Czytaj książkę: «Палач»

Мария Леонидовна Дмитревская
Czcionka:

Пролог

Моё имя – Саймон Моррис. Я называю себя палачом. С определённого момента в своей лаборатории я содержал особенных людей – как мне кажется, они должны находиться рядом со мной. Я часто выходил на охоту, чтобы заменить надоевшего человека на нового. Так рождалась и умирала одна жизнь. Нет, я не болен – это наука…

За свою достаточно долгую жизнь я успел повстречать множество интересных людей, и среди них были не самые лучшие их представители. Кто‑то был болен душевно, кто‑то – физически, но то, как они боролись за своё существование, помогло мне понять, что их болезни можно использовать для определённой цели.

Я расскажу о самых запоминающихся мне людях. Примеры достаточно интересны. Не скрою, некоторые из них пугали меня не на шутку, но желание изучить, погрузиться, исправить – именно это заставляло меня продолжать. Результат моей работы довольно впечатляющ. Возможно, вы решите, что я обладаю слишком высокой самооценкой, но это не так. Просто я гораздо умнее своих коллег, так как смог создать вещь, которая изменила жизни моих пациентов и многих других людей. Но тут вопрос уже в том, кому достанется эта вещь?! Выбор буду делать только я, и никто больше!

Пока я сижу в кресле и дожидаюсь друга, у меня есть время вспомнить свою потрясающую жизнь и немного погрузить вас в головы моих бывших пациентов, а точнее – в мир психических расстройств. Каждый из них достоин особого упоминания, но ближе к концу вы поймёте, чья на самом деле была эта история…

Глава 1. «Ксенофобия»

«Страх или несдержанность перед кем‑то или чем‑то незнакомым».


В 1990 году я был младшим исследователем в области психических расстройств. Тогда мне было тридцать три года – и я только начинал свою карьеру. Я уже отучился в Оксфордском университете на факультете клинической психологии – это было в начале 80‑х годов. После выпуска я не знал, чем займусь в жизни, был слишком растерян. Когда прошло распределение, я попал в одну из психиатрических лечебниц Балтимора, штата Мэриленд, США. Я был помощником, санитаром, уборщиком – кем угодно, только не врачом.

Больница располагалась на отдалённой пустоши, её окружало только поле, за которым раскинулся бесконечный лес. В клинике содержали людей со всей страны, они могли похвастаться историями, которым позавидовал бы сам Стивен Кинг. Интересные были люди – сложные, сломленные, пугливые, смущённые. Но за каждым страшным диагнозом скрывалась большая трагедия.

Я долго привыкал к тому, что теории из книг, закладывавшиеся в голове со времён университета, с молниеносной скоростью достигли конечной точки и теперь составляют неотъемлемую часть моей жизни. Каждый божий день я вижу тяжелобольных людей, и в большинстве случаев им уже не помочь.

Я сам захотел попасть именно сюда – в Балтимор: здесь жила моя семья – родители, жена и сын. С моим складом ума я мог позволить себе частный кабинет и работу с клиентами, с которыми было бы проще, чем с текущими. Но так сложилось, что родные всегда были для меня на первом месте. А так как я женился ещё в девятнадцать, каждый день в обязанности моей жены Эбби входило нервировать меня по каждому пустяку. Нет, ничего не хочу сказать – я её очень люблю, но иногда она бывает невыносима! Человек мало о чём думает, когда говорит: «Да» – и берёт в жёны женщину, с которой знаком всего месяц! А вот теперь я расхлёбываю последствия, к которым меня привели мои юношеские мечты. Зато у меня есть четырёхлетний сын Итан, которого я безумно люблю: он забирает всю негативную энергию и отдаёт мне только положительные эмоции.

Я немного погрузил вас в свой маленький мир, а теперь хотелось бы сделать больший акцент на моей работе, которая в то время захватила меня с головой.

Начнём по порядку. В 1990 году я столкнулся с самым первым случаем психического расстройства у человека, который по‑настоящему меня заинтересовал. Это была ксенофобия. Простыми словами, данный вид заболевания трактуется как отстранение человека от всего, что может показаться ему чужим. Это общее понятие для сексизма, гомофобии, антисемитизма, расизма и других терминов, причастных к нетерпимости к людям или вещам, отличающимся от «идеального меня». Обычно это довольно распространённая проблема, но, как и во многих других случаях присутствия расстройства, всё сидит в голове самого человека.

Я бы не относил ксенофобию к заболеванию: для меня это обсессия (навязчивая идея), которая преследует любого обладателя этого недуга. Проявляется она всегда по‑разному: одни просто не могут дышать одним воздухом с человеком другой национальности, другие не могут принять религиозные предпочтения, а третьи вообще не воспринимают всерьёз женщин. В случае, который произошёл в психиатрической лечебнице Балтимора, я так и не понял, чего на самом деле боялась та пациентка. Уделю немного внимания этому расстройству, чтобы было понятно, о чём я говорю.

По научным исследованиям стало понятно, что причинами всех фобий часто становятся наследственность и среда, в которой обитает человек. А проявиться или обостриться она может в определённой ситуации, влияющей на сознание человека. Чтобы выявить причину появления любой фобии, следует провести длительную работу по переосмыслению, выявлению внутренних конфликтов и прийти к определённому выводу.

Ксенофобия основывается на страхах человека перед тем, что может показаться ему чужим и враждебным. Во все времена житель любой страны опасался того, что ему неизвестно, даже если эта вещь или существо не приносили вреда и не касались самого носителя фобии. Наравне с этим к человеку автоматически мог приходить интерес – иногда вызывающийся спонтанно: «Я же не знаю, что это, я боюсь – но мне интересно». Взаимодействие между людьми естественным образом сужается, так как носитель фобии, сам того не зная, становится агрессивным по отношению к партнёру, вследствие чего происходит конфликт.

Можно привести пример: когда человек попадает в узкое сообщество, где люди живут по другим обычаям, незнакомым носителю, появляются страх и ощущение неизведанности перед этой группой людей. При этом носители передают данную фобию своей группе, преподнося её как правду. Демагогия, как и всегда, действует здесь с отрицательной стороны, и остановить неверное мышление людей просто невозможно.

Лично я считаю, что ксенофобии не случилось бы в нашем обществе, научись люди доверять друг другу. Но, с другой стороны, не сформировались бы все отличные группы – тогда люди не были бы такими разными. Можно найти и положительные моменты: люди стали общаться из‑за страха остаться в одиночестве. Некоторые группы не могли выжить без других, и им приходилось объединяться. Они стали более мобильными, развивали умственные способности – проще говоря, учились жить вместе.

В конечном итоге всё же больше тех людей, которые воспринимают ксенофобию негативно, – всё из‑за стадного чувства. Я бы сказал, что люди с менее развитой эрудицией подвержены этой фобии, которую я не называю даже болезнью.

Проявление ксенофобии у человека в современном обществе может быть вызвано непосредственным влиянием близкого окружения, а также личным воспитанием. Немаловажную роль во всём этом играет благополучие семьи, в которой живёт носитель фобии. В силу того, что ксенофобия распространилась на множественные группы людей, она автоматически стала одной из самых обсуждаемых проблем в мире.

Установки, которые закладывает в головы людей ксенофобия, могут образоваться в любой момент – в частности, когда человеку приходится выходить на новую работу, знакомиться с родителями сверстников своего ребёнка, которого совсем недавно отдали в школу. Здесь даже подходит «клуб анонимных алкоголиков»: вдруг и в нём найдётся человек, отличающийся от вас.

Ксенофобия искажает разум людей, подвергает его ложному формированию, часто приводит к неправильному мнению и меняет действительную реальность на надуманную. Естественно, в большей степени люди ненавидят малые социальные меньшинства, в которые часто входят люди без определённого места жительства, женщины, занимающиеся древнейшей профессией, алкоголики и наркоманы. Но опять же, никто бы не присвоил такой статус этим людям без помощи других.

Люди, сами того не понимая, транслируют свои негативные высказывания об этих группах, складывая таким образом субъективное мнение в головах тех, кому они это преподносят. Противник при диалогах с носителями ксенофобии даже не воспринимается всерьёз: его мнение часто полностью обесценивается, не интересует вовсе. В таких случаях доминантное поведение нападающей стороны становится в разы сильнее! Вот именно за это я не воспринимаю это расстройство как действительное. Но так как этим проявлениям присвоили статус «фобии», а иногда и «психического расстройства», приходилось принимать данную вещь за факт.

Перейдём к рассмотрению самих раздражителей для таких людей – незнакомцев. Ведь не всегда эти чувства возникают к меньшинствам. Многие часто завидуют соседу, который выбрался из маленького городка и стал директором крупной корпорации. Возможно, он теперь чужой, но при этом он остаётся таким же человеком, как и ты. Такие случаи я не могу назвать примером ксенофобии – просто очень похожее состояние.

Люди уже привыкли, что их окружает мир, полный опасных людей. Именно угроза вызывает в людях негативные мысли. Ксенофобию всегда сопровождали три основных вида эмоций: гнев, отвращение и презрение. Именно из этого складывается комплекс, который властвует над поведением человека.

Из психологических исследований складывается полная картина установок, связанных с ксенофобией. Эти исследования показали, что в возрастную категорию людей, подверженных этой фобии, входят подростки. Всё идёт из детства: ведь мышление человека логически формируется примерно в этот период. Всегда важно успеть зацепить мышление человека с точки зрения педагогической деятельности и направить его в правильное русло. Именно поэтому эрудированные подростки не воспринимают это понятие вообще как проблему.

Чтобы эти стереотипы не повлияли на масштаб ситуации, происходящей вокруг определённых групп, нужно не давать носителям вводить людей в заблуждение. Это очень легко упустить. Люди должны быть разными, но не должны делиться. Нужно учиться существовать в обществе вместе, достигать целей вместе, помогать и направлять друг друга. Бывает, что люди намеренно направляют других на «чужих» для достижения собственной цели, и не всегда это получается. Можно бесконечно рассуждать, навязали эту идею или же человек сам захотел так думать.

Коренные жители всегда будут опасаться приезжих. Но тогда бы не удалось распространить множество людей по всему миру: из нашего разнообразия и формируется общество. Иначе существовать было бы просто неинтересно. Рисовали бы мы только карандашами, изучили бы только одну науку, отыскали бы несколько видов животных и остановили бы своё развитие.

Всё это – стереотипы! Ненавижу стереотипы! Но я ведь начинающий врач – мне просто неприемлемо думать об этом. Своё мнение нужно засунуть куда подальше, если я хочу достичь чего‑то большего в этой непростой профессии.

Рассмотрю подробнее случай, связанный с ксенофобией, произошедший в моей клинике. Я расскажу историю женщины с ксенофобией, открывшей долгий путь моей карьеры. Грета Санчес, сорок три года, располагалась в седьмой палате на втором этаже. Она содержалась в больнице вот уже три года. Была помещена сюда под особый контроль за нападение и покушение на убийство гражданина США, отличавшегося от неё по национальности.

Девушка проживала в Мадриде, Испания. Работала в благотворительном центре помощи больным детям. Всю жизнь посвятила своим подопечным. А в одно воскресенье мирная работа подошла к концу и сменилась навсегда испорченной психикой.

На один из таких центров, где на выезде была Грета, совершили налёт. Мужчина напал на сотрудников и удерживал их в заложниках, пока полиции не удалось его задержать. Грета описала случившуюся ситуацию так:

– Он был неряшлив… потрёпанный – это омерзительно. Как можно было прийти в помещение, в котором находятся дети, и размахивать там оружием – это просто недопустимо! Я сама добьюсь того, чтобы его посадили за решётку!

Нападавший мужчина оказался корейского происхождения, а сама Грета была родом из Африки. Она всегда относилась к людям другой национальности с подозрением, но этот случай стал решающим толчком.

В процессе захвата заложников нападавший мужчина, Джин‑Хо Лим, общался непосредственно с Гретой. Он угрожал, заставил опустошить кассу и обращался с ней крайне неподобающе. Это происшествие повлияло на сознание женщины. Оно подтолкнуло её вспомнить о детской травме: когда к ним в африканскую деревню приехали люди, представившиеся туристами, на них совершили покушение, ограбили и убили одного из местных жителей. Женщина с самого детства возненавидела чужих людей, а это событие заставило её вернуться в тот злосчастный день.

Ксенофобия развивалась постепенно: сначала Грета просто перестала выходить на работу, коллеги забили тревогу слишком поздно. Женщина находилась в депрессии, отдалилась от родных и близких, а позже совершенно перестала воспринимать людей.

Три года назад, выйдя из своего дома, она направилась в магазин за продуктами. Женщина стала преследовать мужчину, очень похожего на того, что напал на неё в детском центре. На парковке супермаркета Грета достала пистолет и выстрелила в него, попав в грудную клетку. Пока люди вызывали полицию и скорую помощь, Грета сидела на дороге, напевая колыбельную песенку. Люди, наблюдавшие за этим со стороны, рассказывали, что такого жуткого зрелища ещё не видели.

Вот отрывок из новостей:

– Только что на ваших глазах служба спасения увезла гражданина Южной Кореи в медицинское учреждение. Мужчина получил огнестрельное ранение в грудь. Личность стрелявшей установлена: ею оказалась афроамериканка Грета Санчес. Мы наблюдаем, как полиция пытается произвести арест подозреваемой, но она продолжает петь. Скажу вам – это выглядит довольно жутко. Мы будем следить за развитием событий.

В конечном итоге Грета попала в психиатрическую больницу, где за ней начали тщательно наблюдать.

В тот день я зашёл в палату вместе с лечащим врачом женщины; в моих руках был блокнот, в который я записывал каждый шаг моего наставника. Это было действительно увлекательно. Мой наставник, Джек Нортон, впервые разрешил мне присутствовать на сеансе с опасным, по его мнению, пациентом. Тогда я не понимал, что женщина и вправду может быть опасна для общества, ведь всегда воспринимал ксенофобию как что угодно, только не психическое отклонение.

– Опять пришёл, ублюдок! – шёпотом произнесла она.

Я был крайне удивлён такому поведению! Доктор Нортон никак не отреагировал на это высказывание, так как наблюдал Грету уже несколько лет.

– Здравствуй, Грета. Познакомься, это Саймон. Он будет проводить сеансы вместе со мной, – спокойным тоном отвечал он.

– Ублюдок! Ублюдок! Ублюдок! – кричала женщина.

– Она всегда так рада вас видеть? – испуганно спросил я.

– Не обращай на это внимания! Я каждый раз чужой. Сейчас пройдёт время – минут десять, не больше, – и она к нам привыкнет.

Женщина ругалась, щёки становились красными, она заводила себя своей же ненавистью к присутствующим в этой палате. И доктор Нортон оказался прав: спустя тринадцать минут пациентка замолкла и моментально превратилась в абсолютно вменяемого человека.

– Как сегодня себя чувствуешь? – спросил Джек.

– Да, доктор, всё хорошо! Я проснулась, девушка в белом халате проводила меня в комнату с водичкой и дала мне красную таблетку, я вернулась сюда и ждала вас. Но потом я забыла, кого жду, но раз вы здесь, значит, я ждала вас…

– Прекрасно, Грета! Я рад, что сегодня ты вела себя хорошо. Может, прогуляемся?

Женщина дала согласие. Мы с доктором повели её во двор: сегодня была потрясающая погода – я бы не отказался провести весь день на улице, а не в компании душевнобольных. Тем не менее Грета была настроена позитивно. Она радостно прыгала вокруг клумбы с тюльпанами, пока во двор не вывели ещё двух пациентов.

– Ублюдки! Ублюдки! Ублюдки!

Женщина снова теряла контроль, не воспринимала чужих людей, а чужими для неё были абсолютно все. Без помощи доктора Нортона Грету невозможно было остановить: она кидалась на всех и каждого.

Так проходил каждый мой день: меня прикрепили к этой пациентке до определённого момента. Почти три месяца я пытался излечить Грету от этого недуга, но всё было без толку. Женщина продолжала кричать, обзываться, набрасываться без всякой причины. Её было тяжело понять, так же как тяжело понять любого из присутствующих здесь людей.

Я изначально не слишком сильно обрадовался идее, что моим первым серьёзным пациентом будет больная ксенофобией. Может, это и сыграло ключевую роль?! Грета не доверяла мне. Правда, я пытался помочь, но она, как кошка, чувствовала моё пренебрежение. Этот злостный взгляд всегда вводил меня в ступор. С ней невозможно было справиться!

Однажды вместе с Гретой мы проводили терапию, пытались подавить агрессию, и она проявляла интерес. А самое главное – я считал, что скоро смогу выписать её из больницы, так как результаты меня очень радовали. Но как же обманчивы бывают люди, даже с неуравновешенной психикой!

С момента начала нашей терапии прошло уже несколько месяцев; могу сказать, что я доверял ей. В тот день Грета попросила принести стакан воды. Простая просьба, ведь так? Грета осталась на лавочке, где мы обычно проводили большую часть времени, а я отправился в столовую. Меня не было минуты три. Вернувшись, я обнаружил беспокойство в глазах больной.

– Всё в порядке, Грета? Ты, кажется, напугана.

В ответ наблюдалось только молчание и подёргивание правой ногой. Уже забыл, когда в последний раз видел её такой. Мне казалось, мы идём только вперёд, но на самом же деле были на два шага позади.

Я протянул Грете стакан воды: рука её дёргалась, но продолжала тянуться. Губы приняли синий цвет – такое индивидуальное отличие случалось с ней, когда она теряла контроль. По этому признаку можно было определить, что сейчас меня ждёт очередной нервный срыв. Вот только я не успел опомниться, как стакан был разбит, а самый крупный осколок воткнут в область моего сердца.

В сознание я вернулся только через несколько дней: моё спасение граничило с чудом – вся грудная клетка оказалась зашита. Доктор Нортон выразил сожаления по поводу случившегося. Наставник твердил, что я утратил контроль над пациентом.

– Что вы имеете в виду? – неуверенно спросил я.

– Думаю, я погорячился, дав тебе эту должность.

– Значит, я уволен?

Джек промолчал, не отрывая взгляда от пола; в его руках лежала история болезни Греты Санчес. Не получив ответа, я повторил свой вопрос.

– Мне нужно знать: я уволен?!

– Когда ты начинал у нас работать, я увидел в тебе потенциал. Ты смышлёный парень, но как можно было допустить, чтобы пациент оказался с оружием в руках?! Она чуть тебя не убила! Неужели ты ей поверил?

– А как иначе?! Я решил, что мы с ней вместе встали на путь выздоровления!

– Запомни: никто из них не встанет на этот путь! Все они больны! Вылечить их невозможно!

– Что значит «невозможно»?! Тогда для чего мы здесь работаем?! Любой человек достоин шанса на выздоровление, каким бы недугом ни наградила его судьба!

– Очень жаль, что ты так считаешь. Если будешь продолжать пользоваться своими нестандартными методами, ты никогда не сможешь работать даже наравне с нашими санитарами.

Я решил прекратить этот разговор, с которым был полностью не согласен. Джек не прав! Он даже не пытался меня услышать. Как он может винить меня в том, что я пытался ВЫЛЕЧИТЬ человека?! Если Джек решил, что мои «нестандартные» методы не смогут однажды сработать, этот человек глубоко ошибается! Я докажу недоумку, что гораздо умнее его. По написанным шаблонам могут работать все без разбора, было бы желание!

Пока находился в больнице, я рассуждал, что несправедливо был наказан своим наставником. По итогу он меня не уволил. Доктор Нортон был обязан моему отцу, поэтому оставил меня в клинике. Я не хотел там оставаться, но мне всё же пришлось. Теперь я понимал, что каждое моё действие в будущем будет тщательно прослеживаться Джеком. Я не хотел подстилаться под такие принципы, но также нельзя было подавать вид, что ты с ним не согласен. Моя стратегия построилась в голове моментально. Теперь я знаю, что делать.

До момента инцидента с Гретой, признаюсь честно, я был растерян. До последнего сомневался: правильно ли я нашёл себе призвание? Ведь психиатрия крайне сложна для изучения и работы! Теперь же сомнений не оставалось. Доктор Нортон решил, что я недостоин даже числиться в его больнице, а я докажу, что можно найти способ лечения для любого пациента!

Ещё в студенческие годы я задумался об этой проблеме. Я всегда искал простоту в решениях, всегда пытался преподнести свои мысли не заученными терминами, а простыми словами. Так и в те годы мне захотелось понять, можно ли вылечить всех и каждого от мучений, которые преподнесла им жизнь. Так я пришёл к тому, что стал проводить опыты над животными. Это были существа, к которым я относился с ненавистью: ведь подопытные – будь то люди или животные – никогда не должны обладать положительными качествами. Тогда я придерживался такого мнения. Больше всего под то, что я задумал, подходили обезьяны, но я решил остановить своё внимание на змеях. Их я не любил, и они меня тоже. Я сравнивал поведение этих существ, записывал каждый их шаг, мог часами сидеть и наблюдать, чтобы выявить хоть одно проявление различий между ними. Мои начинания не увенчались успехом. Да, я выявил пару теорий, но сам с трудом верил, что сумел что‑то доказать. Эти истории не очень увлекательны. Увлекательнее стало дальнейшее изучение подопытного – только теперь это было уже не животное.

Тяжело признавать, что объектом моих исследований стал человек. Это был молодой парень возрастом около двадцати шести лет; мне тогда было примерно столько же. К тому времени я уже построил для своего «постояльца» помещение, ограждённое от всего мира. Оно было только моим – маленьким, но моим. Я создал для него все условия для жизни, но это меня интересовало в последнюю очередь. Много лет я держал парня в том здании; каждый день он давал мне поток информации, который я переносил в свой блокнот. Основной целью моего изучения оставались психические расстройства. Мне удалось искусственно пробудить в человеке сразу несколько их видов, при этом объект не понимал, с какой целью находится рядом со мной.

Удивительное было время: я смог доказать самому себе, что способен на большее, чем просто работать с больными людьми. Меня просто захватила идея помочь всем и каждому. Поглощённый этим великолепным чувством, я перестал замечать, что объект исследований стал выглядеть хуже. Слишком поздно я заметил его худощавый вид, облысевшую голову и бледноватость кожи. Мои эксперименты довели парня до мучительной смерти. Однажды я просто пришёл покормить его и обнаружил мёртвым. На этом и завершились мои опыты, хотя я не хотел их прекращать. Это было началом…

Тяжело говорить об этом, но я даже не знал имени этого человека. Звал его просто «парень». Я забрал его с улицы, когда шёл мимо наркоманского притона. Он замерзал, и я предложил ему тёплый ночлег и ужин. Я вывел все наркотики из его организма, довёл тело до состояния, приемлемого для изучения. Да… Я плохой человек… Знаю. Но эта жертва поможет мне в дальнейшем спасти много жизней.

Теперь вы немного понимаете, в чём именно заключается цель моей жизни. Я хочу рассказать о том непростом пути, который пришлось преодолеть ради необычных людей. Опуская тему ксенофобии и заканчивая историю Греты Санчес, я понял: этот пациент был лишь толчком к пониманию того, что мне нужно делать со своей жизнью. Грета не смогла излечиться от своего недуга: она продолжала бросаться на всех, видя в них опасность, как однажды увидела в своём обидчике. Я хотел бы помочь, но не успел. Спустя несколько месяцев после моей выписки из больницы она умерла: разорвала простыню на кровати и придушила себя. Жуткое было зрелище – не хотелось бы мне ещё раз такое увидеть. Когда тело помещали на носилки, я сделал вывод, что Грета страдала от такого, казалось бы, лёгкого недуга, который перерос в катастрофу, и с ней уже никто не смог совладать. Навязчивые идеи преследовали её ежедневно, состояние ухудшалось, агрессия нарастала. И я подумал: зачем же тогда было помещать человека в такое заведение, если врачи не настроены её вылечить? Я был крайне разочарован профессией…

Вечером в день смерти Греты я вернулся домой. Тяжело переживал эту трагедию, где‑то даже винил в случившемся себя. Я приучал себя перестраиваться от одной проблемы к другой. Никогда не любил топтаться на одном месте. Однажды утром я проснулся и больше никогда не вспоминал о «женщине с ксенофобией» – теперь для меня её больше не существовало.

Я был в отпуске уже вторую неделю и ежедневно проводил время с сыном Итаном. Эбби только что вернулась из магазина; я помогал разбирать пакеты, раскладывал продукты по полкам. Как обычно, жена принесла газету, которую я любил читать. Сначала я отложил её подальше: ребёнок интересовал меня больше, чем происшествия в городе. Итан с рождения стал для меня гораздо ближе жены. Сейчас ему четыре года, мальчик меняется ежедневно. Хочу дать сыну столько любви, сколько сможет вынести моё сердце. Я уже уселся на диван вместе с ним, читал смешную книжку, как вдруг меня прервала жена:

– Забыла сказать: сегодня должны приехать мои родители.

Я вздохнул… Встреча с ними всегда была для меня испытанием: меня каждый раз упрекали в маленькой зарплате, в том, что я не смогу полноценно обеспечивать семью, что ремонта в доме нет и вообще я не мужик! Я находился во всём этом ежедневном кошмаре исключительно из‑за сына. Не мог позволить себе, чтобы мой ребёнок рос в неполноценной семье.

– Саймон! Я с тобой говорю! – повышенным тоном вскрикнула Эбби.

– Да, Эбби. Я слышал и с первого раза…

– Будь добр хотя бы сделать вид, что ты рад!

– Как всегда.

Между мной и женой уже лет пять как пропала связь: на данном этапе мы жили вместе, чтобы поддерживать ячейку общества. Для моей карьеры было необходимо находиться в полноценной семье. Эбби была учителем младших классов, так что и для неё важно было поддерживать эту легенду. Не могу сказать, что я был несчастлив: я уже привык к такой жизни. Больше меня волновала моя миссия. Мне, как будущему психиатру, было понятно, что это обыкновенное привыкание и нежелание отпускать обыденные устои. Я был расстроен, что в очередной раз мне предстояло общение с неприятными людьми. Уложив Итана спать, я отправился обратно, чтобы прочесть газету.

***

В ночь с 24 на 25 июня 1990 года на улице Питман‑Плейс были обнаружены тела 37‑летнего Томаса Грейса и его супруги, 36‑летней Синтии Грейс, с множественными ножевыми ранениями. Тревогу подняла их соседка, пожаловавшись на посторонние звуки, доносившиеся из дома пострадавших. Женщина вызвала службу 911. На месте происшествия обнаружены следы борьбы. Пара воспитывала дочь, но в момент обнаружения жертв ребёнка не оказалось дома. Следствие бросило все силы на поиски убийцы молодой семьи.

Сообщается, что через два часа после приезда полиции на железнодорожных путях возле кладбища Грин‑Маунт была обнаружена четырёхлетняя дочь погибших – Эви Грейс. В связи с тем, что полиция не смогла найти родственников семьи, девочку поместили в Европейский приют для сирот.

Сотрудники приюта сообщают, что девочка ведёт себя крайне агрессивно, проявляя недоверие ко всем незнакомым людям. Мы будем следить за развитием событий.

***

Я не раз сталкивался с такими историями, но этот случай будто зацепил за живое. В груди что-то дрогнуло – словно передо мной лежал отрывок из судьбы собственного ребёнка. Обычно детей в подобных делах оставляли в живых: даже увидев преступника, они не смогли бы его описать. Похоже, этот случай и был тем самым редким исключением. Сердце сжалось от жалости к этому ребёнку.

Глава 2. «Синдром Фреголи»

«Убеждённость в преследовании определённым человеком, постоянно меняющим свою внешность».


Следующий случай произошёл в психиатрической больнице спустя четыре года – в 1994-ом. Мне было тридцать семь лет. Пациент, которого я наблюдал последние четыре месяца, поступил в клинику с довольно редким психическим расстройством. Синдром Фреголи – одна из разновидностей так называемых бредовых симптомов ложного узнавания. Эти симптомы вобрали в себя все признаки и особенности убеждённости больных в том, что людей из их окружения заменили на двойников. Этот вид психопатологических феноменов распространён не так часто в обществе, но влияет на людей не меньше любого другого расстройства.

Врачи за долгое время изучения смогли разработать классификацию расстройств, входящих в «бредовые симптомы ложного узнавания». Есть теория, что с помощью изучения закономерностей формирования этих симптомов можно выявить причины возникновения расстройств. Бредовые симптомы разделили на множество групп, но смогли изучить более детально лишь несколько. В одну из изученных групп вошёл и синдром Фреголи, не дающий покоя моему пациенту. Болезнь часто ставят на одну чашу весов вместе с синдромом Капгра (убеждённостью в том, что знакомые больного заменены на двойников). Но мы всё же рассматриваем пациента с противоположной болезнью. Синдром Фреголи впервые смогли описать в 1927 году. Он отличается от Капгра тем, что в этом случае больной находит в незнакомцах признаки, присущие знакомым ему людям. Назван он в честь итальянского комика Леопольдо Фреголи, известного своим умением перевоплощаться. Больные, страдающие этим недугом, убеждены, что их преследуют люди, способные менять свою внешность до неузнаваемости. Иногда в их фантазиях могут всплывать и предметы.

В моей практике был уже один случай, когда я повстречал такого человека. Тогда пациент был уверен, что каждый входящий в его палату, будь то женщина или мужчина, – его брат. В то время мы проводили безобидные эксперименты, чтобы лучше понять происходящее с ним. Одна из медсестёр привела в больницу своего семилетнего ребёнка. Пациент с «Фреголи» узнал и в нём своего сводного брата, которого видел в каждом встречном. Мы выяснили, что психологически он понимал, что перед ним находится не его брат, а внешне он видел различие между всеми людьми, только всё равно старался находить в них что‑то общее. Интересный был случай: этого пациента перевели в другую клинику, а у нас в арсенале остался прекрасный опыт. И вот проходит много лет, и в клинику поступает человек, о судьбе которого я уже не смогу забыть никогда.

В ходе долгих исследований выяснилось, что этому расстройству больше всего подвержены люди, получившие тяжёлые травмы головы, что и произошло с моим пациентом Адамом. Он попал в страшнейшую аварию, где погибли его жена и дочь. Адам Лассер вёл машину – семья возвращалась домой после детского праздника. Концерт собрал огромную толпу, но никому и в голову не приходило, что спустя всего десять минут после отъезда Лассеры бесследно исчезнут. Адам был преданным мужем и заботливым отцом – с дочерью его связывали особенно тёплые отношения, они почти не расставались. В то утро девочка вручила ему свой рисунок: на нём были изображены она сама и родители, крепко держащиеся за руки. Радостный Адам собирался повесить рисунок на холодильник – пополнить семейную коллекцию. Но этому не суждено было сбыться.

После аварии Адама госпитализировали в больницу, где он впал в кому почти на три месяца. Я узнал о случившемся, когда в нашу клинику поступил звонок от медиков, поддерживающих его жизнь. На тот момент в клинике из врачей был только я, а остальные – на больничных и в отпусках. Медсестра передала мне сведения о произошедшем. Я прибыл в больницу незамедлительно: от меня требовалось объяснить пациенту и врачам, почему после выхода из комы Адам видит перед своими глазами лишь одного человека. Зайдя в палату, я попросил всех удалиться, чтобы попытаться хотя бы успокоить его.

– Нет! Это снова ты! Ты убил их… убил…

Мужчина не переставал рыдать, глазами старался упереться в пол и не смотреть даже на мои ноги. Слишком лабилен. Испуг захлестнул разум: Адам не понимал, как оказался на больничной койке и почему перед ним мелькает один и тот же человек. Мне нужно выяснить, что случилось и кого он видит перед собой. Я уже понимал, с чем мне предстоит работать.

– Здравствуй… Я друг. Пришёл помочь. Ты помнишь, как оказался здесь? – я говорил медленно, чтобы пациент смог проглотить и переварить каждое сказанное мною слово.

– Я… не помню…

– Я уверен, что помнишь. Постарайся успокоиться и закрыть глаза. Сделай глубокий вдох и скажи мне своё имя.

Метавшись по палате, пациент был вынужден ненадолго остановиться, чтобы сконцентрироваться на моём голосе.

– Адам…

– Хорошо… Станет легче. Не дыши слишком быстро, дай эмоциям улечься в разуме. Кого ты сейчас видишь перед собой? Нет! Не открывай глаза! Просто скажи…

– Я ничего не вижу, здесь темно. Что вы от меня хотите?

– Ещё минуту, Адам. Ты должен вспомнить…

Вдруг на несколько секунд мужчина замолчал, перестал часто дышать, немного успокоился. А ещё я был уверен, что в своей голове он восстановил картину случившейся аварии.

– Мы ехали домой. Кэти и Сьюзан спали на заднем сиденье. Там… там был дождь. Слишком темно… Меня обогнал сосед по дому, я машину сразу узнал! Он меня подрезал. Я потерял управление… потерял его, – схватившись за голову, Адам непрерывно рыдал.

– Не открывай глаза, не смотри на меня, слушай голос. Ты знаешь, где твои жена и дочь?

– Леон приходит каждый день и говорит, что они погибли. Почему он не признаётся, что убил их?! Я ему уже не верю. Помогите мне…

– Моё имя – Саймон Моррис. Если хочешь, я могу забрать тебя в свою клинику, где мы обо всём поговорим.

Адам согласился на моё предложение. Не стану скрывать, что для меня случай был просто уникальный. Меня спасло то, что я уже видел такое, и сейчас воспринимать происходящее было гораздо проще. Когда я приехал забирать его из больницы, врачи имели неосторожность зайти в палату втроём – ошибочное действие с их стороны. Только когда Адам услышал мой голос, который просил надеть повязку на глаза, он успокоился.

С первой встречи с моим новым пациентом я сразу понял, что смогу завоевать его доверие, только если парень будет «слеп». Мы перевезли Адама в клинику и поместили в палату. Адам выбрал себе комнату, наиболее подходящую для своего нового восприятия мира. Парень отмечал, что не нашёл там входов, через которые к нему смог бы пробраться преследователь. Для начала лечения необходимо установить положительные условия, а самое главное – в период обострения ни в коем случае не напоминать, что он несёт полный бред. Мы проводили много времени вместе: Адам сидел с чёрной повязкой на глазах, продолжая вести со мной диалог. Адам рассказывал, как сильно любил свою семью. После нескольких неудачных разговоров, которые приводили к припадкам, ему удалось осознать, что жена и дочь погибли по-настоящему. С моей стороны задача упрощалась. Основным препятствием к лечению болезни всегда является «отрицание»: я смог сразу работать с «принятием». Адам осознавал, что остался один, но, когда надевал повязку, мог говорить со своим доктором. Бесконечные преследования со стороны «убийцы» не давали ему покоя.

Прошло около двух недель нашей терапии, и я, наконец, смог вывести его на разговор о личности преследователя. Как проговаривал Адам ранее, им являлся сосед по дому – Леон Флетчер. Мы выяснили, что сосед намеренно столкнул машину Адама с дороги, так как был влюблён в его покойную жену. Сьюзан – так её звали – не один раз жаловалась Адаму на бесконечные приставания со стороны Леона. Однажды между ними произошла драка, и вроде всё прекратилось. Но на детском празднике снова произошёл конфликт. Адам утверждает: «Я был уверен, что Леон не поедет за нами!», но тот стал просто одержим Сьюзан. К сожалению, всё уже случилось, и изменить произошедшее просто нельзя. Мне нужно работать с тем, что есть, – другого не дано.

Я разозлился, когда мой «уже» коллега, доктор Нортон, на очередном собрании заметил, что пациент безнадёжен и требовал перевести его на тяжёлые седативные препараты, которые, грубо говоря, превратят человека в «овоща», что одновременно сделает его стандартным пациентом нашей клиники. Возмущению моему просто не было предела. Теперь я научился не показывать это на людях: у меня была собственная стратегия поведения.

Мне удалось выяснить, что у Адама были проблемы со зрением – это один из факторов, который повлиял на развитие болезни, наряду с получением сотрясения головного мозга. Он просто перестал распознавать лица, ещё и эмоционально был подавлен. Всё это смогло собрать в его голове страшнейшие пазлы, с которыми теперь приходится работать. Бывало, Адам впадал в припадок: случались судороги, приступы эпилепсии. Изучая подробнее синдром Фреголи, я понял, что такие симптомы могут и не оказаться признаками этой болезни. В голове моего пациента творились ужасные вещи – я должен ему помочь.

Я использовал много психотропных препаратов, чтобы хоть немного облегчить его страдания, и результат стал появляться. Выдержка из одного сеанса психотерапии:

– Адам, как себя чувствуешь? Ты видел сегодня Леона?

– Да, доктор Моррис. Сегодня он пытался вколоть мне какой‑то препарат. Леон хочет замести следы – убить и меня тоже.

– Ему удалось сделать тебе укол?

– Нет, я не позволил. Я ждал вас.

– Можешь попытаться рассказать мне, почему именно Леон стал причиной твоей госпитализации? Ты ведь понимаешь, что находишься в больнице?

– Да, мыслю я здраво, если вы об этом спрашиваете. Когда я смогу вернуться домой?

– Когда мы сможем вернуть тебе ясный взгляд на вещи.

– Я не понимаю, чем болен… Почему я не могу снять повязку? Вы ведь настоящий… Только не приводите Леона, боюсь, он хочет закончить со мной.

– Что, по‑твоему, он способен сделать с тобой?

– Леон хочет моей смерти, так же как и все остальные. Ему не удалось завершить дело. Каждый раз делает новую попытку, но всё срывается.

– А если я скажу тебе, что ты больше его не увидишь. Сможешь поверить мне?

– Как это возможно… Что мне сделать?

– Ты должен лишь мне довериться…

В то время я уже мог наведываться в клинику поздней ночью, чтобы говорить с ним. Мне было искренне жаль Адама. Мне повезло, что я смог устроить терапию так скоро: это не дало болезни поглотить мозг пациента целиком. Требовалось бесконечное общение, поддержка с моей стороны и, что самое главное, – понимание. Мне удалось расположить его к себе полностью: Адам доверял мне настолько, что был готов принять от меня любое лекарство, а мне был нужен новый подопытный. Я сделал необходимый отчёт о его состоянии и обратился с ним к коллегии врачей для согласования кандидатуры на проведение исследования. Подделав множество документов, что казалось просто невозможным, пациент №74 был «госпитализирован» в клинику другого штата. Теперь мне позволено вывезти его за пределы клиники.

Это стало для меня большим событием. Первый пациент, которого я перевёз в свою лабораторию, сыграл большую роль в моей карьере. Так началась великая работа… Много лет до этого момента я работал над «лекарством», которое могло бы помочь излечить любую существующую болезнь. Звучит, конечно, неоднозначно, но мне казалось, что «оно» содержит в себе все функции для выполнения поставленной задачи. То были лишь теории: мне необходимо испытать своё лекарство на человеке, подверженном тяжёлому психическому заболеванию. Я долго выбирал себе подходящего пациента и остановил свой выбор на Адаме.

Спустя несколько недель мне удалось привезти его в лабораторию. Я не снимал повязку: пациент должен общаться со мной, только слыша голос, иначе всё может пойти не по плану. Условия были приемлемыми. Когда меня не было рядом, Адам находился в палате, специально созданной под его предпочтения: парень не общался с людьми, будучи убеждённым, что Леон будет преследовать его на каждом углу.

В тот вечер я открыл коробку, где хранил ампулы с «лекарством». Долго крутил одну из них в руках: мне не давала покоя мысль о том, что никто даже не догадывается, что я создал! Я был в стопроцентной уверенности, что оно сработает, и подопытный в виде человека, по большому счёту, мне не так уж и требовался. Терзаясь в сомнениях, я понимал, что, с одной стороны, если теория подтвердится, я смогу покорить мир, с другой – человек, сидящий за стеной, избавится от недуга, который тревожит его голову. Это невероятные ощущения: я просто застыл, глядя на эту ампулу, но нужно было собраться с мыслями. Я постучал в дверь и попросил Адама надеть повязку на глаза. Пациент сел на кровать, выполнив мою просьбу.

– Чем сегодня займёмся, доктор Моррис?

– Я бы хотел предложить тебе своё лекарство, если, конечно, ты не против. Но для начала нам нужно поговорить.

– В последнее время я доверяю только вам. Вы избавили меня от Леона: я несколько дней его не вижу. Спасибо уже и на этом. Поэтому я приму любое предложение.

– Хорошо. Давай начнём. Скажи мне, тебя устраивает твоё текущее положение?

– Да, вполне. Меня никто не преследует, меня кормят, и я сплю в тепле – что ещё нужно?

– Перед тем как дать тебе лекарство, я хочу, чтобы ты поговорил с Леоном. Ты должен отпустить его. Не простить… Нет… Этому не может быть прощения. Скажи ему всё, что хочешь, – только в этом случае я смогу вылечить тебя.

– Это не так просто, доктор Моррис. Я много дней его не видел. Кто знает, как я поведу себя, снова увидев это лицо.

– К сожалению, это обязательное условие, Адам!

– Тогда дайте мне минуту.

Адам не был готов к тому, что я снова нарушу его спокойствие. Моя стратегия требовала безукоризненного подчинения со стороны больного. Только так я смогу удовлетворить свои потребности.

Лицо Адама даже через повязку казалось мне напуганным. В следующую секунду он должен снять её, чтобы встретиться со своим врагом лицом к лицу. Я зашёл за его спину, развязал тугой узел на затылке; через мгновение маска была снята. Адам понимал, что я стою за спиной, но нутром ощущал присутствие враждебного Леона. Я сделал пару шагов к двери, не поворачиваясь лицом: напряжение делало дыхание Адама импульсивным. Я обнажил самый сокровенный страх пациента. После того как дверь была закрыта на замок, и он понял, что из комнаты нет выхода, я обернулся. Адам упал со стула, прижимаясь всё ближе к стене.

– Не смей отворачиваться от меня! – твердил я.

– Прошу, не нужно таких испытаний. Мне очень тяжело. Отпустите меня домой, – горечь голоса разрывала горло Адама.

– Поговори со мной, Адам! Зачем медлить? Я перед тобой! Посмотри на меня! Сейчас же!

От испуга парень открыл глаза: его состояние было удручающим, но дороги обратно просто не могло быть – мне нужно продолжать…

– Ты меня узнаёшь?!

– ЛЕОН!!! Ты убил мою семью! Ты!

Вдруг пациент набросился: мне ничего не оставалось, как дать отпор. Я откинул его обратно к стене, где тот ударился головой. Адам начал щуриться, снова пытаясь понять, кто перед ним стоит.

– Посмотри туда, – я указал на угловую часть комнаты, – ты их видишь? Кого ты видишь, Адам?

Парень вдруг прищурился ещё сильнее и в двух куклах‑марионетках, которых я подготовил заранее, смог узнать своих погибших жену и дочь. Он начал непрерывно рыдать. Я понимал, что на этой стадии Адам уже видит не конкретного человека, а множество лиц, принадлежавших его близким. Теперь и обычные предметы могли наполнить его бурное воображение. Я уже несколько раз убедился в том, что этот человек болен. Мне должно быть жаль… но… мне не жаль. Не хотел относиться к нему как к человеку: для меня в ту минуту он был подопытной крысой, от реакции которой зависел результат долгой кропотливой работы.

Адам вдруг поднялся и направился прямиком к куклам, встал перед ними на колени и продолжал говорить. Я стоял ровно за его спиной: была вполне ожидаема скорая агрессивная реакция. В тот момент я смог добиться максимального ухудшения обстоятельств, чтобы спровоцировать насильственные действия. Адам набросился на меня, снова повалив на пол. В его теле появилась невероятная сила: одной лишь рукой он выломал ножку стула и стал меня ею душить. Я старался терпеть, сколько мог, но сил уже не оставалось. Тогда, вытащив из правого кармана шприц, я вколол ему в ногу успокоительное. Адам потерял сознание в мгновение. Я привязал его к кровати и начал ждать. Примерно через тридцать минут пациент очнулся.

– Жалкий ублюдок! Я тебя не боюсь! Тебе меня не сломить…

Адам вдруг обрёл смелость: наконец‑то его страх перед врагом ушёл. Мне пора было заканчивать театр для одного зрителя и приступить к плану. Парень продолжал оскорблять меня – говорил то, чего раньше не произнёс бы. Я дал ему возможность впустить в себя эти эмоции. Схватив его за горло, я достал ампулу с лекарством. Вижу, как руки дрожат: почему это происходит со мной, ведь я всё продумал? Что‑то внутри меня хотело остановиться. Я собрался с духом, сделал глубокий вдох и вколол ему за ухом препарат: так лекарство быстрее доберётся до мозговых клеток. Я отпустил Адама. Агрессия вдруг пропала: тот опустил свою голову вниз и замолчал. Я продолжал ждать реакции. Адам сдвинул брови и чётко посмотрел на меня.

– Вы – Саймон? Я ведь прав?

Я сохранял молчание, осматривая его с головы до пят. Неужели получилось?! Мои следующие слова не должны были напугать пациента: мне необходимо придерживаться своего расчёта.

– Адам… Ты знаешь, где сейчас находишься?

– Доктор Моррис, со мной всё хорошо. Вы привезли меня сюда, чтобы помочь излечиться.

– Кого ты видишь в том углу?

– Куклы, – хрипло добавил он.

– Час назад ты утверждал, что видишь свою семью…

– Нет… К сожалению, они погибли. Это я запомнил.

– Где сейчас Леон?

– Когда я лежал в палате перед тем, как вы меня посетили, мне говорили, что Леон не выжил после аварии. Тогда я впервые увидел его перед собой, но не поверил собственным глазам.

– Да! Вижу, мыслишь ты здраво.

– У вас получилось, ведь так?

– Думаю, что получилось…

Я оставил Адама в палате. Мой план сработал. В такие мгновения люди обычно не верят в то, что сотворили, но я был уверен в результате ещё с самого начала. Теперь оставалось лишь понять, что мне делать со всей этой информацией дальше. Надо бы подумать…

Прошло пару месяцев, прежде чем моя жизнь перевернулась с ног на голову. Я только что отметил свой тридцать восьмой день рождения. Всё ещё продолжал держать Адама в лаборатории, потому что пока не понимал, что с ним делать. Утром мне поступил звонок с неизвестного номера.

– Доктор Моррис?

– Да.

– Вас беспокоят из Европейского приюта для сирот. Нам сказали, вы сможете помочь.

– А в чём дело?

– У нас, скажем так, проблемный ребёнок. Простите, это не телефонный разговор. Вы можете приехать?

– Уже выезжаю.

Эбби снова разозлилась из‑за моей очередной поездки неизвестно куда. А я думал лишь о том, что такого важного могло произойти, что понадобилась моя помощь. Я становился популярным и востребованным и всё никак не мог привыкнуть к такому вниманию людей.

Я прибыл на место довольно скоро. Меня встретила директор приюта – Элеонора Рубенс. Поднимаясь по лестнице, я слушал, как меня вводят в курс дела.

– Рада, что вы смогли приехать. Понимаете, всё дело в одной девочке. Она второй раз попала в наш приют. Четыре года назад осталась сиротой – её родителей жестоко убили. Сразу после инцидента ребёнка привезли сюда. Спустя пару месяцев мы нашли ей новую семью, и до вчерашнего дня о ребёнке никто не вспоминал. Девочка прожила в семье Андерсонов ещё четыре года, а вчера нам сообщили о жестокой расправе над ними.

Вдруг я начал вспоминать, где же слышал подобную историю. Тогда перед глазами всплыла статья из газеты, которую я прочитал несколько лет назад. Как же её звали… Элеонора продолжала говорить.

– Простите, но мы просто в растерянности. Девочка ведёт себя странно. Мне до сих пор не по себе от того, что её настоящие и приёмные родители погибли в один день с разницей в четыре года. Ребёнка снова обнаружили на том же месте, где и в прошлый раз.

– На железнодорожных путях?

– Вы уже в курсе?

– Нет, просто хорошая память на значимые события. Расскажите, что в поведении девочки вас настораживает?

– Давайте вы сами с ней поговорите. Мне дурно рядом с ней.

Элеонора была преклонного возраста: волосы уложены в огромный пучок, туго перевязанный лентой. Очки с широкоугольными окулярами тесно сидели на старом неряшливом лице. Женщина эпатировала своим поведением: жесты руками говорили о полном неуважении к вновь прибывшему ребёнку.

Проглотив такое дерзкое поведение, я отправился следом за ней. Меня завели в помещение со стеклом. Оно было похоже на комнату для допросов, но отличие состояло в том, что передо мной оказался обычный учебный класс. Он был пуст, лишь одна миниатюрная девочка сидела за партой в первом ряду, склонив голову вниз. Она скрестила ноги и болтала ими из стороны в сторону. Сзади меня стояли люди и бесконечно суетились. Я попросил всех покинуть комнату, чтобы попробовать разобраться в ситуации.

Как только дверь закрылась, наступила тишина. Я продолжал смотреть на девочку, наблюдать за её поведением, но ничего сверхъестественного не обнаружил. Нас разделяло лишь плотное стекло, через которое ребёнок никак не мог меня увидеть.

Девочка подняла голову и направила взгляд в мою сторону – это было крайне жутко. Я стоял как вкопанный. Девочка поднялась и направилась к стеклу. Она осторожно приложила к нему руку, а потом взглянула прямо мне в глаза. Я просто окаменел: на секунду мне показалось, что она видит меня вживую и стекла просто нет. Не знаю зачем, но я приложил ладонь к плотному стеклу, наложив её прямо на руку девочки. Ребёнок продолжал всматриваться в меня, пока не отошёл в сторону, чтобы снова сесть за парту. Я набрался смелости и открыл дверь.

Мне было крайне не по себе: вроде уже свыкся с психами, но к ребёнку со странностями был явно не готов. Практика работы психотерапевта с детьми у меня отсутствовала.

Девочка первой со мной заговорила, но я продолжал держаться на расстоянии.

– Как тебя зовут? – уверенно спросила она.

– Саймон. А тебя? – голос отдавал дрожью, мне было не по себе.

– Меня зовут Эви. Хорошо, что мы встретились.

– Почему ты так считаешь?

– Меня здесь опасаются. Я только вчера приехала, а все уже обходят меня стороной.

– Чем ты отличаешься от других, Эви?

– Говорят, я убийца…

– Это правда? – запнувшись, спросил я.

– Не знаю…

– Это говорят дети или взрослые?

– Я слышала, как шептались дети, а они услышали это от взрослых.

– Ты знаешь, где твои родители?

– Они умерли, поэтому меня снова привезли сюда.

– Снова… Ты уже бывала здесь?

– Кажется, да…

– Ты расстроена?

– Я не знаю…

Разговор зашёл в тупик. Девочка вела себя странно, но у меня получилось немного расположить её к себе. Мне захотелось удалиться, но она одёрнула мою руку.

– Пожалуйста, не верь им. Я тебя не обманываю. Помоги отсюда выбраться, – детская наивность в голосе растопила моё сердце.

– Кажется, ты натворила что‑то плохое, и мне нужно в этом разобраться. Побудь здесь.

– Вот увидишь, это враньё!

Девочка надула губы и отвернулась от меня. Как же всё это странно! Мне хочется разобраться во всём, что я вижу, но пока я не могу ничего предпринять.

– Подожди минуту, – я развернулся. – Взрослые считают, что ты навредила своим родителям? Я тебя правильно понял?

– Думаю, да…

– Не знаешь, почему позвонили именно мне, а не в полицию?

– Потому что я ждала тебя. Люди похожи на тебя. Когда ты зашёл в комнату, я поняла, что ты настоящий, не двойник. У тебя глаза разные, забавно…

– Тебя это веселит?

– Да, ты смешной…

– Я задаю тебе серьёзные вопросы. А тебе смешно?

– Просто ты не такой, как они. Твои серьёзные вопросы не навредят мне, а вот люди за стеклом хотят от меня избавиться.

Для восьми лет девочка была умна: у неё была хорошо поставленная речь, выразительная жестикуляция и благовоспитанность. Интересный ребёнок…

– Может, расскажешь, что произошло с родителями?

– Не знаю. Помню, что пошла по рельсам.

– Тебе кто‑то сказал туда пойти?

– Нет, я сама так захотела.

– Давай попробуем поговорить у меня в клинике. Там гораздо удобнее, и тебе больше понравится. Как на это смотришь?

Ребёнок взял меня за руку и улыбнулся. В ней чувствовалась наивность, однако это поведение немного отталкивало меня.

– Мне нужно поговорить со взрослыми, чтобы тебя отпустили вместе со мной. Подожди здесь.

– Ты меня не бросишь?

Запнувшись на пару секунд, я с трудом отпустил её руку.

– Очень постараюсь, малышка…

Я отправился в кабинет директора. Разговор у нас состоялся долгий и крайне тяжёлый. Мы остановились на том, что я заберу ребёнка в свою клинику через несколько дней, пока документы полностью не оформят. Больше я не заходил в комнату, где сидела Эви, ведь пребывал в абсолютно смешанных чувствах.

Элеонора и сотрудники приюта не могли понять странного поведения девочки. Полиция намекала на то, что стечение обстоятельств указывало на причастность восьмилетнего ребёнка к убийству собственных родителей. Такого растерянного состояния у меня ещё не возникало, но зато меня захватил азарт. История была крайне запутана: я приглашён в неё не просто так. А самое главное, что сподвигло меня остаться, – ребёнок, просивший о помощи.

Я совсем недавно столкнулся с синдромом Фреголи у пациента Адама. Спустя пару месяцев после решения этой проблемы появляется девочка, утверждающая, что узнавала меня во всех предыдущих посетителях и ждала только меня. Это обстоятельство добило меня полностью. И, прежде чем взяться за изучение и лечение ребёнка, я должен был навестить Адама.

Он покорно ждал меня в камере. Мне удалось избавить пациента от болезни, но этого было мало. Странное чувство настигло меня перед входом в комнату. Боюсь, меня не поймут…

Я перфекционист: следует выполнять всё идеально, план на неделю должен быть отработан, а история болезни пациента подлежит закрытию. Мне не следует вспоминать о «женщине с ксенофобией» так же, как и о «мужчине с синдромом Фреголи». Прежде чем переходить к истории Эви Грейс, мне нужно закончить дело Адама.

Я открыл дверь в палату. Адам был рад меня видеть, а вот я пребывал в довольно смешанных чувствах. Парень попытался заговорить со мной, но у меня была лишь одна продуманная цель. Я направился к нему, чтобы совершить задуманное. Адам продолжал говорить со мной, но я слышал лишь отголоски.

Достаю из ремня нож… Вонзаю его под горло. В расширенных от ужаса глазах подопытного застыло немое непонимание: по векам катятся слёзы, губы беззвучно хватают воздух, но он уже не может вдохнуть – горло рассечено. Адам медленно умирает у меня на руках, пока я провожу большим пальцем по своим губам и блаженствую, ощущая вкус крови.

Глава 3. «Дерматозойный бред»

«Убеждённость в заражении паразитами».


Вспомнился случай, когда в больницу поступила молодая женщина в ужасающем состоянии. Это случилось несколькими месяцами позже моей расправы над Адамом (всё ещё не понимаете, да?). Вот это был ажиотаж – я примчался со второго этажа на крики в холле. Вопли были такими громкими, что сбежался практически весь персонал. На тот момент в больнице находилось порядка сорока пациентов: некоторые из них были спокойны и жили в своём маленьком мирке, некоторые возбудились, услышав тревожные крики женщины. Когда мне всё же удалось на неё взглянуть, глаза полезли на лоб. Всё тело расцарапано, кровяные потёки присутствовали на многих частях тела, волосы наполовину выдраны, под глазами страшные чёрные мешки, ногти наполовину искусаны и в крови – это был не человек, а мумия. Мы сразу направили девушку на осмотр. Пришлось применить крайние меры и пристегнуть её ремнями к койке. Джек и я осмотрели нового пациента, а медсёстры взяли пару анализов, мы дали ей чудесную бирюзовую таблетку для спокойного сна. Пока она находилась в состоянии покоя, можно было осмотреть всё тело.

Первое, что бросилось в глаза, – язвы на руках и лице, а также неестественная худощавость. Девушка со стопроцентной вероятностью являлась наркоманкой. Выяснив это во время осмотра, мы поспешили поставить ей капельницу. Очистить организм требовалось немедленно, так как сердцебиение девушки начало учащаться. Мы обработали всё тело антибактериальными средствами и на несколько часов оставили её одну в палате. Проведя анализ, пока без общения с пациентом, я пришёл к выводу, что девушка постоянно чешет кожу, её сопровождает невроз, не исключена депрессия. Царапины на коже напоминают ярую борьбу человека с чем‑то инородным. Вывод только один: это был дерматозойный бред, по‑другому его называют синдромом Экбома.

У этого термина существует множество названий; все они характеризуются убеждённостью человека в том, что он контактирует с паразитами, заражён ими либо они находятся под кожей. Страшное расстройство, которое я бы не пожелал испытать даже врагу. Нам пришлось устанавливать личность новой пациентки. В рюкзаке обнаружилось множество таблеток без опознавательных знаков, кошелёк с двумя долларами наличными, жгут для руки, а также упаковка шприцов и чайная ложка – полевой набор наркомана. По документам мы выяснили имя – Аманда Дэвис. Я удивился: девушка выглядела как минимум на пятьдесят лет, а по паспорту ей было всего тридцать.

Какие чувства может вызвать такой человек? Только брезгливость и антипатию – ничего более. Я не переносил на дух таких людей. К сожалению, всё это дерьмо входило в мою профессию, и чем отвратительнее становились пациенты, тем быстрее менялось моё отношение к происходящему. Последние восемь лет я углубился в психиатрию: знал, что просто обязан вести себя сдержанно. И даже сейчас мои рассказы для вас кажутся уравновешенными, но немного позже я потеряю своё привычное спокойствие. На всё будут причины.

Некоторое время спустя Аманда пришла в себя, и нам удалось побеседовать. Я оказался прав: женщина не переставала жаловаться на чесотку в области рук и живота, раздражалась из‑за ремней, которыми была пристёгнута к койке, выплёвывала еду на персонал, а со мной говорить совершенно не собиралась. Как и в случае с пациенткой, страдающей ксенофобией, я был крайне недоволен происходящим. До последнего не хотел лечить её, но доктор Нортон в последний момент отказался от проблемного пациента, что привело к незамедлительной передаче Аманды в мои руки. Пришло время поработать.

После нескольких попыток диалога с Амандой я записал яркие признаки расстройства: тактильный галлюциноз (женщина постоянно дёргалась, описывая бесконечное ползание чего‑то маленького под своей кожей), признаки употребления кокаина (в этом абсолютно не было сомнений, тем более что через некоторое время началась настоящая ломка), убеждения в том, что ей необходима консультация дерматолога, а не психотерапевта. Больше я не стал тратить время на подтверждение диагноза – этим могут заняться и другие. Себя я уже убедил.

Я был поражён сложившейся ситуацией. Помогать этой женщине мне не хотелось ровно до того момента, пока я не узнал её историю. Полгода назад Аманда вместе с братом Фредом отправились путешествовать по миру в поисках неизведанных мест. В одной из поездок они забрели на полуостров, где находилось несколько небольших поселений. Они формировались из двух деревень, расположившихся на очень маленькой территории. Обеими поселениями руководил старейшина – мужчина лет семидесяти-восьмидесяти, по рассказам Аманды. Еженедельно он собирал общины в одном большом лагере и проводил ритуал по очищению души. Аманда и Фред задержались там практически на месяц, что и стало первоисточником дальнейших проблем. Во время проведения одного из ритуалов, в котором было необходимо принести в жертву десять капель своей крови, Фреда укусило неизвестное насекомое. Следующим утром стало понятно, что парень подхватил инфекцию. Аманда незамедлительно попыталась увезти его домой, но заражение крови было уже не остановить. Фред скончался в больнице от осложнений после инфекции. Аманда до последнего не воспринимала факт смерти брата. Спустя некоторое время она вернулась в то самое поселение, где устроила настоящую резню: девушка в одиночку зарезала шестерых местных жителей, оправдывая свой поступок потерей брата.

День за днём в голове Аманды рождалась навязчивая идея, сопровождающаяся самоповреждающим поведением. Со временем, когда её признали невменяемой и направили на лечение в психиатрическое учреждение, в голове формировался синдром одержимости болями. Как только Аманде назначили психотропные препараты, она благополучно сбежала и до этого самого момента находилась в розыске.

По рассказам Аманды, точнее, по мелким обрывкам из них, я понял, что девушка совершенно разочаровалась в профессиональной медицине и постоянно избегала общения с психотерапевтами, пока мне не удалось принудить её к контакту со мной.

– Мне нехорошо… Дайте мою сумку.

– Нужны таблетки? Считаешь, что они помогут?

– Дадут успокоиться! Давайте! – требовала Аманда.

Я заменил препарат из кожаной сумки Аманды на тот, что был мне необходим. Через некоторое время нашего общения девушка полностью погрузилась в состояние покоя, и я смог узнать, по какой причине её тело и кожа находятся в таком состоянии.

– Аманда, ты не перестаёшь трогать руки. Тебе кажется, что ты заражена?

– После всей этой ситуации с братом, которая так глупо унесла его жизнь, я чувствую, что эти твари перебрались под мою кожу – нужно их вытащить.

Девушке при такой тяжёлой стадии заболевания нужно находиться в психиатрическом стационаре. При этом во время лечения я консультировался с врачом‑дерматологом ежедневно. Состояние Аманды не улучшалось: психопатологические проявления продолжали возрождаться из её бредовых идей. А во время одной из множества терапий она разбила окно и, зацепившись за решётки, сильно повредила правую руку. Объяснение этому поступку было таким: Аманда увидела в окне редкого мотылька, который способен заразить человека распыляемым веществом.

Меня нервировал тот факт, что пациентка являлась наркоманкой. Я не хотел протягивать руку помощи и тратить своё драгоценное время, но эта болезнь мне нужна! Несколько дней спустя девушка изъявила желание выйти на улицу в моём сопровождении. Для меня это был шанс снова начать охоту. Не пренебрегая таким случаем, я позволил Аманде сбежать. С помощью препарата, который был подложен в её сумку, девушка решила, что найдёт спасение от паразитов только в одном месте. Аманда сама пришла в мою лабораторию, став уже третьим гостем.

Параллельно с изучением состояния Аманды и её убеждённости в заражении паразитами я не переставал посещать маленькую Эви. Оформив все документы, Европейский приют наконец дал согласие на её госпитализацию в психиатрическое учреждение. И вот сегодня мы должны встретиться.

– Это ты… Долго же тебя не было. – От голоса ребёнка меня по-прежнему пробирал холод – то ли из‑за собственного непонимания, то ли из желания докопаться до истины.

– Да, извини, что заставил ждать. Готова прокатиться?

Эви взяла небольшой рюкзак, я посадил её на пассажирское кресло, чему ребёнок был безумно рад. По дороге в клинику мне требовалось заехать к Аманде, чтобы покормить её. Плохая была идея. Я оставил машину возле входа в лабораторию.

– Посиди здесь немного, мне нужно отлучиться на десять минут, – девочка кивнула, но глаза её были очень заинтересованы происходящим.

Небольшое помещение, в котором я держал «нужных людей», было построено мною лично: оно уходило небольшим участком в землю, создавая тоннель. Одноэтажное здание с минимальным количеством окон. Я соорудил отдельные комнаты, в которых можно было спокойно жить; условия для меня казались идеальными, но лишь для меня…

Я направился в свой кабинет, чтобы взять немного еды для Аманды, но внимание моё привлёк сейф с «лекарством». Боже! Я гений! Чувство гордости снова заполонило тело, отстранив разум от реальности на несколько секунд. Стал раздумывать, как мне усовершенствовать его. Вернее, я знал как – важна была реализация. Ампула уже была в руке. Я отвлёкся всего на несколько минут, но и этого времени хватило для ужасающей ситуации. Идя по коридору, я увидел, что дверь в камеру Аманды открыта. Обратил внимание, что в машине никого нет. Это конец… Сейчас Эви всё увидит – она не должна догадаться, что здесь происходит.

Я стал медленно открывать дверь, чтобы ненароком никого не спугнуть. Слышался гул, сопровождающийся нервным трепетом. После скрипа двери я поставил левую ногу вперёд, и теперь перед моими глазами предстала Аманда и Эви: первая сжимала горло девочки с такой яростью, что я побоялся за жизнь ребёнка. Мне пришлось ворваться в помещение, чтобы успеть оттащить сумасшедшую.

– Убери руки! – я пытался отслоить ладони Аманды от тонкого горла девочки.

После долгого и упорного крика мне удалось оттащить Эви в сторону. Её горло стало огненно‑красного цвета, на глазах назревали слёзы. Ребёнок никак не мог прийти в себя – всё случившееся сбило его с толку. Я поспешил за верёвкой, быстро завязал руки и ноги своей пациентке и оставил её одну, выключив свет. Я увёл девочку в свой кабинет; она не переставала плакать. Мне же пришлось применить все свои отцовские навыки, чтобы успокоить бедное дитя.

– Прости меня – я не хотела так поступать, я не хотела тебя подводить. Прости…

– Всё хорошо, ты ни в чём не виновата. Что она сказала тебе?

– Кричала, сказала, что убьёт меня при первой возможности. А потом набросилась, начала душить.

– Почему она на тебя набросилась? Ты что‑то ей сказала?

– Я заглянула в окошко, потому что слышала шум, мне стало интересно. А потом она попросила меня открыть замок, пообещала поиграть со мной, как только я её выпущу.

– Давай попробуем забыть сегодняшний день. Понимаю, что звучит странно, но для нас обоих так будет лучше. Если у тебя возникнут вопросы, ты всегда будешь обращаться ко мне по любому поводу. Сейчас мы поедем в мою клинику; там для тебя уже готовят уютную комнату. Как только ты расположишься, мы с тобой поговорим. Идёт?

– А ты поиграешь со мной?

– Ну конечно! Мы всё ещё друзья?

– Да!

– Вот и чудно.

На некоторое время мне удалось успокоить ребёнка. Оставив Аманду в лаборатории, я отвёз Эви в клинику и дал указание своей правой руке, Лизе, устроить для девочки лучшую палату со всеми удобствами. Теперь нужно разобраться с Амандой.

Я ехал обратно в странных чувствах. Аманда могла убить ребёнка, появись я там несколькими минутами позже. Слава богу, этого не произошло. Но случилась ситуация, которая засядет в голове Эви; мне придётся пожертвовать много сил, чтобы она забыла обо всём. Посмотрим, что меня ждёт.

Мой шаг по коридору лаборатории был нарочито медленным – я хотел, чтобы Аманда сполна ощутила тяжесть того, что её ждёт за совершённое. Ключ повернулся в замке, дверь камеры открылась, и я продолжил неспешно приближаться к кровати. Всё это время глаза Аманды не отпускали меня: она смотрела, не моргая, брови были сурово сдвинуты, щёки напряжены, а рот исказился в горькой гримасе.

– Что это было, Аманда? Мы ведь договорились, что я отпущу тебя, если ты будешь хорошо себя вести!

– Акция протеста. Теперь ещё и на детях проводишь опыты?!

– Думай, что хочешь, это не так! Зачем ты напала на неё?!

– Она пародировала меня: глядела в то окно в двери и чесала свои щёки! Эта девка ненормальная! Приглядись!

– Мне она сказала совершенно другое.

– Твоё дело – кому верить! Сколько мне ещё здесь сидеть?

– Столько, сколько мне будет нужно!

– Я видела в твоём кабинете сейф. Что там?

– Тебя это не касается!

– Я расскажу всем, что ты силой меня удерживаешь, и тогда твоей «великой» карьере придёт сраный конец!

– Не смей мне угрожать! Я даю тебе условия, в которых можно прекрасно жить! Хочешь правды?! Хочешь?!

– Ну, давай, твою мать!

Развернувшись, я вылетел из комнаты, направившись в свой кабинет. Всё должно быть не так! НЕ ПО ПЛАНУ! СУКА!!! Ты испытываешь моё терпение! Какого хрена?! Не позволю так со мной разговаривать! Я не должен дать эмоциям брать над собой верх! Аманда недостойна лекарства – так для себя я решил. Пациент должен выполнить ту миссию, ради которой я и поместил его сюда. Набравшись решимости, я вернулся к ней со шприцем в руке. Требуется нейтрализовать «брак» перед тем, как брать образец.

– Вернулся! Ну и что ты хотел мне показать?!

– Будь вежлива со мной, Аманда. Если ты выполнишь пару моих условий, сможешь избавиться от болезни, которая так долго тебя мучает. Это всё, о чём я прошу. Вежливость…

– Да пошёл ты на хер, сраный уёбок! Выпусти меня отсюда! Я обращусь в полицию, и ты быстро прикроешь свою лавочку!

– Этот жест с твоей стороны явно был лишним. Нужно проявить уважение – только и всего! Неужели так сложно отнестись к человеку, который дал тебе кров и попытку исцеления, с уважением?!

Недолго думая, я вынул нож из ремня и вонзил ей в колено. Разрывной женский крик пронёсся по лаборатории: она умоляла меня о пощаде, но свой шанс уже упустила. Вынув нож обратно, я стал укладывать Аманду на койку, чтобы пристегнуть руки и ноги. Теперь же я захотел опробовать свой самодельный аппарат, который много лет валялся в заброшенном подвале. Это устройство помещалось в одной руке – не тяжёлое, продолговатого типа. На одном конце находились две ручки для рук, на другом – самодельные разъёмы, которые предназначались для смены пил, находящихся внутри, одним нажатием кнопки.

Я всегда стремился к минимализму: в моём доме должно быть немного дорогой мебели, а также я с молодости приучал Эбби к порядку. К большому сожалению, ей было плевать. Жена продолжала захламлять дом много лет подряд. Всё это я к чему: аппарат создан исключительно под меня, он не занимает много места, всегда вмещается в любую сумку для транспортировки, а также очень лёгкий. Именно этим бесподобным устройством я стал делить одного пациента на нескольких.

После своих высказываний Аманда потеряла для меня какой‑либо интерес. Теперь мне нужно провести лоботомию и извлечь кусочек из височной доли мозга. В связи с тем, что пациентка была ко мне крайне неуважительна, я не стал убивать её до проведения операции: она была в сознании некоторое время и ощутила на себе, какой может быть медицина. Образец я добыл; оставалось избавиться от тела с помощью крематория, который я построил в подвале. Следы Аманды навсегда покинули эту землю.

Очутившись в машине, я испытал амбивалентное чувство. Нет! Мне её не жаль! Я не мог дать ей лекарство, потому что меня не уважали – даже не пытались уважать! Дерматозойный бред Аманды, сопровождающийся шизофренией, очень помог моему усовершенствованию лекарства. Спасибо и на этом! Меня беспокоило другое: в ситуации, которая произошла между Эви и Амандой, я поверил не девочке, а сумасшедшей. Это не давало мне покоя; я должен поговорить с ребёнком, чтобы выяснить настоящую причину конфликта.

На обратной дороге в клинику мне позвонила Эбби и сказала, что везёт Итана в больницу. Жена никогда не отличалась тактичностью, поэтому сообщила мне об этом одним предложением, ничего не объяснив. Развернув машину, я поехал в противоположном направлении, прямиком в больницу. На месте меня встретила жена с опечаленным видом.

– Что случилось?

– Делают промывание желудка – твой сын проглотил крысиный яд.

– Что? Как ты это допустила?!

– Я не могу за всем уследить! Бывал бы ты чаще дома, мог бы участвовать в воспитании собственного сына, а ты постоянно торчишь на работе!

– Минуточку! Я приношу в дом деньги, чтобы ты занималась воспитанием ребёнка, а ты даже этого сделать не можешь! Работу ты ведь решила бросить – это я обеспечиваю семью!

– О чём ты говоришь?! Да мне постоянно приходится мотаться по магазинам, чтобы успеть приготовить тебе ужин, ещё и Итан не всё ест. Как ты можешь так говорить?! Я и так ничего не успеваю!

– Так хватит! А то это бесконечно будет продолжаться! Что сказал врач?

– Что значит «хватит»?! Ты всегда меня игнорируешь; только и слышу: «Пациенты! Диагнозы! Терапии». Да сколько можно? Обрати ты уже внимание на свою семью!

– Чего ты завелась?! Я сорвался с работы, чтобы увидеть сына, а ты орёшь без конца! Остановись!

– Да, конечно, ты же сорвался с работы!

– Знаешь, что? Я много лет терплю тебя ради семьи и сына! Будь хоть немного мне благодарна! Разговор окончен!

Слава богу, нас прервал врач. Он сообщил, что с сыном всё в порядке и что ему требуется несколько дней побыть под наблюдением. К моему огромному удивлению, Эбби после посещения палаты Итана уехала домой. Я уточнил у врача, требуется ли присутствие родителей, и он посоветовал не оставлять мальчика одного – ребёнок сильно напуган, ему важно видеть рядом близкого человека.

Да, воспитанием Итана я практически не занимался – всё грезил карьерой и по сей день пытаюсь выжать из своей клиники все капли знаний, которые мне нужны для осуществления задуманного. Большую часть времени с ним проводила Эбби. А ребёнок восьми лет, воспитанный женщиной, которая полощет мне мозги ежедневно, однозначно не вырастет адекватным. Именно этот момент заставил меня пересмотреть своё суждение о воспитании ребёнка. Я понял, что уделял Итану слишком мало времени, а в дальнейшем могу потерять его уважение навсегда. С этим необходимо что‑то делать! Ещё и девочка из головы никак не шла: навалилось столько разных проблем, что они не умещались в голове. В такие моменты у меня находилось решение – я закрывал глаза ровно на минуту, анализировал произошедшие события и строил в голове план, по которому неотступно буду идти. Именно так я и поступил!

Я не стал звонить жене: сегодня она сможет открыть любимое вино и насладиться отсутствием ребёнка, а она давненько этого хотела. Не буду рушить кайф. Побыв немного с сыном, я отправился в клинику, чтобы узнать, как дела у Эви. В комнате было уютно – никаких усмирительных ремней и прочей чепухи, которая обычно присутствует в таких учреждениях. Она читала детскую книгу, которую принесла Лиза. Девочка была увлечена сказкой и не заметила, как я вошёл в комнату.

– Эй, привет!

– Привет, Саймон…

– Нравится книжка?

– Да, очень. Лиза дала. Она хорошая.

– Приятно это слышать. Как себя чувствуешь?

– Хорошо. Только есть хочется. Сейчас дочитаю три страницы и съем яблоко. Его мне тоже Лиза оставила.

– А как ты смотришь на знакомство с новым другом?

– С каким ещё другом? – девочка заинтересовалась, отложив книгу в сторону.

– Ну, об этом ты узнаешь, если поедешь со мной.

– Саймон, извини, но мы ведь не поедем обратно? Та женщина… Я больше не хочу с ней встречаться. – Эви зажалась – я чувствовал, что ей крайне неприятно говорить об Аманде.

– Мы же с тобой друзья! Я обещаю тебе, что больше никогда не подвергну тебя такой опасности. Поверь мне.

Эви прикусила нижнюю губу, опустив глаза. Девочке было неловко, но она проявила ко мне уважение и постаралась поверить. Так или иначе, я смогу доказать ей, что мне можно доверять. Этот ребёнок становится слишком важен, что совсем несвойственно для меня.

Вместе с Эви мы направились в больницу к Итану. Врач сообщил, что сын может прийти в себя в любой момент. Я спешил – не хотел, чтобы Итан очнулся в одиночестве. Мы добрались достаточно быстро: девочка по пути от машины до палаты взяла меня за руку и не отпускала. Я чувствовал себя настоящим отцом, который заботится о своих детях. Сегодняшнюю ночь я собирался провести со своим сыном и Эви. Зайдя в палату, Эви отпустила мою руку и подбежала к кровати Итана. Он уже проснулся.

– Привееееееееет! – закричала она.

– Привет… – неловко ответил сын.

– Я Эви. Мы с твоим папой друзья. Он помогает мне. А ты, Итан? Я о тебе много хорошего слышала.

На самом деле я мало говорил о сыне с Эви – стало понятно, что она преувеличивает, чтобы попытаться понравиться одновременно Итану и мне. Надо сказать, это сработало. Итан заулыбался и был очень рад меня видеть, тем более я привёл такую интересную компанию.

– Как ты себя чувствуешь, сынок?

– Живот немного болит, но уже лучше. Я не специально, пап!

– Ты ходил в подвал?

– Да. Мне мама сказала принести стиральный порошок, а в углу валялось печенье. Ты же знаешь, как я люблю печенье, а мама никогда мне не разрешает… Ну, я и поднял.

– Давай так: ты больше ничего не будешь подбирать с пола, если я скажу тебе, где всегда лежит печенье? Только если ты съешь больше двух штук, договору конец. Согласен?

– Да!

– Маме мы об этом не скажем.

Тут Эви начала копошиться в своём рюкзаке, бесконечно проверяя все карманы. Немного позже она достала пачку овсяного печенья и положила его в руки Итану.

– Ого! Спасибо!

– Итан, пока тебе нельзя. Давай ты поешь с утра?

– А сейчас точно нельзя?! – огорчённо спросил сын.

– Сейчас никак, если только ты не хочешь опять пройти ту процедуру. Знаю… это неприятно.

– Нет, пап, не надо! Я подожду до утра!

Я оставил Эви с Итаном совсем ненадолго: мне нужно пообщаться с лечащим врачом и узнать, в каком состоянии мой сын. К счастью, серьёзных последствий этот случай не оставит. Организм у него сильный, поэтому ребёнок быстро преодолеет такое вмешательство.

Я вернулся в палату, где застал детей за разговором:

– …Нет, мои родители живут вместе, только папы часто нет дома. Из‑за этого мама злится, но я пытаюсь не хулиганить, чтобы меньше доставлять хлопот, – шёпотом говорил Итан, – а как ты познакомилась с папой? Ты что, его пациентка? Болеешь?

– Он мне помогает. Я пока не понимаю, что происходит. Я почему‑то оказалась в приюте. Там мне задавали странные вопросы, а твой папа меня оттуда забрал. Мне не очень нравилось, как там ко мне относились: люди такие злые, а твой папа очень добр ко мне.

– А как ты оказалась в приюте? У тебя что, нет родителей?

– Мне кажется, больше нет. Мне ничего не говорят, взрослые что‑то скрывают от меня – отводят глаза, хрипят, кашляют. Они думают, я ничего не понимаю.

– Не расстраивайся. Может, папа поможет тебе их найти. Он хороший.

Я вошёл в комнату в самый разгар разговора. Дети немного расстроились. Чтобы убрать эту неловкую паузу, я решил включить мультики. Мы устроились вместе возле кровати Итана, подставили к ней кресло и стали наслаждаться мультфильмом. Я никогда не забуду ту прекрасную ночь: никто из детей не думал о плохом, они продолжали смеяться над выходками кота и мышонка. Я же, в свою очередь, смотря в экран телевизора, видел лицо Аманды.

Я не ожидал, что именно Аманда станет причиной выплеска моей накопившейся агрессии. Я не срывался ни на одном пациенте за всё время работы в клинике. Но такое отношение к себе просто вынудило меня распрощаться с ней навсегда. Я знал, что ещё пару дней жертва будет мне мерещиться: всё‑таки я тоже человек, и требуется немного времени, чтобы мозг смог принять то, что я поступаю так аморально. Нет, не нужно меня оправдывать – я плохой человек, я это знаю. В любом случае это не остановит меня, что бы я ни задумал.

Хотелось бы пояснить причину убийства Адама. Думаю, вы ещё не поняли, почему я повёл себя именно так. К сожалению, я не положительный персонаж, и ждать от меня хороших и трогательных поступков не стоит. Передо мной лишь единая цель, и я буду идти к ней по головам. Да! В начале своей карьеры я пытался находить для пациентов тепло в сердце, но в скором времени отказался от этой затеи. Я больше никогда не стану сострадать им, продолжая относиться к ним как к объектам для исследований. Всё это ради одного – создания совершенного лекарства для абсолютно любого человека, будь то старик с Альцгеймером или женщина, лишённая возможности рожать детей. Мои исследования настроены на лечение расстройств, связанных с мозгом человека. Они играют немаловажную роль в усовершенствовании лекарства.

Нужно отметить, что мою гениальную формулу не удастся увидеть ни одному человеку. Это только для меня. А также я настроен отдавать своё лекарство только тем людям, которые это заслужат. В случае с Адамом, который страдал синдромом Фреголи, мне стало его искренне жаль. Парень не заслуживал такой судьбы – потери родных и этого страшного недуга. Доставая ампулу с лекарством, я прекрасно знал, что отдам её Адаму: он заслуживал исцеления, как никто другой. Но мои опыты не должны были заканчиваться: мне требовалась одна из тканей его мозга, в которой я прослеживал «распространение» психического расстройства. Я забрал образцы мозга для лекарства уже у трёх человек («Парень» – мой первый подопытный, Адам – синдром Фреголи и Аманда – дерматозойный бред). Я загорался изнутри, зная, что моё лекарство действует, а главное – совершенствуется. Но меня не переставали мучить кошмары. Каждую ночь я просыпался в холодном поту, пока это не вошло в привычку и организм полностью с этим не свыкся.

К счастью, мне удалось быстро подняться по карьерной лестнице. Теории, выдвинутые мною, выстреливали, как из пушечного ядра. Люди замечали меня – мои нестандартные подходы к терапиям. Десяток «пациентов‑овощей» успешно были выписаны из клиники, оставаясь под особым контролем. Те люди, что попадали под моё крыло, шли мне навстречу: они знали – терапия – ключ к их выздоровлению. Меня приглашали на семинары и лекции, благодарили родственники больных, я получал благодарственные письма. Меньше всего мне хотелось пичкать людей дорогостоящими препаратами, позволяющими их разуму медленно умирать. То, что не приходилось использовать в работе, я безжалостно крал, увозил в лабораторию. Расходники требовались всегда. Так начиналась моя карьера.

Я понимаю, что предстаю перед вами как мучитель. Мне невозможно симпатизировать, но это не входит в мои планы. Чтобы помочь людям, пусть и безликим способом, я доведу свою разработку до конца и докажу всем и каждому своё значение!

Всё‑таки для одного маленького человека я уже стал примером для подражания. Мы с Эви пока мало пообщались в силу постоянной занятости обоих. Я вёл её личное дело, присутствовал на групповых занятиях, где она находилась вместе с остальными пациентами. Однажды, выведя ребёнка на крышу, я показал ей созвездие. Девочка всё схватывала на лету, но было много факторов, мешавших ей находиться в обществе с нормальными людьми. Бесконечные припадки, крики по ночам, страдание от одиночества, истерики, бессонница. Медсёстры жаловались, что по ночам девочка просила средства от чесотки, а при общении со мной щипала кожу, оставляя большие синяки. Со временем такие выходки прекратились.

Причин было достаточно, а главное – Эви не могла ответить, что помнит об убийстве своих родителей. Конкретно в этом случае я решил, что просто обязан помочь.

Глава 4. «Синдром Ганзера»

«Истерическая реакция, сопровождающаяся помрачением сознания и детскими выходками».


Прошло пару месяцев нашей терапии с Эви. Немного позже я расскажу, чего нам удалось достичь. Хотелось бы отойти от основной истории и рассказать случай, связанный с синдромом Ганзера.

Итак, это расстройство показывает реакцию человека, возникающую при запредельном стрессе, а он, в свою очередь, возникает при попадании человека в тюремное заключение. Встречается синдром крайне редко, тем не менее он затронул одного человека, к которому я не имел никакого отношения, пока меня не принудили заняться его лечением.

Всё началось со звонка с неизвестного номера. Звонивший представился Лиамом Уайтом и попросил о встрече. На такие обращения я обычно отвечаю отказом, так как просто не имею времени на лишнюю работу. Одним звонком дело не закончилось. Меня стали преследовать. Я замечал двоих на улице – возле работы, в магазинах, а когда их машина оказалась возле моего дома, мне стало не по себе.

Поздней ночью я возвращался домой и снова увидел тёмный внедорожник напротив своего дома. Прежде чем войти, я твёрдо решил покончить с этой ситуацией: не допущу, чтобы в неё оказалась втянута моя семья. Подойдя к машине, я рассчитывал, что сидящие внутри тут же уедут, но вместо этого передо мной распахнулось окно.

– Мы знакомы? – эмоционально спросил я.

– Мистер Моррис, сядьте в машину.

При себе у меня был пистолет – за свою безопасность я не переживал, лучше пусть они волнуются.

– Что вам нужно? – В машине сидели двое мужчин.

– Мы слышали, вы практикующий психотерапевт и специализируетесь на редких психических расстройствах.

– …

– Хотим вас нанять.

– Извини, парень, но я не занимаюсь частной практикой. Если хочешь – привози своего больного в клинику, и после обследования, возможно, он попадёт ко мне.

– Нет… Меня это не устраивает. Сколько ты хочешь?!

– Я не беру деньги.

– Все берут деньги! Сколько?!

Передо мной встала дилемма. Итану требовались деньги на реабилитацию после отравления, подходил срок оплаты кредита за дом, ещё и опыты действовали на меня финансово. Короче, мне были нужны деньги в кратчайшие сроки!

Я был вынужден согласиться на предложение. Сделка состоялась. Названная мной сумма оказалась колоссальной, однако оппоненты не стали даже торговаться. Всё дело было в том, что случай с пациентом, нуждавшимся в лечении, выходил далеко за рамки обычного.

У этих двух парней – Лиама, старшего брата, и Джейкоба, среднего брата, – есть младший – Эдвард, но мне сказали звать его Тедди. Несколько месяцев назад в нашем городе произошло ограбление, я читал об этом в газете. Именно эти люди ограбили одну из торговых точек на рынке. Старшие братья признались, что подставили младшего, а тот незамедлительно взял вину на себя, так как у обоих имеется условный срок. Парню назначили наказание в виде лишения свободы сроком на девять месяцев и поместили в корпус с особо опасными преступниками. Братья не ожидали такого жёсткого решения суда, поэтому быстро подсуетились – стали искать человека, который поможет Тедди. Единственное, что не могло прийти им в голову, – то, что у молодого парня, никогда прежде не привлекавшегося, может возникнуть титанический стресс. Такое стечение обстоятельств привело Тедди к катастрофическому помрачению сознания.

Парень попал в стрессовую ситуацию и осознал, что ещё не скоро выберется из тюрьмы. А так как его характер был крайне мягким, после двух месяцев, проведённых в тюрьме, он стал заложником синдрома Ганзера.

Эту болезнь также называют тюремным психозом. Она развивается в основном у мужчин, подвергшихся серьёзному эмоциональному стрессу, – что и произошло с Тедди. Сначала он стал бояться каждого шороха, потом становился растерянным, а позже стал впадать в припадки, ассоциировавшиеся только с «тюремным синдромом».

Обычно это расстройство сопровождается присутствием у человека миморечи (если задать определённый вопрос, больной станет отвечать не по существу дела, но при этом находиться в рамках конкретно этого вопроса), мимодействия (если попросить поднять правую руку, больной поднимет левую ногу), пуэрилизма (будет вести себя по‑детски, будучи во взрослом возрасте).

От меня требовалось лично выйти на пациента, пройдя всю систему проверки тюрьмы. Спустя некоторое время и восемь подтверждающих справок меня допустили до встречи с Тедди. Знакомство у нас состоялось не из самых приятных. Зайдя в камеру с несколькими сопровождающими, я был окатан кучей матерных слов, плевками и угрозами в сторону меня и моей семьи. Но целью была лишь госпитализация «нового пациента» в свою клинику. Я уже оповестил весь персонал, оставалось лишь завоевать доверие Тедди, чтобы доставить его добровольно, а не связанным в робе.

– Эдвард. Меня зовут Саймон. Я пришёл помочь тебе, – нужно действовать спокойно, без резких движений, завоевать расположение.

– Тедди! Я Тедди! – ответил он, закидывая голову вверх, внушая окружающим, что болен.

– Тебе ведь не нравится это место? Я могу найти лучше.

– Я не знаю…

– Ты можешь сказать, сколько пальцев на твоей правой ноге?

– Я не знаю… Нет… Восемь.

– Может, попробуешь показать мне, где твои ногти?

Тедди потрогал свой живот, но я заметил рывок пальцев к ногтям. Я не сомневался, что он понимает, о чём я спрашиваю. Ему мерещилось то, чего не существует, а также наблюдалось детское поведение.

Для распознавания этой болезни разработали специальную методику. После её применения я доказал, что этот заключённый должен быть госпитализирован. Мне требовалось время, чтобы поработать с ним. Ежедневно я должен наблюдать ещё четырёх постоянных пациентов. Двое из них шли на поправку и готовились к скорой выписке, но я просто не мог разорваться на всех. Такими темпами я стал приходить домой поздней ночью, из‑за чего ловил в свою сторону бесконечные обвинения со стороны жены. Всё же работа оставалась для меня на первом месте. Но меня начала грызть совесть по поводу Итана. Ему требовалось внимание отца, сын постоянно обо мне спрашивал. Я, конечно, заходил к нему ночью, чтобы поправить одеяло, но этого было мало.

Сначала попытаюсь рассказать, что случилось во время моей терапии с Тедди, а потом уж вернёмся к моей семье.

После долгого оформления всех нужных документов Тедди госпитализировали в клинику. Из‑за моей «договорённости» с его братьями мне приходилось разрешать им посещение, хотя по правилам это строго запрещено. Спустя несколько дней нахождения больного в больнице Лиам – старший брат Тедди – стал меня поторапливать:

– И когда Тед сможет нормально говорить? – грозно спрашивал он. – Мне нужно точно знать.

– Обычно эта болезнь уходит быстро – может, несколько дней, может, недель. Точно сказать не могу. Но сейчас состояние Тедди лучше, чем было при госпитализации.

– Как ускорить процесс выздоровления?

– Этого я сказать не могу, но, судя по исследованиям, проведённым многими специалистами…

– Док! Когда?! – пригрозил он.

– Дайте мне неделю – я выведу его из этого состояния, и он отправится досиживать срок, – я поддался на угрозы, но меня не покидало чувство, что просто так эту ситуацию, а точнее, управление моими действиями, я не оставлю.

– Три дня. Думаю, будет достаточно, док.

– Но… Хорошо.

Я согласился, зная, что до конца дело не доведу. Я не мог бросить своих постоянных пациентов, но и братьям отказать не мог. В голове снова собралась картина действий, которые приведут меня к исходу, удобному только мне.

Пришлось посвятить следующие три дня упорной работе с Тедди. Я не прекращал вести терапию: разговаривать с ним, проводить тесты. И постепенно ему удавалось бороться с синдромом. Тедди искренне уверен в том, что болен, понимает, что нуждается в помощи, поэтому всячески содействует терапии.

Первый день оказался абсолютно бесполезным. Единственное, что мне удалось сделать, – убедить его, что болезнь скоро отступит. Второй же был крайне плодотворным. Тедди отвечал на вопросы уверенно, убрав из лексикона стандартное: «Я не знаю». Хоть он и промахивался в ответах, действия шли уже в правильном направлении. Детское поведение и повышенная потребность во внимании со стороны кого‑нибудь продолжали его преследовать.

Я закончил терапию поздней ночью, зная, что оставался лишь один день до выписки.

Утром третьего дня Тедди посмотрел на меня осознанным взглядом. Речь была более грамотно поставлена, парень слушал меня, пытаясь правильно дать ответы на поставленные мною вопросы. Всё, казалось, идёт хорошо, но в глубине души я понимал, что времени явно мало. Я не привык выпускать пациентов из клиники недолеченными, а у Тедди были все предпосылки того, что ему всё ещё необходима чужая помощь.

Так или иначе, после третьего дня я убедил врачей и себя тоже, что пациент готов к выписке. Я должен сообщить об этом в тюрьму, чтобы было организовано сопровождение.

Мой звонок в исправительное учреждение отследили Лиам и Джейкоб. Это я понял уже после того, как отправил пациента с конвоем, а тот был перехвачен группой людей, среди которых оказались братья. К счастью, никто не пострадал. Уайты действовали как настоящие профессионалы: использовали слезоточивый газ и пару дымовых шашек. Тедди забрали…

Вечером в клинику приехали сотрудники полиции, чтобы взять показания. Я не мог рассказать им всё, что произошло, – ведь мне дали взятку. Чувствовал себя на самом дне, но не из‑за взятки, нет… Всё из‑за состояния Тедди, в котором я позволил ему уйти. Всё же три дня – катастрофически маленький срок для полной реабилитации после такого стресса. А сейчас я уверен, что больной находится в условиях, даже близко не приближённых к спокойствию и комфорту, тем самым навлекая на себя новый приступ.

Следующие дни я провёл в тревоге. Работал и продолжал вести себя, как подобает врачу, но в душе было некомфортно. Спустя ещё неделю я снова получил звонок от братьев, который заставил меня облиться семью потами.

– Док, нужно поговорить! Выходи из здания и иди два километра на восток. Сядешь в пикап.

– С какой стати?

– У нас твой сын, Саймон! Будешь медлить – больше его не увидишь.

Я помню это состояние. Пальцы предательски дрожали, на лбу выступил обильный пот, а мозг лихорадочно выстраивал план, чтобы не допустить печальных последствий. Я сумел взять себя в руки и спокойно ответил:

– Если ты хотя бы дотронешься до него – только представь, что я сделаю!

– Поторопись, Саймон. Времени совсем не осталось!

Бросив все дела и не привлекая лишнего внимания, я надел пальто, взял пистолет и отправился на место встречи. Уже совсем стемнело. По дороге я получил звонок от Эбби: она сообщила, что уже возвращается домой от родителей и к утру будет дома. Как ни странно, оставив меня с сыном одних, жена была уверена, что я справлюсь с задачей. Я забирал сына на работу последние два дня, но именно сегодня отвёз домой, потому что тот очень просил. Знал бы, чем это обернётся… Да… В общем, пока я объяснял Эбби, что Итан спит, а я решил прогуляться, вдали уже увидел машину. Я сделал глубокий вдох перед тем, как сесть внутрь.

– Где мой сын? – спокойным тоном спросил я.

– Он с Джейкобом. В надёжном месте.

– Чего ты хочешь?

– Обернись, док.

Я посмотрел на заднее сиденье машины, где сидел человек, похожий на Тедди, только признаков жизни уже не подавал. Повернувшись обратно, я не показал никаких эмоций, что было крайне непонятно для Лиама.

– Я заплатил тебе, чтобы ты вылечил моего брата от дебилизма, а два часа назад он застрелился прямо здесь! – Лиам кипел от гнева: ствол упирался мне в шею, в покрасневших глазах читалась чистая ярость, она пронизывала его целиком.

– Лиам, я предупреждал тебя, что три дня – крайне короткий срок. У него проблемы с сердцем, резкая смена обстановки и недолеченный синдром Ганзера вызвали новый приступ. Ты вообще знал, чем болел твой брат?! Нужно было дать мне закончить – ничего подобного бы не случилось! У него вдобавок биполярное расстройство. Все эти факторы, что влияли на него в это время, довели до суицида.

– Как ты смеешь обвинять меня?! Я заплатил тебе за работу, которую ты не выполнил!

– Ты и понятия не имел, что делаешь с младшим братом. Всё, что с ним произошло, – на вашей совести. Попадание в тюрьму стало катализатором всплеска эмоций, что и привело к самоубийству. Синдром, которым он страдал в тюрьме, здесь ни при чём. Просто дополнительная болезнь, если тебе так будет удобнее понять. Я мог бы помочь, если бы ты посвятил меня в свои планы по его похищению и дал бы мне больше времени.

– Здесь не о чем больше говорить, – не отступал Лиам. – Из‑за тебя мой брат мёртв! – Он снял ствол с предохранителя.

Действовать нужно быстро. Я понимал, что Итана в машине нет. Джейкоба также не было, по всей видимости, Лиам не солгал, и Итан у брата. Оставалось понять, где именно. Я не стал терять времени. Мы находились на отдалённой дороге, ночью здесь небольшое движение. Молниеносно выхватив пистолет из рук Лиама, я выстрелил ему в голову.

Твою мать! Сколько крови! Блять! Весь костюм запачкал! СУКА! В глазах резко потемнело: мне ещё не приходилось стрелять в людей, но на кону стояла жизнь моего сына.

Избавившись от всех следов своего нахождения в машине, я забрал телефон Лиама и дожидался звонка от Джейкоба. Прошло около двадцати минут – я уже успел добежать до своей машины и отследить звонок. Я не брал трубку, а он продолжал звонить. Я потирал ладони в ожидании: парень понимает, что с братом что‑то случилось, но сделать ничего не может.

Час спустя я добрался до места назначения – небольшого дома на выезде из города. Свет в доме не горел, но я знал, что мой сын и его похититель внутри. Я осторожно открыл дверь, обследовал каждый коридор и комнату. Открывая дверь последней комнаты на втором этаже, я услышал скрип пола, и Джейкоб тут же на меня набросился.

Мы боролись недолго. Я был крепким и достаточно сильным, а вот он больше болтал, а на деле оказался хилым. Я прижал голову тощего урода к полу и надавил на висок с такой силой, что ему пришлось стучать по полу руками и ногами. Я не стал скромничать и сломал его руку в области локтя. Хруст был громким. Подручными средствами я связал парня и заткнул ему рот, потому что пустой болтовни больше не вынесу.

Итан сидел в самом углу – был напуган, но я быстро сумел успокоить сына.

– Он что‑то тебе сделал?

– Нет, пап. Я немного испугался, но знал, что ты придёшь.

– Ты мой маленький храбрый мальчик. Идём, я отвезу тебя домой. Как насчёт небольшой сделки, сынок?

– Ого, конечно, пап. А какой?

– Всё, что сегодня случилось, будет нашим с тобой маленьким секретом. Маме и никому другому знать об этом необязательно. Ведь ты помог мне сегодня обезвредить сбежавшего пациента. Теперь он не причинит никому вреда. А за это ты снова сможешь увидеться с Эви, тебе же понравилось с ней общаться?

– Только если мы будем общаться всегда. Можно?

– Конечно, можно!

Мой сын столкнулся с невероятным потрясением. Ему всего восемь лет – в голове это останется навсегда. В дальнейшем придётся попытаться переубедить Итана, что он действительно помогал мне поймать опасного пациента, ничего более умного я не придумал, ведь отвечал первое, что пришло в голову. В любом случае с сыном всё в порядке: Джейкоб не тронул мальчика, но ему только предстоит ответить за свой проступок!

Я привёз сына домой, мы договорились, что мама об этом не узнает. Утром Эбби вернулась от родителей, а я, как ни в чём не бывало, отправился на работу. Жена уже собиралась устроить скандал по поводу немытой посуды и коробок от заказанной пиццы, но я просто хлопнул дверью. Важнее сейчас вернуться в дом Уайтов – привести в сознание Джейкоба: препарат, который я вколол, закончит действовать примерно через час.

Добрался до дома я достаточно быстро. Джейкоб лежал в том же положении, в котором я его оставил. Я погрузил сонное тело в багажник внедорожника и отправился в лабораторию. Выгрузив ублюдка на месте, я загнал машину в гараж, так как сегодня проведу здесь очень много времени.

Джейкоб пришёл в себя, а вот я только начал разогреваться. Мистер Уайт очнулся в одной из камер для пациентов. Правда, сказать он им не являлся, но его тело поможет получить мне материал, необходимый для усовершенствования лекарства.

Я не один день ломал голову над тем, кого взять на тесты в качестве здорового испытуемого. Мне необходим образец одной из долей мозга для ещё одного этапа тестирования лекарства. Но подходящих кандидатур не нашлось, а брать человека с улицы уже для меня унизительно. Как удачно подвернулся обидчик моего сына – этот человек, как никто другой, заслуживал смерти, а его останки пойдут на усовершенствование моего лекарства.

– Да кто ты такой? Что сделал с Лиамом? Мало тебе Тедди? Теперь ещё и за меня взялся! – возмущался Джейкоб.

– Я врач и добросовестно выполнял свою работу, пока вы не стали мне мешать. Я уже объяснил твоему брату, что в смерти Тедди виноваты обстоятельства, в которых оказался мальчик, но я свою работу выполнил!

– Куда ты меня привёз? Что это за место? Что ты собираешься делать, псих?! – Джейкоб испугался, обернувшись по сторонам.

– Это место тебе уже не покинуть никогда. Здесь всё закончится, ведь ты не умел жить правильно.

– Не пугай меня, парень. Развяжи! Я уеду! Уеду из страны, ты меня больше не увидишь, обещаю! – Джейкоб перестал сквернословить, испугавшись за свою жизнь, и быстро сменил тон.

– Ты слишком много знаешь, – точа пилу, говорил я. – Братья уже ничего не смогут сделать, остался только ты. Но от тебя пользы будет побольше, чем от них.

– ТВОЮ МАТЬ! ОСТАНОВИСЬ! А‑А‑А!!!

Я сделал всё быстро. Пила работала шумно, да и крови было многовато в этот раз. Джейкоб скрипел от боли, пока я отпиливал от туловища ноги, руки и голову. Также изъял сердце и пару органов для изучения. Крови действительно было больше, чем обычно. Мне пришлось поместить некоторые части тела в ёмкости – они мне пригодятся позже, а вот мозг мне нужен прямо сейчас. Я добыл образцы, взяв по одному из каждой доли. Этот пациент был самым здоровым из всех, кто побывал на этом столе.

Через пару дней я забрал Итана и повёз его на встречу с Эви. Девочка жила в больнице уже пятый месяц, успела обустроиться, обклеила стены своими рисунками, которые лично мне казались довольно странными. Она попросила меня купить ей игрушку для сна: почему‑то на подушках Эви спать не могла. Кроме того, она продолжала одаривать меня своими необычными мыслями, которые скрывались где‑то очень глубоко в разуме. Когда я вернулся в больницу Итан тут же побежал встречать свою новую подружку. Дети попросили меня поиграть вместе с ними. Сын был доволен, потому что в школе у него, мягко сказать, не самые приятные сверстники. Итан не предрасположен к общению – такой же одиночка, как и я, и мне приходится мириться с тем, что в дальнейшем в обществе ему будет крайне тяжело.

Я был удивлён, что тогда в больнице Итан стал говорить с Эви: ведь с детьми сын обычно даже не здоровается. Нельзя упускать такую возможность – ведь девочка может помочь моему сыну стать «нормальным ребёнком». С раннего детства Итана я стал замечать за ним замкнутость. Нет, это никакая не болезнь – просто такая черта характера, и передалась она именно от меня. Наследственность – ничего не скажешь, вещь сложная. Мне нужно уцепиться хотя бы за тоненькую нить, ведущую к его нормальному состоянию. Этой нитью стала Эви.

Мы провели с детьми ещё один незабываемый вечер. В этот раз нам было тяжело расставаться, ведь утром Итан должен идти в школу, а Эви – снова продолжить курс терапии. Я оставил их ненадолго, чтобы дети смогли поиграть без присмотра взрослого: ведь для них это основное время для проявления себя. И действительно, кое‑что прояснилось. Я оставил небольшую щель в двери и сел возле неё, чтобы понять, что может беспокоить двух необычных детей в таком юном возрасте.

Итан рассказал Эви о своём одиночестве – о том, что только ей может открыть самые сокровенные тайны. Сын не прекращал говорить о нас, о беспокойстве за своих родителей: ведь отношения между мной и Эбби отрицательно влияли на ребёнка. А Эви, в свою очередь, выслушав Итана, рассказала о том, что уверена в своей причастности к смерти родителей. Разговор уже стал выходить за рамки, и я решил зайти в комнату, чтобы его прервать.

– Эй, ребята, пора расходиться.

Итан вздохнул, но ему было приятно провести время в такой компании. Я отвёз сына домой, уложил спать, но решил ненадолго вернуться в больницу, чтобы уделить время девочке.

– Ты не спишь, детка? – осторожно открыв дверь, спросил я.

– Нет. Спасибо, что позволил мне пообщаться с Итаном. Нам было весело. А когда он снова придёт?

– Думаю, скоро. Мы можем вместе сходить в зоопарк или куда‑нибудь ещё. Куда захочешь?

– Это ведь не шутка?! Спасибо, Саймон! – Эви выпрыгнула из постели, чтобы обнять меня.

Я чувствовал маленькие ручки на шее: это детское тепло придавало мне сил. Мне приятно, что я смог угодить сразу обоим детям, ведь они такие разные.

– Ты ведь расскажешь мне, что тебя так тревожит? – тихо спросил я, стараясь не спугнуть ребёнка.

Эви убрала руки, посмотрела на меня пронзительным взглядом, в котором чувствовалась бесконечная тревога. Она ответила:

– Утром я всё тебе расскажу…

Вернувшись домой, я долго ворочался в постели – никак не мог уснуть. Итан спал глубоко и, наверное, впервые спокойно: ведь у него появился друг, с которым он может проводить много времени, а главное – который может его услышать. Я не мог дождаться утра. В пять часов уже проснулся и, собравшись, направился в больницу. Всё утро я провёл в кабинете, разбираясь с накопившимися делами – они мешали двигаться дальше. Ближе к полудню я отправился на групповые занятия, чтобы забрать Эви на терапию. Девочка обрадовалась, увидев меня: схватив меня за руку, она вприпрыжку побежала рядом.

Мы переместились в комнату. Я должен был услышать её версию истории, произошедшей с приёмными родителями. Перейдя ближе к основной теме, волнующей меня, Эви поменялась в лице: она знала, что должна рассказать мне о случившемся, и это помогло бы ей поскорее вернуться к нормальной жизни.

– Я должен спросить тебя, Эви… Ты знаешь, о чём…

– Саймон, мне не очень хочется говорить о родителях…

– Придётся, милая. Ты ведь не всегда сможешь здесь находиться. Очень скоро я подыщу тебе новую семью, в которой тебя будут любить, ты сможешь найти новых друзей, снова пойти в школу. Но для этого я должен убедить некоторых людей, что ты абсолютно здорова. Ты ведь меня понимаешь?

– Я… Кажется, это сделала я…

– Что ты сделала, Эви? – аккуратно переспросил я.

– Мои родители, они ругались… Постоянно ругались. Я пряталась под кроватью, закрывала уши руками, но всё равно всё слышала. Папа… Он… Он ругался на маму и бил её всегда, а потом приходил в мою комнату и…

Девочка заплакала, я тут же её обнял, чтобы остановить поток слёз. Как же мне жаль, но нужно выяснить всё до конца.

– Папа и тебя бил тоже?

– Да… Он кричал… Всегда кричал. Я ничего такого не делала, чтобы его разозлить. Папа всегда был зол. А мама только продолжала подстрекать… Мне это надоело… Они ведь не были моими настоящими родителями… Какое право они имели так со мной поступать?!

– Эви… Что значит – не были настоящими родителями?

– Они говорили об этом постоянно: что не нужно было меня забирать, что лучше бы у них были свои дети. Но я ведь… Я ведь не виновата…

– Конечно, ты ни при чём. Тише, милая… Скажи мне, что произошло дальше?

– Мама и папа продолжали кричать друг на друга. Мама схватила нож и замахнулась на папу, но нож упал на пол, а они всё кричали… Я подняла нож…

– Что ты сделала, Эви?..

– Я не виновата, Саймон… Они меня вынудили…

Девочка впала в истерику, я обнял её так крепко, чтобы она почувствовала, что в мире есть и добрые люди, способные любить своих детей. Ребёнок попал в плохие руки.

– Эви, – я взял её маленькое личико в свои ладони, – я обещаю, что тебе больше никогда не придётся так поступать. Они были плохими людьми, таких на твоём пути больше не встретится.

– Хорошо…

Немного успокоившись, Эви объяснила мне, что не уверена, сама ли убила своих приёмных родителей. Ей постоянно снится этот день, где она собственноручно всаживает нож в тела своих родителей, но наяву это или нет, до конца пока не ясно. Что я могу сказать по поводу этой ситуации? Случай крайне странный, и девочка тоже. Я хочу верить ребёнку, но пока у меня не получается. Она крайне убедительна в своей версии, но также убедительно она может и лгать!

Эви провела в клинике ещё несколько месяцев – в сумме получился почти год терапии. Я привёл её сознание в нормальное состояние, не видя признаков агрессии, панических атак, истерик и прочего: ведь при приёме сюда многое из этого сопровождало бедняжку. Сейчас же всё иначе. Девочка радуется жизни, улыбается, контактирует с другими детьми. И настало время выписывать её. Это даётся мне крайне нелегко, ведь я привязался к ней, как к родной дочери. За этот год с помощью Эви мне удалось вывести Итана из тягостного состояния и наладить с ним отношения. К сожалению, настало время прощаться…

Я подписал кучу документов, подтверждающих вменяемость Эви Грейс, согласовал её состояние со многими комитетами. Но одно от всех я всё же скрыл. Девочка действительно убила своих приёмных родителей – Билла и Линду Андерсон – в 94‑м! Ни в одном из документов этого я не указал: ведь если рассказать правду, она попадёт в места, которые погубят её жизнь, а мне бы так этого не хотелось. Мы договорились с Эви никому и никогда не рассказывать об этой страшной правде. Но если хоть один из нас проболтается, связь между нами будет потеряна навсегда. Мы дали друг другу слово.

В день выписки Эви из больницы к нам приехала целая делегация. Из всей толпы журналистов и зевак выделялись двое, стоявшие в стороне, – Джон и Роза Перес. Я знал, кто эти люди, но вот Эви ещё только предстояло узнать. Мужчина и женщина шли навстречу девочке, чтобы объявить о том, что удочеряют её. Мне никогда не забыть этот взгляд. Эви обернулась, вытирая слёзы: ей не хотелось покидать место, которое уже давно стало настоящим домом и в котором её любили сильнее, чем кого‑либо ещё.

Я прослезился впервые за тридцать девять лет. Мне не хотелось отдавать ребёнка чужим людям, но все документы были уже подписаны. Эви вырвалась из толпы, осознав, что покидает клинику, и бросилась ко мне.

– Саймон, я туда не хочу! Прошу, оставь меня здесь! – колотившийся голос мешал ребёнку внятно произносить слова.

– Поверь, так будет лучше. Мы ещё увидимся… – моё сердце разрывалось от сказанных мною слов.

Оглянувшись назад, Эви бросила томный взгляд в сторону новоиспечённых родителей. Другого выбора не было, поэтому осознание произошедшего быстро настигло белокурую девчонку.

– Не забывай о том, что пообещал мне.

– Я сдержу своё слово. Прощай, милая!

Девочка поцеловала меня и побежала обратно к родителям. В любом случае я её не оставлю: она для меня важна – как дочь. Эта история достойна продолжения, а главное – Эви должна обрести семью.

Скрепя туфлями по асфальту, я затушил сигарету. Сегодня ветрено, по‑осеннему холодно. Сердце так стучит, что я задыхаюсь. Я запахнул пальто: ещё чувствуется запах гари на губах. По щеке покатилась слеза… Не хочу расставаться…

Darmowy fragment się skończył.

Мария Леонидовна Дмитревская
Tekst
5,0
3 ocen
2
opinie
7,26 zł
Ograniczenie wiekowe:
18+
Data wydania na Litres:
28 maja 2025
Data napisania:
2025
Objętość:
340 str. 1 ilustracja
Właściciel praw:
Автор
Format pobierania:

Z tą książką czytają

Podobne książki

Inne książki autora