хорошо Лева вид делал, даже Смерть поверила.

Это объяснение всех устраивало, считалось логичным и разумным. Ну кто из-за омлета будет себя мертвым представлять? Конечно, и самой Смерти надоели спектакли Левы.

Или Заурбек. Он всегда боялся подавиться рыбьей косточкой. Точнее, твердил, что от рыбьей косточки, застрявшей в гортани, умрет. Как умер его отец, а до этого дед. Семейное проклятие. Заурбек заставлял свою жену Земфиру вытаскивать из форели все косточки до единой и только после этого подавать ему филе на тарелке. А в форели очень много косточек. Земфира очень старалась, но одна, а то и две кости все равно оставались. Заурбек очень любил речную форель, и его жена мучилась с косточками регулярно. Уже смотреть не могла на рыбу. Других домашних дел по горло – и стирка, и огород, и палисадник, и подушки просушить, а она стоит и кости рыбьи выбирает. Остальное кто за нее сделает? Может, судьба услышала ее молитвы. Заурбек действительно умер, подавившись косточкой. Только не рыбьей, а абрикосовой. Как он ее умудрился проглотить, никто не понимал. Но что случилось, то случилось. Нечего было подсказывать Смерти, от чего он должен умереть. Смерти все равно, от какой косточки, рыбьей или фруктовой. Может, и забыла бы, не пришла бы за Заурбеком. А тут заглянула, увидела, как Земфира над рыбой мучается, как кости выбирает, и вспомнила. Решила, что хватит бедной женщине так убиваться, когда еще дел по горло, и забрала Заурбека, когда он решил абрикос съесть. Все решили, что очень логичное объяснение.

Впрочем, речная форель – действительно что-то невероятное. Она сладкая, не пахнет рекой совсем. Она пахнет горами, ледниками. Вода в горных реках дико холодная. Как-то бабушка отправила меня в горный санаторий, построенный для детей, страдающих заболеваниями легких. Я все время кашляла, мучилась бронхитом. И нас, детей, водили на горную реку каждый день. Мы разувались и заходили в воду по щиколотку. Стояли десять минут – медсестра засекала по секундомеру. Это называлось закалкой. Многие страдали, прыгали на месте – ледяная вода щипалась, кололась, а я наслаждалась. Мне нравилось, как сильное течение – а оно всегда бурное в горных реках – бьет по ногам. И через некоторое время ноги перестаешь вообще чувствовать, будто их и нет. И вот только тебя настигает блаженство – холод уходит, остается только ощущение воды, как медсестра вытаскивает тебя из реки и выдает колючее шерстяное одеяло. Им следовало растереть ступни до красноты. Медсестра ходила и проверяла – достаточно красные ноги или еще нет. Вот это было по-настоящему больно и неприятно. Лучше уж в реке стоять. Ноги начинали гореть сразу же. Не только ступни, а до колен. И казалось, даже встать на ноги больше не сможешь, потому что и больно, и жарко, и опять колет, но уже по-другому. Но на следующий день процедура повторялась. Мы, дети, верили, что, если, стоя в воде, увидишь проплывающую мимо рыбу, нужно немедленно загадать желание, пока она не уплыла. И оно обязательно исполнится. Кто-то из старших мальчишек пытался ловить рыбу руками, но после одной-двух попыток сдавались – руки немели. Эту же рыбу, чуть дальше по течению, ловил для нас повар санатория, Темур Асламбекович. Этот заядлый рыбак был убежден, что мясо больным детям вредно, а рыба очень полезна. Так что речную форель мы ели регулярно. Мое детство – это вкус горной речной форели. Как и ледяная вода.

Иногда девочек отправляли помогать повару. Он чистил рыбу и складывал ее в таз. Мы же снова отправлялись на речку – это уже называлось оздоровительной прогулкой – и промывали рыбу в реке. В том горном поселке, где находился санаторий, верили в силу воды. Ею смывали болезни, промывали горло и нос. Ею же – рыбу. Темур Асламбекович считал, что рыбу нужно промывать там, где ее выловили. Иначе вкус будет не тот и целебные свойства пропадут. Так что старшие девочки, включая меня, сидели с тазиками на берегу реки и мыли рыбу в ледяной воде. Я помню, как руки немеют, пальцы уже не чувствуешь, течение бьет по рукам, а ты из последних сил пытаешься не упустить тушку рыбы. И нет медсестры, которая следит за секундомером. Она не придет и не выдаст шерстяное одеяло, чтобы растереть руки. Пока не промоешь тазик рыбы, назад не вернешься. Как это сочеталось с остальными оздоровительными процедурами, я не знаю. Но до сих пор руки не приспособлены к ледяной воде, скорее в кипяток их засуну.

И все-таки та форель была неизменно вкусной. Мы, конечно, страдали, морщились, жаловались, что опять рыба, но уплетали за обе щеки. Не от голода, а оттого, что форель была сладкой, нежной, чуть с дымком – Темур Асламбекович в любое время года жарил ее только на мангале. Он не признавал сковородок. Твердил, что они рыбе «не идут». Будто речь шла о платье – идет, не идет. Как и многое из уникальных блюд моего детства, я больше такой форели не ела.

Темур Асламбекович казался нам глубоким стариком, хотя сейчас я понимаю, что ему было немного за пятьдесят. Но восточные мужчины зачастую рано взрослеют, быстро седеют и потом еще много лет никак не меняются внешне. Темур Асламбекович, занимаясь чисткой рыбы прямо на берегу реки здоровенным тесаком на здоровенном же камне, рассказывал нам, как хотел бы быть похоронен. Чем страшно пугал.

– Хочу, чтобы меня сожгли, а пепел развеяли вот здесь, на этом самом месте, над рекой. Тогда я буду как рыба. Смешаюсь с водой и уплыву, – мечтал он.

Мы молчали, как те рыбы. Кремации в селах были не приняты. Ходили слухи, что в городах так делают, но в селах нет. Только похороны, только в земле. А тут Темур Асламбекович рассказывает, что после смерти хочет стать рыбой. Но к странностям взрослых дети быстро привыкают, так что очень скоро мы перестали обращать внимание на рассуждения повара. Он же мечтал после смерти превратиться именно в форель, вот такую, речную, горную.

– Тогда вас тоже кто-нибудь выловит, пожарит и съест, – как-то не сдержалась я.

Кажется, эта мысль Темуру Асламбековичу в голову не приходила. На несколько дней он избавил нас от своих рассказов. Вероятно, обдумывал, куда ему уплыть, если станет рыбой, и где его не смогут выловить.

Его желание тоже исполнилось. Наверное, слишком часто он шептал его реке. А вода умеет исполнять заветные мечты. Темур Асламбекович утонул на том самом месте, где всегда рыбачил. Наверняка он потянулся за рыбой и оступился на скользких камнях, а бурное течение подхватило его и унесло. На той реке никто и не пытался выловить тело. Это было невозможно. Так что Темур Асламбекович все же стал рыбой, если можно так выразиться. Пусть и не в виде пепла. Но его бы все равно не кремировали. Так что, если он и желал найти покой в реке, так и случилось. Воспитатели боялись, что дети будут плакать, но мы ни слезинки не проронили. Все случилось так, как хотел повар. Так чего же слезы лить? Похорон тоже не было – хоронить некого. В санаторий экстренно наняли нового повара, который любил мясо и «не умел рыбу». Так что мы снова стали есть котлеты, люля и шашлыки. Новый повар очень радовался мангалу, оставшемуся от Темура Асламбековича, и закармливал нас шашлыками. А мы только были рады избавиться от повинности второй раз за день ходить на реку и мыть рыбу. Дети вообще эгоисты. Во всем видят собственную выгоду, даже в чужой смерти.

Или, например, Артурчик – о нем я еще не раз расскажу. Умер так, как жил. Пройдоха, аферист, всегда хотел урвать что-то задарма. И умер так же нелепо. Свалился с нового, только установленного электрического столба. Старые были деревянные, а этот новый, бетонный. И этот новый вроде как и электричество лучше дает, и антенна телевизионная от него работает без помех. Зачем Артурчику понадобился этот столб – непонятно. Телевизора у него не было. А электричество? Так он один живет, зачем ему столько? Артурчик же решил подсоединить свою антенну к новому столбу, чтобы ни за что не платить. На старые деревянные столбы даже мальчишки залезали, посоревноваться, кто выше, или чтобы забраться на стоявшее рядом тутовое дерево. На бетонный даже самые отчаянные не лезли. Ходили слухи, что на него только со специальным оборудованием можно – креплениями, которые называются «кошки», или монтерскими когтями-лазами. И то уметь надо. Но Артурчик же совсем с ума сошел. Сорок лет, а ума так и нет. Не нажил. И жены рядом не было, которая бы ему скалкой по голове надавала. И детей нет, из-за которых стыдно позориться, а лучше себя поберечь, чтобы они сиротами не остались. Вот он и полез. И ладно бы его током ударило. Многих мальчишек ударом тока сбивало с деревянных столбов. И все в селе по очереди караулили лихачей: кто собирался забраться на электрический столб, соседи сбивали крапивой, тумаками и обещаниями, что убьют сами. Вот Жорик в последний раз полез, так мать его мокрым веником для паутины назад сбила. Веник был на длинной ручке и мягкий. Когда тете Инессе соседи сообщили, что ее Жорик полез на электрический столб, она взялась за веник. Но только сначала вымочила его в ведре, чтобы стал жестким, а потом вставила в него стебли старой, самой болючей крапивы. И этим веником отхлестала Жорика так сильно, что с тех пор он мимо электрических столбов пробегал, держась за попу.

Так вот, никто не ожидал, что Артурчик – взрослый уже мужчина, не ребенок – полезет на новый столб. Кое-как ему удалось доползти до середины, откуда он, естественно, свалился. Ничего бы не случилось, высота была небольшая, но электрик, который проверял столб и провода, оставил на земле «кошки». Зачем таскать, если завтра возвращаться. Артурчик упал на эти «кошки» с шипами. И его можно было бы спасти, но один шип попал в артерию. Артурчик умер на месте. Вот такая смерть, нелепая, какой была и его жизнь. Опять же, никто не удивился. Так и должно было случиться. Артурчик сам себе выбрал судьбу. Впрочем, всех мальчишек в селе после этого пугали этими «кошками». Мол, под каждым столбом такие лежат. Упадешь – и все, закончишь жизнь как Артурчик. Некоторое время на столбы никто не лазал.

На перевоспитании у бабушки Венеры

Я выросла в северокавказском селе. Рынок там назывался базаром и был главной частью местной жизни. Туда приходили за сплетнями, последними новостями. Базар располагался на второй по значимости площади рядом с железнодорожным вокзалом. Главная площадь – имени Ленина – естественно, находилась перед зданием Дома культуры и памятником Ленину. Там проходили все торжественные мероприятия – от приема в пионеры до чествования передовиков производства. А здесь, на этой привокзальной площади, кипела настоящая жизнь. На вокзале же находился магазинчик, где продавалась самая вкусная халва на всем белом свете. И самые вкусные пирожки с повидлом. За эту халву и пирожки жизнь точно можно было отдать. Бабушка выдавала мне рубль – на кино, мороженое. Но я все тратила на халву и пирожки. Тем более что новое кино привозили редко и в кинозал не всегда пускали детей, а старое я посмотрела уже раз двадцать. Тогда в моде были индийские фильмы с песнями и танцами «джими-джими а-ча-а-ча» и турецкий фильм «Королек – птичка певчая». Еще один фильм моего детства – «Гостья из будущего». В музыкалке все старались подобрать мелодию к «Корольку» и «Гостье», а у кого это получалось лучше всего – тот и герой. «Королька» мы с подружками посмотрели не двести раз, а тысячу. И каждый раз плакали.

При чем здесь базар? Кинотеатр был поблизости. Мои подружки-соседки на летние месяцы были приговорены к базару. Они продавали черешню, вишню, все, что успели собрать в огороде накануне. И пока не продадут, никаких развлечений. К счастью, на базаре стояла бабушка Венера. Мои подружки оставляли ей корзинки, и мы убегали в кино или просто погулять. Бабушка Венера всегда соглашалась присмотреть за «товаром».

– Гуляйте, пока есть возможность. Настоитесь еще, – говорила она.

Мы, конечно же, ничегошеньки не понимали про «возможность», которая сейчас есть, а потом она вдруг исчезнет. Я тоже не очень про это понимала, потому что моя бабушка не гоняла меня на базар продавать черешню, а вечером я если и лазила на дерево, то только чтобы набрать ягоды для себя. Там же, на дереве, их и съесть.

После сеанса в кино мы бежали назад, бабушка Венера отдавала пустые корзины и вырученные за товар деньги. Это был настоящий праздник и еще одно страшное запретное удовольствие – купить петушок на палочке у цыган, что нам всем было категорически запрещено делать. Вроде как ходило поверье, что в эти петушки цыгане что-то подмешивают, дают детям, а потом их похищают. Детям нужны страшилки, в которые легко поверить. Взрослые часто твердили, что готовы приплатить цыганам, чтобы нас хотя бы на денечек кто-нибудь украл. Ну просто с ума сводят своими проделками! Мы тоже мечтали оказаться где-нибудь в другом месте хоть на денек – это же настоящее приключение, которых отчаянно не хватает. Но нас никто не крал и даже не собирался. Мы сами подбегали к цыганам, которые появлялись на базаре, и умоляли взять нас в свой табор. Хотя бы на время. Обещали вести себя хорошо. Но цыгане, едва завидев нашу компанию, сами спасались бегством. Тете Азе, которая торговала на базаре петушками, доставалось больше всего, поскольку мы ее считали главой табора. Ей даже пришлось идти в редакцию районной газеты, которую возглавляла моя бабушка, и умолять написать статью о том, что цыгане детей не воруют, своих хватает, и в табор никого не принимают, как в пионеры. Бабушка улыбнулась и обещала посодействовать – поговорить с родителями этих несносных детей.

– И с внучкой своей тоже поговори, – попросила тетя Аза, – она первая в табор просится.

Бабушка кивнула, а вечером меня ждал серьезный разговор.

– Почему ты просилась у тети Азы в табор? – спросила бабушка. Она сидела за своим любимым секретером – там открывалась крышка, а внутри было много ящичков. Этот секретер был самым ценным предметом для бабушки. Она его возила из одной квартиры в другую, легко расставаясь с остальными вещами, но только не с секретером, набитым письмами, рукописями, блокнотами. Если бабушка вызывала меня «к секретеру», дело точно было важным. Значит, мытьем всей обуви, имеющейся в доме, или другим легким наказанием вроде прополки палисадника я не отделаюсь. Единственное, что могло меня спасти – правда. Бабушка не терпела ложь, даже невинную, если считала, что речь идет о серьезных вещах. Отчего-то мои попытки примкнуть к табору она не сочла невинной проказой, как родители остальных детей из нашей компании.

– Там мне будет лучше. Там у меня будет дом, – честно заявила я.

Бабушка чуть не поперхнулась чаем. Она думала, что я жажду приключений, а я мечтала о стабильности и доме.

– Но у тебя есть дом. Здесь, со мной. И в Москве с мамой, – заметила бабушка, пытаясь сохранить спокойствие.

– Нет, это не то. Я не знаю, когда мама приедет, и куда меня заберет, и когда мы доедем до Москвы, если вообще доедем, – бабушка кивнула. Так было не раз и не два. Даже не три. Мама клялась, что мы едем в Москву, только сначала заедем ненадолго в Геленджик, Гагры, Ханты-Мансийск, на Крайний Север или в пустыню Сахара – не важно. Там у нее, адвоката, появились клиенты, работа. А потом сразу же домой, в Москву. Но в Москву не получилось, поэтому я опять оказывалась в селе у бабушки.

– Ты же знаешь, что цыгане – кочевой народ, – напомнила бабушка.

– Да, только они здесь живут столько же, сколько и я, и никуда не уезжают, – ответила я.

Что было чистой правдой. Цыгане расположились рядом с селом, на его окраине, и постепенно обустраивались. Дети ходили в нашу школу, в музыкалку.

– С ними я хотя бы буду знать, что никуда не уеду. И тебя смогу навещать, – продолжала я свои рассуждения.

Бабушка хлопнула крышкой секретера, что означало, что она в гневе. И я даже боялась представить, что мне за это обрушится на голову. Предполагала самое страшное. Хотя все самое страшное я вроде бы уже испытала. И колорадского жука с картошки собирала, и крапиву молодую рвала, и соседям в подготовке к свадьбе на кухне помогала. Кастрюли песком чистила, сковородки до блеска оттирала. Но бабушка придумала кое-что получше – сельскую библиотеку. Каждый день я должна была идти туда утром и помогать Земфире Алановне, главному библиотекарю, с разбором книг. Заполнять формуляры, расставлять карточки в картотеке и так далее. Читать в том возрасте я особо не любила, вся жизнь для меня была тогда во дворе, на базаре, на вокзале, а не на страницах книг. Бабушка, думаю, даже не представляла, какой эффект возымеет придуманное ею наказание. Я вдруг начала читать запоем. И вскоре к бабушке в редакцию прибежала Земфира Алановна с просьбой забрать меня из библиотеки. Я сижу часами на полу, не ем, не пью, не хожу в туалет. Только читаю. Даже на собственное имя не реагирую. И скоро так уйду в жизнь литературных героев, что про настоящую забуду. Бабушка опять тяжело вздохнула. Со мной всегда так было. Захочешь наказать, получится все наоборот. Так, кстати, получилось и с базаром, но об этом позже. Впрочем, главная цель была достигнута: я целыми днями сидела в библиотеке и больше в табор не просилась. На страницах книг мне было находиться интереснее, да и от дома до библиотеки бежать ближе, чем к цыганам.

Впрочем, остальным детям тоже придумали разнообразные наказания и запретили ходить толпой за цыганами и канючить. Так что тетя Аза на время вздохнула спокойно, как и весь табор.

Что касается запрета на петушки, я думаю, дело было в красителях и количестве сахара – они имели особенность прилипать к зубам намертво. А стоматолог был только в городе. И уже тогда его услуги обходились дорого. Так что петушок того точно не стоил. Но кто же слушает родителей? Мы покупали разноцветные петушки и экспериментировали, какой меньше прилипает к зубам – желтый, зеленый или красный? Все склонялись к тому, что желтый, но он не такой вкусный, как красный. Зеленый – непонятно, то прилипал, то нет, то вкусный, то не очень.

А еще козинаки. Какая же неимоверная вкусность! Впрочем, я очень долго думала, что козинаки правильно называются «козьи каки». Именно так мне и слышалось, когда я приезжала в село, а в Москве козинаки вообще не продавались. И я первое время боялась их пробовать, гадая, что за сладость с таким неблагозвучным названием. И почему все их так любят. Любимая детская шалость – насыпать в свернутый из газеты кулек козьи какашки и выдать их за изюм. Так что жизнь быстро научила нас разбираться в разновидностях животных экскрементов. И даже с большого расстояния мы могли отличить козьи какашки от овечьих, коровьих лепешек, птичьего или куриного помета.

О, я вспомнила самое страшное наказание. Делать кизяк. Это навоз овец, лошадей, коров, в который замешивают солому, сено, опилки, формируют эту массу в брикеты или кирпичи, высушивают и используют в качестве топлива. Дрова стоили дорого, их не всегда вовремя могли привезти, поэтому иногда зимой печи топились кизяком, который на всякий случай хранился в дальнем сарае. Но делать кизяк нас, детей, отправляли, чтобы не убить лично. Когда мы натворили что-то совсем ужасное даже по местным меркам и уж очень сильно заставили нервничать родных.

Мама рассказывала, что в детстве очень часто делала кизяк. Я же делала только однажды, хотя вообще была не виновата. Это все Эдик. Он был в меня влюблен и решил украсть, как настоящую невесту. Чтобы я больше никому не досталась, о чем он в свои девять лет очень переживал. Мне было восемь, и я тоже мечтала выйти замуж за Эдика. Лучше сейчас, чем прослыть старой девой. Это ж какой позор на бабушку навлеку! Мало ей моей мамы, опозорившей честь семьи, так еще и я не смогу нормально выйти замуж! Так что, когда Эдик рассказал мне свой план по моему же похищению, я немедленно согласилась.

План был такой. Мы сбегаем и забираемся в вагон товарного поезда. В нашем селе товарные поезда иногда останавливались. И дольше чем на две минуты, как пассажирские. Могли простоять час или два. Так что Эдик сказал, что время у нас будет. Мы залезаем в вагон, прячемся, а на следующей станции вылезаем уже как суженые-ряженые до конца своих счастливых дней. Вся наша компания, конечно же, знала о нашем плане и всячески помогала. Кто-то отвлекал машиниста, кто-то помогал отодвинуть дверь вагона и забраться внутрь. Моя подружка Фатимка собрала нам в дорогу еду и плакала, будто провожая в медовый месяц. Эдик планировал, что мы сойдем на следующей станции и вернемся по железной дороге домой. Предстанем перед родными, и все – мы муж и жена. Я уже знала, что в этом случае союз считался бы нерушимым.

А все, что было связано со стабильностью, меня очень привлекало. Я тогда подумала, что лучше останусь в семье Эдика, куда меня непременно должны отправить, чем поеду с мамой не пойми куда. И этот вариант, пожалуй, даже лучше табора. Я вспомнила все, что прочла за время наказания в библиотеке, и решила, что это вполне литературный вариант. Так что наше бегство удалось. Но поезд не остановился ни на следующей станции, ни через одну.

Всю нашу компанию вызвали в редакцию газеты, чтобы всем стало страшно, и устроили допрос. Бабушка сидела за здоровенным редакторским столом. Вообще-то она его терпеть не могла, но для повышения ее значимости он подходил идеально. В село же был срочно вызван из города Заур – старший брат моей подружки Фатимки, работавший следователем. Он был гордостью села, первым достигшим такой важной должности, и всех детей призывали на него равняться и брать с него пример. Заур приехал в форме и стоял рядом с бабушкой с грозным лицом. Конечно, Фатимка не выдержала и разрыдалась, остальные крепились, но тоже сдались. Они рассказали про похищение невесты. Бабушка открыла бутылку какого-то уникального подарочного коньяка и выпила, как воду, хотя вообще не пила. Заур звонил в город и просил выяснить, на какой станции могут оказаться жених с невестой возраста девяти и восьми лет. Да, в товарном поезде. Надо их найти и вернуть домой.

Вот после этого я и была приговорена к изготовлению кизяка. Кажется, на месяц. Эдика тоже наказали, я уже не помню, как именно. И запретили приближаться ко мне на расстояние меньше ста метров. Да Эдик и не хотел приближаться. От меня пахло так, что хоть на двести метров отойди, и то запах почувствуешь. А я раз и навсегда передумала выходить замуж, раз потом приходится месить кизяк. Лучше уж старой девой остаться…

Козинаки тоже продавались в привокзальном магазине. Из семечек подсолнечника. Мои первые молочные зубы прекрасно удалились с помощью козинаков. Шатается зуб, откусываешь козинак – и все, ходишь без зуба. Все пользовались именно этим способом удаления молочных зубов. Но я научилась грызть козинак за щекой, поэтому передние молочные зубы у меня еще держались, а коренные уже росли. Так что я ходила как акула – с двумя рядами зубов. И никакой козинак, никакое яблоко, никакие петушки на палочке на них не действовали. Да и никто в те времена не возил детей к стоматологу, не проверял кариес. Что выросло, то выросло. Что отвалилось, то и отвалилось. Уже в Москве моя мама все же отвела меня к ортодонту, который решил, что напишет докторскую диссертацию, – чего в моих зубах только не было и как они вообще могли вырасти таким образом, было непонятно. Мне сделали пластинку, которую я должна была носить днем, а ночью класть в стаканчик с водой. Пластинка ужасно пахла. Ее ни в коем случае нельзя было сломать. Что я и сделала в первый же день, вернувшись к бабушке в село. Сначала откусила халву, потом козинак, а потом заела петушком. Все, от пластинки остались одни запчасти. Так что мне пришлось ходить с кривыми, но крепкими зубами. Я грызла грецкие орехи, кукурузу и вообще не думала о зубах. Как и многие мои подружки. Зачем девушке улыбаться? Нужно стоять с ровной спиной, опустив глаза вниз. Тогда, возможно, к тебе и посватаются. К счастью, как коням, в зубы девушкам на выданье не заглядывали. А стоило. Я вот своему мужу все время говорю, что надо было. Иначе существенная часть семейного бюджета не уходила бы на мои коронки.

Однажды я как-то плохо отозвалась о бабушке Венере. Мол, торговка, не более того. Я имела в виду, что моя бабушка – журналист, главный редактор газеты, это да, достижение, а стоять на рынке – так себе карьера. И тогда бабушка отправила меня на базар. К пяти утра. На помощь бабушке Венере. И делала так каждый день. Сначала к ней домой, забрать корзины, донести на руках, а не на велосипеде – сама же бабушка Венера ведь на себе все таскала. Все убрать, смыть грязь и пыль, красиво разложить, потом стоять и продавать. И за себя, то есть за бабушку Венеру, и за подружек, которые оставляли ей свои корзины. После первого дня я лежала пластом на кровати, не чувствуя ни рук, ни ног, и умоляла бабушку меня простить. Клялась, что больше никогда не скажу ничего плохого про Венеру и остальных торговцев. Но бабушка отправила меня на базар и на следующий день, и через день. Все три летних месяца я провела на базаре, хотя должна была уехать с мамой в Геленджик или еще куда-нибудь на море отдыхать. Три месяца я вставала к пяти утра и шла к бабушке Венере. Три месяца продавала фрукты и овощи, пока мои подружки бегали в кино. И я поняла, что бабушка Венера отдает им деньги из своих. Вишня и черешня в сезон очень плохо продаются. Бабушка Венера торговала себе в убыток, чтобы мы, девчонки, могли посмотреть кино, порадоваться жизни, купить петушок на палочке. Она хотела продлить нам детство, которое в селе заканчивается слишком рано.

Спустя три месяца пребывания на базаре я могла продать что угодно. Меня все обожали. Мне стала нравиться моя работа. Только бабушка Венера оставалась недовольна. Каждый день после закрытия базара она приходила в редакцию к моей бабушке, шла в ее кабинет главного редактора и говорила: «Ей там не место. Хватит. Засосет, не вытащишь». Бабушка кивала, но я все еще была приговорена к базару.

Чтобы я не ходила на базар пешком, наш сосед дядя Костя с разрешения бабушки выдал мне свой старый велосипед, от которого предварительно открутил седло, и примотал на раму детское одеяло. Тогда такие одеяла – в клеточку, или красные, точнее, темно-бордовые, или синие – были везде и у всех. В детских садах, в больницах. Я вообще другой расцветки не помню. Но я все равно не могла ездить на раме – ноги не дотягивались до педалей, приходилось скатываться попой с рамы туда-сюда. Велосипед все же был взрослым. Тогда я стала ездить, просовывая ногу под рамой. Тоже не очень удобно – я ездила, скрючившись, но быстрее, чем если доставать каждый раз до педалей. Сумку с «закрутками» бабушки Венеры – персики, огурцы, помидоры – я приматывала веревкой к багажнику велосипеда. Приходилось ехать очень медленно и осторожно – банки звенели так, что могли разбиться на первой же кочке, а фрукты и овощи – рассыпаться на первом же повороте. На рынок я приезжала взмокшая, будто только что искупалась в речке. Даже волосы были мокрые от пота. Велосипед я ненавидела. Кстати, потом я научилась ездить с одной рукой, совсем без рук, по кочкам, пригоркам не хуже мальчишек. Но до сих пор не люблю велосипеды.

Бабушка Венера тем летом стала, как сказали бы сейчас, лучшим продавцом базара. Она закатывала огурцы и помидоры не в трехлитровые банки, как делали все, а в литровые, что считалось муторным занятием. Проще закатать трехлитровую. Но именно маленькие баночки вдруг стали пользоваться популярностью. Их можно было открыть, съесть огурцы или помидоры в тот же вечер, не оставляя на завтра три огурца и один помидор. На следующий день они невкусные. Бабушка Венера улыбалась и пожимала плечами – мол, само так получилось. У нее был совсем небольшой погреб. Да, давно мечтала о большом, но кто выроет? Так что в маленьком как раз помещались литровые банки, а трехлитровые на полки не влезали. Да и сами полки были старыми, не выдержали бы веса.

Бабушка Венера не успевала делать вдруг ставшие выгодным для продажи товаром маленькие баночки с малосольными огурцами и помидорами. А я стояла за прилавком. Когда подружки бросали на прилавок свои корзины и убегали, я поначалу молчала, а потом не сдержалась. Продавала, конечно, но выдавала столько, на сколько продала. И рассказала девочкам, что бабушка Венера свои докладывает, чтобы им было весело. Девочки поначалу на меня обиделись, а потом сами встали за прилавок. Нам было весело торговать вместе, пусть даже иногда у нас покупали из жалости. Всем нам не терпелось побыстрее сбежать с базара. Мы репетировали сценки для праздника, танцы для ансамбля, пели песни для хора. Так что покупателям предлагался не только товар, но и небольшой концерт. Если поначалу я страдала, что не поехала с мамой на море, то в конце августа не представляла, как буду жить без базара. Я даже умоляла бабушку не отправлять меня в школу, чтобы остаться торговать. У меня ведь очень здорово получается! Зачем мне дурацкая математика – я и так прекрасно считаю! Зачем мне литература – на базаре таких историй наслушаешься, что ни в одной книжке не прочтешь! А правила русского языка, кому они вообще нужны? Никто так на базаре не говорит! Бабушка ахнула и решила, что мое перевоспитание закончено. Но я все еще бегала на базар при любой возможности, чтобы просто там побыть некоторое время. Мне там было хорошо.

На базаре я узнала, как пахнут травы, как живут люди, каждый день стоящие у прилавков. Насколько это тяжело. И насколько это затягивает. Я первой узнавала все сплетни, подслушивая взрослых. И всегда была сытой. Меня кормили на убой. Что самое вкусное? Помидор, посыпанный солью, с куском еще горячего хлеба. Самое вкусное – корочка сверху, слегка припекшаяся. Возвращаясь от бабушки из села в Москву, я всегда удивлялась разным названиям в булочной: батон, хала, бородинский, деревенский. В селе было одно название – «хлеб». И никто никогда не брал один хлеб. Всегда несколько. Один съедался сразу – по дороге из магазина до дома. А в Москве одного батона хватало на три дня.

Тетя Лала – продавщица в привокзальном магазине – приносила мне ломоть халвы, до одури пахнувшей подсолнечным маслом и семечками. В самой халве обязательно попадались ошметки. Иногда целая семечка, но чаще – лузга. Я спросила у дочери, знает ли она, что такое «лузга»? Конечно, получила в ответ недоуменный взгляд. Шелуха семечек. Семечки не грызут, а лузгают. Поэтому лузга. Вот дядя Сослан, он торговал овощами, но не всеми – картошка, морковка, лук, чеснок. Кажется, вообще не расставался с кульком семечек. Лузгал в ожидании покупателей. А когда покупатель подходил, дядя Сослан откладывал кулек, тщательно вытирал руки огромным носовым платком. Тем же носовым платком дядя Сослан обтирал картошку от грязи, чтобы показать, что она хорошая, без червоточин. А длинным ногтем на большом пальце сдирал кожицу, доказывая, что картошка молодая, только выкопанная. Дядю Сослана спрашивали, почему он не торгует помидорами или огурцами, было бы удобнее купить все сразу, но дядя Сослан морщился. Он ничего не понимал в помидорах и огурцах и отправлял всех к бабушке Венере. Та как раз могла подсказать, какой сорт самый вкусный и самый сладкий. Какие помидоры лучше пойдут на закрутку, а какие огурцы можно не чистить, кожица у них сладкая. Заодно расскажет, сколько соли добавить в закрутку, сколько положить сахара и какой перец лучше. Бабушка Венера клала красный, стручковый, острый, а горошек не любила. Чеснок, напротив, брала старый, не молодой. Он ярче проявлялся в маринаде.

Мне жаль, что я была маленькой и не понимала ценность рецептов бабушки Венеры. Сейчас бы я ходила за ней и записывала. Память что-то сохранила, а что-то стерла подчистую. Например, я запомнила, что при выборе арбуза нужно смотреть не только на хвостик, который должен быть сухим, а еще на «жопку». Только бабушка Венера умела в огромной груде арбузов отыскать Арбузиху. Потому что именно Арбузиха была самой сладкой. Именно из нее доставали семечки, чтобы посадить. Никакие арбузы не сравнятся по сладости с Арбузихой. Жаль, в куче обычно попадаются арбузы. Бабушка Венера ела Арбузиху с хлебом. Утверждала, что нет ничего вкуснее этого.

Я помню, что только у бабушки Венеры на прилавке, у единственной на базаре, лежала тканевая скатерть. Не клеенка, как у многих, и не просто деревянный настил. А именно тканевая скатерть. Не белая, а бежевая. Бабушка Венера стирала ее каждый вечер, вывешивала во дворе, чтобы утром положить уже чистую. Иногда эту скатерть стирала я, замывая пятна.

– Зачем вы такую скатерть кладете? – спросила я как-то.

– Мне нравится. Так мне приятно, – пожала плечами бабушка Венера.

Только спустя очень много лет я ее поняла. Хозяйке должно нравиться, должно быть приятно. Неважно, где находится стол – дом это или прилавок на базаре. Бабушка Венера проводила там каждый день, и ей хотелось, чтобы глаз радовался. Поэтому она всегда стелила свою любимую скатерть. Не для покупателей, которых эта скатерть, безусловно, подкупала и они стремились именно к прилавку бабушки Венеры, а для себя. Ей хотелось облокачиваться не на деревяшки, не на клеенку, а на настоящую скатерть. Свежевыстиранную, всегда идеально чистую.

Именно поэтому бабушка Венера закатывала литровые банки – не из-за маленького погреба, а потому что ей так нравилось. Маленькие аккуратные баночки. Красиво и приятно смотреть. А покупатели всегда выбирают глазами. Бабушка Венера была та еще эстетка. От меня она требовала всегда приходить на базар в чистом сарафане. И не дай бог заметит пятно – отправит домой переодеваться.

А уж за чистотой рук и ногтей следила, будто я не на базар пришла, а в больницу. У самой бабушки Венеры были удивительно молодые и красивые руки. Тонкие длинные пальцы, нежная кожа. Хотя почти у всех женщин в селе на ладонях были мозоли – поноси из колодца воду ведрами, – у бабушки Венеры они оставались нежными и бархатными. Этот рецепт я узнала. В кремы бабушка Венера не верила, а в обычное подсолнечное масло, домашнее – очень даже. Она наливала немного масла на ладонь и растирала – руки, обязательно локти. Как некоторые мужчины иногда наливали араку – домашний аналог водки – на ладонь перед едой, чтобы продезинфицировать, так бабушка Венера наливала на ладонь масло. Бабушкины рецепты? Да, они самые. Арака – прародитель нынешних антисептиков, а масло – еще никто ничего лучшего не изобрел.

Почему Венеру называли бабушкой? Ей было немного за пятьдесят. Да, она была седая, уставшая, ходила в старом, но идеально чистом платье по фигуре. Когда бы я к ней ни пришла, не видела ее в домашнем халате, надетом на ночнушку. Бабушка Венера носила белье и комбинации. Это я точно знаю. Моя мама привозила ей из Москвы несколько комплектов. Многие женщины в возрасте уже не носили лифчики. Груди покойно лежали на животах. А бабушка Венера без белья бы на огород не вышла. Халаты? В ее гардеробе их попросту не было. Неидеальной была обувь. Бабушка Венера везде и всегда ходила в домашних мягких тапочках – она страдала варикозом. Вздутые вены, похожие на змей или ужиков, ползли по ногам. Ей было тяжело стоять, тяжело ходить. Однажды я увидела бабушку Венеру в комбинации. Она сидела на кровати, положив идеальные, молодые, невероятно красивые руки на ноги. И это зрелище меня потрясло. Будто вся красота осталась в руках, а ноги приняли все болезни и весь возраст. Они, изрытые венами, будто кричали о том, что время никому не подвластно.

– Покупатели моих ног не видят, – тихо сказала бабушка Венера, заметив мой взгляд. – К счастью. Иначе бы ничего не купили. Люди покупают красоту. Им нравится смотреть на красивое. Никому не хочется смотреть на уродство. Люди такого сторонятся, не желают видеть. Так что, детка, ухаживай за руками. Я сама не хочу смотреть на свои ноги.

Сейчас можно сделать операцию, убрать варикоз, а в те годы это было невозможно. Не в селе. Даже не в городе.

Бабушка Венера не была такой пожилой, как бабушка Белла, которой было уже точно за семьдесят, а то и за восемьдесят. Хотя мы, дети, считали, что бабушке Белле уже точно сто лет. Но к Венере тоже все обращались бабушка, а не тетя. Просто по имени никто никого не называл, обязательно следовало дополнительное указание – тетя, бабушка. А вот, например, Артура, того самого, который потом умер, свалившись со столба, называли только Артурчиком. Будто он не вырос, а остался немного недоразвитым подростком. Он и вправду не внушал доверия и вечно влипал в истории. Тетю Лалу мы называли тетей, а пожилые, как говорили в селе – «взрослые», женщины называли Лалочкой. Она была заботливой, всегда сама приносила то, что появлялось в магазинчике. Бесконечно любила детей и животных. Всегда помогала донести продукты бабушке Венере. И это не звучало так пренебрежительно, как «Артурчик». А нежно и трепетно – «Лалочка». Или был Слепой Толик с Зойкой. Так все и говорили: «Идет Слепой Толик с Зойкой»; «Давно Слепой Толик с Зойкой не появлялись». Дело в том, что Толик и вправду был слепым и повсюду ходил со своей козой Зойкой. Она была вроде собаки-поводыря, только козой. У Зойки на шее висел колокольчик, а к подобию ошейника – на самом деле просто веревке – была привязана еще одна, длинная. Слепой Толик шел, держась за веревку и ориентируясь на тихо позвякивающий колокольчик. Зойка была умной козой. Шла медленно, старательно обходя ямы. Она не бежала пастись на луг, а шла на базар, где для нее всегда находились и свежая трава, и морковка, и яблоки.

Все на базаре переживали – Слепой Толик был еще достаточно молодым мужчиной, а Зойка уже старой козой. И что будет с Толиком, если он вдруг лишится своего поводыря? Как найти Зойке замену? Другой такой козы нет и вряд ли можно обучить. Зойка к Слепому Толику относилась как к собственному козленку. Кажется, за человека его не считала. Заботилась, нежно подталкивая рогами в нужную сторону. Бегала, чтобы колокольчик звенел чаще и звонче, чувствуя опасность – машину, например, или мотоцикл. И уводила Слепого Толика с дороги.

Кулек. На базаре говорили «кулек», не «пакет». То, что свернуто из газеты, бумаги, – кулек. Я иногда до сих пор так говорю. Вырывается на подсознательном уровне. Меня никто из близких не понимает.

Пирожки с повидлом. Тетя Лала пекла их сама. Я съедала сразу два, остальные относила бабушке – тетя Лала приносила большой кулек, пропитавшийся маслом. Да и все покупатели, если брали пирожки у тети Лалы, то не один или два, а кульком. Штук десять как минимум. Они были пышные, легкие, большие на вид, а получалось, что на три укуса. Да, пирожки были именно с повидлом, домашним – тетя Лала сама его варила, – абрикосовым, вишневым, реже клубничным. Я любила с абрикосовым. Пирожков с картошкой, или капустой и яйцом, или яблоками я не припомню. Если с картошкой и сыром, то это уже пирог, а не пирожок. Капусту я вообще из своего детства не помню. Нет, помню, как впервые увидела щи в детском саду и не знала, как их есть. Капусту в селе заменял щавель.

Почему не было пирожков с яблоками? Точно не знаю. Я не помню ни одного яблоневого дерева в селе. Чтобы росло во дворе. Вишня – обязательно. Абрикос – тоже. Черешни – три дерева самое малое. Встречалось персиковое. Виноградная лоза в обязательном порядке, без лозы ни один двор не может считаться двором, хотя виноград всегда был кислым и мелким. Так, детям для баловства – подпрыгнуть и сорвать ягоду или даже гроздь. А вот яблонь во дворах я не припомню. Яблони росли обычно на улице, на общей территории. Как и тутовые деревья. Их во дворах не было. Яблоки всегда урождались мелкими и не успевали созреть – дети их срывали и ели зелеными, посыпая крупной солью. Почему крупной? Мелкую в наше село не завозили, только крупную, кристаллами. Так что вкус соленого ощущался мгновенно. Я спрашивала у мамы, почему не было пирожков или пирогов с яблоками? Мама пожимала плечами. У нее тоже не находилось объяснения. Компоты в трехлитровые банки закручивались из персиков, абрикосов, но никто не делал из яблок. Самые вкусные, конечно, из абрикосов. Жидкость я не очень любила, а вот выловленная из банки долька абрикоса размером с половину детской ладони была невероятно вкусной. Я обычно вылавливала сразу все. Бабушка говорила, что у меня будет понос от такого количества съеденных фруктов. Но его не было. Бабушка же любила именно жидкость – разбавляла ее ледяной водой из колодца.

Вкус пирожков с повидлом от тети Лалы я помню до сих пор. Только повторить не в силах. И никогда не пробовала ничего хоть отдаленно похожего. Сама пыталась сделать – не получается тесто. И спросить рецепт, как это часто бывает, уже не у кого. Все умерли и унесли секретные ингредиенты с собой.

Огурцы, не чищенные, с горькой кожицей, разрезанные пополам, потом двумя мазками кончиком ножа прорезать посередине, там, где семечки, посыпать крупной солью и потереть половинками друг о друга. Есть и жмуриться от горечи, сладости и щемящей во рту кислоты. Потом заесть черешней, сразу горстью, глотать вместе с косточками. Да, кажется, мы в детстве вообще косточки не выплевывали. Разве что арбузные, и то только самые крупные. Взрослых вообще мало интересовало, что мы ели и в каком количестве. А современные дети панически боятся косточек. Дочь проглотила косточку от черешни, так мне пришлось ее убеждать, что ничего страшного не случится. Косточки прекрасно… выходят… Кажется, я напугала ее еще больше. Теперь она представляла, как косточка путешествует по кишечнику.

Кстати, вот эта привычка – очистить огурец, разрезать на половинки, потом сделать борозды, насыпать соль, потереть – сразу же выдает кавказское происхождение. Точно так же делала моя подруга-грузинка для своей дочери. Точно так же делала еще одна знакомая, тбилисская армянка, для меня. Это происходит на автомате, безотчетно. Я хотела сделать салат, а опять стою и тру половинки огурца.

А еще вкус моего детства – тутовник. Но эта ягода не поддается ни хранению, ни транспортировке. Нужно есть сразу же. На базаре тутовник иногда продавали, но никто не покупал: все знали, что он ни на варенье не годится, ни в компот, никуда. Да, некоторые умудрялись варить варенье, но оно было слишком сладким, приторным. А настоящий тутовник – чуть сладкий, чуть кислый, водянистый. В нем нет яркости, только свежесть – но исключительно в только что сорванных ягодах. Чем сильнее ягода перезрела, тем темнее цвет. Лучше срывать, когда он не густо-фиолетовый, до черноты, а едва сиреневый. Мягкий, но упругий. Не размазня какая-то. А вот белый тутовник – уже деликатес и лакомство. Из него и варенье можно сварить. Хотя все равно будет сладко и приторно. Зато какой получается цвет! Нежно-янтарный. За один только цвет можно купить банку.

Тетя Лала делала варенье из белого тутовника. Мама его покупала чуть ли не в промышленных масштабах, чтобы отвезти в Москву – годилось на подарки. Вроде как экзотика. Тетя Лала удивлялась. Неужели так вкусно? Она не любила тутовник. Наелась в детстве. Как и все дети в селе, которые переставали есть тутовник, когда становились старше.

Два барана

Базарный день. У кого-то он в субботу, у кого-то в воскресенье. Я знаю, что лучше в пятницу, когда завоз у мясника, зато в субботу уже будет и рыба. И свежие соусы. И вообще все что захочешь. Правда, придется провести на рынке больше времени – очереди.

Меня уже узнают на рынке в европейском городке, где мы отдыхаем с семьей. Но я не местная, поэтому покорно жду своей очереди. А местным молча взвесят кусок мяса и мгновенно выдадут. Они не ждут. Я готова ждать. Это всегда спектакль. Даже если очередь огромная. Обычно я беру двух цыплят – они уже очищенные, обработанные, нужно лишь слегка пройтись по тушке горелкой, чтобы убрать оставшиеся перья, которых и так нет. В моем детстве кур – толстых, жирных – ощипывали вручную. Но сначала ошпаривали горячей водой, почти кипятком. Тушку погружали в ведро на несколько минут. Если передержать, кожа будет лопаться, когда начнешь выдергивать перья. Начинать надо с крыльев и хвоста, где самые длинные, аккуратно дергая по направлению роста перьев.

– Она тебе что, рыба? – кричала на меня бабушка Венера, когда учила ощипывать курицу. Я дергала против роста и уже чуть не плакала – перья не выдергивались. – Рыбу чистят против чешуи, а курица тут при чем? Что ты ее мучаешь? Ей еще в бульоне вариться! Сделай ее красивой!

Мне не хотелось делать курицу красивой, но я старалась как могла. После ощипывания тушку надо было подержать над костром, чтобы подпалить огнем, перехватывая, равномерно поворачивая. Современные горелки тогда еще не изобрели. Я пыталась крутить ровно, осторожно, чтобы не сжечь кожу, но все равно все заканчивалось одинаково: я роняла тушку в костер и со слезами пыталась ее вытащить палкой. Испорченную тушку бабушка Венера отдавала мне на ужин. Кажется, я тогда переела курицы и смотреть на нее уже не могла.

Позже, спустя много лет, уже в Москве, я вспоминала тех сельских куриц и опять плакала. В те годы в магазинах можно было купить только тощую синюю курицу, которую нужно было держать над газовой плитой, а не над костром. И сколько ее ни вари, бульон останется мутным и жидким. Сколько ни клади специй, получится пресно. А мясо… Ну, если кто-то из знатоков этикета написал в книге, рассказывающей молодой семье о кулинарии, что курицу допустимо есть руками, то я понимаю, почему автор так поступил. Ту синюю курицу было невозможно разрезать ножом, только взять в руки, вгрызться зубами в мясо, оторвать от кости, а потом жевать, пока челюсти не заболят.

Да, в селе тоже попадались курицы, прожившие долгую жизнь и честно отбегавшие свои километры по курятнику. Несушек все же резали реже. Хороших несушек берегли как зеницу ока. А тем, которые несли крупные яйца, и вовсе ни в чем не отказывали. Кормили самым лучшим кормом. Не каким-то комбикормом, а пшенной кашей, как цыплят. Петухов, перестававших исполнять свои прямые обязанности, тоже пускали на суп. Мясо петуха всегда жесткое. Но зато какой бульон! Как и от той курицы, которая много бегала. Бульон считался лечебным. Его варили несколько часов, с травами, замотанными в кусок марли. Туда же, в марлю, вкладывали морковку целиком и картошину, чеснок и остальное по вкусу. Потом марлю вытаскивали и получали бульон, которым выпаивали больных всеми видами болезней. Худосочных детей тоже приговаривали к такому бульону. Я долго не могла понять, что такое суп. В моем детстве был только бульон.

Если честно, за многие годы я забыла, как обрабатывать курицу. А тут вдруг на рынке в том самом европейском городке закончились цыплята, и я согласилась на курицу. Никогда не покупала. Они лежали на прилавке гладкими чистыми тушками, с этикетками, на которых были приведены краткие сведения о происхождении и дата поступления на прилавок. И тут выяснилось, что тушки неразделанные. Они просто так уложены, чтобы не видно было ни ног, ни головы, ни шеи с пышным оперением. Мясник показал мне голову, будто эта голова могла подтвердить то, что было написано на этикетке.

– Можете ее отрубить? – попросила я.

– Нет, – ответил мясник, молодой парень.

Обычно со мной шутят те, кто постарше, а этот уже в своем возрасте оказался дерзким.

– Я могу сама, если дадите нож. У меня дома плохие ножи, я не разделаю, – заметила я совершенно серьезно. Кажется, я вспомнила свое детство и у меня изменился взгляд. Да и ножи и вправду не подходили для разделки курицы.

Парень перепугался, что сейчас я отрежу голову не только курице, но и ему, видимо, я чересчур серьезно говорила, и замахал на меня руками. Мол, сейчас все будет. И это было красиво. Я вспомнила характерный жест. Перед тем как отрубить голову, курицу как бы растягивают – тянут за ноги и за шею в разные стороны несколько раз, как резину для тренировки бицепсов. И лишь после этого достают трахею, отрезают позвоночник, оставляя кожу на шее, убирают внутренности. Желчь выбрасывают, а сердце, желудок, печень складывают в отдельную коробочку. Что еще удаляют сразу же? Жопку. Не знаю, как называется правильно. Гузка? Но у нас в деревне это называлось «жопка», и ее ни в коем случае нельзя было оставлять. Как и фаланги крыльев. Обязательно отрезать. До локтя. Опять же, не знаю, как это называется правильно, но руки курицы до локтя нужно обязательно отрезать.

Я стояла, наблюдая за тем, как молодой мясник потрошит курицу, и вспоминала. Да, я умею ощипывать курицу и руки помнят, как держать ее над костром. Костра уже нет, зато есть газовая горелка – очень удобно.

А напротив, за прилавком, стоял парень, которого я раньше не видела. Он не выходил к покупателям. Он занимался обработкой мяса. И сейчас обматывал кусок говядины специальными нитками. С промежутками ровно по сантиметру. Мясник делал аккуратные, почти невидимые узелки. И работа у него спорилась. Нитка ни разу не запуталась. Его руки бережно пеленали и заворачивали кусок говядины так, чтобы коллеги могли нарезать нужные куски для клиентов уже по обозначенному нитками трафарету. Когда парень закончил обматывать мясо, он его слегка похлопал, потом погладил. Я была уверена, что именно этот ломоть окажется для кого-то очень вкусным. Не удержалась и попросила три кусочка. Так и оказалось – мясо было волшебным, приготовилось мгновенно.

Вообще, мне важно уважение к продуктам, к мясу особенно. В селе на праздники, похороны, поминки всегда резали барашка. Не зарезали, а именно резали, так этот процесс назывался. Без барашка никак. И этого барашка выбирали заранее, смотрели в глаза хозяину, на самого барашка, как он ест, как гуляет, чтобы получить идеальное мясо. Если были малейшие сомнения, от барашка отказывались. Иногда доходило до смешного, хотя кому-то было и не до смеха.

В нашем селе барашков держал дядя Алан. Он был кристально честным человеком и знал про баранов то, что они сами про себя не знали. Он умел их стричь так, что чуть ли не укладку им делал, как смеялись женщины. Во всей округе не было таких красивых баранов, как у дяди Алана. Его жена, тетя Лора, жаловалась, что ее муж любит их больше, чем ее. Что, впрочем, было правдой. Дядя Алан, конечно, любил жену, но не обнимал ее так страстно, как своих баранов. На свадьбы, поминки и прочие торжества их заказывали только у дяди Алана. Он каждого питомца отправлял на «резать», будто на его, барана, свадьбу. Так заботился, был таким нежным, что тетя Лора опять ревновала мужа к животному, приговоренному к убою.

– Он все время с ним, на меня даже не смотрит! – жаловалась тетя Лора соседкам. – Он его даже красиво подстриг.

– Ты хочешь, чтобы он тебя подстриг, как овцу? – уточняли, хихикая в кулак, соседки.

– Нет, конечно! – ахала тетя Лора. – Но он никогда на меня так не смотрел!

– Так тебя и не собираются зарезать! – отвечали соседки.

– Это да, – соглашалась тетя Лора.

В общем, бизнес дяди Алана процветал. Все хотели непременно барана с его двора. Из других сел приезжали, заказывали. Вдруг прибыл очень важный заказчик прямо из города. Он хотел не одного, не трех, а целых пять баранов. Самых крупных. Для какого-то очень важного праздника. Поскольку слава дяди Алана дошла и до города, ответственный за покупку поехал в село, чтобы посмотреть в глаза хозяину и тем баранам, которых предстоит выбрать. А у дяди Алана, как назло, случилось воспаление глаза. От шерсти. Он следил, чтобы его овцы не обрастали шерстью, и иногда подстригал их сам, не дожидаясь специального, как сказали бы сейчас, грумера. Не знаю, как назывался парикмахер для баранов тогда. На шерсть у дяди Алана, опять же как сказали бы сейчас, была аллергия. Так что периодически, особенно после стрижки, дядя Алан начинал рыдать, как женщина, и чесаться, как ребенок, которого ужалила крапива. А после этого у него начинал дергаться глаз. Обычно все проходило само собой. Ну и отвары, конечно, делали свое дело. Не сразу, дня через три. А тут дядя Алан по поводу большого заказа решил устроить стрижку-мойку всем овцам и потенциального покупателя встречал, рыдая, как женщина, почесываясь, как ребенок, и с дергающимся глазом.

Бараны же выглядели шикарно, в отличие от своего хозяина. Все в округе, включая жителей окрестных сел, понимали, что сейчас надо смотреть не на дядю Алана, а на животных. Но до города, видимо, эти сведения не дошли. Так что покупатель уехал, не решившись довериться продавцу с дергающимся глазом, плачущему над каждым бараном. Да так родную дочь замуж не отдают, как он баранов отдавал! Представитель заказчиков вернулся ни с чем. Объяснил, в чем причина. Заказчики сказали, что он идиот. Не дядя Алан, а представитель. Если хозяин так убивается по баранам, значит, они точно заслуживают стать шашлыком. Значит, они так ему дороги, что надо поднимать цену, иначе другие быстро раскупят. Когда дядя Алан лежал в постели, оплакивая не случившийся заказ, который позволил бы ему поменять крышу в доме, поставить новые ворота и, главное, купить новых овец, в комнату ворвалась тетя Лора.

– Если ты сейчас откажешься, я тебя зарежу вместе с твоими баранами! – воскликнула она.

Дядя Алан испугался. Его жена Лора не то что его, даже курицу не могла бы зарезать. Она вообще не понимала, как муж может отдать на убой животное, которое растил и выкармливал. Она не понимала его бизнес и не собиралась понимать. Тетя Лора даже покалеченную мотоциклом птицу выхаживала и отправляла потом на свободу. Все дети в селе несли ей полудохлых лягушек, выпавших из гнезда птенцов, утят со сломанной лапкой. Тетя Лора никому не отказывала в помощи. Каждого пыталась спасти и выходить. По их двору вечно бегали кошки – от писклявых котят до вполне состоявшихся котов. Собак было не меньше пяти, но тетя Лора точно не помнила, сколько именно. Утята, цыплята. Все животные, считавшиеся негодными, находили себе пристанище в ее доме. Как сказали бы сейчас, она организовала передержку, приют. Многих потом успешно пристраивала в добрые руки.

Любимый гусь моей бабушки Руслан был из таких приемышей тети Лоры, которому она нашла новую семью в нашем доме. Но сначала Руслан, Русик, был вылечен – у него было переломано крыло. Гусь мою бабушку, свою новую хозяйку, обожал: дежурил у крыльца редакции, провожая ее до порога и встречая. Никого к ней не подпускал, даже меня – несколько раз ущипнул, причем пребольно. А к бабушке бежал расправив крылья и укладывал голову ей на плечо.

Так что, если тетя Лора грозила убийством, дело шло к катастрофе. Ведь она даже мух не убивала. Она их прихлопывала полотенцем, выносила во двор и выпускала. Как она жила с мужем, который занимался баранами, чьим предназначением было стать шашлыком, никто не понимал.

Дядя Алан выполз из постели и пошел узнавать, что стряслось. Вернулся тот самый покупатель. Заказчик велел ему удвоить цену и купить не пять, а семь баранов. Дядя Алан ахнул – никто никогда не покупал семь баранов. Да, ходили слухи, что однажды у одного хозяина купили десять, но это было неподтвержденной легендой. Так не бывает. При этом дядя Алан, при всей своей честности, никогда не завышал цену. А тут ему предложили в два раза больше. Это противоречило его принципам. Но сзади стояла тетя Лора, которая прошептала угрозу. Да, ее можно понять. Ей тоже были нужны деньги на ее питомцев – их же надо кормить и лечить.

Дядя Алан согласился. Но крышу они так и не поменяли. Тетя Лора построила новый загон с клетками и наняла из города ветеринара. Дала объявление в газету, и на него откликнулся… Да, даже в селе считали, что такого совпадения не бывает. Но, как справедливо заметила бабушка Венера, кто мы такие, чтобы знать, как бывает, а как не бывает? Прямо из города приехал молодой ветеринар по имени Баран. Осетинское имя турецкого происхождения. Означает «величественный», а также «большой, крупный». Баран рассказывал, что родился крупным ребенком, почти четыре килограмма, в детстве тоже был крупнее своих ровесников, а потом вдруг все изменилось. В подростковом возрасте вытянулся и стал тощим, как щепка. Да и расти перестал. Так что Баран был маленьким и щуплым.