Czytaj książkę: «Ника & Ник»

© ООО Издательство «Питер», 2025

* * *

Ни в одной сказке нет женщины, за которую сражались бы дольше и отчаяннее, чем я сражался за тебя с самим собой.

Франц Кафка. «Дневники»¹

Вместо предисловия

Весна сорок пятого, в отличие от советских войск, неохотно вступала в окрестности Кёнигсберга. Но достаточно было прошуметь первому весеннему дождю, как в одну ночь опушились липы и тысячами зеленых побегов пробилась к солнцу трава.

– Весной пахнет, как дома! – блаженно улыбаясь, шумно, словно мехами, втянул ноздрями воздух стоящий на посту юный солдат.

– А весной везде одинаково пахнет, – облокотившись о перекрывающий дорогу самодельный шлагбаум, стал крутить самокрутку его напарник, пожилой сержант. – К примеру, вот я, – продолжил он, аккуратно отсыпая щепоткой махорку, – третью весну на фронте.

Встречал ее в разных краях. А пахнет она везде одинаково. Вопрос к тебе имею: почему?

Молодой солдат скосил на него недоверчивый взгляд:

– А ты знаешь?

– А как не знать? – покачав головой, добродушно хмыкнул старый солдат. – Вот ты, Харитонов, к примеру, младенцев нюхал?

– Ну, нюхал… – не зная, к чему тот клонит, неуверенно протянул Харитонов.

– Ну и как они пахнут? – продолжил допытываться напарник.

– Как надо, так и пахнут, – уклончиво ответил ему Харитонов.

– Ты хвостом не крути, отвечай! – прикрикнул старший сержант. – Одинаково али нет?

– Ну, ясное дело, – Харитонов пожал плечами. – Чего же с них взять… Младенец, он и есть младенец, – и, пользуясь случаем, блеснул навыком немецкого языка: – Киндер.

– Вот и весна так, – удовлетворенно кивнул пожилой напарник. – Потому что природа рождается…

Вдруг, визжа резиной, из-за поворота на дорогу вылетела легковая машина.

– Гляди-ка, – кивнул на нее старший сержант.

– Шибко идет, – поправив автомат, ответил ему Харитонов.

– Дай-ка предупредительный…

Харитонов вскинул оружие, и предрассветную тишину вспорол сухой треск автоматной очереди. Однако машина продолжала мчаться прямо на них.

– Тикает! – выпучив глаза, заорал Харитонов. И в тот же миг он увидел, что машина, не снижая скорости, сбила шлагбаум и умчалась вдаль.

Со словами «врешь, не уйдешь» старший по званию, щелчком отбросив окурок, вскинул винтовку и, прицелившись, выстрелил вслед удаляющейся машине. Та, резко вильнув, съехала с дороги и уткнулась капотом в растущее на обочине дерево.

– Поди-ка проверь, – сказал Харитонову его напарник.

Держа наперевес оружие, тот бросился исполнять приказ. Добежав до машины и держа на прицеле салон, он рывком открыл водительскую дверь, и оттуда мешком вывалилось тело немецкого офицера. Убедившись, что в салоне никого больше нет, Харитонов повернулся и крикнул сержанту: – Капут!

– Ясен пень, – хмыкнул напарник, – оружие захвати. Да курево… если есть. – И вполголоса, словно сам себе, добавил: – ему уже ни к чему, а в хозяйстве сгодится…

Вытащив из кобуры убитого пистолет, сунув его себе за пояс и взяв лежащие рядом с фуражкой папиросы, Харитонов хотел уже было бежать обратно, как вдруг заметил выпавший из машины красивый портфель, прикованный к запястью убитого офицера. Отстрелив браслет и на ходу разглядывая находку, Харитонов вернулся к разбитому шлагбауму. Взяв папиросы, сержант кивнул на портфель:

– А это что?

– Известно что – по́ртфель! – важно ответил Харитонов.

– И на кой он тебе? – удивился напарник.

– Как на кой? Война закончится, на работу буду носить! – рукавом оттирая с портфеля росу, сказал Харитонов.

– Ну ты даешь, Харитонов! – усмехнулся сержант, – министром, что ли, работать будешь?

– Будет надо, смогу и министром! – насупился Харитонов.

– Ну-ну! Оружие фрица не забудь сдать, министр! – доставая папиросу из пачки, с усмешкой ответил ему напарник. – А я покамест проверю курево, чем там баловался покойник.

Чиркнув зажигалкой, он прикурил, глубоко затянувшись, ноздрями выдохнул дым и, с прищуром взглянув на папиросу, со знанием дела сказал:

– А табачок-то знатный!

Глава 1

В России 1996 год встречали с необычным чувством. Война в Чечне, рост протестных настроений и избрание «левых» в Думу придавали интригу предстоящим выборам президента страны. Все понимали: что-то произойдет. И хотя никто не мог предсказать ничего определенного, в воздухе витало ожидание чего-то великого.

А вот Ника Кузнецова не ждала никаких перемен. Не ждала и не хотела. Потому что, потеряв мужа, она разучилась ждать, а оставшись одна, успела к своему одиночеству привыкнуть. Временами, правда, ее навещала хандра, которую могла побороть лишь смена обстановки. И поэтому, едва заметив своих верных спутниц – апатию и беспричинную грусть, она убегала от них, ища спасения в чужих городах и весях. Благо отец заботился о том, чтобы она жила в достатке, а на кафедре всегда можно было найти коллегу, готового ее подменить. Ну а если к тому же подворачивалась научная конференция, то, к вящему удовольствию Ники, смена обстановки проходила с толикой пользы.

Поэтому, когда за спиною утомительной череды новогодних праздников замаячила подкрадывающаяся меланхолия, она без колебаний купила билет и, воспользовавшись традиционным приглашением японских коллег, умчалась от нее на край света, в Токио, на ежегодный научный конгресс.

Приезжая сюда, она всякий раз останавливалась в одном и том же отеле. И не беда, что отсюда было неудобно добираться до университета, зато рядом с ним был православный храм, и, если ей случалось задерживаться на выходные, то на воскресную службу она приходила сюда. Конечно, вблизи университета традиционно размещалось много отелей и в выходные в Токио с транспортом нет никаких проблем, но Ника желала соблюсти привычный распорядок воскресного дня. Не торопясь прийти в храм, спокойно отстоять службу, подпевая маленькому хору, и, самое главное, не растерять то благостное состояние души, которое охватывало ее после богослужения. А этому могли помешать суета сабвэя и шум токийской толпы.

Честно говоря, Ника не считала себя истовой христианкой. Да, она посещала храм, но не ходила на исповедь и не причащалась. Она любила церковное пение, сама пыталась подпевать, но так и не выучила ни одного тропаря. Слушая чтение Евангелия, она вся изнутри трепетала, пребывая в состоянии «благоговейного непонимания», как выразился как-то один знакомый дьякон. Но если не удавалось достичь нужного настроения, ее понемногу начинала охватывать скука.

Вот и сейчас, слушая монотонный речитатив священника, она из-под опущенного платка украдкой оглядывала соседей. Прихожан в этой церкви было немного, и поэтому знакомое лицо она приметила сразу. То был высокий, чуть седоватый мужчина, на первый взгляд лет сорока с небольшим, в темном элегантном пальто. Аккуратная бородка обрамляла его доброе лицо. Голубые глаза глянули на Нику приветливо. Мужчина слегка ей поклонился и вновь обратил свой взор к алтарю.

Едва она задумалась о том, где же могла его видеть, как сразу вспомнила: на конгрессе. Тотчас в ее памяти всплыла его уместная реплика по поводу регламента, а вместе с ней и имя: Ник Вертер, Ник. Он представлял университет Афин. Ей еще тогда бросилась в глаза очевидная несуразица между англосаксонским именем и еврейской фамилией, отменным, почти без акцента, японском языком и откровенно славянской внешностью этого грека. Впрочем, и то и другое в равной степени не укладывались в Никины представления о том, как должен зваться и выглядеть греческий социолог, но тем не менее этот человек ей запомнился, и это было более чем странно, поскольку хорошей зрительной памятью она похвастаться не могла. К примеру, ей никак не удавалось запомнить лица студентов, если занятия проходили не чаще раза в неделю, и некоторые из ее подопечных этим нахально пользовались, сдавая друг за дружку коллоквиумы, экзамены и зачеты.

После окончания службы она задержалась у иконы Николая Чудотворца и попыталась настроиться на молитвенный лад, но не получилось – мысли почему-то путались и рвались. Вздохнув и перекрестившись, Ника с поклоном вышла из храма и вновь увидела того же мужчину. Он стоял во дворе под аркой ворот, и падавший снег успел тонкой лентой осесть на полях его шляпы. Ника сразу обратила внимание, что она ему очень к лицу, и тут же пожалела, что вместо плаща сегодня надела куртку. Почему-то она подумала, что в куртке будет нелепо смотреться рядом с этим импозантным мужчиной. «Да с чего я взяла, что мы окажемся рядом?» – рассердилась она, поймав себя на этой мысли, и тут же услышала, как он ее окликнул, причем по-русски:

– Вероника Николаевна? Позволите вас проводить?

Она повернулась к нему, завязывая тесемки капюшона, и попыталась изобразить удивление:

– Добрый день, господин Вертер. У вас отменное произношение для грека.

– Да какой из меня грек? – улыбнулся Вертер, – в Греции я последние десять лет. Да и то урывками, от конференции к семинару. Дома я в основном пишу и редко где бываю, поэтому есть города, в которых я ориентируюсь не хуже, чем Афинах. К примеру, вот Токио – здесь я могу ходить с закрытыми глазами, и если вас что-то интересует, то можете всецело мной располагать.

– А я вот нет, – пожав плечами, с сожалением ответила Ника. – В который раз бываю в Токио и каждый раз пытаюсь найти букинистические лавки. Но не нашла ни здесь, ни в центре.

– За этим дело не станет, – улыбнулся Ник и деловито осведомился: – Вы книголюб или коллекционер? А может, вас интересует литература по специальности? Русская, японская, иностранная?

– Разве женщина может предугадать, с чем выйдет из магазина?

– Даже если он книжный? – удивился Ник.

– А какая нам разница? – пожав плечами, ответила Ника.

– В таком случае, сочту за честь быть вашим гидом в экскурсии по книжным лавкам Токио, – сказал Ник, галантно предложив ей «ручку крендельком». И, тут же меняя тему, словно ее согласие – вопрос уже решенный, спросил:

– А вы слышали про цундоку? – и сам же сразу ответил: – Это сугубо японское понятие, которое означает «покупать книги и не читать их».

– Обычно я предпочитаю побыть одна после службы… – начала было Ника, но, тряхнув головой, словно отметая сомнения, закончила, – но книги того стоят, идемте!

– Тогда нам сюда, – сказал Ник, указывая вправо, – поедем наземкой. В любом случае до станции Сенгоку отсюда ближе, чем до электрички. Пять минут прогулочным шагом.

«Я знаю», – хотела ответить Ника, но промолчала. Честно говоря, она себя не узнавала. С тех пор как осталась одна, она научилась мгновенно строить стену между собой и любым мужчиной, стремящимся сократить выдерживаемую ею дистанцию. Но в данном случае так почему-то не произошло. Она попыталась объяснить происходящее тем, что в том не было и особой нужды – ведь через несколько часов она улетит домой в Петербург и никогда больше не увидит этого русского грека. Так почему же не воспользоваться моментом и не исполнить давнишние планы? Когда еще она найдет того, кто знает город?

И действительно, для Ника не составляло особого труда ориентироваться в Токио.

Едва они вышли со станции Нихонбаси, как прямо перед собой Ника увидала книжный супермаркет «Марудзэн», о котором столько слышала и куда давно хотела попасть. А ведь она часто здесь проезжала!

Ник был на редкость предупредителен. На первом этаже «Марудзэна» продавались канцелярские товары, и по идее задерживаться там им не было нужды, но Ника остановилась, как зачарованная. Ее всегда удивляло, что в век сплошной компьютеризации люди не только не отказались от карандаша и ручки, но и, наоборот, производят их во все большем количестве и в самых невиданных формах. Но здесь ее задержали не они – хотя и трудно было пройти мимо керамических чернильниц и подлинных гусиных перьев. Нет, Ника надолго застряла там, где продавались краски, бумага и кисти. Их выбор не поддавался описанию…

– Рисуете? – спросил Ник.

– Пытаюсь, – призналась она, вертя в руках набор колонковых кистей. – Сестра у меня – настоящая художница. Она и график, и скульптор.

– Завидую, – вздохнул Ник и, перехватив ее вопросительный взгляд, поспешил пояснить: – Я в смысле того, что у меня нет ни сестры, ни брата, а только целая армия кузенов, кузин. Да и то благодаря приемным родителям…

Поскольку на первых двух этажах продавались японские книги, а на третьем располагалось нечто вроде клуба джентльменов, они сразу поднялись на четвертый этаж.

– Вот здесь, – сказал Ник, подводя ее к стеллажам, стоящим в центре зала, – я пропадаю часами. Видите ту полку? Там собраны прижизненные издания. Рекомендую взглянуть. Хотите побродить в одиночестве?

– Вы угадали, – сказала Ника, а сама подумала: «Вот хитрец! Как ловко от меня отделался, чтобы самому уединиться».

Однако увидев томик Игоря Северянина, а рядом – гумилевский «Путь конквистадоров», она и сама забыла обо всем. И было с чего: здесь на полке, выстроившись в ряд, стояли книги, изданные в начале прошлого века. Пробежав пальцами по их корешкам, словно по клавишам фортепиано, Ника наткнулась на поэму Андрея Белого «Первое свидание». Сама не зная почему, она раскрыла книгу и поймала себя на мысли, что сделала это исключительно под впечатлением от их знакомства с Ником. И в ту же секунду за ее спиной раздались шаги. Оглянувшись, она увидела Ника. Он направлялся к ней, листая на ходу небольшую брошюру. Побоявшись, что, увидев книгу, Ник все поймет, Ника спрятала руки за спину. Но тот был настолько поглощен своей находкой, что ничего не заметил и, подойдя к ней, сказал:

– Взгляните-ка, что я нашел. Это «Основы России» англичанина Беринга. Он написал эту книгу в 1914 году – после того как несколько лет прожил в России. Тут есть любопытнейший пассаж, позвольте, я вам зачитаю. Вот здесь… Итак, он пишет: «…не было, пожалуй, еще никогда такого периода, когда Россия более процветала бы материально, чем в настоящий момент или когда огромное большинство народа имело, казалось бы, меньше оснований для недовольства». А вот еще… – сказал он, перелистав несколько страниц, – «…у случайного наблюдателя могло бы явиться искушение воскликнуть: да чего же большего еще может желать русский народ?!» И еще он пишет, что этим самым недовольством Россию заражали интеллигентские круги, – с грустью захлопнул книгу Ник и, только теперь заметив что-то в руках у Ники, спросил:

– А вы что откопали?

– Да так, – смутившись, ответила Ника. – Андрей Белый…

– А-а-а, «Первое свидание», – заглянув ей за спину и увидев обложку, протянул Ник, и внимательно посмотрел Нике в глаза, да так, словно пытался заглянуть ей в душу.

– Эта книжка стоит здесь не первый год – продолжил он, – и просят за нее не так уж много…

– И почему же вы ее не купили? – пряча глаза, спросила Ника.

– А я не поклонник Бориса Бугаева, – ответил Ник, – его поэзия меня не трогает, а словесные эксперименты кажутся безрезультатными. И хотя я собираю подобные книги, эту я никогда не куплю. Потому что тогда она не достанется тому, кто ее ищет. Ведь кто-то любит его стихи, верно? Вот вы любите?

– Вообще-то я предпочитаю прозу, – ответила Ника.

– Прозу Андрея Белого? – удивился Ник.

– Да нет же. К примеру, Булгакова. Но вы увиливаете от ответа! – взглянув на него, сказала Ника.

– Отнюдь, – улыбнулся ей Ник, – просто рано или поздно поклонник его таланта встретится с этой книгой. И я не хочу этой встрече помешать. Даже за счет полноты моей коллекции. Вас устраивает такое объяснение?

– Пожалуй, оно чересчур многословное, – подумав, сказала Ника. – Хотя и вполне откровенное. Но почему вы так уверены, что ее обязательно кто-то купит?

– Иначе бы она здесь не стояла, – кивнув на полку, сказал Ник.

– Верите в предопределенность? – вопросительно взглянула на него Ника.

– Да, – сказал он, глядя на нее чуть серьезнее, чем бы ей хотелось. Ника немного смутилась, но не отвела взгляда.

– Кажется, теория вероятности против вас, – слегка усмехнувшись, сказала она, – в Токио не так много поклонников русской поэзии. Во всяком случае меньше, чем один на миллион. И книжке этой придется ждать до окончания веков.

– И тем не менее я все же верю в предопределенность, – ответил он. – Не могла же теория вероятности предсказать, что сегодня в Токио встретятся два поклонника русской словесности.

– Что ж, – сказала она, – раз так, пускай ждет, – и, положив книжку на полку, продолжила: – но хочу вам заметить, что по теории вероятности наша встреча вполне закономерна. Русских на свете много, они мобильны, и их встречи в самых отдаленных уголках мира перестали кого-либо удивлять. Посему не надо подменять банальную статистику метафизической предопределенностью.

Ник поднял вверх руки:

– Сдаюсь. Вы победили. И как побежденный предлагаю вам трофей. В виде обеда. Вы какую кухню предпочитаете?

– Свою, домашнюю – растерянно ответила Ника, слегка оторопев от такого внезапного перехода.

«Только что все было так невинно и мило, говорили о книжках, наметился даже философский спор – и вдруг нате вам: “давайте поужинаем”», – подумала она и вновь поймала на себе его взгляд.

– Не пытайтесь искать в моем приглашении какого-либо подтекста, – словно угадав ее мысли, сказал Ник. – Нас ожидает не романтический ужин, а банальный ланч. Ведь время обеденное, я хочу подкрепиться, приглашаю и вас. Заранее говорю, что никаких изысков не намечается. В такие храмы гурманов, как «Канда» и «Мицутани», мы не пойдем. Сказать по правде, восточные рецепты не услаждают мой русский желудок. Вы можете есть что угодно, что же касается меня, то я буду есть просто мясо. Жареное мясо. Причем – с хлебом. Сейчас никто не ест хлеб. А я ем. Хлеб, пироги, любую выпечку.

Слушая его, Ника поймала себя на мысли, что их обед – дело уже решенное. И еще она поняла, почему так легко и неожиданно для себя после воскресной службы пустилась «во все тяжкие». Находясь рядом с ним, она погружалась в неизведанную доселе нирвану. Он обладал каким-то волшебным магнетизмом, каким природа наделяет избранных и которому она была не в силах противостоять. Он словно источал какой-то невидимый свет, мерцающий в его бездонных глазах и искрящийся в его доброй улыбке. С ним было хорошо. С ним было удивительно легко и просто.

– Вы коварный искуситель, – рассмеялась она. – Я так надеялась сбросить здесь лишний вес. Тоскуя по корочке черного хлеба, питаюсь одним только рисом.

– Есть тут один пекарь, – заговорщицки оглянувшись по сторонам, перешел на шепот Ник, – он получает ржаную муку из Сибири и астраханскую соль. Так вот он печет такой хлеб, который не отведаете даже в Москве.

– Вообще-то я из Петербурга, – чуть заносчиво заметила Ника.

– И в Петербурге тоже, – сказал Ник и, подхватив Нику под локоток, увлек ее за собой.

– Кстати, – сказал он деловито, – здесь неподалеку – магазин «Иссэйдо», там можно купить японские гравюры. Не древние, конечно. Девятнадцатый век. Но приемлемые по цене. Если хотите, заглянем туда завтра после «раздачи слонов» на конгрессе.

– Не обещаю, – уклончиво ответила Ника, решив не говорить, что скоро уезжает.

– Только не принимайте меня за книжного червя, – продолжал занимать ее разговорами Ник, – я знаю и другие места. Хотите, заглянем в старейшую пивную? Ее основали немцы. За пиво не ручаюсь, но компанию вы там застанете отменную.

Переводчики, философы, критики…

Эскалаторы, бесчисленные ленты бегущих дорожек, подземные переходы, напольные иллюминаторы, в которых видны запруженные развязки автомобильных дорог, – таков он, Токио, – огромный город, где можно бродить часами, так и не увидев клочка неба над головой. Ника была несказанно рада тому, что у нее оказался такой проводник.

Обычно ей приходилось подолгу стоять у информационных стендов, прокладывая в голове маршрут в какое-то новое место. А теперь всего-то и дел, что поспевать за саженными шагами Ника…

Они сошли с электрички где-то на берегу – Ника ощутила запах водорослей и рыбы.

– Здесь рыбный рынок? – спросила она, оглядываясь.

– Нет. Запах – из порта. Ведь мы уже в Иокогаме. Прошу вас сюда, – ответил Ник, подавая ей руку.

Они спустились с платформы, свернули в тесную улочку, и через пару минут перед Никой открылась набережная. Из-за тесно стоящих кораблей моря практически не было видно. Чайки кружили над стрелами кранов и мачтами кораблей. Ника полезла было в сумочку за камерой, но Ник потянул ее в сторону:

– Нам сюда. Полюбуемся на морские виды с другой точки.

Вот где пригодился ее капюшон! Едва они завернули за угол, как их обдал снежным зарядом такой сильный порыв ветра, что им пришлось повернуться к нему спиной, а Нику еще и придерживать рукой шляпу. Рядом, вскидывая пену о бетонные плиты, билась серая волна. Впереди виднелось стоящее прямо на берегу судно: ярко-красное днище, блестящий бронзовый винт и пологая в три пролета лестница, ведущая вдоль белоснежного борта к верхней палубе.

Они поднялись наверх, где их с поклонами встретил улыбчивый старый японец. Непрерывно говоря что-то приветливое и радостное, он открыл перед ними двери, и Ник первым стал спускаться по трапу, устланному ковровой дорожкой. Оказывается, в чреве судна разместилось уютное кафе. Через большие иллюминаторы Ника видела кусочек моря, где на волнах качались крупные чайки. Ник произнес пару слов по-японски, на что встретивший их старик вновь разразился длинной речью.

– Здесь не принято предлагать меню, – сказал Ник. – Как вы поняли, сегодня мы будем есть жареную свинину с тушеной капустой. Хотя я могу и ошибаться…

– Вы не ошиблись, он сказал именно так. Впрочем, мне все равно, – улыбнулась Ника. – Хоть с капустой, хоть без капусты. Здесь чудесно.

Только сейчас она обратила внимание, как широко Ник ставит ноги, стоя на палубе, и спросила:

– Вы моряк?

Он удивленно поднял брови:

– Почему вы спросили?

Вместо ответа Ника обвела взглядом помещение, украшенное сухими морскими звездами, кораллами и огромными ракушками. На дверях красовались старинные штурвалы, а в иллюминаторы заглядывали пролетающие чайки.

– А, понимаю, – начал было Ник, но вдруг замер, будто увидел за спиной у Ники Годзиллу. Ника мгновенно напряглась, не смея даже шелохнуться.

– Не оборачивайтесь! – глядя ей за спину, многозначительно понизив голос, произнес Ник, – за вашей спиной… долгожданная свинина!

Уронив голову набок, Ника шумно вздохнула…

Старик-японец присел за соседний столик и, подперев кулаком щеку, блаженно улыбаясь, следил за тем, как Ник разделывал мясо.

– Ваши женщины немножко похожи на тамагочи, – прерывая молчание, сказал он по-японски, обращаясь к Нику. – Чтобы они были довольны, их нужно водить в рестораны, делать подарки…

Ник от неожиданности выронил нож и, густо покраснев, виновато взглянул на Нику. Она прыснула смехом, зажав рукой рот. А старик, кряхтя, поднял с пола нож, покачал головой, сходил на кухню, откуда принес на деревянном блюде неказистый черный кирпичик, усыпанный тмином и еще какими-то зернышками. И Ник нареза́л тонкие ломтики по одному, то подавая их Нике, то забирая себе, да так и разрезал весь кирпич до самой последней тоненькой корки, которую Ника, поправ все мыслимые нормы этикета, стащила с блюда и спрятала в сумочку.

– Заначка? Правильно, – одобрительно кивнул Ник.

– Сейчас не справлюсь, – призналась она, – а перед сном погрызу.

День пролетел как одно мгновенье. После обеда они вновь бродили по книжным развалам, с увлечением копаясь на пыльных стеллажах и полках, радуясь каждой удачной находке, словно старатели, откопавшие золотой самородок. У стороннего наблюдателя могло сложиться впечатление, что это два книжных червя, дорвавшиеся до вожделенных книжных кущ и жаждущие, найдя очередную невзрачную книжку, вдохнуть с нее благородную пыль веков. Объявление диктора, прервавшее звучащую в магазине негромкую музыку, заставило Ника взглянуть на часы.

– Ника, – окликнул он ее по имени, – вы кофе любите?

– Чур, угощаю я.

– Но ведь это моя идея, – возразил Ник.

– Идея ваша, – кивнула Ника, – зато очередь моя. Куда пойдем?

– Есть тут неплохое местечко… – начал было Ник.

– А что бы вы сказали, – прищурившись, перебила его Ника, – если я предложила бы вам выпить кофе в кафе Харуки Мураками?!

По лицу Ника было видно, что это оказалось для него сюрпризом.

– Ну что, показать вам кафе Мураками? – довольная произведенным эффектом, спросила его Ника.

– Ваша взяла! – подняв руки вверх, ответил он.

– Тогда за мной, – сказала Ника.

Где-то что-то перепутав и поплутав, она тем не менее нашла то, что искала. Когда же, попив кофе, обильно сдобренный духом самого Мураками, они вышли на улицу, в окнах ближайших домов стали один за другим зажигаться огни.

– Мне пора, – с сожалением сказала Ника. – Как быстро пролетело время! У меня такое ощущение, будто после службы прошла всего лишь пара часов. А ведь на самом-то деле прошел целый день.

– Спасибо, что вы разделили его со мной, – обнажив голову, сказал Ник и поцеловал ей руку.

– Спасибо вам, – улыбнулась Ника, – я думала, что знаю этот город, но ваш Токио оказался много милей.

– Позволите проводить вас до дома? – спросил Ник.

– Не беспокойтесь, – покачала головой Ника. – Я живу рядом и, если честно, хотела бы побыть немножко одна.

– Что ж, не буду вас неволить. Тем более что это не последняя наша встреча и, если мы чего-то недоговорили, мы исправим это в следующий раз, – двусмысленно, как ей показалось, сказал Ник.

– Прощайте, – улыбнувшись, ответила Ника и, помахав ему рукой, неспешно пошла к своей остановке. Но не успела она сделать и десяток шагов, как кто-то взял ее под руку. Вскрикнув от неожиданности, она остановилась как вкопанная. Это был Ник.

– Вы меня опять напугали! – с трудом переводя дух, сказала Ника.

– Прошу прощения, – сказал Ник, – но за вами по пятам следуют два подозрительных типа, которых я сегодня пару раз уже видел. С точки зрения теории вероятности случайность этого ничтожно мала. И поэтому, хотите вы того или нет, но я вас на улице одну не оставлю.

К его удивлению, Ника скорее смутилась, чем испугалась…

Они еще долго бродили по набережной, и Ника ловила себя на мысли о том, что, гуляя с Ником, она все время вспоминает прогулки с отцом. Редкие прогулки. Отец давно уже жил в Москве, дома бывал редко, последний раз, может, в прошлом году.

«Значит, я вспоминаю не отца и не прогулки, а свое состояние в тот момент. Точнее, те чувства, – пыталась анализировать происходящее Ника. – Что это были за чувства?

Теплота. Защищенность. Надежность. Привязанность. Почему я вспоминаю об этом сейчас? Потому что испытываю то же чувство. С человеком, которого вижу в первый и в последний раз. Абсурд! А если не в последний? А если мы встретимся снова на каком-то конгрессе? Да хотя бы и здесь на будущий год… Что же, по теории вероятности это вполне возможно. Хотя… Он наверняка опять заговорит о предопределенности…. Да нет, не заговорит. Он меня даже не вспомнит».

Глава 2

Свою заначку Ника съела где-то над Сибирью. Смахнув с себя невидимые крошки, она решила чуточку вздремнуть и проснулась, когда объявили о том, что самолет подлетает к Петербургу. Потянувшись, она взглянула на часы. «Пленарное заседание конгресса уже началось, – подумалось ей, – и сейчас начнется подведение итогов с вручением памятных наград, как выразился Ник, “раздача слонов”. Он сейчас, наверное, оглядывается вокруг и ищет, в каком же ряду зала сидит его вчерашняя спутница, и ни за что не догадается, что она сидит в третьем ряду самолета. Ничего, поищет, поищет, да и забудет. Наверняка забудет».

Относительно себя ей казалось… Нет, не казалось, а она хотела убедить себя в том, что уже через пару дней она и не вспомнит о токийских прогулках. Но прошла неделя, другая, и, однажды увидев на экране отца, Ника сразу же вспомнила Ника. И поняла, что все это время тайком от себя думала о нем и даже скучала. Отец слушал доклад какого-то министра с таким же выражением лица, какое было у Ника, когда тот говорил о книге Беринга: серьезное, немного расстроенное. Торопливо схватившись за пульт, она увеличила громкость.

Хотя в углу экрана светилась надпись «прямой эфир», Ника знала, что трансляция таких заседаний идет с паузой в несколько минут. Редакторы успевали вычистить из записи какие-нибудь погрешности или непарламентские выражения, которыми славился лидер фракции либерал-демократов. По словам отца, из трансляции иногда вырезались изрядные куски, особенно если говорилось о каких-то проблемах. Посему выступления докладчиков казались зрителям однообразными, а обсуждения – пресными. И поэтому передачу «парламентского часа» никто не смотрел.

Но вот отец, поморщившись, поднял карандаш, останавливая гладкую речь министра:

– Я сразу понял, что вы вошли в роль, и не стал бы мешать, но у нас много дел, и поэтому я вас все же прерву.

Министр обреченно замолчал, понимая, что такое предисловие не может сулить ничего хорошего. Замолчал и отец. С каменным лицом он смотрел на лежащие перед ним бумаги, но Ника знала, что на самом-то деле он пытается совладать с собою и считает до десяти. По всей видимости, это помогло не очень, потому что буквально через пару мгновений он поднял голову и, в упор взглянув на чиновника, спросил:

– Скажите, я похож на идиота?

На несчастного министра жалко было смотреть.

– Нет, – ответил он еле слышно.

– А тогда на кого была рассчитана ваша речь о том, что ваше доблестное министерство «приложит все усилия для ускорения решения вопроса по стабилизации производства стройматериалов»? Может, вы держите за идиотов наш комитет? А может, народ, что случайно зашел на этот канал? – сказав это, отец кивнул на горящие рубиновыми глазка́ми телекамеры.

Министр отрицательно покачал головой.

– Странно… – пожал плечами его безжалостный визави. – Отрицая и то и другое, вы лишаете ситуацию интриги, а меня, соответственно, выбора. И поэтому не остается ничего иного, как считать… Впрочем, не будем вас больше мучить, а целесообразность вашего дальнейшего пребывания в правительстве мы обсудим на втором профильном комитете.

Бледный министр на полусогнутых ногах покинул заседание, а отец, обратившись к председателю промышленного комитета, спросил:

– Может, вы знаете, сумеем ли мы до начала весны возобновить работу этого цементного завода? Конкретно: да или нет?

«Вот-вот, – подумала Ника, – фраза вполне в духе Ника».

Она не стала слушать ответ депутата и выключила телевизор, потому что захотела увидеть кое-что более живописное, чем кремлевские интерьеры. Ника поудобнее устроилась в кресле с камерой в руках и стала просматривать видео, снятое во время прогулки по набережной Иокогамы. Море, чайки, корабли, японцы. И снова море. Ни в одном кадре не было Ника. И только иногда за кадром слышался его голос.

– Что и требовалось доказать, – сказала себе Ника. – У них даже голоса похожи. Нет, у меня не психоз. Они действительно очень похожи, вот и все.

Она могла бы сказать что-нибудь еще столь же убедительное. Но в квартире не было никого, и ей некого было убеждать. И не перед кем оправдываться в том, что она уже две недели постоянно думает о человеке, которого случайно встретила на другом конце света. И которого больше никогда не увидит.

* * *

На следующий день у нее была лекция в университете. Войдя в аудиторию, она заметила, что студенты слишком оживлены. Оборачивались то и дело к верхним рядам и как-то странно поглядывали на Нику. Но она быстро наладила рабочую атмосферу, заставив их под диктовку записывать длинные цитаты о тонкостях японской социологии из Тиэ Наканэ. Звонок прозвенел, как всегда, некстати. Сказав: «На сегодня все. До следующей недели», она села за свой стол, а студенты, в одиночку и группками, потянулись к выходу. Очень скоро в аудитории установилась тишина. Но Нике показалось, что в зале кто-то есть. Она подняла голову и едва не вскрикнула от неожиданности.

С самого последнего ряда ей улыбался Ник.

– Прекрасная лекция, – сказал он, поднимаясь. – Никогда не думал, что можно так интересно рассказывать о практике применения оператора return² между лидерами и сублидерами социальных групп. У вас дар трибуна.

– Вы прятались. Вы подглядывали и подслушивали, – стала укорять его Ника, пытаясь за деланной обидой скрыть охватившее ее волнение.

– Я же не виноват, что ваши студенты такие рослые. За их широкими спинами можно спрятать добрую половину Афин. А потом еще говорят, что в России вырождается молодежь! – он спустился к ее столу и остановился с поклоном. – Ну, здравствуйте, Ника. Как видите, ваша теория вероятности продолжает действовать. Мы снова встретились. И вновь – случайно. Да-да, я совершенно случайно очутился в Петербурге, со мной совершенно случайно оказался диплом, которым вас наградили на следующий день после вашего совершенно случайного исчезновения, я совершенно случайно узнал о том, что у вас лекция и, наконец, совершенно случайно оказался здесь.

С этими словами он передал ей памятный диплом прошедшего конгресса и добавил:

– Единственное, что не было случайным в этой череде случайностей, так это то, что дипломом наградили именно вашу работу.

Ника выхватила у него диплом, и они, смеясь, вышли в вестибюль. Там, сидя на подоконнике, болтал ногами мужчина в черном плаще, провожая взглядом всех проходящих мимо студенток.

Завидев их, он соскочил с подоконника и шагнул им навстречу.

– Разрешите представить моего афинского коллегу, – обращаясь к Нике, сказал Ник. – Его зовут Артем Ким.

Широкое узкоглазое лицо Кима осталось непроницаемо спокойным, и только губы чуть дрогнули, изображая улыбку. Он был невысокого роста и, судя по всему, из-за этого комплексовал, чем, вероятно, и объяснялась непомерная длина его плаща. Церемонно наклонив голову и по-военному щелкнув каблуками, Артем произнес:

– Вероника Николаевна, я счастлив встретиться с вами и сочту за честь получить ваш автограф.

Едва завершив фразу, он, словно фокусник, незаметным движением извлек из-под плаща ее последнюю книгу «Теория японца: социологический аспект». В другой руке у него вдруг оказался наготове фломастер. И Нике не оставалось ничего иного, как расписаться на первой странице.

Победоносно взглянув на Ника, Артем спрятал книгу во внутренний карман плаща, на что Ник, с явным неудовольствием наблюдавший за этой сценкой, не преминул заметить:

– И этот человек называл себя моим другом! Вот вам типичный образчик азиатского коварства.

– Не ссорьтесь, мой автограф того, право, не стоит, – сказала она и, взглянув на Артема, спросила: – А какую цель преследуете здесь вы?

– Что касается меня, то я никого и ничего не преследую, – сразу нашелся Артем, хотя ответ и прозвучал двусмысленно, – мне нужно было посетить несколько частных выставок, вот я и напросился в попутчики Нику…

Начальная фраза Артема смутила Ника, и это не ускользнуло от Никиных глаз. Но, не подав виду, она спросила:

– А что за выставки?

– Не столько выставки, сколько просто коллекции, – ответил Ник, оправившись от смущения. – Хотим обойти несколько адресов. Договориться с владельцами. Возможно, удастся собрать и настоящую выставку. Тема, возможно, заинтересует и вас. «Невидимая Россия».

– «Невидимая Россия»? – подняв брови, спросила Ника.

– То есть картины, написанные по памяти, – пояснил Ник. – Например, у Федора Васильева есть несколько рязанских пейзажей, которые он создал в Крыму во время лечения. Или вот еще пример – этюды облаков Архипа Куинджи. Я уж не говорю о Шишкине или позднем Саврасове…

– Почему только частные коллекции? А Академия художеств? А запасники Русского музея, вы о них не подумали? – удивилась Ника.

– Подумать-то подумали. Да кто нас туда пустит? – ответил Ким.

– Моя сестра Аня, – ответила Ника. – Я постараюсь вам помочь.

Созвонившись с сестрой, Ника уладила все за пять минут и прямо из университета повела своих гостей в Академию художеств.

Стояла та самая погода, из-за которой Петербург слывет местом, малопригодным для жизни. Пронизывающий ветер гнал по брусчатке поземку и раскачивал фонари, уже понемногу тлеющие мертвенным светом, потому как надвигались ранние сумерки. Ник взял Нику под руку, и она, невольно прижавшись к нему от ветра, вновь ощутила знакомое по Токио пьянящее ощущение спокойствия и комфорта.

Артем шагал впереди, и полы его плаща развевались и хлопали, как крылья.

Прохожих на набережной не было, точнее, почти не было. Над плотным потоком машин висела дымка, сквозь которую на другом берегу желтело здание Адмиралтейства…

В вестибюле их встретила Аня. В синем рабочем халате с засохшими каплями гипса и красок, да еще и в косынке, туго охватывающей волосы, она меньше всего походила на профессора Академии художеств.

Ника представила ей Артема и Ника.

– А вы знаете, что у нас тут хранятся рисунки Брюллова? – спросила Аня, стягивая желтые резиновые перчатки. – Итальянского периода, с видами Петербурга, написаны по памяти. Я даже бросила мастерскую, как только вспомнила о них. Идемте, посмотрим вместе. Меня заинтриговало название вашей выставки. Думаю, зритель к вам пойдет косяком, как рыба на нерест.

Они задержались в хранилище рисунков до позднего вечера, пытаясь отыскать все этюды Брюллова. Попутно нашлось множество других замечательных работ, как живописных, так и графических, вполне отвечающих идее проекта. Артем, не переставая, уточнял и развивал замысел выставки, который все более захватывал воображение Ани, и она, несмотря на поздний час, стала обзванивать всех, кто мог бы принять в ней участие. А Ника и Ник бродили вдоль стен, увешанных картинами выпускников Академии. Они почти все время молчали. Трудно сказать, думал ли о чем-то Ник, в то время как Ника убеждала себя не думать о нем…

Расставаясь, они договорились на следующий день отправиться всем вместе в Рождествено. Там в усадьбе Набокова была выставлена самая большая коллекция ученических работ Федора Васильева. Чтобы не тратить время на лишние переезды, Ника решила заночевать у сестры. Живя в одном городе и даже в одном районе, они редко встречались в последнее время. И поэтому, оказавшись вдвоем, сестры всю ночь проболтали на кухне. Говорили обо всем. Но только к концу разговора Аня, как бы невзначай, спросила:

– Он женат?

– Кто? – сделала вид, что не понимает, Ника.

– Не прикидывайся, – взглянув на сестру, сказала Аня.

– А зачем мне знать? – отмахнулась Ника.

– Он влюблен в тебя, – накрыв рукою Никину ладонь, сказала Аня, – я это вижу. Смотри не обожгись. Потому как на сей раз тебе нравится это. Нравится не потому, что в тебя влюблены. О нет, это было бы для тебя слишком просто. А потому, что в тебя влюбился именно он. Не Пашка Мельников, не Деев, не Артем. А Ник. Да господи, о чем я говорю! Ты не поверишь, но за эту пару дней у тебя изменились глаза.

Ника вопросительно посмотрела на сестру.

– Да, да, – тебе это просто не видно. И я знаю, почему это так. Потому, что он тот, кто тебе нужен. Именно это написано в твоих глазах. Возможно, умом ты этого пока не поняла. Но душой уже знаешь. А глаза – это зеркало. Говорят же, что цена настоящего мужчины проявляется в спокойствии в глазах его женщины. Вот они, наконец, у тебя успокоились. Значит, это твой мужчина.

– А раньше какие были мои глаза? – спросила ее Ника.

– Как у потерянной собаки, – ответила Аня и тут же продолжила: – но это лирика! Будь бдительна и осторожна и, главное, не обожгись!

– Не бойся, не обожгусь, – ответила Ника. – А обожгусь – согреюсь.

Аня удивленно взглянула на сестру. Такой она видела ее впервые.

Утром Ник с Артемом заехали за ними на арендованном стареньком джипе. Как обычно, за ними увязалась охрана, и когда машина отъехала от дома, Ник глянул в зеркало и сказал:

– Кажется, за нами «хвост».

– Следят, но не за нами, – ответила Ника, – а за тем, чтобы с нами чего не случилось.

– В России телохранители есть даже у профессоров и художниц? – подняв брови, спросил Ник, прибавив газу. Поминутно косясь в боковое зеркало, он довольно уверенно выбрался из центра. Артем, сидя рядом с ним, вертел головой, словно ребенок, впервые попавший в большой город. И все спрашивал, поворачиваясь к Ане: «А это что за дом? Модерн? Неужели новодел? Но вот это здание, это же точно модерн? Как, тоже переделка?» А она рассказывала, как были загублены все памятники архитектуры, от которых остались только фасады, да и те изрядно обновленные.

Промчавшись по шоссе, джип сбросил скорость и плавно покатился к посту ГАИ, стоящему на городской границе. И здесь идущий у них по пятам «гелендваген» ушел в отрыв. Ник тоже ударил по газам, но Ника коснулась его плеча:

– Не надо. Они знают, что делают.

Миновав мост, они поехали по шоссе, то разгоняясь на ровных участках, то снижая скорость там, где дорожное полотно было разбито, словно после обстрела. За сугробами на обочинах чернели голые деревья с обрезанными ветками. Вид за окнами был угрюмым, неприветливым. Наверное, чтобы сгладить впечатление, Аня принялась рассказывать, как красиво выглядят окрестности Петербурга весной, а еще лучше – осенью. Особенно карельское направление с сопками и озерами.

В Рождествено Ник вышел из машины, счастливо улыбаясь.

– Хорошо-то как! – глубоко вздохнув, сказал он и, разведя руки, словно желая обнять все, что их окружало – и укрытую снежным покрывалом равнину, и вековые сосны подле старинной церкви, и нарядный голубой особняк с белыми колоннами, возвышающийся на холме за речкой, и саму речку, застывшую среди белых обрывов, – продолжил:

 
Иду к тебе. Другого нет пути,
Как по заснеженной равнине
Идти к тебе. Чтоб душу обрести,
Достигнув жизни середину.
Мороз легко всю речку взял в полон,
Пройду по льду на берег правый,
Отмерю до земли поклон
Церквушке в соснах одноглавой.
Имен не счесть, кто был тебе родней,
И тех, кто кончил жизнь на плахе
Во тьме веков. Ведь счет ведешь от дней
И славы внуков Мономаха.
За восемь с половиной сотен лет
Вода вскипела и остыла,
Но помнишь ты принявших смерть
От лютой конницы Батыя.
Терпеть и ждать, что день прогонит ночь.
Век позади, его сменяет новый.
Нам помогал несчастья превозмочь
Лик Господа, написанный Рублевым.
Иду к тебе. Другого нет пути.
На сердце робкая надежда.
Чтоб не пропасть, чтоб душу обрести
Я на коленях каюсь, грешный³.
 

Ника и сама любила это место, и ее почему-то не удивило, что Рождествено так приглянулось и Нику, словно так оно и должно быть.

– Воздух-то какой чистый! А ведь уже весной пахнет. Господи, как здесь хорошо… – блаженно улыбаясь, сказал Ник, пригоршней зачерпнув и поднеся к лицу снег.

– Да, здесь хорошо, – ответила Ника, беря его под руку, чтобы спуститься к речке. И ей на самом деле было хорошо. По-настоящему хорошо, не так, как часто бывает у всех и у каждого по поводу какого-то события или какой-то удачи, но потом проходит, не оставив за собой и следа, а хорошо так, что кажется, будто это навеки. И только одно смущало душу: она понимала, что ей хорошо оттого, что рядом Ник. И понимая это, еще и еще раз просила себя держаться от него подальше. Как можно подальше… Но то было похоже на глас вопиющего в пустыне…

* * *

Прошло несколько дней. Они продолжали встречаться. Если у Ники не было занятий, то днем они ходили по музеям и выставкам, а вечером, если позволяла погода, гуляли по городу, если природа бывала против, шли в театр или в кафе. С Артемом и Аней, реже – вдвоем. В один из вечеров, когда погода не особенно располагала к прогулкам, изучив театральную афишу, Ника сказала:

– Как насчет того, чтобы посмотреть современное? Возможно, это не Чехов, но ведь и он когда-то был Антошей Чехонте. Ну если уж очень не понравится, уйдем!

Через полчаса они были в театре. И как уже не раз с ними бывало, бумажка на кассе гласила: «Билетов нет». Но стоило Нике позвонить сестре, как тут же, словно по мановению волшебной палочки, у кассирши нашлись билеты на два места в первом ряду. Скучая в ожидании звонка и разглядывая вместе с Никой развешанные по стенам портреты артистов, Ник вдруг заметил, что многие из фланирующих в фойе зрителей, поглядывая на них, перешептываются друг с другом.

– Почему на нас смотрят? Вы кинозвезда? – озадачено спросил ее Ник.

– Наверное, это мои студенты, – смутившись, ответила Ника.

– Странно, – удивился Ник, – многие из них намного старше вас.

– Ну и что же? Многие из них заочники или учатся на вечернем, – ответила Ника и, услышав звонок, увлекла его в зал.

Спектакль был сырой. Ник откровенно скучал и от нечего делать исподтишка наблюдал за ней. Вдруг перед самым занавесом на антракт события на сцене вновь привлекли его внимание. По замыслу режиссера, один из героев пьесы, почувствовав себя плохо, распластался перед Никой и Ником на самом краю сцены, а двое других собрались было перенести его на стоящую рядом скамью. Но не успели они наклониться, как Ник, встав с места, занес ногу на сцену, всем своим видом показывая, будто хочет на нее влезть. Актеры оцепенели. Ситуацию спасла Ника. Прошипев:

– Вы куда? – она обхватила его за талию и усадила обратно в кресло.

– Так помочь! Вон какой он здоровый! Эти двое не справятся, – начал оправдываться Ник, кивнув в сторону лежащего напротив них актера, который с ужасом смотрел на него.

– Кому помочь?! Это театр, не цирк! – прошипела Ника.

– Так ведь театр, как и любое искусство, пробуждает в нас добрые помыслы, в том числе стремление помочь ближним, – стал оправдываться Ник.

Через пару минут, когда дали занавес и они вышли в фойе, все косились уже на него.

– Ну о-о-очень ценная находка с подсадным актером из первого ряда, о-о-очень! – втолковывал своей даме человек с шевелюрой Альберта Эйнштейна.

– Вы этого хотели, да? С вами нельзя появляться на людях. На нас снова смотрят, но теперь из-за вас! – дернула его за рукав Ника.

– Я предлагаю покинуть театр, чтобы все подумали, что я и в самом деле подсадной актер, и поужинать, – предложил Ник, – если нам не удалось насладиться духовной пищей, будем надеяться, что в ресторане нам повезет чуточку больше, чем здесь.

Уже через четверть часа они сидели в небольшом уютном ресторанчике, коих великое множество в центре Петербурга, и под тихую музыку пили хорошее итальянское вино, заедая его удивительно свежим и нежным карпаччо. Он смотрел на нее и тонул в ее глазах-озерах, а она благосклонно позволяла ему утопать…

* * *

По традиции в Северной столице давался бал Дворянского собрания Санкт-Петербурга. Дамы готовились к нему с исключительной серьезностью, и предметом их особых забот были наряды, которые подбирались за несколько месяцев. Не придающая этому особого значения Ника позвонила Ане, и та привезла с собой чуть не весь свой выходной гардероб.

У сестер были не только похожие фигуры, но и одинаковый вкус. В итоге все же, едва не поссорившись из-за платья, они пошли на компромисс: старшей достаются украшения, а младшая выбирает себе наряд.

Впрочем, оглядев критическим взглядом Нику, Аня сняла с шеи ожерелье и надела его на сестру:

– Ладно. Тебе оно нужнее. Артема нет, он на встрече по выставке, а, впрочем, даже если бы и был, мне с ним все равно ничего не светит, а у тебя, может, что-нибудь и получится.

– Не получится, – сказала Ника.

– Он занят? То есть, я хотела сказать, женат?

– Я занята, – ответила Ника.

– Занята? Кем? – удивилась Аня.

– Собой, – любуясь бриллиантами, ответила Ника.

– Сколько ему? – продолжала допытываться Аня и сама же ответила: – На мой наметанный взгляд больше сорока не дашь. Разведен?

– Нет. Говорит, некогда было жениться. То одно, то другое, – повернувшись спиной к сестре, ответила Ника.

– Знакомые сказки. Отдай его мне. А заодно и красное платье.

– Не дам, – Ника как ножом отрезала.

– Его или платье?

– Ни его, ни платье.

– Смотри не обожгись, – усмехнулась сестра.

Глава 3

Из-за технических проблем организаторы бала перенесли его в самый последний момент, и так получилось, что Аня об этом не знала. В результате, когда сестры и сопровождающий их Ник – Артем срочно умчался по какому-то делу – вместе с другими неосведомленными гостями, потоптавшись у ворот Константиновского дворца, все же узнали, куда перенесли «этот чертов бал» и приехали к «Гранд Отелю», праздник был в самом разгаре.

Едва Ник под руку с Никой и Аней появился в холле, как сразу все повернулись к ним, вынудив сестер многозначительно переглянуться; от их внимания не ускользнуло то, с каким интересом посмотрели на их кавалера прочие дамы.

Зал ресторана, свободный от столиков, превратился этим вечером в бальную залу. Гости, стоя парами и группами, опоясали его стены живым шумным кольцом. Оркестр играл попурри из Кальмана. «Дворянские» балы всегда славились музыкальным разнообразием, и Ника не удивилась, заметив в дальнем углу зала замысловатую конструкцию из множества световых и акустических установок, вокруг которых деловито копошилось несколько одинаково одетых людей, готовя, видимо, сюрприз в лице приезжего артиста. На другом краю вдоль стены прогуливались с гитарами и трубами усачи в сомбреро.

– Будет весело, – кивнув в их сторону, сказал Ник. – Как вам латиноамериканские танцы?

– Я смогу только румбу, а вот с Аней можете все, – поспешила ответить за двоих Ника и сконфузилась, поймав на себе выразительный взгляд сестры.

Ник хотел ей что-то ответить, но в этот миг прозвучали призывные звуки мазурки Хлопицкого, и несколько стоящих по соседству пар, манерно раскланявшись, направились к центру зала. Поймав взгляд Ника, Аня глазами указала ему на сестру. Тот, оправив фрак, подошел к Нике и, сухо щелкнув каблуками, кивнул головой. Сделав скромный книксен, Ника протянула ему руку, и они присоединились к парам. Первой в шеренге стояла оперная дива с сыном. Затем – польский морской атташе с паненкой. За ними – один из владельцев «Зенита» с дочкой. После – известный актер неизвестно с кем, и так далее, и так далее, и так далее… Стороннему наблюдателю могло показаться, что ожила картинка, столь красочно описанная когда-то классиком. Расправив воображаемые усы, консул пошел во второй паре с тем неповторимым шиком, с каким этот танец танцуют поляки. Услышав раздающиеся вокруг охи да ахи, Ника огляделась по сторонам. Вдоль стен яблоку было негде упасть. Все, кто совсем еще недавно неспешно фланировал в вестибюле или же вел беседы в фойе, услышав первые аккорды, вернулись в зал посмотреть танец. Какой-то мужчина с лысой, как бильярдный шар, головой топал ногою, словно на параде, и преимущественно невпопад. Другой, уже прилично пьяный, пытался дирижировать тростью, да так энергично, что создавал большую нервозность среди стоящих рядом с ним гостей. Лишь некоторые дамы, в силу объективных обстоятельств оставшиеся без кавалеров, наблюдали за мазуркой с таким отсутствующим видом, с каким обычно стоят за прилавком продавщицы сельпо. С умилением на танцующих смотрели лишь те, кто в силу своего преклонного возраста относился с умилением ко всему на свете.

Однако очень скоро танцоры подустали. Словно позабыв, что мазурку исполняют на цыпочках, плавно и кругообразно разводя ногами, они выделывали ими черт знает что. Вместо того чтобы, к примеру, делать pas de Basques⁴, они галопом неслись вперед, доскакав до умозрительного угла, стучали каблуком и, повернувшись, вприпрыжку уносились дальше.

Танец меж тем уже набрал обороты. Вскоре пришло время делать фигуру pas de Pouvoir⁵. В этой фигуре одна из дам садится на середине круга и, выбрав в доверенные другую даму, шепчет ей на ухо имя того, с кем бы она желала танцевать. Ее партнер подводит к ним поодиночке других кавалеров, и посвященная в тайну доверенная дама отказывает им всем, пока очередь не доходит до известного ей избранника. В середину круга села оперная дива и выбрала себе в подруги даму с глазами, полными печали. А юноша пустился отыскивать ее избранника. После того как он подвел к матушке с полдюжины танцоров, на которых та даже не смотрела и которым доверенная дама с печальными глазами отказывала с улыбкой Джоконды, очередь, наконец, дошла до Ника. И не успел он подойти к певице, как та, зардевшись, встала ему навстречу. Легкая тень промелькнула по Никиному лицу, и это не осталось незамеченным для взглянувшего на нее из-под бровей Ника. Проводив даму к сыну и вручив ее по принадлежности, Ник вернулся к Нике и, поцеловав ей руку, встал рядом с ней.

– А вы, однако, дамский угодник! У нашей оперной дивы отменный вкус! – погрозила ему пальчиком Аня.

– Не более чем простая случайность. Уверен, она выбрала меня лишь потому, что я был рядом, – ответил ей Ник.

– Так я вам и поверила! – ответила Аня и, сказав: – Нам нужно припудрить носики, – увлекла сестру за собой.

Однако на пути в дамскую комнату их то и дело останавливали небольшие группки о чем-то спорящих людей. В одной из групп тон задавала напоминающая купчиху Белотелову из фильма «Женитьба Бальзаминова» хозяйка местных рынков Марфа Васильевна, чья дочь Анжела дебютировала на этом балу. «Чем марфёнистее мама, тем анжелистее дочь», – кивнув в ее сторону, шепнула Нике на ухо Аня. Слушая, о чем они судачат, Нике подумалось, что выражение «Невидимая Россия» больше бы подошло не выставке картин, а петербургской богеме, включая форум, особенно той ее части, что была недоступна постороннему глазу. На виду оставались дружелюбные улыбки, оптимистичные прогнозы, трескотня пиарщиков. Но все это было лишь тонкой, хотя и яркой оболочкой, под которой скрывались ожесточенные споры, столкновения интересов, конкуренция, давление, выкручивание рук и неприкрытые угрозы. «Звериный оскал капитализма», как любил говаривать отец. Сам он старался всегда быть над схваткой, пытаясь если не примирить враждующие стороны, то хотя бы понизить накал их страстей. Обычно это ему удавалось. Но на сей раз свара выплеснулась наружу.

На закрытом заседании Думы обсуждался проект губернатора Деева. Вообще-то дела у него шли неплохо. На заводах его края трудились и получали зарплату десятки тысяч людей. Но в правительстве не любили Деева, за ним закрепилась слава дешевого популиста. Появился даже термин «деевщина» как высшая форма маниловщины.

Многих настораживала щедрость деевских инвесторов, все искали в этом некий скрытый политический подтекст. В Думе он тоже не пользовался популярностью. Хотя бы потому, что, зная о крайней непопулярности депутатов, обещал, став президентом, разогнать их всех и отправить на лесозаготовки. В общем, его доклад в Думе был встречен в штыки. В результате Деев, облаяв всех, хлопнул дверью и отбыл в Питер.

Прозвучавшие вдруг фанфары прервали размышления Ники. Зычный голос распорядителя объявил выход дебютантов, и большинство спорящих, многие из которых впервые вывели в свет своих дочерей и внучек, поспешили в залу, открыв сестрам путь в туалетную комнату.

Когда они вернулись к Нику, танец был в самом разгаре. Впервые попавшие на бал юноши и девушки чинно вышагивали под плавные звуки полонеза. Их лица были напряжены, улыбки, казалось, застыли, а в глазах многих стоял страх. Однако шаги и повороты, отрепетированные на долгих занятиях, оставались безупречно четкими, даже несмотря на внезапную смену зала. Глядя на эту юную поросль петербургской элиты, Ника попыталась вспомнить, какой была она в шестнадцать лет.

– Когда-нибудь эти мальчики будут управлять страной, – сказал кто-то из стоящих рядом.

– Управлять будут эти девочки, – усмехнулась Аня, – а мальчики будут только подписывать бумаги.

– Браво, Аня, браво! – пророкотал появившийся вдруг рядом с ними статный мужчина с военной выправкой. – Ваши реплики разят, как говорится, не в бровь, а в глаз. Эх, если бы мое сердце принадлежало мне, то я, несомненно, предложил бы его вам, а в придачу к нему еще и руку, и половину края. Но! Для меня нет никого краше моей Дульсинеи Тобосской, по совместительству сестры вашей, Ники, а край принадлежит России, не мне!

Тут он сделал вид, что только что заметил Нику, и, прижав руки к сердцу сказал:

– О, прекрасная! Я занес было ногу на трап самолета, чтобы улететь восвояси из погрязшей в грехах Москвы, но мое сердце подсказало, что вы будете здесь, и я примчался, чтобы на зависть этим мазурикам сбацать с вами такую мазурку, какую не видывал свет, но, увы, опоздал!

– Не расстраивайтесь, генерал! – сказала ему Аня. – По-моему, наш новый друг вас сполна заменил. Уж можете поверить, в старинных танцах я знаю толк.

– Мазурка – гусарский, воинский танец, – отрезал генерал. – Не женщине о ней судить.

Он повел взглядом и остановил его на Нике.

– Господин Вертер, – Ника представила Ника.

– Увлекаетесь бальными танцами? – высокомерно спросил его генерал.

Ник не спешил отвечать. Он посмотрел на Нику, потом на Аню. Аня спохватилась первой:

– Позвольте вас представить. Константин Григорьевич Деев.

– Весьма польщен, – произнес Ник. – К сожалению, Константин Григорьевич, само упоминание о бальных танцах уже вызывает у меня смертную тоску. В учебном заведении, где я когда-то учился, этой дисциплине придавалось неоправданно пристальное внимание.

– В балетной школе? – довольный своей шуткой хохотнул генерал.

– Нет, в суворовском, – сделав паузу, спокойно ответил Ник. Деев покраснел и, смерив Ника недоверчивым взглядом, сказал:

– Однако вы не больно-то похожи на офицера.

– Так получилось, что я решил заняться наукой, – ответил Ник.

– Теперь понял, – с грустью вздохнул Деев, – вы интеллигент.

– А вам что, не нравятся интеллигенты? – спросила его Ника.

– Мне нравитесь вы, а интеллигентов я действительно не люблю! – сказал, как ножом отрезал, генерал.

– За что же? – удивилась Ника.

– За Рассею! – ответил генерал. – За погубленную ими Рассею!

– Это эмоции, генерал, – вмешалась в разговор Аня. – Вы пользуетесь тем, что интеллигентные люди не могут отвечать вам в вашей манере. Что они робеют и теряются, когда им хамят. Но вы же знаете, я не такая. Поэтому или факты, генерал, или я, посчитав себя оскорбленной, потребую у вас сатисфакции. И тогда вам придется выбирать между плохим и очень плохим. Потому что, отклонив мой вызов, вы покроете себя позором, а приняв, опозоритесь вдвойне. Посему выбирайте: или вы мне – факты или я вам – позор! – подбоченившись, завершила свою тираду Аня.

– Извольте, – слегка обескураженный ее напором, ответил Деев. – Вам должно быть известно о существовании такой штуки, как статистика. Она беспристрастна, как вечная мерзлота. Так вот, хранимые ею цифры говорят о том, что в царствие Николая II Россия достигла небывалого благосостояния. Что потребление, к примеру, чая увеличилось в два раза, а сахара и того больше, в три. И не надо кривиться, уважаемая Анна Николаевна, – сказал он, заметив реакцию Ани, – в те времена уровень потребления этих товаров был таким же мерилом благополучия, каким сегодня являются автомобили и дома. А из этого следует, что источником недовольства в России были не реальные тяготы жизни.

– А что? – спросила Аня.

– Мысль о ее несправедливости, которую внушала народу ваша интеллигенция. Да-да! – воскликнул генерал, заметив Анин скептический жест, – за всю присущую человеку дисгармонию, за все его неурядицы дома и на работе интеллигенция виноватой назначила власть и в первую очередь царя, будто бы в его силах было изменить в человеке все то, за что он когда-то был изгнан из рая. Короче, целое столетие русская интеллигенция жила отрицанием и подрывала основы существования России.

– А генерал не так прост, как кажется, – наклонившись к Нике, шепнул ей на ухо Ник.

– Вздор, – запальчиво ответила генералу Аня.

– Скажите это Бердяеву. Эти слова принадлежат ему, – ответил генерал и, желая показать, что полемика закончена, отвернулся от Ани.

– А скажите-ка господин… – поморщился, словно силясь вспомнить, как его зовут, обратился он к Нику.

– Вертер, Ник Вертер к вашим услугам, – подсказал ему Ник.

– Ах да, Вертер, – спохватился Деев. – Так вот, признаюсь, вы меня заинтриговали, и я просто сгораю от любопытства узнать, на какую такую науку вы променяли ваш мундир?

– Я социолог, – коротко ответил Ник.

– А-а-а, – протянул генерал, – социолог… Впрочем, я так и думал… Да-с.

– Послушайте, – сказал он вновь после небольшой паузы, – а я вот остался на службе, поэтому, вы уж не взыщите, не очень сведущ в науках. Ну нет, я, конечно, знаю, что венцом химии является отравляющий газ, физики – нейтронная бомба, а бриллиантом словесности – караульный устав. А чем занимаетесь вы, социологи, в перерывах между выборными экзит-поллз?

– Извольте, – с улыбкой на устах ответил ему Ник, – мы пытаемся понять и объяснить общественную жизнь, ищем пути к справедливому мироустройству…

– Смотрите-ка, – удивленно поднял брови генерал, – так ведь и я занимался мироустройством в том смысле, что устанавливал мир в одном отдельно взятом регионе. Выходит, и я социолог?

– Я говорил о справедливом мироустройстве, – не реагируя на иронию генерала, сказал Ник.

– О какой такой справедливости вы говорите? – начал терять самообладание генерал, которого выводило из себя нарочитое спокойствие Ника. – Это все ваши интеллигентские выдумки, чтобы будоражить людей. А на самом-то деле жизнь продиктована не справедливостью, а целесообразностью, степень которой каждый человек определяет для себя сам. Вы даже яблоко не сможете разделить справедливо. А говорите о науке!

– Яблоко? – переспросил Ник. – У меня появилась идея. Если я в вашем присутствии и в присутствии уважаемых дам разделю справедливо яблоко, мы прекращаем дискуссию и занимаемся балом, а если нет…

– А если нет, – перебил его Деев, – мы опять-таки прекращаем дискуссию и занимаемся балом, но вы перед этим в моем присутствии и в присутствии все тех же уважаемых дам во всеуслышание признаетесь, что занимаетесь полной ерундой. Или нет, постойте, полнейшей чепухой!

– Я согласен, – не раздумывая, протянул ему руку Ник.

– Ох, с огнем играете, господин бывший офицер, с огнем! – пожав протянутую руку, покачал головой генерал.

Извинившись перед дамами, Ник отошел к столику, где стояла фруктовая ваза, и, взяв яблоко, вернулся к генералу. Сестры с интересом следили за ним. Генерал, делая вид, что все это ему крайне неинтересно, тем не менее скосив глаза, тоже исподтишка за ним наблюдал.

Ник тем временем, слегка поднатужившись, разделил голыми руками фрукт пополам и протянул генералу обе дольки. Тот слегка удивился:

– Объяснитесь…

– Все очень просто, – ответил Ник, – поскольку яблоко делил я, то право выбора дольки должно быть за вами. Если бы яблоко делили вы, то первым выбрать дольку должен был бы я. И поэтому, кто бы из нас его не делил, он будет стараться сделать это честнее, и если все же ему достанется меньший кусок, то винить в этом он будет только себя. Значит, не так делил!

– Здорово! – захлопала в ладоши Ника, – я считаю, что выиграл Ник.

Генерал протестующее поднял было руку, но раздался зычный голос распорядителя бала:

– А сейчас, уважаемые дамы и господа, по традиции будут разыгрываться фанты!

Все тут же зашуршали бумажками. Аня первой оторвала от своего приглашения прикрепленный к нему конвертик и осторожно вскрыла край.

– Пусто, – разочарованно сказала она, – опять пусто! А впрочем, чего я могла еще ожидать – с моим-то везением?! – с сарказмом сказала она и со словами «а что у тебя?» попыталась заглянуть в фант Ники.

– У меня танец! – раскрыв свою бумажку, ахнула Ника и звонко крикнула, размахивая фантом: – Господа, господа, у нас танец!

Все сразу посмотрели в сторону Ники.

– А у нас песня, – послышался голос с левой части зала, и все как по команде обернулись туда. Там с фантом в руке рядом с дамой стоял жгучий брюнет. Лицо распорядителя бала озарила улыбка.

– Награда нашла героя! – провозгласил он, указывая на брюнета. – Этот господин, войдя в непростое положение устроителей бала в связи с внезапной аварией во дворце, абсолютно без-воз-мез-дно, то есть даром, предоставил свой замечательный зал! Позвольте представить, дамы и господа!.. – он осекся, увидев, что брюнет едва заметно покачал головой, и, меняя тему, продолжил как ни в чем не бывало:

– По нашим канонам после полонеза дебютантов должен состояться танец-фант!

Распорядитель объявил:

– Всеми любимая Вероника Кузнецова со своим кавалером!

Вокруг захлопали в ладоши, а Ника, сказав, что танец будет наградой Нику за выигранный спор, грациозно протянула ему руку. Дирижер взмахнул палочкой, грянули первые аккорды Bésame mucho, и, ведомые десятками глаз Ника и Ник закружились в танце.

Танго не относилось к числу любимых танцев Ники. Ей больше нравился вальс. Она любила, отдавшись плавному течению и позабыв обо всем, растворяться в танце. Вальс уносил ее, словно широкая спокойная река. А танго казалось горным потоком, стремительным, бурным и непредсказуемым.

Однако Ник смог сдержать этот поток. Он вел Нику, не выбиваясь из ритма, плавно и нежно – точно так же, как исполняла песню любимица отца неувядаемая Сезария Эвора. Все его движения были уверенными, а прикосновения выдавали скрытую силу. Нике казалось, что он легко бы поднял ее одной рукой. Осмелев, она стала прогибаться все глубже, откидываясь так, что кровь приливала к щекам – но ладонь Ника на ее талии оставалась крепкой и надежной. И горячей. Ника чувствовала, как тепло этой ладони передается ей. Странно, но ей не было жарко. Разгорячившись, она чувствовала только необычайную легкость во всем теле. Казалось, достаточно будет лишь оттолкнуться от паркета – и взлетишь под потолок! Слушая легкие, мелодичные, хрустальные звуки музыки и ощущая на себе сильные, уверенно и умело ведущие руки партнера, Ника полностью отдалась во власть танца, привычно изгибая стан, поворачиваясь и кружась. Она танцевала, забыв всех и вся, словно они были одни в этом зале.

Ник наклонился над ней в пируэте, и его мягкая борода скользнула по ее щеке.

– Пообещайте, что непременно приедете в Грецию. Я буду вас ждать, – прошептал он ей на ухо.

– Не могу ничего обещать, – таким же шепотом ответила она.

Не успела она закончить эту фразу, как оркестр слаженно и резко оборвал финальный аккорд. Ник обеими руками придержал Нику за талию, и она завершила танец эффектным прогибом назад, едва не коснувшись вытянутыми руками пола. Грянули аплодисменты.

– Фантастика! – произнесла Ника с нарочитой грубоватостью. – Вы меня закружили, как настоящий аргентинский мачо. Мне нужно отдышаться.

– Пожалуй, мне тоже, – признался Ник и взял ее под руку. Они вернулись туда, где оставили Аню и генерала. Однако Аня стояла в гордом одиночестве.

– А где генерал? – спросил ее Ник.

– Пошел стреляться, – невозмутимо ответила Аня. Ника выразительно посмотрела на сестру, но та недоуменно пожала плечами. Следующий тур вальса они с Ником не пропустили, а потом зазвенели мексиканские гитары, и на паркете стало свободнее, потому что на румбу и сальсу у публики уже не осталось сил. А у Ники с Ником словно открылось второе дыхание, и они выдали два зажигательных круга и вновь под аплодисменты вернулись на место.

В перерыве между танцами распорядитель разыграл, наконец, фант жгучего брюнета. Заранее предупредив гостей, что он не брал уроков вокала, тот пошептался с дирижером, и грянули знакомые аккорды песни «Я люблю тебя до слез…» С первых же строчек столь любимой дамами песни все убедились, что по части вокала брюнет не лукавил. Он не очень старался «попадать» в ноты, но зато был словно живым воплощением Ромео, Хосе и Отелло в одном лице одновременно. Это был спектакль одного актера, который играл самого себя и делал это мастерски и великолепно! В финале песни он пал на колени перед своей дамой, осыпая ее лепестками, вырванными из ближайшей корзинки с розами. Зал стонал от восторга и, когда песня кончилась, разразился бурей аплодисментов.

Мужчина сдержанно поклонился, как заправский артист, указывая рукой на оркестр, и сел рядом со своей сияющей дамой.

– Какая экспрессия! – восхищенно сказала Ника. – Ставлю сто против одного, это Кавказ! Точно, Кавказ! Наши на такое чувство просто не способны!

Тем временем распорядитель, поблагодарив обладателя второго фанта, объявил дефиле, и в зал под звуки музыки одна за другой стали выходить расфуфыренные модели.

– Разрешите предложить вам вина, – сказал Ник, обращаясь к сестрам.

– Мне, пожалуйста, бургундского, – попросила Аня.

– Пожалуй, и мне, – поддержала ее сестра.

Оглядевшись в поисках официантов и не найдя их поблизости, Ник направился в сторону бара. Почтительно кивнув улыбнувшимся ему по дороге двум пожилым дамам, он подошел к стойке и попросил вина. Взяв в руки по бокалу, собрался уже вернуться назад, как вдруг кто-то резко задел его локоть, и бургундское мигом выплеснулось из бокала на его рубашку. Толчок был настолько резким, что вино забрызгало не только его, но и проходящего мимо исполнителя песни «Я люблю тебя до слез». Ник с досадой обернулся. За его спиной стоял Деев, чьи смеющиеся глаза не оставляли и тени сомнения в том, что он это сделал специально.

– Эх, жалость-то какая, – нарочито огорченно сказал генерал, – костюмчик, небось, арендованный? Да-а-а, не повезло вам. Сегодня вам будет уже не до танцев.

Ник почувствовал, как в его жилах закипает кровь. Но он посмотрел сквозь Деева так, как это могут делать только женщины да монархи, и, заменив бокалы, вернулся к дамам.

– Что это с вами? – увидев его, всплеснула руками Ника.

– Да вот незадача, – улыбнулся Ник. – Хотел угостить вас вином, но сам искупался в бургундском. И теперь вместо того чтобы наслаждаться вашим обществом, должен откланяться, чтоб привести в порядок свой костюм, тем паче что у нас с Артемом скоро самолет в Пирей. Я могу быть уверен, что вы без приключений доберетесь до дома? – спросил он, обращаясь к сестрам.

– О да, конечно, – ответила Аня, – можете за нас не волноваться. Звонил папа, он приехал в Питер и обязательно за нами заедет. Мы в своем городе. Меня тревожит, что будет с вами?

– Поеду в отель, найду горничных, – выразительно оглядев свой костюм, ответил Ник и, поцеловав дамам ручки, откланялся.

Выглядывая из-за чужих спин, Ника провожала его взглядом, пока это было возможно. «Если он обернется, то мы будем вместе», – почему-то решила она для себя. Но Ник и не думал этого делать. С каждым шагом, что приближал его к дверям, ее сердце билось все сильнее и ей казалось, что все это слышат. И когда оно было уже готово вот-вот выпрыгнуть из груди, чтобы догнать и заставить его обернуться, он вдруг обернулся и помахал им рукой. Обессиленная от пережитого, Ника прислонилась к стене и под удивленный взгляд Ани стала медленно оседать на пол…

А по ту сторону той же стены к выходу из ресторана размашистым шагом шел генерал Деев. Его душила злоба. Сорвав с себя бабочку и рванув ворот рубашки, да так, что с треском слетели ни в чем не повинные пуговицы, он спросил:

– Кто такой этот чертов хлыщ, откуда он взялся?

– Скоро узнаем, – подобострастно забегая вперед то слева, то справа, ответил помощник.

– Скоро кошки родят! – рявкнул Деев. – Чтобы завтра бумага была у меня на столе…

* * *

Выйдя из зала, Ник поначалу хотел было поехать в отель, но, решив хоть немного привести в порядок свою одежду, передумал и зашел в мужскую комнату. Там, склонившись над одной из раковин, возился со своей рубашкой пострадавший вместе с ним мужчина.

– Бургундское? – кивнув на свою рубашку, спросил он Ника.

– Бургундское, – ответил Ник, лишь сейчас заметив, что это был тот, кто пел в зале песню.

– Хорошее вино, – вздохнул товарищ по несчастью, – не отмывается.

– Прошу прощения, что так получилось, – извинился Ник, – могу я как-то компенсировать вам ущерб?

– Я же все видел, вы не виноваты, – успокоил его жгучий брюнет и тут же предложил: – Мыло хотите?

– Попробую, – неуверенно сказал Ник и, смочив салфетку, стал с ожесточением тереть свою одежду. На протяжении какого-то времени в туалетной комнате было слышно лишь их тяжелое сопение. Первым сдался брюнет.

– Это безнадежно, – сказал он, нарушая молчание.

– Видимо, да, – отерев со лба пот, ответил Ник.

– У вас есть машина? – спросил его брюнет.

– Нет, возьму такси, – ответил ему Ник.

– Такси? – удивился мужчина. – Вы, наверное, не местный. Вообще-то я тоже не местный, я из Москвы, но в обеих столицах ни один таксист не возьмет пассажира с таким красным пятном на груди. Давайте-ка я дам вам рубашку.

– У вас тут есть рубашка? – удивленно взглянул на него Ник.

– У меня здесь есть все, – ответил брюнет и, подумав, добавил, – или почти все. Это мой ресторан.

Глава 4

Говоря Нику «не могу ничего обещать», Ника отдавала себе отчет, что поездка в Грецию дело не только решенное, но и весьма скорое. Конечно, еще будет холодно, и правильнее было бы полететь туда позже. Но она не в силах была больше ждать.

И еще она понимала, что если поедет, то не будет пути назад. Ведь Ник определенно дал понять, что его намерения серьезны. И Ника не могла найти ни одной причины, по которой должна была бы ему отказать. Разве что только память о муже. Та самая, которая лучше любой стены изолировала ее от всех, кто желал ей понравиться. Но в том-то и дело, что Ник, будто зная это, вел себя совсем по-иному; он не старался ей нравиться и не боялся с нею спорить. А ведь мог бы просто поддакивать, немея от обожания, как это и делали все, кто хотел сделать ее своей. Нет, он спорил, не соглашался, но в этом было проявление внутренней силы – а силу Ника любила и уважала. И при этом каждую свою минуту он посвящал ей.

Она знала, что, расставаясь, Ник уже начинал считать часы до следующей встречи. Он ловил каждое ее слово. Все это было ей очень приятно. Рядом с ним она чувствовала себя в полной безопасности. И еще он ей нравился. Что ж еще нужно? Жаль, конечно, что он жил далеко. Хотя в противном случае возникли бы другие проблемы…

Жить в семье значимого чиновника не всегда комфортно. Во время своих поездок Ника знала, что находится под наблюдением, и старалась не осложнять жизнь наружке: не меняла ежедневных маршрутов, не посещала места, где можно было затеряться в толпе. Но это еще полбеды. Главное заключалось в обязанности заранее сообщать о своих поездках. А если ей приспичило лететь прямо сейчас?

Решив, что нужно подключать отца, она рассказала ему о своих планах. Его реакция была удивительно легкой и быстрой:

– Греция? Прекрасно! У нас демонстрация военной амфибии в порту Пирей. Полетишь со мной. На три дня. Тебя устроит?

Ее все устраивало, и она позвонила Нику, как только выяснила все детали предстоящего визита. Он радовался, как ребенок.

– Здорово! Я встречу вас в аэропорту! – кричал он в трубку.

– Нет, не надо меня встречать в аэропорту, – ответила Ника. – Нам будет удобнее встретиться просто в порту Пирей. Вы же собираетесь дальше плыть на лодке?

– Да, на катере, но…

– Вот и прекрасно. – Она заглянула в ежедневник. – Я буду там в среду, ближе к десяти по местному времени. Будьте поблизости и ждите моего звонка.

– Я буду ждать вашего звонка в офисе по прокату катеров и яхт. У них есть рации транковой связи, – сказал Ник и продиктовал телефонный номер. – А еще продумаю ваши экскурсии. Здесь так много чего стоит посмотреть.

– Я побуду в Греции всего пару дней, – сказала Ника.

– Почему так мало?

– И не одна, – добавила она. – Я в составе делегации. Со мной будет папа.

– У меня хватит места на всю делегацию, – сказал Ник. – Но я вас не отпущу так быстро, даже не надейтесь. За два дня вы ничего не успеете увидеть. И мы не успеем поговорить. Нет, Ника, вы определенно должны задержаться подольше!

– Хорошо, побуду три дня, – сказала она и посмотрела на часы. До их встречи оставалось ровно два дня четыре часа и сорок минут.

* * *

Увидев, во что она одета и ее багаж, отец озадаченно хмыкнул и почесал затылок.

– К чему такой маскарад? Я же сказал, мы летим на амфибии. И потом, на три дня – и столько вещей? Вроде не на год уезжаем.

– Все нормально, товарищ контр-адмирал, – сказала Ника, закинула сумку на плечо и легко оторвала от пола оба чемодана. – Носильщики не понадобятся. Донесу сама.

Отец хотел что-то сказать, но тут в разговор вмешалась мама.

– А ты считаешь, что она должна полететь в маскировочном халате? – подбоченившись сказала она и, кивнув на Никины чемоданы, продолжила: – Бедная девочка и так с собой ничего не берет. Всего два чемодана.

– Молчу, молчу! – Отец замахал руками, отступая. – Но если для твоего багажа не хватит вдруг места, пеняй на себя.

Но все обошлось. Несмотря на ее чемоданы, самолет взлетел нормально, полет прошел штатно, и четко по графику они опустились в бухту Пирей. Правда, выяснилось, что садиться придется не там, где планировалось изначально. Кроме того, последовали и другие изменения дипломатического характера. Но на Никины планы они уже никак не влияли.

Она не хотела опоздать на свое первое за три года свидание. Отец это понимал. Он изменил программу визита так, чтобы график полета остался прежним. Еще час ушел на посадочные хлопоты, и, когда Ника выбежала на пирс, ее часы показывали четверть десятого.

Она смогла выждать лишь десять минут, а затем вернулась к отцу на таможенный терминал, позвонила Нику и назвала номер пирса.

– Я совсем рядом, – сказал он, слегка задыхаясь. – Осматривал катер в яхт-клубе. Хороший катер. Пойдем на нем. Капитан уверяет, что часа через четыре будем на месте. На моем я бы домчал вас в два раза быстрее, но он еще на зимней стоянке. Придется чужим. Вы идите к маяку, я вас перехвачу по дороге.

– Нет, вы не поняли, – сказала она. – Катер не понадобится. Я просто жду вас на пирсе у таможенного терминала. Идите сюда. Вы меня увидите сразу, я тут одна такая, вся в белом.

– Ничего не понимаю, – проговорил он. – Ну вот, иду. Сворачиваю к пирсу. Так, действительно на горизонте показалось нечто белое. Если это вы, помашите-ка рукой.

Прижимая к уху трубку, в которой слышалось его дыхание и крики чаек, Ника помахала рукой. Докер, проезжавший мимо нее на большом автопогрузчике, предположив, что она машет ему, широко улыбнулся, остановил машину и, подмигнув, стал спускаться вниз по лесенке.

– Дурак, я не тебе! – со смехом крикнула она греку.

– Дурак?! – удивился появившийся из-за погрузчика Ник. С рацией в руке, загорелый, в потертой кожаной куртке и джинсах, он был похож на моряка или шофера. Он казался одним из тех, кто сновал мимо нее по пирсу – и все же был единственным самым близким и дорогим.

– Я не вам! Но если бы вы опоздали, меня умыкнул бы этот жгучий брюнет на погрузчике! – рассмеялась Ника и постаралась взять себя в руки. Она была готова броситься ему на шею и именно поэтому лишь спокойно улыбнулась и протянула руку, когда он приблизился. Все поняв, докер вздохнул и стал карабкаться на свой погрузчик, а Ник, пожимая ей руку, сказал:

– Теперь все понятно. А я-то гадаю, как это вы в порту оказались? Мог бы догадаться и раньше. Я же видел, как ваша амфибия зашла на посадку.

Ника, оглянувшись, увидела за мачтами яхт высокий киль гидросамолета с изображением российского флага.

– Сюрприз не удался, – разочарованно протянула она. – А я так хотела вас удивить. Ну ладно. Наверное, наши и ваши уже все решили. Полетим на ваш остров. Говорите, четыре часа на катере? А на гидроплане всего полчаса!

– Мне кажется, это не очень удобно, – не выпуская ее руку, замялся вдруг Ник. – Поднимем переполох. Островок-то маленький. Там всего-то живет сто человек.

– Вместе с нами их будет сто два. Я предупреждала, что буду с папой. Не возражаете?

Лицо Ника осветила улыбка.

– Да нет же, наоборот. И все же… Может, на катере?

– Поздно. Маршрут согласован. Придется лететь. – Она видела, что ему не по нраву вся эта затея, и решила полностью раскрыть карты. – Дело в том, что отец планировал посетить военно-морскую базу. Там сегодня праздник, и на нем должен был пройти смотрины наш гидросамолет. Но уже в полете папа узнал, что на базу вошел американский эсминец. Без согласования, шел мимо и завернул, как к себе домой. И занял нашу стоянку. Конечно, акватория большая и нам бы дали другой причал. Но вы же знаете, как болезненно мы реагируем на все, что связано с американцами. Вот отец и решил отменить визит. Так что он здесь теперь в качестве туриста. А самолет наш – он вместо яхты. Яхты ведь разные бывают, верно? Вот это наша летающая яхта. И я приглашаю вас на борт.

Она потянула его за руку, и он без видимой охоты последовал за ней.

Подойдя к своим, Ника представила друг другу отца и Ника, и ей показалось, что они поздоровались так, словно были уже знакомы. Ник объяснил, как лучше подойти к острову. Затем прошел в салон и, сев рядом с Никой, пристегнул ремень.

– Мы еще не летим, мы плывем, а вы уже пристегиваетесь, – удивилась она.

– Привычка, – улыбнулся он и протянул ей ее ремень.

Наконец буксир вытянул амфибию на рейд, и перед самолетом распахнулся простор открытого моря. Засвистели мощные двигатели, и ускорение вдавило Нику в кресло. Она невольно ухватилась за подлокотник, и рука Ника плавно легла поверх ее руки. Они взлетели, держась за руки, да так и не разжали их до самого берега…

С высоты остров казался буро-зеленой подковой посреди лилового моря.

Постепенно снижаясь, самолет сделал над ним два круга, и зеленые пятна превратились в густые рощи, а желто-бурые зигзаги оказались скалами и обрывами. Вдоль одного берега тянулись белые полосы прибоя, а в бухте на другой стороне острова вода была гладкой, темно-зеленой. Отбрасывая на воду тень, амфибия приближалась к причалу, у которого ютилось несколько белых лодок.

– Нас встречают, – сказал Ник. – Видите, какая толпа? Повезут со всеми почестями.

Ника, как ни вглядывалась, так и не увидела ни толпы, ни машин. А потом самолет накренился и круто пошел вниз к воде, и она снова вжалась в кресло – ей всегда было боязно при взлетах и особенно при посадках.

В кормовом отсеке гидросамолета находился катер. Ник с гостями перешли в него, и катер соскользнул на воду. Рулевой дал малый ход, и они медленно двинулись по бухте, приближаясь к причалу. А там уже видны были люди. Немного, человек десять, все в белом. Разглядела Ника и пару женщин, стоявших в стороне в черных длинных платьях, и сердце ее кольнула ревность – обе гречанки даже издалека казались стройными, красивыми, молодыми… Вот только зачем они вырядились в эти старушечьи платья?

Первым на причал поднялся Ник. Греки говорили все разом радостно и громко. К Нике и к отцу протянулось множество рук, помогая выбраться из катера, и эти же руки подхватили ее чемоданы.

Они шли по доскам причала, окруженные радостно галдящей толпой. Перед Ником бежал, подпрыгивая и оглядываясь, мальчонка лет семи. Хитро поглядывая на Нику, он сверкал белозубой улыбкой.

«На чем же нас повезут?» – гадала Ника, недоуменно озираясь. И вдруг все остановились, а к ней подвели ослика, рыжего, лохматого и, как выяснилось, с дамским седлом. Садиться на него было страшновато и жалко – ослик казался таким хрупким, таким слабым, вот-вот рухнет в пыль. Он недовольно покосился на Нику и потянулся мордой к ее колену. Но Ник, прикрикнув, хлопнул его по крупу, и ослик зашагал вверх по каменистой тропе так легко, будто внутри у него скрывался мощный моторчик.

Сквозь оливковые рощи вверх, и вверх мимо апельсиновых садов, и снова вверх по узкому мостику над горной речушкой они, наконец, добрались до белого дома с голубой верандой. В человеке, который открыл им ворота, Ника с трудом узнала Артема Кима.

Небритый, в рыбацком свитере и рваных джинсах, он разительно отличался от того холеного щеголя, каким зимой приезжал в Петербург.

Еще не придя в себя после горного перехода на ослике, Ника держалась за руку отца.

Ник показывал им свой дом – скромный, но просторный, со множеством гостевых комнат и даже со столярной мастерской. Как выяснилось позже, почти вся мебель в доме была сделана его руками.

Но больше всего Нику удивило то, что в этой глуши в сельском доме были все блага цивилизации.

Осмотрев кухню, она недоверчиво коснулась ручек смесителя:

– Здесь есть горячая вода?

– А как же.

– А для чего второй кран?

– Питьевая вода. В основной магистрали вода из скважины. А сюда поступает из горного источника. – Он подал бокалы ей и отцу. – Вы попробуйте, Николай Борисович. Не хуже нарзана.

Обойдя весь дом, они вышли на балкон, откуда открывался вид на море. На горизонте темнели едва различимые холмики далеких островов.

– Замечательное место, – сказал отец, облокотившись о каменные перила и любуясь морем. Он набил трубку, выпустил облако ароматного дыма и повторил: – Да, замечательное место.

– Вы здесь живете один? – спросила Ника.

– С Артемом, – ответил Ник. – Родных у меня нет, я рос без отца, без матери. Но так вышло, что обрел приемных родителей, а вместе с ними родню в лице целой армии кузенов, дедушек, бабушек, дядюшек, тетушек.

Снизу что-то прокричали по-гречески, Ник, коротко ответив, соскочил с перил и подал руку Нике.

– Давайте спустимся на веранду. Скоро обед.

Как оказалось, в доме была прислуга. Невидимая и неслышная, но оставляющая после себя заметные следы. Стол был накрыт на троих. Никаких изысков, все блюда были простыми и вкусными. От вина отец отказался, Ник тоже не стал пить. Когда они вернулись на балкон, там уже стоял чайный столик, окруженный тремя креслами, а на отдельном столе возвышался настоящий сияющий самовар.

Все в Никиной семье были заядлыми чаевниками, и один только запах самоварного дымка доставлял ей огромное удовольствие. Ник, как выяснилось, тоже знал толк в чаепитии. Он обошелся без китайских причуд или японских церемоний, и они смогли почаевничать по-русски, от души, с размахом.

– Дивное место! – сказал отец, вытирая вспотевший лоб салфеткой. Ник оглядел горы, небо, море и кивнул.

– Этот остров всегда принадлежал королевскому дому. Даже в те годы, когда король был в изгнании. Как только была восстановлена монархия, здесь хотели построить резиденцию для принцесс. Но королева решила оставить все как есть.

– Да-а-а, – задумчиво протянул отец. – Трудно поверить, что в наше время люди вновь захотели стать подданными короля.

– А почему бы и нет? Получше, чем Деев – президент, как пугают некоторые… – взглянула на отца Ника и, вытянув шею к вазочкам, спросила: – А что это у вас за варенье?

– Айва, инжир, орехи, – сказал Ник, подвинув к ней вазочки.

– Был такой общественный деятель Василий Шульгин, – продолжая смотреть на море, начал отец. – Во время Февральской революции именно он принял отречение из рук Николая II… – Сказав это, он перевел глаза на Ника. Но тот продолжал все так же безмятежно смотреть на него.

– Так вот, – продолжил отец, переведя взгляд снова на море, – этот самый Шульгин писал, что однажды придет некто, кто возьмет от большевиков их решимость принимать на свою ответственность невероятные решения. Их жестокость в претворении однажды решенного. Он будет истинно красным по волевой силе и истинно белым по задачам, им преследуемым. Он будет большевик по энергии и националист по убеждениям. У него нижняя челюсть одинокого вепря и человеческие глаза. И лоб мыслителя. И что весь этот ужас, который навис над Россией, – это только страшные, трудные, ужасно мучительные роды самодержца.

– Так Деев и разглагольствует о монархии, – смакуя варенье, вставила «свои пять копеек» Ника. – Он недавно втолковывал, что это единственная форма правления, когда у власти случайно может оказаться приличный человек.

– Наверное, имеет в виду себя, – усмехнулся Николай Борисович, – только вот незадача, он хочет жить как Ольховский, а править как Сталин… Его непомерная любовь к себе любимому застилает ему глаза. Я думаю, что, когда он смотрится в зеркало, то видит там былинного богатыря. Он не знает себя сегодняшнего и не помнит себя вчерашнего. В своих глазах он уже не человек. Нет! В своих глазах он уже понятие, равное России.

– Но в том, что он востребован, виноват все же не Деев? – спросил Ник.

– Да нет, – вздохнув, ответил отец, – он следствие. Причина намного серьезней. В такой огромной стране, как Россия, каждый правитель со временем понимает, что ничего изменить нельзя. А если его убедили к тому же, что демократия является самой оптимальной моделью, то однажды он приходит к выводу, что бардак в стране – это нормальное положение вещей. Вооружившись таким самооправданием, он отворачивается от объективной реальности, становится циником и единственное, что его волнует, это то, что будет с ним, когда он уступит власть. Поэтому, пока в стране не будет хозяина, никакие начинания дальше благих намерений не пойдут, – закончил он, обращаясь к Нике, – Никуша, подай, пожалуйста, цукаты. Только не рассказывай маме, что мы сластями объедались.

Нике показалось, что она пропустила что-то очень важное. Серьезный и сложный разговор вдруг прекратился, едва начавшись. Заговорили о прошедшей зиме, холодной в Европе и теплой в Сибири. Потом пошли обсуждать шансы российских хоккеистов, перешли на теннис, обменялись мнениями о кругосветных гонках на яхтах. А потом отец вдруг поднялся и заявил:

– Ну что же, Никуша, оставляю тебя под покровительством нашего радушного хозяина. Прилечу за тобой послезавтра.

Они спустились во двор, где уже пофыркивал открытый «лендровер» с Артемом за рулем.

– Вас отвезут по другой дороге, – сказал Ник. – Она длинная, пыльная и не такая живописная. Но спускаться по тропе тяжело.

– Спасибо за заботу, – протянув ему руку, ответил отец. Они обменялись рукопожатием, и внедорожник уехал.

– А почему нас сразу не привезли на машине? – спросила она, когда они остались одни. – Зачем нужно было мучить животных?

– Не хотелось обижать соседей. Они так радовались, что могут помочь гостям, – улыбаясь, развел руками Ник.

– А кто хозяйничает в доме? Домработница? У вас, наверно, и повар свой, да? – продолжала допытываться Ника.

– Ну что вы! – покачал головой Ник.

– А-а, я догадалась! – изрекла вдруг Ника. – Это Артем. Да, точно, это Артем! Эконом, повар и шофер в одном и том же лице! Ваш коллега – мастер на все руки!

Но Ник, видимо, не собирался посвящать ее в тайны своего быта. Вместо этого он спросил:

– Хотите посмотреть на фрески?

– Новодевичьего монастыря, как Хоботов с Людочкой? – лукаво склонив голову набок, улыбаясь, перебила его Ника. Но заметив, что Ник не понял ее шутки, смутившись, добавила: – Это из «Покровских ворот».

– Это фрески десятого века, – продолжил Ник. – Здесь неподалеку есть церквушка. Километра три отсюда. Там красиво. Прогуляемся? Или хотите отдохнуть?

Конечно, она хотела отдохнуть. Но еще больше ей хотелось побыть с ним рядом. И не делить больше ни с кем. Она живо переоделась и захватила камеру, которой ее снабдила сестра.

И вот оно, счастье – они остались одни в целом мире. Ни души вокруг. Только птицы парят в вышине, и в ущелье клубится туман. Точнее, облака, на которые – о чудо! – можно смотреть сверху вниз.

Ника и Ник шагали по горной тропе, и никто не мешал им говорить. Но они молчали и наслаждались звонкой тишью.

Вскоре среди темной зелени кипарисов вдруг показались белые колонны. И чем ближе они были, тем хуже становился вид. Что ж, ведь то были древние руины. А время и вправду неумолимо…

– Устала, больше не могу, – задыхаясь, сказала Ника, опускаясь на теплый камень.

– Привал, – объявил Ник и присел на камень напротив. – А вы сильная. Обычно все начинают ныть уже на первых минутах. Подъем тут крутой.

– Все? И многих женщин вы сюда водили? – стрельнув в него глазами, спросила Ника.

Колкий вопрос, однако, нисколько его не смутил.

– Женщины здесь не ходят. Они живут в монастыре на берегу. Вы же видели сегодня трех послушниц. Это они приготовили обед. Завтра их сменят другие монахини. Такое уж у них послушание.

– Не видела никакого монастыря на берегу, – продолжала упрямствовать Ника.

– И не могли увидеть. Монахини живут в пещерах, – терпеливо объяснял Ник.

– Греческий вариант Киево-Печерской лавры?

– Не совсем греческий, – покачал головой Ник. – Монастырь сейчас принадлежит русской православной церкви. Сестры там собрались из разных стран, но духовник русский, отец Роман. Хотя, конечно, первыми в пещерах поселись греки. Давно, еще при турках. Говорят, у них там вырубленная в скале церковь. С мозаикой на стенах. С расписным куполом. Сам я не видел, но игуменья отзывается о росписях в восхитительных тонах. А ей можно верить – окончила Сорбонну.

– Меня туда пустят? – спросила Ника.

– Вы – женщина. Вас пустят, – кивнул Ник.

Хлопнув себя по коленям, встал и, подав ей руку, добавил:

– Но прежде осмотрим церквушку.

Церквушкой он, как выяснилось часом позже, называл развалины языческого храма.

В траве лежали почерневшие мраморные колонны, остатки стен густо затянул плющ, и только одно здание сохранило первоначальную форму.

Они осторожно вошли под низкий свод. Косой луч солнца разрезал полумрак и сверкал золотым пятном на пыльной мозаике пола. Где-то вверху, в невидимом отсюда гнезде, тревожно щебетали птицы.

Фрески сохранились неплохо, хотя краски почти не различались, а нижняя часть местами осыпалась, и там были видны то каменная кладка, то следы прежней росписи, видимо, еще языческой. «Интересно, что там, под слоями штукатурки? – подумала Ника, глядя на дисплей камеры. – Эллинские божества? Кентавры и наяды? Их век ушел, и вместо них на стенах появились лики святых. Как чувствует себя Николай Чудотворец по соседству с Аполлоном? Наверно, им сейчас одинаково плохо. Оба забыты, заброшены. Никто не приходит сюда, чтобы помолиться Николаю. Или чтобы принести Аполлону жертву…»

– …и обратите внимание, – говорил Ник, – манера письма примерно такая же, как в новгородских храмах…

Голос его звучал глуховато и сдавленно, словно что-то мешало ему говорить. Ника знала, в чем причина. Она и сама сейчас не могла произнести ни слова.

Они были здесь совершенно одни в укромном уголке в горах на острове…. Одни в целом мире. Никого рядом. От волнения у Ники перехватило дыхание. Она боялась, что Ник ее обнимет, вынудив ее сказать банальное «не надо». Потому что любое лишнее движение, лишнее слово могло испортить все…

Но он не обнял. И даже не приблизился к ней. И ей стало неловко за то, что она могла о нем так подумать…

Закончив съемку, Ника застегнула футляр и повернулась к Нику:

– Я готова. Идем обратно или вы хотели еще что-нибудь показать? – спросила она.

– Не сегодня, – голос его слегка срывался.

– Тогда вперед! То есть назад. А то ваши монахини будут волноваться, – неожиданно для себя сказала она и тут же поняла: она просто рассердилась на то, что он ее не обнял. И легкий румянец тотчас окрасил ее щеки: она испугалась, что он мог понять, зачем она сказала эту глупость…

Вечером в честь Ники был устроен пир. Соседи, потомки бежавших от геноцида армян, принесли в жертву молодого барашка, из которого получились не только потрясающий шашлык, но и еще несколько блюд. Смотритель маяка выставил какую-то уникальную метаксу, но главным угощением оказалась музыка – все собравшиеся за столом прекрасно пели под гитару и скрипку. Пели свое греческое, пели армянское, но недурно исполняли и русские романсы, правда, с забавным акцентом. После обильных возлияний никто не казался пьяным, только говорили все громче и смеялись чаще. И постоянно вспоминали русских, причем в строгом хронологическом порядке. Сначала говорили о моряках, которые где-то рядом с островом потопили турецкую эскадру. О событиях восемнадцатого века рассказчики говорили с таким жаром и так подробно, словно сами в них участвовали. Потом вспомнили русский корвет, на котором сюда прибыли беженцы из Турции – армяне и греки.

Затем припомнили русский эсминец, который в 1920 году отстал от белого флота во время перехода из Турции в Бизерту. Корабль укрылся в бухте от февральского шторма. Моряки жили на острове целую неделю и провели бы тут остаток жизни, если бы не строгий командир. Хотя какая им была разница, где жить в эмиграции? Чем Тунис оказался лучше? И что их ждало в Бизерте? Эсминец сгнил там вместе со всем остальным флотом, а моряки? Что с ними стало? Вот если бы они остались на острове, здесь сейчас бегали бы их правнуки… Воспоминания естественным образом дополнились песней «Плещут холодные волны».

 
Там среди шумного моря
Вьется Андреевский стяг.
Бьется с неравною силой
Гордый красавец «Варяг».
 

Ника вспомнила свою первую встречу с Ником в Токио, ресторанчик на судне… Сколько же времени прошло с того дня? Кажется, они знакомы всю жизнь.

А песня звучала все громче, все трагичнее становилось ее многоголосие…

 
Миру всему передайте,
Чайки, печальную весть:
В битве врагу мы не сдались,
Па́ли за русскую честь.
 

Еще один тост был поднят за русских врачей, что работали на острове во время эпидемии холеры. «О, разве вы не знали, Вероника Николаевна? То была жуткая эпидемия, на соседних островах население сократилось вдвое. В порту Пирей тогда стояли советские военные корабли и был свой плавучий госпиталь, и врачи из этого госпиталя спасали несчастных жителей островов, про которых забыло собственное правительство! И об этом никто не знает, потому что такая уж была тогда политика. Да она и сейчас такая же…»

Обсуждать политику Ника не собиралась, но ей было интересно, какой песней закончится поднятая тема. Однако неожиданно рядом с женой местного врача, Селиной, зазвонил телефон. Ответив на звонок, она передала трубку Нике. Звонил ее отец. Извинившись, Ника вышла из-за стола и отошла с трубкой в дальний угол веранды.

– У тебя все хорошо? – голос отца слегка дрожал, и это было верным признаком того, что он волновался.

– Нормально, – удивилась Ника.

– Говорить можешь? – спросил отец, и она поняла, что сейчас что-то произойдет.

– Могу.

– Это личное, дочка. Очень личное. Я долго думал, сказать или нет. Но решил, что надо. Действительно надо, – словно убеждая себя самого, сказал отец.

– Ты о чем, папа? – словно ища, за что ухватиться, спросила Ника.

– О нем, – ответил отец.

– Пап, мне не шестнадцать лет, – сказала она, почувствовав, как по телу разбежались мурашки.

– Ну вот, уже обиделась, – вздохнув, сказал отец. – Давай без этого, хорошо? Дело серьезное. Гораздо серьезнее, чем ты думаешь. Даже не знаю, с чего начать…

– Пап, у нас чисто дружеские отношения.

– Вот и отлично. Ты должна их сохранить. А если он попытается шагнуть дальше, останови его. Нет, обруби у корня. Дай понять, что у него нет шансов.

Ника вдруг почувствовала такое резкое облегчение, будто у нее с плеч упала не просто гора, а целые Гималаи. И в то же время разозлилась.

– Как тебя понимать? Недостойный кандидат? А кто тебя устроит? Министр, депутат, олигарх?

– Ты ничего не поняла, – голос отца звучал уже спокойно.

– Нет, я все поняла. Ты полагаешь, что он мне не пара! – сердито ответила Ника.

– Мне очень жаль, доченька, – замявшись на мгновенье, ответил ей отец, – но… это ты ему не пара.

– Что-о?! – из рук Ники едва не выпала трубка.

– Извини, но ты сама так поставила вопрос… – стал оправдываться отец.

Она молчала, ошеломленная.

– Ты меня слышишь? – спросил ее отец.

– Да, – сказала она скорее машинально.

– Я не могу открыть тебе все детали, – подбирая слова, сказал ей отец, – но ты должна знать. Если он женится на тебе или на какой-нибудь другой девушке из простого рода…

– Какого-какого рода? – удивлению Ники не было границ. – Мы что, бродяги?!

– Он имеет право заключить брак только с женщиной из царствующего или владетельного дома, – произнес отец.

Ника услышала, как отец вздохнул. В эфире что-то щелкало и потрескивало, где-то на другом конце света звучала песня «Ов сирун, сирун». Ника смотрела на Ника, который, обнявшись с седым армянином, пел, поднимая бокал.

– Я хочу домой, папа, – сказала Ника, сглотнув подступивший к горлу ком, – приезжай как можно скорей.

– Это пройдет, доченька, – попытался подбодрить ее отец. – Ты только держись. Я буду утром.

Ника вернулась за стол. Сидевшая рядом с ней жена местного врача, Селина, улыбаясь и говоря что-то по-гречески, показала пальцем на ее пустой бокал, потом на винные бутылки.

– Нет, – покачала головой Ника, – мне бы чего покрепче. Метакса. Вот что мне сейчас нужно. Полный граненый стакан метаксы, – вздохнув, сказала Ника и поймала на себе недоуменный взгляд Ника.

До поздней ночи над островом разносились греческие, русские и армянские песни.

Когда же гости стали расходиться по домам, Селина обняла Нику за плечи и повела с собой. Так они дошли до ворот, и здесь Ника остановилась, собираясь попрощаться с этой милой женщиной. Но тут рядом оказался Ник и сказал:

– Селина приготовила для вас комнату дочери.

– Да? А как же… – Ника немного растерялась, но сразу нашлась. – А как же ее дочь?

– Их дети живут на материке, так что вы никого не стесните, – пояснил Ник.

– Но мои вещи… – начала было Ника.

– Они уже там, – успокоил ее Ник.

Селина уже распахнула калитку, ведущую в соседний двор, и жестом приглашала Нику войти.

– Да вы не стесняйтесь, – сказал Ник. – Для местных жителей настоящий праздник, когда они могут приютить гостя. Как только соседи узнали, что я жду гостей из России, тут такое началось! Чуть не передрались.

И она вновь почувствовала себя обманутой. Как тогда, в горах, у античных колонн. Оставшись с ним в одном доме наедине, она, возможно, дала бы ему отпор, осадила бы, поставила бы на место, если бы он позволил себе какую-то вольность. Но к чему эта твердость женского характера, если ее не на ком проявить? Она злилась то на него, то на себя. Ругала себя за то, что приехала. Жалела, что улетит только завтра. Предпочла бы исчезнуть отсюда прямо здесь и сейчас. Не прощаясь. Вот бы он потом побегал, поискал ее! Вот бы увидеть его, когда он отыщет ее снова….

Но после разговора с отцом ничего уже не будет. Ни глупостей, ни влюбленных взглядов. Ни встреч, ни расставаний, ни ожидания. Ничего у них не будет… И снова к горлу подкатил горьковатый ком.

Утром ее разбудило пение птиц. Ника открыла глаза и поглядела в открытое узкое окно. На ветке дерева среди темных блестящих листьев сидела невзрачная серая пташка и, удивленно вертя головой, смотрела на нее, словно силясь понять, откуда здесь взялась Ника.

Увидев, что Ника открыла глаза, птичка радостно откинула головку, ее белое горлышко затрепетало, и в воздухе снова разлилась удивительно звонкая трель.

«Если я бы осталась здесь навсегда, то ты меня будила бы каждое утро, – мысленно обратилась к ней Ника, еще не стряхнувшая остатки сна. Она встала и, накинув на плечи халат, подошла к окну. Пташка сорвалась с ветки и исчезла в листве соседних деревьев. За деревьями виднелась дорога, уходящая вниз. А по дороге неспешно бежал трусцой Ник в белой ветровке и черных шортах. Заметив Нику, он помахал ей рукой, улыбнулся и свернул к ее дому.

Ника запахнула халат на груди по самое горло и скрестила руки.

– Доброе утро! – издали крикнул он. – Так, значит, вы жаворонок? Не сова? Как и я.

Он остановился под деревом возле ее окна, тяжело переводя дыхание и вытирая блестящий лоб висевшим на шее полотенцем.

– Я тоже люблю вставать как можно раньше, – сказал он. – Просто удивительно, как много у нас общего. И вообще…. Мне все время кажется, что мы давным-давно знакомы.