Czytaj książkę: «Манускрипт Джентиле»

Москва, 7 сентября 2025 года

Корреспондент небольшой, но уважаемой научно-популярной газеты опаздывал на пресс-конференцию. Дождь, тот самый сентябрьский дождь, уже холодный и потому особенно неприятный, лил так, словно облака, поддавшись всеобщему безумству погоды, устроили бунт. Зонт то и дело выворачивало наизнанку суровыми северными ветрами, поэтому пришлось взять такси. Предприимчивый водитель заломил цену чуть ли не втрое выше обычного, но сейчас это было уже неважно – лишь бы двигаться к цели, а не стоять под дождём, почти физически ощущая, что надежда поймать сенсацию тает, как сахарный кубик в кружке чая. По радио, едва слышному из-за стука капель по корпусу старого, скрипящего подвеской автомобиля, передали, что в ближайшую неделю улучшения погоды не предвидится.

Сквозь запотевшие окна было решительно невозможно определить, в какой части города находится автомобиль. Фары ближнего света и сигналы светофоров расплывались и моргали разноцветными кругами. Журналист достал из кармана смартфон, смахнул уведомления от пропущенных звонках от матери и ввёл в строку поиска имя главного героя предстоящей пресс-конференции. На экране поплыла лента фотографий молодого парня в кепке с эмблемой какой-то музыкальной группы, судя по обилию острых углов и чёрных оттенков, играющей тяжёлый рок. Верх его рубашки был расстёгнут до середины груди, чтобы виднелась толстая серебряная цепочка с кулоном в виде замысловатой геометрической фигуры, напоминающей химическое строение молекулы адреналина.

«Что за учёные пошли, – недовольно подумал корреспондент, – Лезут в науку все, кому не лень. Опять придётся пиарить очередного папенькиного сынка, который присвоил работу какого-нибудь академика».

Водитель резко затормозил, и смартфон вылетел из рук зазевавшегося писаки. Он взглянул под ноги: из-за погоды на резиновом коврике скопилось столько грязи, что оттирать её от чехла придётся ещё долго.

– Приехали, – неразборчиво пробурчал водитель, зажимая в зубах сигарету, – С вас двойной тариф.

– Держите, – журналист протянул купюру, предпоследнюю из кошелька, – Сдачи не надо, я тороплюсь.

Это была непредвиденная трата. Из-за неё придётся теперь выбирать между ужином и завтраком, но хитрый таксист искал бы сдачу очень долго, а время сейчас стоило слишком дорого. Журналист, раскрыв потрёпанный зонт, побежал под крышу университета, мрачнеющего на фоне серой стены ливня.

Холл окутал внезапным теплом, запахом книг и кофе из аппарата. Вокруг, кроме двух перешёптывающихся студенток, никого не было, все участники пресс-конференции уже удалились в аудиторию, к которой вели яркие указатели. «”Манускрипт Войнича” – тайна раскрыта», – гласила яркая надпись на афише рядом. Быстро сдав мокрую куртку и даже не став из вежливости слушать ворчание гардеробщицы, журналист устремился в аудиторию и встал около стенки, так как ни одного свободного места уже не осталось. Он был такой не один: по всему периметру зала образовался своеобразный живой коридор из тех, кто никогда не слышал слово «тайм-менеджмент». К счастью, учёный и сам опаздывал, поэтому мероприятие ещё не началось. Зал волновался в ожидании ключевой фигуры, перешёптываясь и бурля, как неспокойное море.

Средиземное море, 7 сентября 1228 года

Волны расступались перед кораблём, разрезающим тёплые воды. Солнце только взошло; в эти моменты утренняя прохлада делала пейзаж Внутреннего моря ещё прекраснее. Переливаясь сапфировым кристаллом, волны уходили далеко за горизонт, равняясь с розоватой полоской ясного неба. Мачты скрипели под уверенным напором попутного ветра.

На палубе, глядя вдаль, стоял благородного вида молодой мужчина: высокий, статный, с голубыми глазами – почти как волны внизу, разве что чуть-чуть светлее. Он был одет в чёрный гамбезон; слегка отросшие за время плавания персиковые волосы развевались на ветру. Мужчина держал в руке кусочек вяленого мяса; изредка он откусывал от него понемногу, словно растягивая удовольствие. Обычно так едят только бедняки, но серебряные заклёпки на одежде свидетельствовали об обратном; а значит, этот человек намеренно ограничивал себя, экономил пищу.

Вид у него был крайне задумчивый, на лице лежала печать продолжительных размышлений и недюжинного ума. Губы едва заметно шевелились, беззвучно произнося слова длинной, давно заученной молитвы. От этого его уединение казалось каким-то личным, интимным, хотя уже скоро перестало быть таковым: из каюты вышел второй мужчина и бодро зашагал по палубе.

Его чёрные кудрявые локоны подпрыгивали при каждом шаге, потускневшая от времени и стирок, но довольно дорогая синяя туника трепетала от порывов ветра. Добежав до нужной точки напротив светловолосого, он остановился и почтительно склонил голову.

– Ваши доспехи готовы, сеньор Капоччи.

Мужчина кивнул, не прерывая молитву. Слуга остался на месте ждать, в нетерпении шевеля густыми усами. Он выглядел жгучим испанцем, и, судя по всему, темперамент имел соответствующий – не самый лучший для того, чтобы стать идеальным слугой. Тем не менее, он был им, и даже не просто слугой, а оруженосцем – настоящим боевым товарищем для своего господина. А всё потому, что таковым человека делает верность и отвага, а вовсе не умение держать себя в руках. Тот, кто обладает самоконтролем, скорее станет обманщиком или интриганом. Слуга сеньора Капоччи же был начисто этого лишён, скрывать свои чувства и желания у него получалось из рук вон плохо – даже сейчас было видно, что он пытался усилием воли ускорить поток святых слов, проговариваемых господином.

Когда молитва закончилась, сеньор выпрямился, не отрывая взгляда от горизонта.

– Видишь, Тиль? – он указал пальцем куда-то в сторону.

– Небо? Волны? Горизонт? – начал перебирать тот.

– Да нет же. Чайки, Тиль. Это чайки. Такие маленькие точки, что кружат впереди.

– Как те мухи, что заводятся в грушах?

– Да, Тиль, – усмехнулся сеньор, – Как они.

– Значит, мы скоро причалим? И куда же?

– Судя по карте, что лежала на столе в капитанской рубке, в порт Сен-Жан д’Акр. Там стоит монастырь святого Иоанна, полагаю, остановимся в нём на какое-то время. Город большой, там сходится много торговых путей – сможем немного отдохнуть и пополнить запасы. И дальше пойдём по суше, если на то будет воля императора.

– Торговля – это хорошо. Это значит, будут хорошенькие торговки…

– Тиль! – строго прервал его господин, – Не время думать о грешном.

– У тебя никогда не время, Альберт.

Они осмотрелись по сторонам: всё ещё никого, а значит, можно говорить, не соблюдая правил рыцарской иерархии. За то время, что Тиль служил у сеньора Капоччи, они успели стать близкими друзьями. Судьба свела их ещё юношами, а в эту пору сердца искренни и открыты. Взрослая жизнь позднее расставляет всё по местам, устраивая каждому свою «проверку на вшивость». И Альберт, и Тиль успешно прошли все испытания, поэтому полностью доверяли друг другу и всегда переходили на «ты», оставаясь вдвоём.

Отправляясь в поход, Альберт планировал оставить Тиля следить за хозяйством, однако за месяц до того, как сесть на корабль, узнал, в какую неприятную историю попал его друг. Очаровав своими свободными манерами жену богатого сеньора, он прижил с ней ребёнка, родившегося как две капли воды похожего на папашу – разве что, без усов, но девочке это и не пристало. Зная о нраве жены, сеньор вскоре заметил очевидное сходство и в ярости чуть не убил бедного слугу. Тилю чудом удалось убежать, но все последующие дни он провёл, не выходя их замка и даже в окна выглядывая со страхом. Альберт, пытавшийся уладить этот конфликт христианскими увещеваниями, вскоре потерпел фиаско и понял, что единственным выходом из сложившейся ситуации будет взять нерадивого прелюбодея с собой в поход на священные земли: это и спасёт его от преследований обманутого мужа, и поможет хотя бы отчасти очиститься от своих многочисленных грехов.

Тиль согласился без колебаний: к тому времени ему уже казалось, что спасение от сеньора не найти нигде в Европе – надежда оставалась только на далёкие святые земли, вновь оказавшиеся под властью мусульман. Что говорить, если даже неверные казались ему менее беспощадными врагами, чем обиженный рогоносец.

Вскоре после короткой беседы на палубе от командующего поступил приказ вернуться в каюты и готовиться к высадке на землю – судно шло в порт Сен-Жан д’Акр на всех парусах, подгоняемое уверенным, сильным ветром.

Флотилию встречали аплодисментами и восторженными криками. Первым сошёл на берег император Фридрих. Он был среднего роста, светловолос и статен; драгоценные камни на его короне радужно сияли в лучах жаркого солнца, бросая блики в толпу, словно золотые монеты. Одет император был в тёмно-красную тунику, на плечи набросил синий плащ. Как только его нога ступила на землю, на берегу заиграли музыканты. Радостная, торжественная мелодия рассыпалась по улице и красной ковровой дорожке, лежащей по пути следования величественной особы.

Женщины бросали ему под ноги цветы, и он, гордо улыбаясь, шествовал по ним, без сожалений топча нежные бутоны. В первых рядах стояли рыцари в чёрных гамбезонах с белыми крестами на них, затем представители других орденов, и только после – разношёрстный народ из разных городов и стран. Были и христиане, и мусульмане, и увешанные украшениями странники-торговцы, – толпа пестрела восточным ковром, шумела базаром, увлекала бурлящим водоворотом.

Корабль, на котором плыли Альберт и Тиль, причалил вторым. Сошедших не землю тут же немилосердно ослепило распаляющееся утреннее солнце. Воинов и их помощников, изрядно уставших от долгого плавания, заметно качало, словно они всё ещё рассекали волны. Кто-то и вовсе едва мог идти: болезни были настоящим бичом таких походов. В условиях ограниченных запасов провизии часто приходилось голодать, особенно если речь шла о простых слугах и юнгах. Те, кто отличался богатырским здоровьем, держались бодро, а остальных легко можно было узнать по редким волосам, отсутствию нескольких зубов и измученному виду. Но люди радовались хотя бы тому, что чёрная смерть обошла корабли стороной – ни одного завёрнутого в саван трупа, ни одного несчастного, изуродованного бубонами. Это подкрепляло слегка ослабшую в последние годы веру в то, что крестоносцы получали поддержку от самого господа, действующего их руками как божественной дланью.

Выстроившись стройными рядами на берегу, рыцари устроили перекличку и, убедившись, что все на месте, направились по узким улочкам, мощёным светлым, песочного цвета камнем. Дома на дорогах, ведущие от порта, были сравнительно богатыми, сушившееся бельё имело яркие, разноцветные оттенки, кое-где даже можно было разглядеть шёлковые вставки. За углами то и дело прятались большеглазые детишки, любопытно глядящие на шествующих рыцарей: несмотря на то, что путешественников из дальних стран и вооружённых монахов из разных орденов здесь хватало, малышам они были в диковинку. Тиль по пути успевал играть с ними то в прятки, то в догонялки; тем, кто опасался выходить навстречу, показывал язык и корчил рожи, чем приводил детей в неописуемый восторг. Альберт просто улыбался, глядя на это представление, и не обращал внимания на осуждающие взгляды других рыцарей, то и дело советовавших «приструнить слугу, чтобы вёл себя подобающе».

Чуть дальше потянулись кварталы, которые с первого взгляда было не отличить от европейских: дома, склады, таверны с вывесками на родном языке, христианские церкви, иконописные мастерские. Здесь крестоносцы чувствовали себя в разы свободнее – так, словно и правда ненадолго оказались у родного дома, где всегда тепло, спокойно и безопасно. Отовсюду слышался знакомый язык, виднелись привычные глазу наряды. Впрочем, жизнь на Ближнем востоке накладывала на моду определённый отпечаток: например, женщины здесь носили больше массивных украшений, чем это предполагалось по канонам христианской скромности и добродетели, а мужчин можно было встретить в нетипичных для Европы головных уборах, ведь солнце здесь не разбирало, кто местный, а кто приехал издалека. Аристократическая бледность на телах по понятным причинам тоже не задерживалась надолго.

Наконец, путешественники вышли на большую площадь, посередине которой возвышалась массивная постройка в виде четырёх крыльев, направленных, как указатели компаса, во все стороны света. На крепости висели знамёна госпитальеров – восьмиконечный мальтийский крест, белый на чёрном фоне.

Участники похода укрылись в стенах этого монастыря. Внутри находиться было гораздо приятнее: камень, остывший за ночь, создавал прохладу и тень. Альберта с Тилем, как и других знатных рыцарей, проводили в западное крыло – там располагались комнаты, в которых им предстояло прожить ещё какое-то время. Для каждого имелись вместительные шкафы, жёсткие постели и большие круглые кадки для принятия ванн. К келье сеньора Капоччи бонусом прилагались ещё и чёрные птицы – длиннохвостые скворцы Тристрама, как их потом назовут – они свили гнездо в углублении каменной кладки, недалеко от окна. Кричали птицы редко, но зато громко. Как Тиль не закрывал уши, менять комнату Альберт отказался – рыцарь счёл это очередным испытанием Господа на терпение, которых в последнее время значительно прибавилось.

– Принеси воды, Тиль, – попросил Альберт, вытирая пот со лба.

– Это я мигом!

Воду пришлось таскать под неодобрительные взгляды монахов. Здесь пресные источники встречаются значительно реже, чем в Европе, поэтому и отношение к ним гораздо более бережное. Но препятствовать умыванию благородного рыцаря всё же никто не решился, тем более что он проделал такой долгий и трудный путь во имя богоугодного дела.

После непродолжительного отдыха всех пригласили в трапезную. Она располагалась в центре крестообразного здания, на самом нижнем уровне крепости. Помещение было на удивление красивым, изысканным даже для искушённого взгляда благородного европейца: грузный романский стиль переходил в утончённый готический; колонны, украшенные декоративными элементами, поднимались и образовывали обтекаемые полукруглые своды. Параллельно друг другу стояли несколько длинных, вырезанных из тёмного дерева столов, на которых находились сервированные тарелки с пищей: мясо с бобами, лепёшки, мёд и сушёные фрукты.

Альберт сел, рядом с ним, по правую и левую руку, устроились ещё двое рыцарей. Тиль встал позади, чтобы вовремя убирать тарелки и подливать напитки. Но никто не приступал к трапезе, все ждали, хотя и были голодны. Наконец, в центр зала вышел один из монахов – по меркам времени старик, лет сорока, с длинной бородой и ясными глазами цвета мельхиора – и началась общая молитва. Собравшиеся соединили ладони и шептали известные с детства слова. Тиль тоже повторил для вида этот простой жест, хотя в мыслях его было лишь одно – ужин. Поблагодарив Бога за хлеб насущный, рыцари, наконец, приступили к еде.

В основном, все соблюдали умеренность в пище, редко кто брал добавку или жаловался на вкус. Тиль с вожделением смотрел на кусочки тушёного мяса в надежде, что, как и всегда, Альберт оставит ему парочку. Конечно, для слуг тоже полагались свои блюда, но они разительно отличались от того, что ели господа. А Тиль очень любил вкусно поесть.

Едва сумев отвлечься от рагу, оруженосец уныло скользил взглядом по всем собравшимся: в трапезной проще всего было рассмотреть тех, с кем придётся сражаться бок о бок за возвращение святых земель. Знакомых среди них почти не было, разве что один-два сеньора, которых Тилю доводилось провожать в комнату господина, когда те заходили в гости. Было и несколько крупных дам, одетых в гамбезоны, как и остальные крестоносцы – несмотря на пол, они тоже имели мечи и участвовали в боях наравне с мужчинами. Кроме них в поход брали ещё прачек – серых, измученных женщин – но их не пускали за один стол с благородными. Тиля не привлекали ни те, ни другие: он не хотел ни бояться своей возлюбленной, ни презирать её. В общем, в суровых военных условиях оруженосцу было невообразимо скучно.

Застольные беседы, в отличие от шумных европейских пиров, велись почти что шёпотом. Обсуждали, разумеется, грядущие планы: когда пора будет выступать, как быстро удастся взять Иерусалим, в каком состоянии найдут святой город гроба Господня. Беседовали и о Фридрихе, стараясь не подавать виду, что обеспокоены предшествующей высадкой на Кипр и ссорой с семьёй Ибелина. Об отлучении императора и папских проклятиях в его адрес говорили только взглядами: всем было известно, что у Фридриха своё представление о еретиках. Он называет так всех, чьё мнение не совпадает с его собственным.

– Надеюсь, Господь будет с нами на протяжении похода, – говорил один из рыцарей, – Не хотелось бы лишиться его милости из-за чужих грехов.

– Господь всегда помогает праведным, Марквард, – отвечал другой, – Ты главное делай то, что должен, и уповай не него. Он не оставит своих детей.

– Аминь, Райнальд. Аминь.

Облегчение и предвкушение растеклись по телу слуги, когда он убедился в правильности своих смелых догадок: Альберт осторожно переложил часть своего рациона в платок и аккуратно завернул. Проводив своего господина обратно в комнату, Тиль получил заветное угощение, и наскоро, хотя и не без удовольствия его проглотив, отправился на кухню, на трапезу для слуг.

До самого позднего вечера никто не беспокоил прибывших крестоносцев. В Акре вообще старались не планировать важных дел до того, как спадёт дневной жар. Из далёких мечетей ближе к берегу послышались распеваемые муэдзинами азаны. В это время Альберт ушёл на совет, а Тиль остался предоставлен сам себе примерно на несколько часов. Всё ещё пребывая в скучающем расположении духа, он решил прогуляться. Европейские кварталы навевали на него тревогу: казалось, обиженный сеньор вот-вот выйдет из-за ближайшего угла. Поэтому он свернул от них прочь, потянулись узкие, душные арабские улочки. На них было ничего не разглядеть от дыма, выходящего из курилен и распространявшего приторно сладкий аромат дурманящей травы. Люди, завёрнутые в ткани с ног до головы сидели и неторопливо общались, в свете луны и лампад поблёскивали сабли на поясах, но в целом обстановка казалась мирной. Тиль заглядывал под навесы взглядом голодного кота, надеясь, что кто-то пригласит его присоединиться – Альберт не давал ему денег на развлечения, поскольку считал, что они развращают человека. Однако никто его не замечал.

Надышавшись дымом и так и не получив заветного приглашения, оруженосец поспешил выбраться на воздух, поближе к берегу. Он присел на часть будущей крепостной стены, находящейся в процессе постройки, и устремил взгляд вдаль. На тёмном небе молочной пенкой лежали облака. Далеко-далеко, в родном европейском городке, вечерами ему часто случалось сопровождать своего господина. Альберт любил смотреть наверх и, как ребёнок, придумывать, на что похоже то или иное облако. Стараясь ему угодить, Тиль тоже напрягал свои извилины, но его сравнения только смешили благородного рыцаря. На то была очевидная причина: если Альберт видел в небе то животных, то музыкальные инструменты, то буквы, воображение Тиля рисовало исключительно куски тушёной свинины разных форм и размеров.

Сейчас же по неведомой причине в голову пришло совершенно другое. Виной тому стала то ли сытость, то ли ароматы арабских кварталов, но Тиль вдруг явно различил крест, напополам разрубленный острым концом золотистого месяца.

– Господи, помилуй! – прошептал он, испугавшись, и машинально перекрестился.

Тут же взгляд его упал на пришвартованный флот: к кораблям, на которых приплыли крестоносцы, прибавился ещё один. На борту красовалась какая-то крупная надпись, но Тиль не мог её прочитать, потому что не умел – Альберт пытался его учить, но, не видя ни способностей, ни усидчивости, ни желания, вскоре сдался. Поэтому оруженосец мог судить лишь по флагам, трепещущим на ветру: полотна с крупными крестами свидетельствовали, что это был гонец от Римского папы. Тиль вдруг задрожал от нового порыва ветра: о сложных отношениях церковного главы и императора знали даже корабельные мыши. Фридрих был отлучён, и его крестовый поход стал первым, произошедшим без одобрения папы. В том числе, из-за этого все вокруг сомневались в божьей поддержке.

«Интересно, что папе так срочно понадобилось сообщить?» – задумался Тиль и направился к кораблю. На борту были только моряки, двое из них курили трубки, стоя на палубе. Вид у них был очень важный, и оруженосец не решился к ним обратиться, но воспользовался тем, что гордые мореплаватели не заметили его, и притаился, слушая.

– Вот увидишь, этот флот ещё раньше нашего отсюда сбежит, – пробасил один из моряков, указывая на корабли крестоносцев, – Никто не смеет так смело идти против воли папы.

– Боюсь, как бы не оказалось, что император наш – антихрист. Иначе что мы будем делать? Я ещё жить хочу, и жена у меня опять с пузом, – причитал второй простуженным голосом.

– Да не бойся ты! Папа с ним быстро разберётся. А мы свое дело сделали. Дождёмся гонца и вернёмся по домам.

– Да дай бы Бог…

Дальше разговор перешёл уже в другое русло: моряки приступили к обсуждению вчерашнего обеда, от которого получили несварение желудка, и Тиль поспешил отойти вглубь улиц. К тому же, с моря подул прохладный ветер, а у него не было с собой ничего, кроме туники. Когда оруженосец добрался до монастыря, у него уже замёрзли руки и ноги.

Осторожно заглянув в комнату Альберта, Тиль убедился, что его господин ещё не спит: тот стоял на коленях перед маленькой иконой в рамке, привезённой вместе с прочими вещами, и шёпотом молился. Оруженосец, переминаясь с ноги на ногу, дождался конца и с энтузиазмом спросил:

– Что говорит император? Когда уже пойдём бить неверных?

– Похоже, что очень нескоро, – озабоченно ответил Альберт, – Фридрих не планирует пока вступать в бой.

– Как? – опешил Тиль, – Почто ж мы тогда сюда приплыли?

– Это самый большой вопрос. Император взял очень мало людей. Повод ли это отказываться от войны? О чём Фридрих хочет договориться с местными? Почему он называет то, что происходит, крестовым походом? – сам себе задавал вопросы рыцарь, – Это всё очень странно. Но мы обязаны подчиняться воле императора.

– И что ж мы будем делать? Куковать тут до самого святого Стефана?

– Будем ждать приказов и просить, чтобы Господь направил Фридриха. Можешь сегодня присоединиться ко мне в молитве за него.

– Есть ещё кое-что, – деликатно перевёл тему Тиль, не желающий всю ночь повторять заученные слова, сидя на затёкших коленях, – Я видел в порту папский корабль. На нём приплыл гонец.

Альберт нахмурился.

– Боюсь, это не сулит нам ничего хорошего.

– Мужики на палубе говорили, что мы все скоро отсюда уплывём.

– Это невозможно. Слишком много времени прошло с того момента, как император впервые объявил о походе. К тому же, он всё ещё отлучён, и должен доказать, что справится с божьей миссией без папской поддержки, если хочет укрепить своё положение и авторитет. В обострившейся ситуации он просто не может повернуть назад, пока не достигнет цели. Я думаю, ради возвращения Иерусалима он пойдёт на всё, – видя, что Тиль безуспешно силится напрячь все имеющиеся у него извилины, Альберт уточнил, – Мы никуда отсюда не уплывём, пока нога императора не ступит на святую землю как на свою собственную.

Утро выдалось неприятным. Как Тиль не увиливал, Альберт всё-таки заставил его молиться за Фридриха. Они просидели всю ночь, высмеиваемые таращившимися из окна чёрными птицами. Положить окаменевшую голову на жёсткую подстилку удалось только, когда забрезжил рассвет. Оруженосцу показалось, что проспал он не больше минуты, хотя на деле прошла пара часов. В мечетях снова пели на неизвестном Тилю языке, и он мысленно выругался, оттого что неверные посмели прервать сладкие ночные грёзы. В конце концов, сны – лучшее, что есть в жизни простого слуги.

На улице уже совсем рассвело, и нужно было поторопиться, чтобы принести господину воды. Тиль шёл с ведром к колодцу, потирая ноющие колени, как вдруг дорогу ему преградил храмовник с красным крестом на белом облачении.

– Чего тебе тут надо? – сурово спросил тамплиер.

– Господин пожелал умыться.

– Нечего тратить воду на такие пустяки. Возвращайся, откуда пришёл.

– Но…

– Я неясно выразился? Ступай прочь!

Делать нечего, Тилю пришлось удалиться. Он понуро поплёлся назад, в недоумении соображая, чем же так разгневал сурового тамплиера. Монахи, конечно, и вчера смотрели на его ведро с недовольством, однако имя благородного рыцаря всегда открывало перед ним любые пути. Что же случилось теперь? Возвращаясь, Тиль заметил ещё нескольких слуг с вёдрами, тоже не сумевших выполнить поручение хозяев и теперь не знающих, как показаться им на глаза. Альберт не вёл себя настолько сурово, чтобы вызывать у Тиля страх, но оруженосец всё равно был очень расстроен тем, что не выполнил просьбу друга. Войдя в покои господина, он с порога признался:

– Альберт, извиняй, я с пустыми руками. Монахи мне запретили воду брать. Встали как столбы у колодца и никого не пущают.

– С чего это вдруг? – удивился рыцарь, – Подожди здесь, я пойду, узнаю.

Ждать пришлось долго. Тиль со скучающим видом скользил глазами по скромной обстановке комнаты крестоносца: матрас, мешок с вещами, низкий столик, на котором стояла икона – та самая, что прошлой ночью уже намозолила ему глаза. Она представляла собой скромный, чуть больше ладони, срез дерева, на котором был написан образ Христа. Спаситель одной рукой держал книгу, другой – складки синей ткани, накинутой на плечи. В отличие от многих других икон, которые Тиль видел у крестоносцев, эта отличалась присутствием эмоций на лике: брови едва уловимо поднимались, словно выражая сочувствие агнцам своим, сбившимся с праведного пути. Но больше всего поражало даже не это, а яркость фоновых красок: насыщенный золотой великолепно передавал представления художника о божественном свете.

В отличие от Альберта, всей душой преданного вере, Тиль не испытывал подобных возвышенных чувств. Он относился к религии как к стирке панталон: стойко принимал необходимость молиться, держать пост и совершать прочие ритуалы как неизбежное. Для исповеди он каждый раз придумывал грехи, не имеющие ничего общего с реальностью: скажи он, что прелюбодействовал с женой сеньора, как священник тут же доложил бы об этом знатному господину и ещё получил бы за несчастья Тиля хорошенькую сумму. Вот и приходилось выдумывать то мелкую кражу на рынке, то чревоугодие за столом с блюдами, оставшимися после господской трапезы. Не сказать, что он вовсе не верил в Бога: всё-таки красочные описания ада в проповедях его пугали. Но когда после отбывания этой церковной повинности, он выходил на улицу и увязывался за какой-нибудь хорошенькой девчонкой, страх снимало как рукой.

Однажды, лет за пять до крестового похода, Тиль сильно заболел и слёг с жаром. Следствием лихорадки стал бред, нарисовавший ему картины Страшного суда. Божьим повелением (и вполне заслуженно) оруженосца тогда низвергли в ад, в самое сердце огненной геенны. Переживания были настолько реалистичными, что любой другой более сообразительный средневековый гражданин немедленно бы уверовал, но Тиль пришёл к другому, парадоксальному выводу. Он решил, что наказание уже свершилось, все предыдущие грехи, соответственно, искуплены, и со спокойной совестью продолжил свой свободный образ жизни. Так сказать, с чистого листа.

На корабле ему было тоскливо: воду и еду экономили, а вино и вовсе находилось под запретом. Сойдя на берег, Тиль надеялся исправить собственное положение в ближайшее время, но недоразумения, связанные с походом, не позволяли сосредоточиться на простых человеческих удовольствиях. Не особенно веря в Бога, он искренне верил в своего господина: на его памяти Альберт всегда вёл себя безупречно. Тиль и представить не мог, какого это – контролировать себя от рассвета до заката, ограничивая во всём, что любишь, во имя каких-то абстрактных вещей, которые не то, что ощутить – описать сложно. Рыцарь вызывал в нём неподдельное восхищение, граничащее с обожанием: если бы ему предложили лишиться ноги вместо своего господина, он с радостью согласился бы на это, уточнив только, что вместе с конечностью не лишится мужского достоинства.

Вернувшись, Альберт молча начал собирать вещи. Он выглядел так, словно забыл, что оставил Тиля ждать здесь.

– Зачем ты сам? Давай подсоблю, – подошёл к нему Тиль и протянул руки к кожаному мешку.

– Да. Прости, я задумался.

– Голову напекло? Или чего стряслось?

Отложив мешок, Альберт присел на матрас. Тиль опустился на пол рядом с ним.

– Помнишь, ты рассказывал, как вчера вечером видел корабль в порту? На нём приплыл гонец от папы. Только теперь он не к императору спешил, а к монахам всех орденов, что обосновались здесь, и даже к жителям города. Он передал жёсткое требование прервать всякие отношения с Фридрихом и немедленно прекратить оказывать ему любую помощь и поддержку.

– И мы теперь плывём домой? – с надеждой и тревогой спросил оруженосец.

– Нет. Мы уходим вглубь святых земель. Направляемся к Иерусалиму.

– Беда, – сообразил Тиль, – Выходит, мы даже не сможем запасти воды и еды впрок? И как мы будем драться, если все наши теперь против нас?

– Мне кажется, у Фридриха есть какой-то план. Он молчит, но его поведение не оставляет сомнений: император ведёт нас на Иерусалим так, словно возьмёт его без боя, так, словно он уже ему принадлежит. Фридрих не глуп, он понимает, что с такой армией без существенной поддержки не выиграет ни одной битвы.

– Мы что, все помрём, Альберт? – Тиль мало что понял, но слова и изменившийся, напряжённый тон рыцаря напугали его.

– Конечно, умрём. Однажды. Человек смертен, этот порок послан ему в наказание за то, что он вкусил плод с Древа познания.

– Помню, – оруженосец прервал тираду о Боге сразу, пока она не успела перерасти в очередную лекцию, – Только вот что он такого узнал?

– Кто?

– Ну, Адам. Что он такого узнал, что Бог решил его наказать?

Альберт задумался. Он ещё никогда не рассматривал этот вопрос в подобной плоскости, полностью погружаясь в абстракцию метафор.

– Я… пока не знаю, как тебе ответить. Нужно подумать.

– Понятно. Выходит, узнал важную вещь и тут же забыл. Очень по-человечески! У меня тоже так бывает: вот, например, скажет мне торговка, мол, золотой должен за копчёного гуся, занеси до заката. А у меня уже через час справься – не помню такого!

– И как много золотых ты забывал возвращать? – серьёзно спросил Альберт.

– Не знаю… – уклончиво ответил Тиль, загибая пальцы. Считать он не умел, но видел, что другие делают так, когда речь заходит о числах, – Может, пять-десять.

Рыцарь с подозрением посмотрел на него. Оруженосец смутился.

– Ладно, может, два раза по десять… Но точно не больше пяти раз, клянусь! Не есть мне больше копчёного гуся, если вру!

– Вот, возьми, – Альберт протянул ему мешочек с золотом; внутри угадывалось как раз не меньше названной суммы, – Немедленно иди на улицу и раздай это беднякам. И постарайся в этот раз не быть таким забывчивым. Может быть, это поможет искупить тебе грехи алчности и чревоугодия.

– А как же…

– Я завершу сборы сам. Встретимся у входа в обитель. Мы уходим, как только спадёт жара.

Это было наказание. Если прочие рыцари учили провинившихся слуг плетями, то подход Альберта был творческим. Он заставлял Тиля искупать совершённый грех добрым деянием, не менее весомым по сравнению с провинностью. Поначалу оруженосец радовался, что не придётся отстирывать кровь от рубашек, но вскоре осознал, что лучше бы потерпел боль десять минут, чем унижения и муки совести, к тому же гораздо дольше. Его бросало в дрожь от одного воспоминания о том, что потребовал сделать Альберт, когда узнал о ребёнке, прижитом с женой сеньора. Оруженосца тогда на целую неделю отправили в нищий квартал помогать повитухам – и Тиль там такого насмотрелся, что ещё долго потом не мог наслаждаться видом красивой женщины. К счастью, впечатлительность его была не безгранична, и со временем всё вернулось на круги своя.

Как только Тиль шагнул за порог монастыря, солнечные лучи немилосердно впились в его голову, начав стягивать её, словно удавы. Выступающий длинный нос ощутимо поджаривался, почти шкворчал, как яичница на сковородке – оруженосец буквально чувствовал, как он становится смуглее. Время приближалось к обеду, и жители скрывались в тени, внутри светлых зданий по всему побережью. Нищие тоже попрятались по своим неприметным углам, зная, что в такое время им ловить нечего.

Но Тиль понимал, что возвращаться и откладывать поручение нельзя – Альберт специально отправил его сюда в самую жару, чтобы недвусмысленно указать на тяжесть совершённого проступка. И зачем он вообще заговорил об этих гусях? Кто тянул его за язык? Тиль объяснял это себе особым влиянием чистого взгляда Альберта, перед которым просто невозможно врать или утаивать тёмные секреты. Стоило рыцарю внимательно посмотреть на своего слугу, как тот тут же раскаивался, подобно ребёнку, и выкладывал правду, как на духу.

Утомлённо бродить по улицам пришлось до дурноты. Перед глазами у Тиля уже всё плыло, когда он услышал откуда-то из-за приоткрытой двери голос, зовущий его на родном языке. Медленно, уже плохо соображая от жары, оруженосец усилием сконцентрировал взгляд. В здании, мимо которого он проходил, на подушках за круглым низеньким столиком расположились несколько мужчин. Тот, что позвал Тиля, был одет как европеец, остальные же сидели, закутавшись в восточные халаты и сверкая чёрными, как воронье крыло, глазами под густыми сросшимися бровями. Они играли в кости, используя керамические стаканы и кубики, вырезанные из молочно-белых слоновьих бивней.

– Эй, ты! Заходи, сыграй с нами!

– Не могу, – Тиль едва шевелил заплетающимся языком, – Я выполняю поручение своего господина.

– Да ты еле на ногах держишься! Если не спрячешься в тени, то упадёшь замертво за следующим же поворотом. И что за господин пошлёт своего слугу с поручением в такое пекло?..

Помедлив, Тиль переступил порог, попав в блаженную прохладу. Девушка, закутанная в ткани так, чтобы остались видны только глаза, поднесла ему какой-то холодный напиток. Оруженосец непонимающе уставился на неё – с чего это с ним стали обращаться, как с благородным господином?

– Не переживай, пей. Это за мой счёт, – улыбнулся европеец.

В его улыбке было что-то неуловимо гаденькое, но если бы Тиль отказывался от всего, что ему предлагали сомнительные личности, вполне вероятно, не смог бы дожить до сегодняшнего дня. Он залпом выпил содержимое запотевшего стакана – это была ледяная вода с добавлением какой-то кислинки – и локтем вытер пот со лба. Ему заметно полегчало – как кстати здесь оказался этот добрый господин!

– Садись, сыграй с нами. Ты сегодня особенно удачлив, раз набрёл на нас. Как твоё имя? – незнакомец усадил Тиля рядом с собой и сунул стакан с двумя кубиками.

– Меня зовут Джентиле. Но мне нечего поставить – ни гроша за душой, – ответил Тиль, отодвигая стакан.

– А как же этот кошель на поясе, а, Джентиле?

– Кошель? – оруженосец опустил глаза, оглядывая себя; действительно, из-за жары он даже не сообразил спрятать его куда-нибудь поглубже, – Это… не моё. Господское.

Европеец и местные переглянулись.

– Твой господин наверняка должен тебе за то, что выгнал на улицу в такую жару. Но, если боишься, не ставь всё сразу: а как выиграешь немного, получишь уже свои деньги. Разве не отличный план?

Тиль задумался. Играть он любил, а бросать кубики у него получалось особенно ловко – но поставить деньги Альберта… С другой стороны, ходить по улицам сейчас совершенно невозможно, да и ни одного нуждающегося не найти – что плохого в том, чтобы провести часок-другой в приятной компании? Последний аргумент оказался решающим, и Тиль выкинул на стол два золотых.

– А я знал, что ты смелый парень, Джентиле! – обрадовался европеец, – Начинай!

Кубики звонко застучали о стенки керамической кружки. Тиль тряс её, как мексиканец свои маракасы, проговаривая про себя заговор на удачу. Арабы посмеивались куда-то в складки своих длинных многослойных халатов. Наконец, виртуозно перевернув стакан в воздухе, Тиль выбросил из него кубики. На гранях значилось: четыре и шесть.

Следующим стакан взял араб, слегка встряхнул его своими полными смуглыми пальцами и выбросил тройку и единицу. Скрыть досаду не удалось, и, отвернув лицо в сторону, мужчина передал ход второму местному жителю. Тому тоже не особенно повезло: двойка и тройка в сумме давали меньше, чем было у Тиля. Оруженосец ликовал: если и последний игрок выбросит меньшее значение, победа у него в кармане.

Европеец, так и не назвавший своего имени, сосредоточенно принял стакан. Заглянул в него, видимо, чтобы увидеть, на какой грани лежат кубики, затем закрыл, встряхнул раз, затем другой, прислушиваясь к звуку ударов костей о стенки. В один момент, словно что-то сообразив, резко перевернул стакан и поднял его, демонстрируя игрокам свой результат: оба кубика лежали единицами вверх.

– Я победил! – обрадовался Тиль.

Довольный собой и чрезвычайно счастливый, он собрал со всех по два золотых и сложил их к себе в карман, вернув в кошель ровно столько, сколько забрал.

– Спасибо за игру, – он начал подниматься с подушек и увидел, как странно на него вдруг уставились арабы, – Бывайте, друзья!

– Разве же можно уходить вот так? – недовольно заметил европеец, положив на плечо Тилю тяжёлую руку – такие бывают только у настоящих воинов, умеющих держать длинные мечи, – Мы же ещё даже не разыгрались, а тебе как раз везёт. Ты, вижу, игрок бывалый, сам знаешь, для чего самое время.

– Так и быть, сыграем по-крупному, – махнул рукой Тиль и кинул на середину стола весь туго набитый кошель.

Москва, 7 сентября 2025 года

В аудиторию вошёл какой-то неприметный паренёк. Он был настолько просто одет: серый свитер, джинсы, кроссовки, – что все собравшиеся сначала подумали, что это какой-то студент перепутал кабинет. Но парень прошёл через весь зал и остановился прямо за кафедрой, запуская презентацию с заголовком, который журналист уже видел в холле.

«Это что, учёный?», – тихий шёпот призрачной рысью прокрался по залу и исчез где-то на подступах к первым рядам. Журналисту вдруг стало стыдно: с университетской скамьи он прекрасно помнил, какая прекрасная акустика в подобных местах, и знал, что с преподавательского места отчётливо слышно, о чём говорят на задних рядах. Бестактные восклицания не остались незамеченными, но виду парень не подал: казалось, ему было всё равно, что о нём подумают собравшиеся.

– Здравствуйте! – микрофон зазвенел, но помехи быстро исчезли, – Меня зовут Ник. Никодим. Я криптограф. И одна из самых популярных моих работ – расшифровка самой таинственной средневековой книги – «Манускрипта Войнича». Хотя я бы назвал её «Манускриптом Джентиле», поскольку автор записал свою историю в одной из глав. Стоило бы начать рассказ именно в неё, но это ведь вы здесь журналисты, верно? Прошу, задавайте свои вопросы.

Несколько рук молниеносно взмыли вверх, на диктофонах замигали красные огоньки, свидетельствующие о том, что идёт запись. Никодим указал на женщину, поднявшую руку первой. Она бодро поднялась со своего места и с вызовом затараторила:

– Добрый день, интернет-издание «Мистическая столица». Скажите, как вы пришли к занятиям криптографией и почему решили взяться за такую сложную работу по расшифровке манускрипта, зная, что она не удавалась вашим лучшим предшественникам. И ещё: есть ли у вас доказательства правильности вашей дешифровки?

Учёный отхлебнул воды из бутылки, стоящей на кафедре, давая понять, что монолог предстоит длинный, и приступил к рассказу.

– Я вижу, что вы смотрите на меня с неодобрением. В ваших взглядах читается: он слишком молод, наверняка, присвоил себе работу бедного академика, а должность в университете ему купил богатый папочка. Это неправда.

Ещё глоток. Слегка пристыженные журналисты, привыкшие судить поверхностно и наперёд, притихли и внимательно прислушались.

– Я не так уж и молод, как вам могло показаться. Мне уже тридцать пять, просто я выгляжу лет этак на десять моложе – всё потому, что много часов провёл в кабинете, как комнатный цветок, и внешне жизнь меня не слишком потрепала. И отец мой вовсе не богат, скорее даже наоборот – он служитель местной церкви. Но, в отличие от того неблаговидного образа, который вы создаёте в своих статьях – я имею в виду ваше пристрастие описывать имущество и прочие материальные ценности священников – мой отец крайне принципиален в этих вопросах и живёт в христианской скромности. Как учит и меня.

– Простите, – возмущённо встал какой-то худощавый журналист с непослушной кудряшкой в районе лба, – Мы пишем правду, даже если она касается высших духовных чинов. Да и вам ли возмущаться? Вас мы однажды тоже видели на фотографиях в ресторане стейков в период Великого поста. А что на вас было надето… Описать?

– Пожалуйста, если хотите, – спокойно ответил Никодим.

– Бархатный пиджак в стиле бренда Brioni, рубашка, расстёгнутая до… кхм, простите, пупка, швейцарские часы, туфли из крокодиловой кожи и такая же сумка…

– Верно. Даже приятно, что вы ко мне так внимательны, хотя это, конечно, верный путь к тщеславию.

– Так как же вы это объясните?

– А разве здесь нужно что-то объяснять? Тогда я жил совсем иначе. Отец с детства был со мной очень строг: не позволял гулять допоздна, заводить друзей, которых мне хотелось, требовал неукоснительного исполнения всех церковных традиций. Я постился с пяти лет, он не разрешал мне съесть ни крошки без молитвы, мои колени синели вечными синяками, а губы не целовали ни одной девушки, кроме святой Марии с иконы. Я страдал, не понимая, что страдаю, ведь отец называл блаженством боль в голодном желудке и затёкшие конечности. Я искренне недоумевал, что это за любовь такая, и почему мне не хочется её чувствовать.

Вступив в подростковый период, я начал бунтовать, а отец гасил моё стремление к свободе ещё большими ограничениями. Когда мне было двенадцать, он запирал меня в комнате на целые сутки, не давая еды и не выпуская даже в туалет. А комната, чтобы вы понимали, мало чем отличалась от его любимых келий: там стоял лишь стол для занятий и жёсткий деревянный стул, который я сам и сделал на уроке труда. Он был неудобный и немного кривой, но тогда этот стул казался мне верхом комфорта. Уже потом я узнал, что отец следил за мной через щель в двери: ждал, когда я начну молиться, чтобы сжалиться и отпереть. Но я никогда не начинал. А однажды – мне тогда едва исполнилось семнадцать – просто в бешенстве скинул рамку с иконой на пол. Стекло разбилось, и я подобрал один осколок, – тут Никодим поднял свой блокнот, представляя на его месте разбитую рамку, и стал разглядывать его, продолжая, – Так отчётливо помню, как смотрел на него, отражающего луну и чёрное небо. Тусклый свет, просачивающийся сквозь тонкие алые шторы на окне, дрожал, будто выливаясь на пол с моего стёклышка, и я невольно представил кровь… Если бы отец не следил за мной тогда в щель, не знаю, стоял ли бы я перед вами сейчас.

Аудиторию поглотила мёртвая тишина. Даже муха, спасавшаяся в стенах alma mater от ливня, затихла, почувствовав всеобщее напряжение. После фразы о попытке самоубийства атмосфера любого разговора плавно перетекает в те места, где проложено русло Стикса.

– После этого случая он перестал мне препятствовать жить так, как я хочу, – продолжал Ник, вдруг совершенно изменившись, голос его обрёл уверенность и твёрдость, – Я пошёл работать: раздавал листовки, писал за лентяев рефераты, был репетитором. Для студента мой заработок считался не таким уж маленьким, учитывая, что я получал самую высокую стипендию, поскольку окончил школу с золотой медалью и сдал ЕГЭ на высший балл. И тогда я пустился во все тяжкие – с точки зрения верующего, разумеется. Я мог позволить себе купить дорогие вещи – и позволял, мог утверждать, что Бога нет – и утверждал, мог есть стейки в Великий пост – и ел их. Это было приятно. Тогда было приятно. Я думал, у меня началась новая жизнь. Но я ошибался. На деле это был лишь новый вариант старой: своим поведением я всё так же спорил с отцом, желая доказать ему, что он неправ, вместо того, чтобы просто начать жить своей жизнью.

Главным аргументом, который я мог противопоставить ему, была наука. Эволюция против креационизма! Меня интересовало всё, что связано с научным знанием. Благодаря этому я и получил два красных диплома. Стал магистром лингвистики, затем уехал в Америку, где окончил Национальную школу криптографии при АНБ. Там я и узнал про «Святой Грааль» всех тех, кто профессионально занимается шифрами – про манускрипт Войнича. Я взялся за него, потому что эта неразрешимая задача казалась мне сопоставима той, что занимала отца – он всю жизнь занимался поиском первой библии, пасука. Я же хотел найти библию учёных, переведя этот манускрипт. В нём очень многое говорило о том, что это именно научная книга.

Никодим замолчал, переводя дух после эмоционального и потому слегка сумбурного рассказа. Несмотря на то, что он описывал события прошлого, перед ним они представали так живо, будто произошли пять минут назад. Журналисты, увлёкшиеся его необычным рассказом, словно очнулись после обморока. Самый обсуждаемый в последнее время криптограф происходил из семьи священника – вот так сенсация! Так и хотелось выйти из аудитории и раньше всех опубликовать заметку вроде «Учёные вновь оскорбили верующих» или «Стейки в пост: чем живёт современная наука». Лишь немногие, кто ещё не успел испытать на себе профессиональную деформацию, ощутили внутри уколы сочувствия.

– Радио «Наша Москва», здравствуйте. Моя коллега уже озвучивала вопрос, но в ваших рассуждениях не было на него ответа: не пугало ли вас, что расшифровка манускрипта, фактически, неразрешимая задача?

– Нисколько. Наоборот, такая мне и была нужна. Только так я мог бы доказать свою правоту – по крайней мере, мне так казалось. К тому же, опыт решения подобных задач у меня уже был…

Журналисты притихли, учуяв ещё одну сенсацию, совсем как лабораторные мыши, ощутившие запах корма. Никодим улыбнулся: несмотря на его непростую судьбу, выражение получилось искренним.

– Как-то в пятом классе учительница математики рассказала нам про неразрешимые задачи древности. Я так воодушевился формулировкой, что решил во что бы то ни стало разрешить хоть одну. Этакий прыщеватый богоборец, сравнивший себя с Прометеем. И так вышло, что я её решил.

По залу пробежал шепоток.

– Но это невозможно! Доказано невозможно! Это антинаучно!

– Увы, – вновь улыбнулся Никодим, – Но когда я показал решение учительнице, она не смогла найти в нём ни одной ошибки. Неточность оказалась в учебнике: там была формула с опечаткой. Так я вновь оказался невероятно далёк от воплощения своей юношеской мечты.

Акко, 8 сентября 1228 года

У Альберта были подозрения, что Тиль может схитрить, не выполнив его задание так, как рыцарь это представлял. Но с течением времени беспокойство в груди росло всё сильнее, и ему никак не находилось логичного, рационального объяснения. Альберт всё чаще бросал взгляд в узкое окошко на подёрнутый знойной дымкой восточный город, и, в конце концов, почувствовал уколы совести. Зачем он заставил Тиля бродить по незнакомым кварталам в такую жару? Что, если он был слишком строг к нему? Вдруг оруженосцу напечёт его грешную кудрявую голову, и случится удар? Рыцарь бы себе этого не простил. Он чувствовал себя ответственным за этого заблудшего божьего агнца и считал, что господь послал ему Тиля затем, чтобы он за ним присмотрел, наставил на путь истинный.

Собственный же истинный путь Альберт всегда ощущал очень чётко: сейчас он вёл на улицу, вглубь города. Рыцарь, быстро собрав вещи, коротко помолился и вышел. Идя по коридорам, он видел, как поредели отряды Фридриха: многие рыцари, услышав послание папы, окончательно решили оставить своего императора и вернуться. Разумеется, ими двигало вовсе не желание угодить главе церкви: несмотря на почёт и уважение всем участникам крестового похода, обогатиться на них было практически невозможно. Всё, что доставалось божьим рыцарям в разграбленных городах каменной ближневосточной пустыни, даже не покрывало расходов, затраченных на сам поход. Выгодны они были лишь тем, кто уже балансировал на грани краха: церковь заботилась об их семьях, оставшихся в далёкой Европе, а государство давало различные льготы и послабления.

Тех, кто, как Альберт, находился здесь по идеологическим причинам, были единицы. Прочие всегда смотрели на них косо, подозревая скрытую за благочестием меркантильность, но не находя тому подтверждений. Даже сейчас, когда Альберт проходил мимо, отступившие от прежнего пути рыцари, не стесняясь в выражениях, обсуждали личность Фридриха и будущее тех, кто остался ему предан. Это сильно злило Альберта, но он понимал, что стычки в монастыре совершенно неуместны, и, как мог, старался подавить свою ярость. Учитывая многолетние тренировки, усилия всегда приносили успех.

Рыцарь понятия не имел, куда мог пойти его оруженосец. Но он был уверен, что господь подскажет ему верный путь, и пошёл вперёд, нырнув через узкую улочку в ближайший квартал.

Даже не имея большого ума, Тиль очень скоро начал догадываться, что благородные с виду господа вовсе не являются такими внутри. Оказалось, что его ловкость и опыт не имеют здесь никакого значения, потому что собравшиеся решительно намеревались играть до тех пор, пора не заберут у Тиля всё золото из кошеля.

Как назло, оруженосец выигрывал слишком часто, и, к тому же, внимательно следил, чтобы никто не прибегал к хитростям, про которые ему самому было известно не понаслышке. Арабы хмурились и щупали свои пояса, где под складками ткани – Тиль мог в этом поклясться – крепились острые кинжалы. Драться оруженосец совершенно не имел желания, и уже долгое время придумывал, как бы поскорее сбежать, сохранив и голову, и хотя бы часть золотых. Последнее казалось невозможным, да и, что греха таить, первое тоже было призрачной надеждой. Сердце прыгало, как у кролика, попавшего в силки.

– Вам сегодня не очень везёт, – вымученно улыбнулся он после очередной победы, – Наверное, самое время закончить, да?

– Сиди, – сурово сказал европеец, уже лишившийся показного радушия, – Как ты всё время выкидываешь шестёрки? Ты мошенник, хочешь нас обмануть! Мы приютили тебя, спасли от смерти, напоили за свой счёт – и вот как ты решил нам отплатить, а, Джентиле?

– Что вы, что вы, – испуганно затараторил оруженосец, – У меня и в мыслях не было, ваше благородие! Помилуйте! Я просто фартовый!

– Сейчас посмотрим, насколько, – прохрипел смуглый игрок в халате, который, как выяснилось, тоже знал язык.

Араб вскочил с таким устрашающим лицом, с которым рисуют джиннов в книжках, и замахнулся своим оружием, опрокидывая низенький стол. Кинжал сверкнул в свете свечей, но Тиль успел увернуться, кувыркнувшись с подушек в направлении выхода. Европеец, уловив его движение, тут же перегородил путь к открытой двери, с полупрозрачной занавесью.

– Отдавай наши деньги, мошенник!

– Я ничего вам не должен! Это вы пытались мухлевать!

– Он ещё и нас обвиняет! – повысил голос европеец, переходя на крик, – Вы посмотрите на этого нечестивца! Давайте-ка, ребята, надо проучить этого вора и мошенника!

Второй араб достал кинжал и перешагнул через опрокинутый стол. Этот, похоже, языка не знал, и сквозь зубы хрипел что-то на своём – судя по яростному выражению на лице, совсем не лестное. Двое смуглых мужчин в халатах приближались, а европеец стоял у прохода, отрезая путь к отступлению. В этот момент слова молитвы, которую постоянно заставлял зубрить Альберт, сами всплыли у него в голове: «Господи Иисусе, сохрани и помилуй! Сохрани и помилуй, я сделаю всё, что скажешь! Всегда буду золото торговкам возвращать, только спаси мою жизнь!». Наверное, такие обещания он давал не впервые – просто забывал о них потом так же, как и о долгах на базаре.

Но даже такой наивной молитвы оказалось достаточно. Отодвинув занавеску, в дом вошёл услышавший шум рыцарь. Его персиковые волосы нежными локонами лежали на плечах, и он был уже в полном облачении, напоминая готового к битве архангела Гавриила.

– Что здесь происходит? Что вы делаете?

Появление знатного господина заставило нападавших слегка стушеваться, и только европеец не растерялся. Он заговорил с Альбертом, не убирая оружия:

– Приветствую, брат по вере! Я не знаю, как тебя зовут, но вижу, что ты благородный христианин, как и я. А этот жалкий слуга пытался украсть наши деньги! Он должен понести наказание за свой грех!

– И вы пытаетесь наказать его, втроём нападая на безоружного?

– Если бы видели, господин, как он ловок – словно сам дьявол управляет его руками!

О, да, Альберт видел это не раз. Тиль умел жонглировать любыми предметами, попавшимися под руку – даже едва выловленными в нерест речными окунями, скользкими от молок. Этот слуга умел надевать на господина кольчугу втрое быстрее прочих. Он мог унести на подносе за раз все обеденные тарелки – а их обычно было больше десятка. Но в данный момент рыцарь решил умолчать о степени собственной осведомлённости.

– Даже если и так, – продолжил Альберт, – этот вопрос должно решить в соответствии с законом, а не устраивать самосуд. Вы называете себя благородным христианином, и при этом угрожаете отнять жизнь у того, кому следовало бы протянуть руку помощи! Я не позволю вершить суд божий мечами, испачканными в крови невинных. Или же вы считаете, что ваша длань длиннее длани Господа?

Европеец зашипел так, словно с Господом у него были личные счёты. Не дожидаясь ответа, Альберт протянул руку оруженосцу. Тот мешкать не стал и быстро поднялся, заняв своё место чуть позади господина.

– Может быть, моя длань и не так длинна, как господня, – процедил сквозь зубы европеец, нехотя убирая оружие, – Но уж явно будет подлиннее твоей. Вспомни меня, когда будешь рыдать на Голгофе, дерзкий рыцарь с голубем на гербе.

– Я всегда буду носить свой герб с гордостью. А ты? – задумчиво ответил Альберт и вышел из шатра, не обращая внимания на странность угрозы. Тиль устремился за ним, не отставая ни на шаг. Спиной он всё ещё чувствовал взгляды, полные ненависти, жаждущие прожечь его и без того истончившуюся синюю тунику.

Когда они отошли на внушительное расстояние, Тиль, преисполненный радости после чудесного спасения, решился заговорить:

– Вот это ты их уделал! Утёр нос, и одними только своими словечками! Вот это я называю настоящая мощь!

Альберт, до сих пор молчавший, обернулся. По его суровому взгляду Тиль сразу понял, что предки господина явно происходили из обитателей северных островов, и ещё – что он совершенно точно зря затеял сейчас разговор.

– Я даже не буду спрашивать, как ты попал в компанию к этим шулерам. Скажи мне только вот что: из тех монет, что я тебе дал, ты хоть одну пустил на доброе дело?

Тиль наклонил голову, пытаясь придумать, как бы ответить так, чтобы это звучало помягче.

– Н-нет, – протянул он, и тут же добавил, – Но я даже подзаработал…

Он потряс кошельком, опухшим от выигранных монет. Альберт резко остановился и начал озираться по сторонам. Тиль тоже стал оглядываться, копируя поведение господина, хотя не имел ни малейшего понятия, что он высматривает. Жар уже начал спадать, и восточные улицы понемногу оживали, наполнялись привычным шумом, раскрашивали кварталы цвета жёлтого песка.

– Вон, – спустя какое-то время Альберт указал в сторону невзрачной восточной женщины с ребёнком на руках, замотанным в тряпки, – Иди и отдай это ей.

– Всё? – удивился Тиль.

Господин молчал. Похоже, он был не на шутку обижен, раз даже не стал уточнять своего приказа – мол, я всё сказал, теперь соображать – твоя забота. К счастью, Тиль сообразил правильно.

Подойдя ближе, оруженосец заметил, что женщина, а точнее даже девушка, хоть и одета бедно, а всё же румяна и красива. Над левой бровью бросается в глаза милая родинка в форме листка клевера. Волосы у неё густые, руки ухоженные, а круглое лицо явно свидетельствует о сытой жизни. Было совершенно непонятно, почему она одета в эти лохмотья. Впрочем, какое это тогда имело значение?

– Возьмите, пожалуйста. Это пожертвование от моего господина, – Тиль протянул кошель, желая поскорее с этим покончить.

– Не надо, – испуганно прошептала девушка.

– Возьмите, – настаивал Тиль, – Это приказ, я не могу ослушаться.

– Нет, у меня много денег… Очень много! – осторожно оглянувшись, девушка слегка наклонилась, и оруженосец увидел, что вместо ребёнка у неё в тряпье завёрнуты туго перевязанные кожаные мешочки – точь в точь, как тот кошель, что он сейчас ей предлагал.

Тиль обернулся – Альберт внимательно смотрел на него. Если сейчас не отдать злополучный кошель, напряжение между ними продлится ещё дольше. Слуга почти умоляюще взглянул на девушку.

– Возьмите! Иначе мне несдобровать. Видите за моей спиной рыцаря? Он смотрит на нас, ждёт, что я выполню приказ. Если он не заметит этот кошель в вашей руке, меня накажут. Возможно, плетями. Вы знаете, что такое плети?

Девушка вздрогнула.

– Давайте так: я возьму кошель, а вы никому не скажете, что видели меня. А то из-за этой родинки… трудно скрываться.

– Зачем же вам скрываться? – из любопытства выпалил Тиль.

– Ясно зачем, – фыркнула девушка, – Отец хочет выдать меня замуж за какого-то старика. У нас каждая вторая убегает, только вот всех почти находят.

– Сочувствую, – искренне сказал Тиль, вообразив у себя в постели шамкающую старушку.

Убедившись, что Альберт всё ещё смотрит, оруженосец протянул кошель. Но, когда ладонь девушки уже коснулась его, он прижал её пальцы и прошептал:

– Меня зовут Тиль. А как вас?

– Отпустите! – возмутилась она, но не слишком громко, чтобы не привлечь лишнего внимания.

– Скажите мне! А то я всем расскажу, где вас видел!

– Назира, – раздражённо призналась она и вырвала руку, а затем отвернулась, показывая, что разговор окончен.

Тиль улыбнулся ей в спину, повторяя имя, а потом вернулся к Альберту. «Вот дурак», – прошептала Назира ему вслед.

– О чём вы говорили? – всё ещё сурово спросил Альберт.

– Да так, – уклончиво ответил Тиль, стараясь не смотреть в глаза господину, – Узнавал её историю. Четверо детей, дом сгорел, мужа убили. Вот и пришлось попрошайничать.

– Господь поможет ей. Аминь.

– Аминь, – повторил Тиль.

Москва, 7 сентября 2025 года

– Журнал «В научном мире», здравствуйте! Хотелось бы обратиться к вашей учёбе в Национальной школе криптографии. Если я правильно понял, там учат сотрудников АНБ. А как туда попали вы?

– Мне пришло приглашение. Это случилось как раз через несколько месяцев после того, как я опубликовал свою статью в международном журнале по ассоциативной дешифровке древних криптограмм. Метод, который я разработал, отлично зарекомендовал себя на тех текстах, которые не удалось разобрать с помощью существующих инструментов. Чтобы понять, в чём его суть, достаточно вспомнить один занимательный случай из древности: однажды людям нужно было узнать, что сказано в письме на греческом языке для византийского императора. И один арабский филолог, аль-Фарахиди, предположил, что начинаться текст должен со слов «Во имя Аллаха», ведь это было своего рода традицией для определённого круга. Сопоставил символы и смог прочитать всё письмо. А для тех шифров, к которым имеется ключ, часто бывает достаточно угадать всего одну фразу.

Так вот, предположение аль-Фарахиди основывалось на знании дискурса. И мой метод предполагает скрупулёзный анализ исторической обстановки для выяснения того, как думали и говорили люди других времён или жители иных мест. Проводится компьютерная обработка всех текстов эпохи – популярные сейчас большие данные – и составляется облако слов, из которого можно вычислить небольшое число наиболее часто употребляемых. Их моя программа «примеряет» на шифр, при необходимости переводя на другие языки или имитируя известные приёмы шифрования. Это позволяет быстро перевести криптограмму на любой запрашиваемый язык.

Американцев заинтересовала моя статья, и они предложили мне работу и бесплатное обучение. Я согласился – при условии, что не буду иметь дел с военными. В Национальной школе криптографии я проучился пять лет, затем вернулся в Россию и приступил к расшифровке манускрипта.

– Для этого вы тоже пользовались своим методом?

– Я пытался. Но ассоциативная дешифровка применима лишь тогда, когда используется язык, на котором говорит – или говорило – определённое множество людей. Страна, город, хотя бы племя. К «Манускрипту Войнича» это не подходит. Прочитать его смог бы, разве что, только сам создатель…

– А ваш отец? Вы общались с ним после отъезда в Америку? Как он отреагировал на ваше возвращение и работу над манускриптом? – выкрикнула с места какая-то девушка, переводя тему, и тут же добавила, – Вопрос от интернет-журнала «Психология и тайны».

– После того, как я переехал из дома в общежитие, мы долго с ним не общались. О моём отъезде в Америку он узнал только, когда я вернулся – кто-то из общих знакомых рассказал. После того, во что он превратил моё детство, я не хотел его больше видеть. Никогда.

– А в Америке и по возвращению, – продолжила девушка, – Вы вели тот же образ жизни, что и в университете? Я имею в виду ваши наряды, рестораны, показное пренебрежение традициями…

– Да, это так. Я всё ещё был зол на отца, и наше противостояние со времён расставания только усилилось, ведь у меня появились средства и возможности доказывать свою правоту. Не столько даже ему – отца ведь не было рядом – сколько самому себе. После возвращения в Россию я стал уже известным в определённых кругах, отсюда и это фото со стейками, о котором упоминал уважаемый молодой человек. Интерес к моей персоне возрос, людям стало интересно, что я ем и с кем сплю.

– А с кем вы спите? – внезапно встрял тот самый парень с непослушной кудряшкой, единственный, кто не называл своего издания. Видимо, остатки совести заставляли стыдиться работы в жёлтой газетёнке, – У вас нет обручального кольца! А у нас есть фото, на которых вы с девушками, выглядящими явно как из борделя! Как вы это объясните?

– Если подойти логически, в совокупности это означает, что я не женат, – улыбнулся Никодим, нисколько не смутившись бестактным вопросом, – Но давайте не будем смешивать науку и проституцию. Они хороши по отдельности, но когда оказываются вместе, портится и то, и другое. Пожалуйста, следующий вопрос!

Север современного Израиля, 8 сентября 1228 года

Тонкий месяц проглядывал сквозь призрачные лиловые сумерки, накрывшие потускневшую каменную пустыню. Альберт с Тилем шли в самом конце последнего отряда, направляющегося на северо-восток. Они едва успели присоединиться к нему: из-за возросшего напряжения между монахами и крестоносцами пришлось выдвинуться даже раньше намеченного времени. Войско императора заметно поредело: в нём осталась всего пара сотен человек. Прочие отреклись от данного обета и остались в порту в ожидании ближайшего корабля, отправляющегося в Европу. Поэтому в войске остались только те, чьи грехи не позволяли вернуться домой безнаказанно, вроде Тиля, и искренне верующие, вроде Альберта. О верных Фридриху говорить не приходилось: его приближённые остались только потому, что всё ещё надеялись получить от этого выгоду. Своими реформами на Сицилии он давно отвратил от себя всех, кому хоть немного нравился: сокращённые права и привилегии феодалов, запрет на постройку замков и отрезание языков еретикам не укрепили положение и без того конфликтующего с папой императора. Но чего ещё можно было ожидать от ребёнка, выросшего в скользких руках многочисленных политических группировок, жаждущих захватить власть?

Над отрядами в небе то и дело появлялся орёл – это была ручная птица Фридриха. Император всегда брал его с собой на охоту, и даже в военном походе не пожелал расстаться с любимчиком. Изредка гордый хищник камнем бросался вниз и клевал выслеженную добычу. Судя по всему, охотился он от скуки: Фридрих в избытке угощал его мясом и другими птичьими лакомствами. Ни один человек из свиты не мог похвастаться, что его статус сравнялся с орлиным. «Не император у нас, чудо мира», – иронично шептались в кулуарах, закрывая глаза на странности высокопоставленной особы.

На ночлег остановились в крепостных укреплениях, сохранившихся ещё с давних времён. Они были уже полуразрушены, но ничего более подходящего не было. Крестоносцы доедали весьма скудные, оставшиеся ещё с плавания запасы и грелись у потрескивающих костров. Альберт, решив сегодня отказаться от ужина, подсел к другим рыцарям.

– Приятного аппетита, Марквард.

– Спасибо, – коротко ответил полный, но крепкий, как жёлудь, мужчина с густой рыжей шевелюрой.

– Марквард, ты знаешь, почему мы идём на север? – спросил у него Альберт, пропустивший совет из-за поисков слуги, – Иерусалим ведь лежит на юге, судя по картам.

– Потому что императору взбрело в голову искупаться у истоков Иордана, – бросил рыцарь, яростно отгрызая засохший кусок вяленого мяса, – Я не пойму, он что – путешественник? Или, может быть, торговец? Мы приехали воевать, дьявол его раздери, а не любоваться пейзажами!

– Прошу, брат мой, не богохульствуй. Может быть, его высочество надеется так получить своё благословение.

– Благословение, не благословение, – Марквард отхлебнул из кружки и поморщился, – Какая дрянь! Эти монахи, похоже, самое худшее вино мне подсунули – когда ещё морды свои от нас не воротили. А насчёт Фридриха – что даст купание его обрюзгших телес? А, что? Как бы он там не нырял и не плескался, а сотня рыцарей против тысячи неверных – это ничто, тьфу!

– Понимаю твои опасения. Но что мы можем сделать, кроме молитв?

– Да вот есть у меня некоторые соображения, – рыжеволосый рыцарь стрельнул зелёными, но уже помутневшими, как у выловленных сардин, глазами в сторону товарища, – Нас много. Фридрих нас послушает, если…

– Ты забываешься, Марквард! – вскочил Альберт, – Помни, ты дал обет Господу нашему. Лучше уж лишиться головы, чем предать такое обещание. Ложись спать, не искушай других.

Тиль, сидящий у костра, увидел, что господин возвращается к нему. Их отношения уже наладились, но Альберт выглядел подавленным.

– Что-то идёт не так, да? Считать я не умею, но и так видно, что нас стало меньше.

– Всё. Всё идёт не так, Тиль.

– Да ладно тебе. Наверняка не всё так плохо. Ты же с нами – значит, и Бог тоже. Не оставит же он своего самого верного сына.

– Я очень далёк от этого звания, Тиль, – вымученно улыбнулся Альберт.

Оруженосец подошёл к дорожной сумке и выудил оттуда несколько кусков сушёного мяса. Он протянул их своему господину.

– На вот. Когда голодный, всегда грустно.

– Увы, но физическая пища не заменит духовную. И нам нужно экономить еду. Ешь сам, если хочешь.

Тиль послушался. Какой слуга в здравом уме откажется от угощения? Поужинав, отряд потушил костры и лёг спать, греясь у остывающих углей. Тиль свернулся калачиком с самого краю, на всякий случай натянув вдоль земли конский волос – надёжное средство от скорпионов. Погружаясь в блаженное небытие, оруженосец мечтал, чтобы ему приснился хороший пир, множество выпивки и ещё – красивые танцовщицы. И чтобы было жарко, и кудрявые девушки в платьях, съехавших на одно плечо, пели бы что-нибудь весёлое – например, про виноградники или прохладные воды Сальсо и Симето…

– Тиль! Эй, Тиль!

Оруженосец нехотя открыл один глаз. Послышалось? С женскими голосами такое бывает. Чем дольше о них мечтаешь, тем явственнее становятся грёзы. Нет, женщины из отряда либо молчат, либо командуют бодрым контральто. Это не могли быть они.

– Я здесь! Сзади!

Обернувшись, Тиль всмотрелся в темноту. Последний костёр уже догорел, и только месяц тускло освещал пустынное пространство. За ближайшей к оруженосцу крепостной стеной, от которой остался только низкий фундамент, он заметил движение. Тень? На секунду показалось, что очертания прячут рога и хвост, но Тиль потряс головой, прогоняя наваждение. Он решил побороть страх и, подойдя ближе, разглядел знакомое лицо с родинкой над левой бровью.

– Назира? Что ты здесь делаешь?

Девушка была всё в тех же лохмотьях, что и при их первой встрече. Разве что уверенности и гордости в ней поубавилось.

– В городе мне было не спрятаться, – прошептала она, – Я не знала, что делать, и просто пошла за вами.

– Ты сумасшедшая! – восхищённо прошептал Тиль в ответ. Именно такие безумные женщины привлекали его больше всего, – Уверена, что в обнимку с холодным камнем будет лучше, чем со старичком?

– Дурак! – она легко ударила его в плечо, – Конечно, уверена!

– Давай достану тебе господский гамбезон, – предложил Тиль, – Негоже спать на голой земле. Завернёшься в него, чтобы не увидели, ляжешь с краю около углей – всё теплее будет.

Аккуратно, стараясь не создавать лишнего шума, слуга вытащил из сумки хозяйский поддоспешник. Для миниатюрной Назиры он стал отличным одеялом: легко было завернуться с головой и согреть озябшие конечности. Подушкой стал свёрток с кошелями. Укутываясь в гамбезон, Назира поморщилась.

– Ты чего? – удивился Тиль.

– Пахнет невкусно, – призналась девушка.

– У нас тут военный поход, – объяснил оруженосец, – Не устроено для благородных сеньорин.

Она поджала свои пухленькие губки. Тиль сидел рядом с ней на земле и любовался нежным светом месяца, плавно очерчивающим черты круглого лица. Назира начала отогреваться, но сон на жёсткой постели в окружении вооружённых незнакомцев не шёл.

– Если что, есть ещё один проверенный способ согреться… – начал Тиль, но тут же получил пинок коленом.

– Дурак!

– Ладно, не кричи, а то весь отряд на ноги поднимешь, – улыбнулся Тиль, – Утром разбужу тебя, придумаем, как быть. Спокойной ночи, цветочек.

Тиль постучал пальцем по своему лбу над левой бровью. Назира фыркнула и отвернулась. Больше ночью никто не беспокоил сон утомившихся крестоносцев.

Восход Тиль проспал. Ужасно, непростительно проспал, как не просыпал ещё ни разу в жизни. А всё потому, что предыдущую ночь ему пришлось провести в молитвах с Альбертом, а на следующий день – чуть не лишиться собственной головы, причём дважды: сначала от солнечного удара, а потом от удара меча. В чувство его привёл только пробирающий до мурашек, как скрип тряпки по стеклу, женский визг.

– Назира! – вскочил он, подбегая к месту, где вчера уложил беглянку.

Гамбезон был пуст, девушки нигде не было. Тиль бросился высматривать, откуда звучал визг. Долго искать не пришлось: метрах в десяти от их костра кричала раздетая донага прачка. На её бледном исхудавшем лице пунцовым румянцем выделялись скулы. Она стояла, прикрываясь руками и жидкими волосами и вопя:

– Пропала! Одежда моя пропала! А-а-а! Проснулась – нету!

Один из рыцарей накинул на несчастную свой плащ и слегка встряхнул за плечи, чтобы успокоить. Та пришла в себя и перестала вопить, испуганно озираясь по сторонам.

– Мы отыщем тебе одежду. И накажем того, кто её взял, – проговорил крестоносец и обратился к остальным, – Лучше признай свой грех сразу, нечестивец! Иначе весь путь наш станет труднее, и во врата райские вход навсегда будет закрыт! Покайся, и да простятся тебе грехи!

Никто не отвечал. Тиль стоял, осторожно ища глазами в толпе Назиру. И вдруг его взгляд зацепился за прачку, стоявшую чуть поодаль остальных. Чепец её был надвинут на самый лоб, а одежда едва сходилась на пышной груди. Руки она старательно прятала в чересчур короткие для этого рукава.

«И ещё я дурак», – пронеслось в голове у Тиля.

Рыцарь двинулся вглубь толпы, строго осматривая всех вокруг. Те, к кому он подходил, опускали глаза, хотя не были ни в чём виноваты – настолько внимательно, словно выворачивая душу, смотрел крестоносец.

– Может быть, это был ты? – спросил он у какого-то дрожащего слуги.

– Н-нет, госп-подин, – зазаикался тот, – Чтоб мне домой не вернуться, если вру!

Крестоносец пошёл дальше, пробираясь между рядов, словно гиена, выслеживающая антилопу. Вдруг он резко повернулся в сторону, где стояли прачки. Назира вздрогнула, и это не укрылось от закованного в доспехи поборника справедливости. Он пошёл к ней, раздвигая замерших от страха слуг, и Тиль понял, что больше мешкать нельзя.

– Это был я! – крикнул он громко, чтобы крестоносец точно его услышал, и тут же добавил про себя, – Я точно об этом пожалею.

Воин повернулся и молча, медленно подошёл к Тилю. Оруженосец успел уловить удивлённый взгляд Альберта – тот был в полнейшем замешательстве.

– Значит, ты признаёшь, что украл одежду у той благонравной женщины?

– Да.

– И где же она?

– Кто? – не понял Тиль.

– Где её одежда?

– А, одежда. Да. Я её… спрятал.

– Куда?

– Сам уже не знаю, благородный господин! Дело ночью было. Утром передумал, хотел вернуть. Но всё обыскал – и не нашёл. Никак, дьявол уволок!

– Всем слугам – искать! А тебя, нечестивец, ждёт побиение камнями.

Оруженосцы повиновались молниеносно и стали разбредаться по разрушенным территориям укреплений.

– Постойте, – вмешался Альберт, пытаясь встрять между крестоносцем и Тилем, – Это мой слуга, я хотел бы сам выбрать для него наказание…

– Ну уж нет, – Тиль, с ужасом вспомнив повитух из бедного квартала, обошёл друга и вновь оказался лицом к лицу с рыцарем, – Сказано – камнями, значит, камнями. Я готов.

С недоверием взглянув на чересчур разговорчивого слугу, рыцарь приказал привязать Тиля к каменному столбу и дал право прачкам исполнить наказание. Обычно тихие и покорные, они с энтузиазмом взялись за это дело. Камней в разрушенных укреплениях было хоть отбавляй, и те из них, что женщинам удалось поднять, полетели в Тиля.

– Подлец, постыдился бы! – приговаривали они, размахиваясь и швыряя булыжники.

– И как тебя земля носит!

– Держись от нас подальше!

Тиль мысленно поблагодарил рыцаря за то, что тот не заставил его раздеться: по ощущениям, тело под гамбезоном уже было цвета сточных вод от многочисленных синяков. А разъярённые женщины, казалось, и не уставали. Видимо, они решили выместить на нём всю копившуюся злость за годы тяжёлой жизни. Обычно служанок мог обидеть любой, кто хотел, в Европе до них никому не было дела. Но в крестовом походе любой грех, особенно совершённый прислугой, считался подножкой войску Господа – оттого и наказание оказалось столь суровым.

Не участвовала во всеобщей вакханалии только одна прачка – та самая, с надвинутым на лоб чепцом. Хоть Тиль и сидел, зажмурившись, чтобы не лишиться глаз, всё же старался изредка выглядывать её в толпе. Она всё время делала вид, что ищет камень побольше – но так и не бросила ни одного.

«Влюбилась», – заключил про себя Тиль и, если бы не беспрерывно летящие камни, улыбнулся бы во весь рот.

Экзекуция продолжалась до тех пор, пока рыцарь, назначивший наказание, не отвлёкся. Пользуясь моментом, Альберт быстро разогнал служанок, приказав им вернуться к делам. Тиль к тому времени уже не мог встать без посторонней помощи – Альберт закинул его правую руку себе на плечо и донёс до места стоянки, как раненного бойца с поля. Лицо оруженосца напоминало полопавшийся, переспевший арбуз на поле, кудри слиплись, а на синем гамбезоне чернели пятна выступившей крови.

– Как ты? – спросил Альберт, бережно уложив друга на стёганую ткань.

– Лучше, чем после помощи повитухам, – честно признался Тиль, – Но бывало и ещё лучше. Почти всегда, честно говоря.

Альберт ухаживал за Тилем на протяжении всего пути, пока на горизонте не показался холм Тель-Хацора. Другие крестоносцы неодобрительно смотрели на него, качая головами, но не считали нужным препятствовать такому нежелательному панибратству между слугой и господином, как они не препятствовали и пьянству Маркварда. Впрочем, вскоре все эти недоразумения разрешились сами собой: вино закончилось, а Тиль поправился, и всё вернулось на свои места.

Одежду прачки, разумеется, так и не обнаружили, но никому до этого уже не было дела: виновника нашли и наказали, и интерес к неприметной женщине угас окончательно. Никто, кроме самих работниц, не заметил, что их стало больше. Назире же не без помощи захваченных с собой тугих кошельков удалось убедить остальных в том, что её отправили в помощь воинам господним монахи из Акры. Она стоически переносила лишения жизни беглянки и безропотно выполняла всю работу, что ей давали – надо думать, для дочери богача, каковой она представилась Тилю, это было нелегко.

Под конец пути их отряд присоединился к остальным, и народ оживился: совсем рядом был развёрнут императорский шатёр, то и дело из него показывалась королевская фигура. Все были в предвкушении какого-то невероятного события, переломного момента в тягостном путешествии: идея Фридриха о том, что, искупавшись в верховьях Иордана, он примет на себя и своих людей особое благословение, заражала быстрее оспы.

В общей суматохе пристальное внимание всех участников похода друг к другу ослабло, и, когда на лагерь опустился поздний вечер, Назира решилась подойти к Тилю. Слуга сидел у костра и жевал вяленое мясо, заботливо отданное господином из собственных запасов. Мало у кого к этому времени оставались такие деликатесы – Альберт обладал ими благодаря крайней степени собственной аскезы. Тиль выглядел уже гораздо лучше, хотя синяк над левым глазом всё ещё выделялся тёмно-синим, совсем как гамбезон, цветом. Назира осторожно, озираясь по сторонам, чтобы никто не заметил, подсела к костру.

– Спасибо, – сказала она, глядя на огонь, – И прости, что называла тебя дураком.

Тиль сохранял невозмутимый вид – по крайней мере, ему удавалось это делать примерно полминуты. После этого характер взял своё, и Назира даже не успела испугаться того, что её единственный здесь защитник на неё обижен – Тиль перевёл взгляд на красавицу и не смог сдержать улыбку. Она нисколько не изменилась за эти дни, а работа только сделала её румяней.

– Кто же я, по-твоему, если не дурак?

– Ты хороший человек, – чуть задумавшись, произнесла Назира, – И очень добрый. И твой господин тоже…

– Это я его воспитал, – заявил Тиль, не желая делить лавры героя, – Он во всём со мной советуется. Мы с ним, вроде как, почти равны – умом уж точно! Без меня он бы не справился – вот и испугался. Это как с забором: если не подопрёшь – рухнет, как пить дать. Вот я и есть такая подпорка.

Назира недоверчиво подняла бровь. Оруженосец понял, что переборщил, и надо срочно переводить тему.

– А за спасение прекрасной дамы я заслужил награду. Позвольте ваш платок, о милейшая!

– Платок? – переспросила Назира.

– Ну да. Такая традиция. Рыцарь спасает даму, а она дарит ему платок в знак признательности и восхищения.

– У нас такой традиции нет. Да и платка подходящего тоже…

– Это ничего, – нашёлся Тиль, – Предлагаешь заменить его поцелуем? Так и быть, согласен.

– Эй, ты чего! – едва не вскрикнула беглянка, отстраняясь от оруженосца, уже потянувшегося за наградой, – С ума сошёл?

– Что мне ещё сделать для тебя? Чего ты хочешь, скажи?

– Да есть я хочу, дурак! – выпалила Назира, и румянец проступил даже через смуглые щёки, – Ой… то есть, я хотела сказать, что, кажется, слышала что-то об этом месте. Говорят, вот на том холме растёт смоковница. Мне так хочется смоквы – спелой, сочной… А то от вашей сушёной еды только пить больше хочется. Принеси мне смокв, Тиль.

– И тогда-а-а… – мечтательно протянул он.

– Разрешу себя поцеловать, – она положила изящный пальчик на всё ещё розовеющую щёку, – Вот сюда.

– Ты даже моргнуть не успеешь, как я вернусь! – воскликнул обрадованный Тиль.

Вскочив с места, словно вор, которого застали врасплох, он вытащил из костра какую-то палку и сбил огонь, сделав из неё подобие слабого факела. С ним он побежал туда, куда указала Назира. Девушка следила за горящей во тьме точкой, как за путеводной звездой, пока она не перестала быть различима вдалеке.

Благоразумнее было бы пойти на холм с рассветом. Но утренние поцелуи совсем не те, что случаются в полночь, а Тилю были нужны вторые. Потому он бежал по лунной дорожке, тускло освещавшей каменную пустыню, прямиком к холму, едва различимому в ночи. Палка, захваченная с собой, тлела, сияя изнутри алыми прожилками пламени – так течёт кровь по венам, и Тиль непременно заметил бы это, если бы хоть немного разбирался в анатомии. Но его знания ограничивались лишь информацией о том, как отличить женщину от мужчины, и стойким убеждением, что без головы жить не получится – если ты, конечно, человек, а не только что зарезанная курица.

Холм представлял собой крутую горку, сложенную камнями и немного припорошенную песком. Из растительности на ней была лишь пара колючих кустарников – таких мелких, что Тиль их даже не заметил, а только почувствовал, задев случайно рукой. Ничто не говорило о том, что сюда часто ходят собирать фрукты: место выглядело каким-то диким, одиноким, особенно в ночи. Оруженосец долго ползал вокруг, руками прощупывая путь, и через четверть часа нашёл что-то похожее на змеиную тропу – этакую узкую дорожку, какую строят к крепостям, чтобы её всегда можно было завалить большим камнем и не пустить неприятеля. Пару раз споткнувшись и проехавшись не совсем зажившим телом по камням, Тиль взял палку в зубы и стал подниматься, помогая себе руками и после каждого шага сплёвывая горькую золу.

Сложно сказать, сколько времени занял путь – Луна медленно ползла по небосводу, словно с интересом наблюдая за неуклюжими попытками Тиля подняться. В конце он уже так утомился, что стал цепляться за колючие кустарники руками, только бы они помогли ему подтянуться. Ладони стали липкими от крови, а запах пота смешался с запахом железа. Но Тиль не обращал на это внимания, просто цеплялся и полз – и, в конце концов, смог выпрямиться на небольшой площадке, с которой утром наверняка будет видно и лагерь крестоносцев, и все ближайшие земли на несколько километров в разные стороны.

Вершина холма едва вместила бы несколько человек, дальше начинался довольно крутой обрыв. Тиля это не пугало: больше всего он боялся, что Назира ошиблась, и на вершине не растёт никакой смоковницы, а значит, он снова окажется далёк от обещанной награды. Эти опасения оказались беспочвенными: на вершине горы действительно возвышалось необъятных размеров дерево, ствол которого не удалось бы объять руками даже двум человекам, а те корни его, что не смогли пробурить каменные породы, змеями ползли вниз по обрыву, и, похоже, спускались до самой земли. Тиль вдруг подумал, что, поднимаясь, мог цепляться именно за них, и поразился возрасту и мощи этого дерева. В детстве он видел оливу, чьи ветви были больше хижины, где он жил, но даже она не могла бы сравниться с этой смоковницей.

Самодельный факел почти потух, но Тиль всё равно поднёс его к ветвям, чтобы отыскать на них плоды. Везде были сплошь одни листья, причём довольно сухие – похоже, дерево уже было так старо, что вряд ли могло родить хоть одну смокву. Это совершенно не входило в планы оруженосца. Он вновь закусил палку и полез наверх, цепляясь за спутанные, словно причёска простоволосой служанки, ветви. Участки коры, за которые он хватался, тотчас окрашивались алым. Ветки оцарапали ему лицо и порвали гамбезон на рукаве, пока он не достиг самого верха. Там, на самой молодой ветви, висел маленький спелый плод. Всего один, но за него Тиль сейчас отдал бы всё своё состояние. Луна серебрила бок тёмно-фиолетового инжира, словно подсвечивая его для того, чтобы оруженосцу было удобнее его разглядеть.

Обрадовавшись, Тиль потянулся к плоду, но тут одна из веток ожила, задвигалась и зашипела. Он отдёрнул руку и с ужасом увидел, в метре от него среди листьев висит огромная змея. Тело её, шириной с мужское плечо, обвивается вокруг ветвей и ствола, небрежно свешиваясь, словно пояс, сушащийся на верёвке. Внушительные размеры пресмыкающегося свидетельствовали о том, что она не менее стара, чем сама смоква, в ветвях которой змея и устроила себе ночлег. А визит Тиля, судя по всему, невольно потревожил её сон.

– Так, дорогая, – от испуга заговорил он вслух, – Я тебе зла не желаю. Мне только очень нужна эта смоква…

Змея снова зашипела, белые клыки сверкнули в лунном свете.

– Спорю на золотой, тебя зовут Констанция, – прошептал дрожащими губами Тиль, – Была у меня одна такая же, злая как дьявол, просто невозможно успокоить…

Змея бросилась на оруженосца, желая вонзить свои клыки глубоко в плоть того, кто посмел потревожить её сон. И ей это удалось бы, не будь Тиль настоящим оруженосцем: жестом тренированного солдата он машинально выставил вперёд своё оружие – полуистлевшую палку, всё ещё горящую на конце. Она ударила змею прямо в нёбо, и та рефлекторно откинулась назад, мышцы начали быстро сокращаться, а кольца, обвивающие деревья, стягиваться с такой силой, что послышался хруст веток. «И кости мои она сломает с той же лёгкостью», – пронеслось в голове у Тиля. Он моментально спрыгнул с дерева, пролетев метров восемь, и каким-то чудом не упал с обрыва, а приземлился прямо на площадку. Крона дерева колыхалась так, словно там, наверху, её трепал ураган. Времени искать безопасный спуск не было, и Тиль лёг на спину и поехал вниз так, как дети катаются с горок – с той лишь разницей, что на его «горке» были сплошь камни и колючки. Несколько минут до земли показались ему вечностью. Когда же он, наконец, приземлился, почувствовал себя так, словно его опять побили камнями.

Какое-то время Тиль пролежал без движения, напряжённо вслушиваясь в тишину. Он думал, что сможет сделать над собой усилие, подняться и побежать – но только в том случае, если опасность станет неминуемой. Пока змеиная пасть не открылась в миллиметре от его лица, вполне можно было и полежать на земле.

Очнулся Тиль, когда первый рассветный луч скользнул по его оцарапанной щеке. Тело ныло нещадно, так что он даже пожалел, что проснулся. В левой руке оруженосец почувствовал что-то мягкое. Перетерпев боль, он поднял ладонь и поднёс её к глазам – пальцы сжимали смокву, ту самую, что висела на дереве. Видимо, Тиль так мечтал сорвать этот плод, что сделал это, сам того не заметив, перед тем, как рухнуть вниз. Вид этого небольшого, но вполне целого плода придал ему сил.

«Надо бы привести себя в порядок», – подумал он и с усилием поднялся. Совершив это, казалось бы, простое, будничное действие, оруженосец понял, что получение обещанной Назирой награды придётся отложить – если не на месяц, то уж на неделю совершенно точно. Да и одна крохотная смоква вряд ли бы сошла за достойное угощение – уж лучше подыскать по пути дерево помоложе да поплодовитей. Вздохнув, Тиль откусил половину с трудом добытого плода, аппетитно сочащегося пурпурной жидкостью. Кисло-сладкий сок приятно смочил язык. Остатки смоквы моментально исчезли во рту Тиля, став ему скромным завтраком, по правде сказать, только больше возбуждающим аппетит.

Перекусив, оруженосец взглянул на распаляющееся солнце и понял, что стоит поторопиться, пока Альберт его не потерял. Оглядевшись, он отправился туда, куда уже пару дней показывали рыцари, говоря о реке. Путь занял немного времени и, если бы Тиль не испытывал боль при каждом шаге, показался бы полезным утренним променадом, зарядкой для бодрости. По мере приближения к реке растительности становилось всё больше, жухлые серые колючки сменялись зелёными кустами. Вскоре Тиль разглядел и саму реку. Он хотел было уже подойти к ней и хорошенько вымыться, но заметил, что справа приближается Фридрих в сопровождении двух крестоносцев. Испугавшись гнева императора, оруженосец быстро юркнул в ближайший куст и затаился там.

Император был без короны и в простой светлой одежде. Не доходя несколько метров до реки, он отдал свой меч одному из воинов, другому вручил свой плащ и подошёл к воде, а затем замер, глядя вниз. Он был спокоен и бос, а потому явно напоминал иллюстрацию из Библии.

«Ставлю голову этого нечестивца на то, что он видит в своём отражении все грехи, которые совершил», – послышался вдруг злобный шёпот. Слова прозвучали совсем близко, так что Тиль даже подумал, будто их сказали ему прямо в ухо. Осторожно, стараясь не задевать листьев, оруженосец повернул голову: в соседнем кусте сидели двое, на восточный манер закутанные с ног до головы в песчаного цвета одежды. Но это не могли быть арабы: слишком уж хорошо они говорили на родном для Тиля языке. До того, как оруженосец успел обо всём догадаться, один из незнакомцев достал арбалет и начал его заряжать. Подозрений становилось всё больше: Тиль, как и все крестоносцы, знал, что арабы никогда не сражаются арбалетами, предпочитая им составные луки. Их строй войск, далеко не такой идеальный, как у европейцев, не позволял эффективно прикрывать таких стрелков.

В это время Фридрих уже зашёл в воду по грудь. Белые полы его одежд всплыли и плавно покачивались, повинуясь слабому течению.

– Поторопись! – шепнул второй незнакомец.

Первый медленно выдохнул, закрыл глаза и перекрестился. «Non nobis Domine, non nobis, sed nomini tuo da gloriam», – разобрал Тиль. Прежде латынь казалась ему бессмысленным набором звуков, но сейчас он отчего-то знал, что именно было произнесено. Эта фраза, являющаяся девизом тамплиеров, означала следующее: «Не нам, Господи, не нам, но имени Твоему дай славу». «Видать, совсем Альберт доканал меня со своими проповедями, раз запомнил», – подумал Тиль, продолжая всматриваться вперёд сквозь листья. Сомнений быть не могло: происходит не что иное, как покушение на императора. Стрелок уже прикрыл один глаз, чтобы прицелиться. Нужно было срочно что-то предпринять – но что? Куст с переодетыми тамплиерами был рядом, но не так близко, чтобы успеть схватить преступника за один прыжок. Два же прыжка уже могли стоить жизни. К тому же, Тиль прекрасно понимал, что в текущем состоянии боец из него никакой.

Сердце билось так сильно, что Тиль боялся быть обнаруженным из-за него. Но всё внимание двух преступников было сосредоточено на Фридрихе. Палец медленно подползал к спусковому крючку…

Орлиный крик разрезал воздух над верховьем Иордана. Болт, выпущенный из арбалета, врезался в воды, сомкнувшиеся над головой Фридриха за миг до этого. Двое рыцарей вытащили мечи и стали озираться по сторонам.

– Промазал! – послышалось из кустов.

Последовали звуки, свидетельствующие о том, что арбалет перезаряжают. Тамплиеры уже и не думали скрываться – счёт пошёл на секунды – а потому куст шуршал и ходил ходуном. Тиль понял, что уйти незамеченными им не удастся.

Один крестоносец кинулся защищать императора, другой – побежал к кусту. Тамплиер целился между ними, стараясь попасть Фридриху в голову. Используя последнюю возможность, он снова нажал на спуск – и стоящий по пояс в воде рыцарь схватился за грудь.

Не дожидаясь, пока их схватят, храмовники кинулись бежать, но тут же были настигнуты крестоносцем. Тот, что держал в руках арбалет, бросил его на землю, но не успел выхватить оружие для ближнего боя – воин проткнул его насквозь длинным мечом. Второй преступник продолжил бежать, понимая, что у него нет шансов выстоять против крестоносца в полной броне. Он улепётывал быстро, благо, что на нём были лишь лёгкие одежды. Воин Фридриха не поспевал за ним, но всё же стремительно двигался, тяжело дыша. Оторвавшись метров на двадцать, тамплиер споткнулся, запутался в непривычных восточных одеждах – эта ошибка стала для него роковой. Рыцарь успел приблизиться и схватить преступника.

– Кто ты такой? – заорал он, приставив меч к горлу преступника.

– Аль-камиль слать весть неверным, – вдруг с акцентом заговорил тамплиер, мерзко улыбаясь.

– Лжёшь!

Крестоносец ловким движением скрутил пытающегося вывернуться мужчину и связал ему руки, оторвав длинный кусок подола от его халата. Крепко держа преступника, воин поспешил к императору. Тот уже стоял на берегу рядом с телом воина, отдавшего за него жизнь. Фридрих дал короткий приказ, крестоносец кивнул и пошёл по направлению к лагерю вместе с пленным. А император, всё ещё какой-то задумчивый и словно нисколько не напуганный покушением, подошёл к валяющемуся на земле трупу арбалетчика. Он не стал ни обыскивать его, ни трогать – просто смотрел сверху вниз, словно пытаясь угадать его недавние мысли.

Босые ноги императора находились в паре метров от Тиля, вновь не позволяя ему выйти из своего укрытия. Затёкшее израненное тело ныло, и оруженосец едва сдерживался, терпел из последних сил. Он понимал, что скоро сюда придёт отряд, чтобы обыскать тело – и до этого момента он должен успеть уйти, если не хочет быть замеченным. Но император всё стоял без движения и смотрел на мёртвого тамплиера.

Наконец, Фридрих перевёл взгляд к небесам и губы его неслышно зашевелились. Тиль понял, что он молится, и отвёл взгляд, почувствовав, что действие это очень личное. Вряд ли император хотел быть увиденным в исподнем за таким занятием. Было непонятно, чего он просит у Господа: прощения ли этого преступника или же защиты для самого себя, но Тилю это и не было особо интересно. Сам он не был патриотом Отечества, а лишь поддерживал Альберта, соответствовал его взглядам, разделял их, не понимая и не обдумывая.

Ручной орёл Фридриха, сделав круг, снизился и опустился на плечо к хозяину. Его жёлтые глаза, не мигая, уставились на куст, в котором сидел Тиль. Оруженосец старался не двигаться. Ему казалось, что эта хищная птица не просто видит его среди листьев, но и заглядывает в самую душу. Про этого орла ходило множество легенд, в основном, среди слуг. Говорили, будто он знатный аристократ, принявший сторону папы и за это превращённый в птицу колдуньей по приказу императора. Говорили, что он своей птичьей жизнью искупает вину перед Фридрихом, а потому зорко следит за всеми, кто пытается что-то скрыть от глаз Его Величества. Тиль не придавал значения этим сплетням, но теперь они сами вспыли у него в голове…

Резкий взмах крыльев – орёл балансировал на хозяйском плече, стараясь сохранить равновесие – и Тиль вздрогнул, предательским движением потревожив куст. Император обернулся.

– Кто здесь?

Больше скрываться смысла не было. «Это конец, – понял Тиль, – Мне отрубят голову. И даже Альберт меня не спасёт». В груди неприятно защемило. Он вдруг вспомнил, что ещё молод, многого не успел, не набрал смоквы для Назиры и не получил заветный поцелуй. Столько торговок на рынке ждут, когда он вернёт им долг, а теперь что – теперь всё закончится, так глупо и внезапно. И ведь он даже ни в чём не виноват.

Оруженосец встал, покачиваясь, и сделал шаг из кустов. Он был так напуган, что даже не знал, что говорить. Император недобро оглядел его с головы до ног, не скрывая отвращения, и остался молча ждать. Тиль вдруг вспомнил, что ему задали вопрос.

– Я Тиль. Оруженосец сеньора Капоччи, – поклон от страха получился чересчур долгим и низким.

– Ты тоже хотел меня убить?

– Нет, что вы, Ваше Высочество!

– Тогда что же ты делал здесь?

– Я… Я просто…

– Ты прятался здесь от наказания, так? Судя по твоему виду, слуга ты нерадивый и трудишься плохо.

– Так, Ваше Величество! – радостно ухватился за эту идею Тиль, – Прятался. И слышал кое-что, о чём говорили эти двое…

В этот момент послышался стон – очнулся раненный солдат с арбалетным болтом в груди, которого посчитали мёртвым. Император устремился к нему, Тиль, не зная, что делать, пошёл следом. Воин лежал на песке, слабо мотая головой в разные стороны. Он пытался произнести какие-то звуки, но язык не слушался. Когда крестоносец приоткрыл глаза, зрачки его выглядели такими огромными, что невозможно было определить цвет радужки.

– Болт был отравлен, – неожиданно для себя выпалил Тиль.

– Откуда ты знаешь? – удивлённо спросил император.

– Я… – смутился оруженосец, – Не знаю. Кажется, слышал это от тех, кто прятался в кустах…

– Отнеси его в лагерь, – приказал император и добавил, – Если он умрёт, ты тоже лишишься головы.

Сердце Тиля упало так глубоко, что, казалось, достигло самого ада – иначе невозможно было объяснить, почему в груди так нестерпимо жжёт. Тиль взвалил себе на спину тело крестоносца, согнулся и, едва переставляя ноги, поплёлся вперёд, по направлению к лагерю. Металлическая броня как ножом резала по свежим ранам оруженосца. Но не от боли по его щекам катились слёзы – это разум покидала последняя надежда на спасение. Крестоносец был безнадёжен. Возможно, он умрёт ещё до того, как окажется в лагере, а значит, и Тилю останется жить, в лучшем случае, несколько часов.

Дорога от реки к лагерю вела в гору, отчего идти было ещё тяжелее. Позади Тиля оставалась цепочка глубоких следов, капли крови и слёз. Он проклинал себя за то, что не вовремя оказался там, где быть не стоило, что испугался взмаха орлиных крыльев и что лепетал сумятицу перед самим императором. Мысли об Альберте и Назире он гнал, не в силах вынести боли от скоро расставания с ними обоими. Жизнь, нелёгкая жизнь слуги, очень нравилась ему. Всё это время он был счастливым человеком – даже тогда, когда прятался от сеньора, помогал нищим повитухам или когда играл в карты с мошенниками. Он дышал, видел, слышал, впереди его ждало так много интересного, а рядом был друг, который нуждался в нём. Тиль понял всё это только теперь, когда смерть замаячила на горизонте, но сейчас это казалось совершенно бессмысленным – что толку знать, что был счастлив, если даже не успеешь этого ощутить?

Тиль не знал, сколько времени он шёл, не видел ничего впереди. Когда чьи-то руки забрали с его спины тело умирающего воина, он просто упал там, где стоял, и так и остался лежать, глядя в небо, на котором замер, сияя, огромный диск палящего солнца. Кожа, стянутая запёкшейся кровью, нестерпимо чесалась, сгорая от беспощадных лучей, но Тилю было всё равно. Это только богачи умирают, пытаясь забрать с собой в могилу всё своё состояние, подготовив для погребения лучшие вещи и купив гроб с бархатной подушкой и позолотой. Нищие же прекрасно знают, что прощаются с жизнью бесплатно – а потому стараются раздать скудные пожитки тем, кому они будут нужнее при жизни. Сейчас Тилю отдавать было нечего – один гамбезон, да и тот уже настолько грязный и рваный, что сгодился бы только на подстилку для псов.

Кто-то оттащил его в тень и подложил под голову мягкую ткань. Разбитые губы почувствовали флягу с водой – и, повинуясь главному инстинкту, Тиль начал жадно пить. Живительная влага помогла разомкнуть слипшиеся глаза, и, открыв их, Тиль увидел перед собой Альберта. Солнце сияло за ним, создавая нимб над непослушными персиковыми кудрями, но выражение лица не напоминало блаженного ангела. Наоборот, рыцарь хмурился, хотя в этом не было ни капли осуждения, только сочувствие.

– Что случилось? – спросил он, разглядывая раны оруженосца.

– Меня казнят, Альберт. Прости. Бедовый из меня вышел слуга.

– Казнят? О чём ты говоришь?

– Тамплиеры покушались на Его Высочество. А я случайно оказался рядом…

– Тамплиеры? – переспросил Альберт, – Ты, наверное, бредишь. Это были люди Аль-камиля. Одного из них сейчас допрашивают.

Тут рыцарь понизил голос.

– Оказалось, у нашего императора с султаном было тайное соглашение. По нему он должен был получить Иерусалим в обмен на помощь в борьбе с теми, кто владеет Дамаском. Вот почему он взял так мало людей. Договор с неверными… Фридрих действует странными методами. Крайне спорными, что в его положении очень опасно. И покушение ещё раз подтверждает это.

– Там были тамплиеры, – повторил Тиль, – Я сам слышал. Перед тем, как выстрелить в императора, они перекрестились по-нашему и произнесли свой девиз.

– Девиз?

– Non nobis Domine, non nobis, sed nomini tuo da gloriam.

Альберт вдруг отстранился, брови его дрогнули. Он выглядел так, словно чего-то испугался. До этого Тиль не видел его таким: казалось, рыцарь без страха взошёл бы даже на плаху, если бы это потребовалось.

– Что с тобой? – Тиль, немного пришедший в себя, приподнялся и сел, сложив ноги по-турецки.

– Ты… – Альберт отчего-то не смотрел другу в глаза, – Ты сейчас говорил на латыни.

– Ага.

– Но как?

– Не знаю. Наверное, много в церкви бывал, вот и набрался всякого.

– Нет, – рыцарь покачал головой, – Ты же сам сказал, это девиз тамплиеров. Его не произносят при обычных богослужениях.

– Да и шут с ним. Какая разница? Главное, что Аль-камиль здесь ни при чём. Ты уж донеси об этом императору, если меня казнят раньше, чем я успею сам это сделать.

Альберт ничего не ответил. В это время к ним подошёл крестоносец – тот самый, что пару часов назад увёл пленника.

– Ты Тиль? – спросил он и, не дожидаясь ответа, добавил, – Иди за мной.

– Зачем он вам? – вмешался Альберт, загораживая собой друга, – Скажите мне, в чём он виноват, и я сам накажу его.

– Да на мальчишке уже живого места нет, – ухмыльнулся крестоносец, – Жив пока Манфред. И зовёт его.

– Меня? – удивился Тиль.

– Тебя, тебя. Бредит. Говорит, ты один знаешь, как ему помочь. Лекарь пустил ему кровь, но… пока только хуже. Он очень плох.

Альберт помог Тилю подняться. Оруженосец пошёл вслед за воином в палатку, где лежал больной. Люди вокруг подозрительно его разглядывали – похоже, уже все знали о том, что он странным образом оказался на месте покушения. Назиры нигде не было видно, но она вполне могла затаиться, испугавшись всеобщих волнений.

Несколько тканей, закреплённых на палках, и вытершийся от времени ковёр на камнях – вот, что представляла собой палатка, в которой умирал отравленный Манфред. Он лежал в одной просторной рубахе, рана на груди была замотана белой тканью, пропитавшейся кровью. Из руки, неестественно белой, напоминавшей деталь фарфоровой куклы, по трубке отводилась кровь. Она стекала в деревянное ведро – судя по виду, позаимствованное у прачек. В воздухе витали неприятные ароматы, только усиленные жарой: организм крестоносца решительно избавлялся от содержимого желудка.

Рядом с раненым сидел мужчина в серой одежде и колпаке. Иногда он приоткрывал Манфреду веки, качал головой и вздыхал. Крестоносец бредил, по большей части, неразборчиво. Но в миг, когда сознание ненадолго вернулось к нему, и он увидел Тиля, усилием воли заговорил чётче:

– Отгоните их, отгоните их от меня!

– Кого? – спросил крестоносец.

– Чёрные птицы! Они заклюют меня, если вы не поможете! Разорвут меня когтями! Откуда они взялись в нашем лагере? Прочь, прочь!..

Он замахал руками, и лекарь вскочил, чтобы удержать больного. На лбу у умирающего выступила испарина. Манфред замахал свободной рукой и указал на Тиля.

– Они сказали, ты спасёшь меня!

– Кто сказал? – вновь спросил крестоносец.

– Ангелы. Ангелы сказали. А потом прилетела стая… Прочь от меня, прочь! Помогите!

Крестоносец отвернулся. Ему больно было смотреть, как страдает его друг, и руки уже сжимали меч, желая прервать мучения Манфреда. При посторонних этого делать было нельзя, но один на один он уже готов был взять на душу грех. Лекарь проверил, хорошо ли течёт кровь. А Тиль вдруг подумал, как это всё неправильно. И понял: он знает, что нужно делать.

– Уберите это, – уверенно сказал Тиль, указывая на трубочку, идущую из вены, – Перевяжите руку. Принесите воды, мёду и вина.

– Тут тебе не пир! – огрызнулся ошеломлённый такой наглостью лекарь, и поднялся, чтобы прогнать неразумного слугу.

– Делайте, что он говорит, – остановил его крестоносец и, выиграв в молчаливом противостоянии взглядов, добавил, – Вы всё равно не можете ему помочь.

Это была правда. Лекарь нехотя отступил, а Тиль заметил его сумку и начал торопливо в ней рыться. Крестоносец вновь удержал доктора. «Это не то, не то, – бормотал Тиль, – Ага, вот валериана, хорошо. Мирра, кирказон, горечавка… Ага, лавр – нет, листья не пригодны, нужны ягоды… Вот и они…».

– Что ты делаешь? – негодующе спросил лекарь.

– Готовлю противоядие. Он же отравлен, не видите?

– Я-то вижу! Но мы даже не можем определить, что это за яд!

– Значит, нужен териак… Где опий? У вас в сумке его нет.

– Териак? – лекарь рассмеялся, – Хочешь сказать, ты знаешь рецепт, который скрыт от императорского лекаря? Вот шут! Опий – ценное лекарство. Я не позволю тратить его напрасно! Вдруг, упаси Господь, заболеет император?

Спорщики посмотрели на крестоносца. Тот, похоже, уже сомневался, что правильно поступил, приведя сюда оруженосца. В конце концов, очевидно, что Манфред просто бредит…

– Ты точно знаешь, что делаешь? – спросил он Тиля.

– Да, – уверенно ответил тот, – Не помню, откуда – но да.

Оруженосец плохо разбирался в медицине – если не сказать, что не разбирался вовсе. Все свои болезни он лечил употреблением настоек, а если этот способ не действовал, он полагал, что выпил слишком мало. Хотя мать его всегда собирала травы и даже учила сына, как их применять – знания эти не задерживались в его голове. Да и мало что мог сообразить тогда пятилетний мальчик.

Когда ему исполнилось шесть, матери уже не стало, а об отце он никогда не слышал. Пришлось жить на улице, промышляя воровством или мелкими подработками. Тиль так и остался бы обыкновенным городским нищим, не встреть он Альберта. Несмотря на разницу в положении, между мальчиками завязалась дружба, и, достигнув четырнадцати лет, благородный юноша сделал Тиля своим слугой.

– Прочь, птицы! – вскрикнул Манфред, вновь замахав руками, – Оставьте меня! Помогите!

– Я больше не могу это слышать. Принесите опий, – приказал крестоносец.

Оскорблённый таким решением, лекарь молчал. Гордость приказывала ему удалиться, но любопытство этого не позволяло. Ингредиенты, которые перечислил Тиль, были ему знакомы: с ними действительно проводили множество экспериментов в попытках отыскать териак – универсальное противоядие – но ни один алхимик ещё не достиг в этом успеха. Даже если у этого слуги ничего не выйдет – а в этом лекарь был уверен – нужно хотя бы оценить действие смеси, что будет, несомненно, полезно для медицины.

Получив опий, Тиль соединил его с травами и ягодами, найденными в сумке лекаря, и тщательно размешал. Водой он приказал поить бредящего крестоносца, а несколько капель вина, каким-то чудом не нашедших своё место в желудке пропойцы Маркварда, добавил к смеси. Получилась паста неопределённого тёмного цвета, которую Тиль смешал с мёдом. На запах самодельный териак вышел ещё хуже, чем на цвет.

– Лучше бы дать смеси настояться пару дней. Но нам ждать нельзя, – сказал оруженосец и засунул в рот Манфреду целую ложку зловонной пасты.

Ничего не происходило. Манфред лежал, как тряпичная кукла.

– Он даже не проглотит её, – упавшим голосом заключил крестоносец, прождав минуту.

Но это было и не нужно. Лекарство всасывалось через слизистые, проникая в организм находящегося на пороге смерти воина, хотя внешне заметить это было невозможно. Лекарь, держащий осколок зеркала у рта Манфреда, поднял его, показывая всем.

– Он не дышит. Я сожалею.

И тут Манфред, беззвучно подскочивший на кровати, изверг из себя мерзкую чёрно-жёлтую жижу, с ног до головы испачкав стоящего рядом лекаря. Все замерли, уставившись на больного. Рыцарь обессиленно упал на кровать: он был землисто-серым, весь в крови и грязи, но взгляд зелёных глаз прояснился. Он больше не бредил, просто смотрел на тех, кто стоял подле его ложа.

– Манфред? – крестоносец с надеждой сделал шаг вперёд.

– Филипп! – узнал раненый своего друга, – Император…

– Жив! И ты тоже!

Все с облегчением выдохнули. Больше всех, конечно, обрадовался Тиль – чудесное спасение Манфреда означало, что его казнь откладывается. Оруженосец попросил позволения вернуться к Альберту, но лекарь поймал его за рукав.

– Ты напишешь мне рецепт! Рецепт той смеси, что только что сделал!

– Простите, господин, – развёл руками Тиль, – Я же простой слуга. Не умею писать.

– Не хочешь, значит, – лекарь нахмурился, – Ничего, я тебя выведу на чистую воду – и тогда уже казни не избежишь!

На этом лекарь отпустил рукав и позволил Тилю уйти. Оруженосец побрёл обратно, ища глазами Назиру. Присмотревшись, он нашёл место, отведённое для прачек, но девушки среди них не было. Набравшись смелости, оруженосец подошёл к ним.

– Чего тебе надо? – недобро спросила одна, – Опять пришёл развратничать?

– Нет, ничего такого, – поднял он руки вверх, как будто сдаваясь, – Я ищу одну прачку. Красивая, в теле, с родинкой над бровью. Где она?

– Нет такой. И не было, – бросила прачка.

– Как же? Вспомните, вы должны были видеть, куда она пошла…

– Сказано тебе – не знаем! Проваливай, а то будем кричать!

– Да, иди прочь, развратник! – послышалось со всех сторон, – От тебя смердит, как от больного пса!

Это была чистая правда. Если бы Тиль извалялся в навозе, а потом переночевал в свинарнике в обнимку с поросятами, наутро он и то пах бы лучше. Поэтому, несмотря на слабость, он нашёл в себе силы сходить на реку умыться и выстирать одежду, и только после этого вернулся к Альберту. Господин выглядел озабоченным.

– Не кисни, как капуста: казнь отменяется. Манфред живее всех живых! – подбодрил его Тиль.

– Как это произошло?

Казалось, Альберта новость не обрадовала: господин был подозрительно немногословен.

– Не знаю. Он был плох, а потом вдруг выплюнул какую-то гадость и пришёл в себя.

– А Филипп говорит, это ты его спас. Сделал противоядие от отравы, рецепт которого даже императорский лекарь не знал.

Тиль, всё ещё удивлённый подозрительным тоном, решил спросить напрямую.

– Альберт, что не так? Манфред живёхонек, я тоже. Почему у тебя такое лицо, как будто я опять где-то нагрешил?

Рыцарь молчал. Устав ждать, Тиль решил оставить его в покое: раз господин думает, значит, так и надо.

– Я пойду, – сказал оруженосец, – И, если позволишь, я возьму у тебя все эти штуки для письма? Лекарь просил дать ему рецепт: написать я не смогу, но ведь у меня получится нарисовать. Может, буду полезным.

Получив от господина сдержанный кивок, оруженосец удалился.

Москва, 7 сентября 2025 года

– Знаете, что? – послышалось из зала; подавший голос даже не удосужился подняться с места, – Мне кажется, вы заговариваете нам зубы. Вся эта слезливая история про папочку и стейки – зачем она нужна в разговоре о расшифровке манускрипта? Давайте уже перейдём к теме – или же нет на самом деле никакой сенсации? Может быть, нам всем разойтись?

– Вы всегда можете покинуть аудиторию, если пожелаете, – вежливо ответил Никодим, – А я не стану давать решение, не объяснив задачи. Впрочем, я надеюсь, суть вы поняли: расшифровка манускрипта казалась мне единственным способом доказать свою правоту и победить отца. Я взялся за неё с полным пониманием того, что не отступлю.

Впервые открыв эту книгу, я догадался, почему многие криптографы брались за неё: на первый взгляд, шифровка вполне обычная. Кажется, что нужно лишь сопоставить символы из текста с каким-нибудь алфавитом и получить результат. Учитывая, что к нашему времени уже было названо место нахождения манускрипта и его примерный возраст – Европа раннего Возрождения – выбор сводился до минимума.

Разумеется, первым делом я ввёл данные в свою программу. Она проработала сутки и выдала мне, что никаких совпадений не найдено. Если учитывать верность догадок о возрасте и месте, это было попросту невозможно. Я запустил анализ снова, расширив географию и временные рамки, и снова не получил желаемого результата. В третий раз я поставил перед программой задачу, какой ещё не бывало: проверить совпадения со всеми языками всех времён вплоть до нашего. Мой компьютер гудел и дымился так, словно я майнил на нём криптовалюту. Обработка заняла полтора месяца, за которые я дважды оставлял без электричества свой район – разумеется, не намеренно. Я ждал невероятного результата – что-то вроде того, что автор манускрипта был африканским аборигеном, или путал языки, или использовал так много ступеней шифрования, что только программа и сможет с ними справиться… И какого же было моё удивление, когда я получил результат «совпадений не обнаружено».

Текст манускрипта не имел ничего общего с языками, на которых люди говорили или писали на протяжении всей обозримой истории человечества. И, тем не менее, больше всего он походил на средневековый справочник травника или лекаря, на заметки учёного. Как такое может быть? Ваши предположения.

– Может быть, это вымышленный язык? – крикнули из зала.

– Неплохая догадка, – похвалил Никодим, – Некоторые криптографы так и думали. Конечно, первые подобные языки стали появляться гораздо позже, в XVII веке. Но, предположим, автор был настолько гениален, что придумал его, как минимум, двумя веками раньше. Расшифровать вымышленный язык сложно, но возможно: есть определённые правила, по которым он строится. Если кто-то из вас занимался криминалистикой и проводил журналистские расследования, вы знаете, что, даже придумывая себе поддельные имена, человек неосознанно отдаёт предпочтение определённым звуковым сочетаниям. И чем этих имён больше, тем проще вычислить истинное. Также и с вымышленным языком: даже если придумать одному и тому же предмету несколько названий, они будут повторяться, вас выдаст порядок слов и букв, опытному специалисту мгновенно станет понятно, на каком языке вы говорите в обычной жизни.

Как сомелье способен различить нотки всех приправ в глинтвейне, криптограф сделает дешифровку любого текста, сколько бы и чего там не было намешано. Но вот, в чём загвоздка… В нашем текстовом глинтвейне есть и вино, и мёд, и пряности. Но алкоголь не веселит, мёд не даёт сладости, а гвоздика имеет вкус корицы. Из этого можно сделать лишь один вывод: мы упускаем секретный ингредиент. В этой кастрюле есть что-то, чего мы не знаем, некое данное, недостающий кусочек мозаики. Найти его – значит, увидеть полную картину.

– Я думаю, у вас просто СПГС, – подал голос всё тот же беспокойный журналист с кудряшкой.

– Что, простите?

– Синдром поиска глубокого смысла. Вы что, в соцсетях не сидите? Может, это просто ничего не значащий набор символов? Какой-нибудь мошенник нарисовал книжку, чтобы выдать себя за умного доктора, и разводил таким образом доверчивых горожан? Может, он даже писать не умел?

– Я вижу, вы не понаслышке знаете, о чём говорите, – аккуратно уколол Никодим бестактного журналиста, – Однако человек, не умеющий писать, смог вы воспроизвести лишь набор символов, отличить который от настоящего языка можно с первого взгляда. Собственно, как и от бреда сумасшедшего – такие идеи тоже выдвигались. Но если мы не можем постичь смысла – это не значит, что смысла нет. Вы никогда об этом не задумывались?

На этот раз зал молчал. Никодим продолжил.

– В пользу того, что это настоящий язык, и текст имеет смысл, говорит не только опыт криптографов, работавших над манускриптом, но и математика. Частота появления символов, их комбинации, длина слов, – все эти показатели соответствуют прочим естественным языкам. В этом сомнений нет. Текст манускрипта словно калейдоскоп: под каким-углом ни посмотри, напоминает что-то знакомое. Если посчитать информационную энтропию, получится примерно десять битов на слово – как в английском языке. При этом замечено, что некоторые символы стоят только в начале слова, а некоторые – только в середине, что присуще арабскому письму. Частота появления удвоенных и утроенных слов – как в китайском. Да, лексикон сравнительно небогат – но это мелочь, на которую никто поначалу не обращает внимания.

Итак, подытожим: манускрипт написан на естественном языке, на котором не говорит никто из людей, кроме автора самого манускрипта.

– Невозможно! – зашелестел зал.

– Те, кто так думал, как раз и не смогли расшифровать манускрипт. Им нужно было не искать ошибку в доказательствах, а исходить из них.

Графство Яффо и Аскалон, январь 1228 года

Веранда резиденции графа де Бриенна, крепко присоединённая к отвесной скале, возвышалась прямо над морем. Воды его казались светло-бирюзовыми из-за того, что танцевали на мелководье, омывая кораллы и вынося на берег полупрозрачных медуз, похожих на сладкое желе. Ветер ласково трепал флаги на крепости и разносил по сеньориям родные европейцу ароматы свежего хлеба и вина с графской кухни.

Тучный, темноволосый Де Бриенн, сидя за столом, повернутым в сторону моря, придирчиво разглядывал стоящее перед ним блюдо с сыром. Служанка, подавшая кушанье, смотрела в пол, сжавшись в предчувствии очередного выговора.

– Дорогая моя – как тебя там – а, неважно, – бормотал граф, скручивая напомаженные усы, – Что ты опять посмела подать на мой стол? Я ясно говорил тебе, что желаю стаджионато, а ты суёшь мне фреско и даже не краснеешь! Ты вообще понимаешь разницу между вкусом масла с орехами и молока? Хотя куда тебе, ты же, верно, и не пробовала никогда приличной еды…

– Ваша светлость, простите, повар сказал, что стаджионато ещё не созрел. Весь запас, что он готовил пять месяцев назад, вы съели ещё на пиру с Ибелинами…

– Молчать! Я что, позволял тебе отвечать? – от злости дёрнув ус, граф вдруг испугался, что может невзначай вырвать его совсем, и смягчился, – Вот, попробуй сама, что за гадость притащила, на.

Де Бриенн оттолкнул от себя тарелку, она прокатилась по столу и остановилась на самом краю. Встревоженная служанка не знала, что ей делать: где видано, чтобы такой, как она, позволили есть с графского стола?

– Чего ты стоишь, как упрямая ослица? – поторопил граф, – Возьми и попробуй.

Дрожащей рукой девушка потянулась к тарелке и взяла оттуда немного. Мягкий, с молочным привкусом сыр был таким вкусным, что она сама не заметила, как проглотила его.

– Ну, что?

Служанка совершенно не знала, что отвечать. Съеденный сыр был самой вкусной едой, что она пробовала в своей жизни, но граф, кажется, был им недоволен. А спорить с ним – всё равно, что подписать себе приговор…

– Вы правы, ваша светлость. Этот сыр не достоин вашего стола.

– Уйди с глаз моих, – махнул он в ответ рукой, – Ты ничего не понимаешь. Фреско-то хорош, но совершенно не походит к этому говяжьему рубцу! Это уже не триппа а-ля флорентина, а триппа а-ля мизерия¹ получается! Прочь. И пришли в следующий раз вместо себя кого-нибудь сообразительней!

Чуть не плача, девушка пошла внутрь замка и столкнулась в дверях с советником, приведшим к графу гостей. Это были двое мужчин: рыцарь с голубем, несущим розу, на гербе, и небогато одетый господин с чёрными глазами.

– Пожаловали сеньор Капоччи со своим оруженосцем! – слегка в нос прокричал советник.

– Вовремя! – не поворачиваясь, прокряхтел де Бриенн, – Проходите сюда.

Граф жестом предложил Альберту сесть и приказал налить вина. Пришла другая служанка, принеся с собой бутылку, и разлила напиток по бокалам. Тиль стоял позади стула Альберта: лицо его не выражало ни обычной скуки, ни желания поучаствовать в трапезе. Взгляд был спокоен, на вид оруженосец словно повзрослел.

– О, слуга, – граф небрежно махнул рукой, – Ну-ка, ты попробуй этот сыр. Попробуй, и скажи, что думаешь.

Дождавшись лёгкого кивка Альберта, Тиль выполнил графский приказ. Он осторожно взял немного сыра и положил себе в рот. Жевал он недолго, но вдумчиво, и, проглотив, ответил:

– Сыр молодой. Его выдерживали дней двадцать, не больше. Молочный привкус, мягкость. Он называется фреско, вид пекорино тоскано. Сыр сделан правильно, хотя стаджионато здесь бы больше к месту пришёлся.

– Ну вот, вот! Другое дело! Мне бы таких слуг! – восхитился граф.

– Но ваша триппа и без этого не идеальна, – добавил Тиль, – Вместо свежей дикой мяты в неё добавили сушёную, а это, ваша светлость, сами понимаете…

– Что? – негодующе перебил де Бриенн, – Быстро спросите повара, так ли это. Я наслышан о твоём даре. Но если ты, мальчишка, обманываешь меня…

Меньше всего Тиль сейчас походил на мальчишку. На его лице не отразилось ни сомнения, ни страха, когда он услышал слова графа. Теперь он казался не просто возмужавшим, но мудрым и благородным – словно приходился Альберту кровным братом, а не оруженосцем. Служанка побежала на кухню, а когда вернулась, виновато кивнула и подтвердила слова Тиля.

– Значит, так, – процедил сквозь зубы граф, – С поваром я разберусь потом. Сейчас мне интересно другое. Все Святые земли гудят о мальчишке, на которого сошло благословение ума. Говорят, сам император, искупавшись в Иордане, получил его в дар от бога. Это так?

– Слухи преувеличены, – вежливо, но сухо ответил Альберт, – Я много лет обучал его, и он всегда был любознательным. Тиль многое может сказать – но далеко не всё.

– Жаль, – расстроился граф, – Я слышал, Фридриху он даже предсказал будущее. Якобы назвал место, где тот умрёт…

– Откуда вы… Впрочем, это тоже всего лишь слухи. Только сам Господь знает о нашей кончине, больше это никому не дано.

– Разумеется, сеньор Капоччи, – недоверчиво проговорил де Бриенн, осеняя себя крестом, – И всё же, мне интересно, что мальчишка скажет про меня.

– Тиль не предсказывает будущее, – чётко отрезал Альберт.

– Пусть он сам скажет, – граф не хотел отступать и показал на Тиля пальцем с огромным золотым перстнем, – Ты! Скажи, что меня ждёт.

На лице оруженосца промелькнула тревога, глаза дёрнулись, и он успокоил их усилием воли. Видно было, что ему стало тяжело дышать, руки невольно потянулись, чтобы потереть горло.

– Ваша светлость… – прошептал Тиль, но, увидев, что Альберт как бы невзначай сжал левую руку в кулак – теперь это был их особый знак – тут же замолчал.

– Он болен, ваша светлость, – продолжил за слугу Альберт, – Такие вопросы могут только навредить. Всякий раз, когда ему приходится думать, он впадает в меланхолию. Сами знаете, слуги к такого рода вещам непривычны.

– Это, верно, от избытка чёрной желчи, – заметил граф, – Накормите его сенной или ревенем, и дело с концом.

– Боюсь, мы уже всё перепробовали.

– И что же, мальчишка, создавший териак, не может избавить себя от такого пустякового недуга?

От негодования Альберт едва не ударил сжатым кулаком по столу. Встречи со знатными особами, которым нельзя отказать, очень его утомляли, а уж о Тиле и говорить нечего. Рыцарь, как мог, защищал своего оруженосца, но по мере распространения слухов это становилось всё тяжелее.

Тиль умнел с катастрофической скоростью. С того самого момента, как он вылечил Манфреда, не прошло ни дня, чтобы он не сказал чего-то такого, от чего у Альберта округлялись глаза. Тиль знал все травы, что они встречали на пути, ориентировался на местности лучше бедуинов и понимал любой язык, на котором к нему обращались. Поначалу рыцарь полагал, что его друг одержим дьяволом, но после испытаний святой водой, распятием и молитвами стало понятно, что ничего из этого Тиля не пугает. Зато оруженосцу стало внушать страх собственное состояние: держать в себе знания становилось невыносимо, а произносить их – опасно. Тогда Альберт понял, что, отстраняясь от друга, не помогает, а оставляет его с бедой один на один, и придумал этот трюк с кулаком: по нему Тиль определял, можно ли ему говорить или всё же не стоит. К запретным ответам рыцарь относил все магические рецепты, от зелий мужской силы до философского камня, то, что науке ещё неизвестно, и любые предсказания. Последнее вошло в чёрный список сравнительно недавно, когда Тиль случайно проговорился Фридриху о том, что тот проведёт свой последний день в месте с «цветочным» названием. Император объявил, что отныне не ступит ни ногой во Флоренцию – вот насколько он уже доверял слуге, которого недавно намеревался казнить. Позднее, в замке Фьорентино неподалёку от городка Торремаджоре, Фридрих поймёт, что никому не дано избежать своей судьбы – и это будет последней мудростью, уготованной ему.

– Если бы я такое умел – непременно бы вылечился, ваша светлость. Но, как видите, я всего лишь простой оруженосец, – помог сгладить ситуацию Тиль.

– Значит, не знаешь, удастся ли мне жениться на красавице де Лузиньян?

Оруженосец едва заметно поморщился. Вопросы – это то, чего он больше всего стремился избегать. Пока никто его не спрашивал, знания сами не всплывали в голове, и он мог хоть немного передохнуть. Но как только слышал вопрос, тут же понимал, что знает ответ. Так и сейчас: когда граф спросил его о будущем в первый раз, он увидел его смерть – ужасную смерть от удушения, которую устроит ему султан, позвав к себе под предлогом партии в шахматы. Теперь же в голове улыбалась стройная и приветливая девица – та самая Мария де Лузиньян – в подвенечном платье и держащаяся за руку с де Бриенном. Тиль взглянул на Альберта – тот всё ещё сжимал кулак.

– Нет, ваша светлость, я не знаю.

У графа тут же пропал интерес к продолжению беседы. Из вежливости осведомившись у Альберта об успехах Крестового похода, де Бриенн сослался на усталость и отпустил разочаровавших его гостей.

Чтобы прийти в себя, Тиль пошёл к морю, Альберт сопровождал его. Всю дорогу они молчали. Выйдя к воде, Тиль бросил вещи на песок, разделся и вошёл в море. Белая пена ласково омывала лодыжки, мелкие пузырьки поднимались вверх и лопались у поверхности, радостно щекоча кожу. Тиль зашёл по пояс, а затем нырнул, окунаясь с головой в блаженную прохладу.

Когда он вернулся, Альберт сидел на камне и изучал его тетрадь, видимо, случайно выпавшую из сумки. Это была та самая книга для записей, что оруженосец попросил в день чудесного спасения Манфреда. Когда Альберт заглядывал туда в прошлый раз, он видел много различных рисунков: цветы, люди, звёздное небо. Теперь же появилось кое-что принципиально новое.

– Давно ты начал писать? – спросил рыцарь с озабоченностью лекаря, беседующего со смертельно больным пациентом.

– Пару недель, – уклончиво ответил Тиль, – Может, месяц.

– Что это за язык? – Альберт никогда в жизни не видел ничего подобного, хотя и был очень хорошо образован.

– Я не знаю, – вздохнул Тиль.

– Можешь прочитать вслух пару предложений?

– Попробую.

Сев на камень, оруженосец пригладил рукой мокрые волнистые волосы, делавшие его чем-то похожим на загоревшего Христа, и открыл свою книгу на случайной странице. Там был нарисован цветущий чертополох, а рядом ровными рядами одна за другой тянулись неизвестные никому символы. Тиль понятия не имел, как они читаются, но решил действовать по прежней схеме: начать, не задумываясь, и ощутить, что знания сами наполняют его. Так и получилось.

Он читал впервые в жизни, и это оказалось неожиданно интересно и приятно. Тиль чувствовал себя кем-то очень важным, вроде священника за проповедью или глашатая королевских указов. Читая, он тут же понимал написанное и ощущал, как голова вновь наполняется мыслями, словно деревянная бочка вином, грозя выплеснуть драгоценный напиток через край.

Вся страница была заполнена описанием чертополоха, стадий его роста, ботанических особенностей и применения отваров из этого цветка в медицине. Но, несмотря на совершенно утилитарное содержание, отвлекшись от чтения, Тиль увидел, что рыцарь стоит на коленях и плачет, а меч его лежит рядом на песке, отброшенный, как платок чумного больного.

– Эй, Альберт! Что с тобой? – испугался оруженосец.

– Прости меня, – сквозь слёзы взмолился рыцарь, – Я был слишком строг с тобой. Слишком много на себя брал, позабыв о том, что всё в этом мире происходит по воле божьей…

– Перестань, ты же добрейший из всех господ!

– Нет, – он замотал головой, – Прошу, пожалуйста, прости мне мои грехи! Я много злился, когда у меня не получалось тебе помочь. Я унывал, думал, что не смогу, что мне не справиться с моей ношей. Я думал – о, боже, как я мог! – что Господь забыл о нас. Забыл обо мне…

– Альберт, встань же! Вдруг увидит кто? Вот те раз – рыцарь ползает на коленях перед слугой! Судачить же будут! Приди в себя, наконец!

Тиль бросил книгу и принялся трясти рыцаря за плечи, пока тот не прекратил рыдать. Взгляд Альберта прояснился, пелена слёз сошла с него, и голубые глаза заискрились ещё ярче. Он с неохотой подобрал с песка свой меч и вложил его обратно в ножны.

– Что… – тихо проговорил рыцарь, вытирая лицо, – Что ты мне прочитал? Я понял ни слова…

– Пустяки, – признался Тиль, – Просто описание чертополоха.

– Поразительно, – прошептал Альберт, – Когда ты говорил, я словно чувствовал присутствие Бога. Эта речь – я никогда её не слышал, но такое чувство, что всегда знал… Это сложно описать. Будто ангелы сошли с небес и укрыли нас своими крыльями, вложили в сердце веру и достали наружу всё, что в нём было грешного…

– Ты помнишь, что говорил?

– Да, – помолчав, ответил рыцарь, – Я бы не хотел… Не хотел, чтобы ты это слышал.

– Считай, уже забыл.

– Вернёмся, – закончил неловкий разговор Альберт, – Выступаем уже завтра, надо подготовиться. Как только войдём в Иерусалим, состоится коронация Фридриха.

Москва, 7 сентября 2025 года

– Вернёмся, – продолжал Никодим свой рассказ, – к моему отцу. Хотя пока вам, может быть, не совсем понятно, именно он сыграл решающую роль в следующем повороте сюжета. Спустя несколько лет кропотливой работы над манускриптом, настал момент, когда я совершенно отчаялся. На самом деле, я понял, что у меня не выйдет дешифровка, уже спустя полгода, но упорно игнорировал эту мысль и продолжал пытаться. Сказался синдром отличника: когда учишься в институте, любая тема сдаётся, если осваивать её достаточно долго. Но тут – совершенно иной случай.

За время работы я растерял всех друзей, ото всех отдалился. В одиночестве переживать свою профессиональную немощь было вдвойне тоскливо. Прежний пыл противоборства угас, и однажды вечером я понял, что не могу больше сидеть в пустой съёмной квартире – встал и пошёл домой, к отцу. Я просто хотел вернуться, по-настоящему. Не так, как на картине Рембрандта, нет, скорее, как в современном искусстве, пытающемся донести до нас мысль, что любой мусор может вызывать катарсис. Я открыл дверь своим ключом, молча прошёл на кухню и начал заваривать чай, краем глаза заметив, что отец совсем не изменился: так и работает за своим столом, не поднимая головы.

Услышав, что я дома – наверное, узнал по шагам, – отец зашёл на кухню. В руках он держал захваченную по пути банку с сушёными смородиновыми листьями – это моя любимая добавка в чай. «Свежие, только недавно с куста», – сказал он, подразумевая, видно, что никогда не переставал меня ждать. В ответ я предложил прочитать молитву перед ужином, как бы говоря, что не хочу больше споров и ссор. Мы перекусили овсянкой с яблочным вареньем от какой-то прихожанки, я коротко рассказал о том, где был. Отец слушал меня с интересом и задавал вопросы – не те, что вынимают всю душу, бестактно выпытывая цифры и планы, а совсем иные, призванные поддерживать и укреплять. Внутри меня расползалась туманом светлая надежда, что, может, не всё ещё потеряно, и я смогу хотя бы немного продвинуться в своей работе. Мы допили чай, и отец вдруг сказал: «Знаешь, я всё-таки нашёл его».

Сердце ёкнуло. Я сразу понял, о чём он, и что здесь не может быть ошибки: этот тон, эта уверенность были мне хорошо знакомы. Так отец говорил в своей жизни только о двух вещах: о том, что в холодильнике хлеб неделями не черствеет и о Боге.

«Хочешь на него взглянуть?» – спросил он. Конечно, я хотел. Мыслимо ли упустить возможность увидеть оригинал книги, в которой было написано «не убий» и из-за которой были убиты миллионы?

Пасук лежал на рабочем столе отца, словно был обыкновенной книгой, которую листают от скуки, попивая кофе. Потемневшая от времени обложка напоминала кожу египетской мумии, вызволенной из саркофага. Страницы переплёта, жёлтые и сухие, хаотично выглядывали друг из-за друга, как зрители в театре, и, на удивление, даже не были тронуты мышами.

В том, что это была та самая первая Библия, не было никаких сомнений. То, что покажет потом радиоуглеродный анализ, можно было почувствовать, просто стоя рядом: от книги веяло святостью так, что душа трепетала сильнее, чем трава на ветру, глаза наполнялись слезами и дыхание перехватывало, словно у только что облитого ледяной водой. В ушах стоял звон, но не тот, что обычно, похожий на ультразвук, а будто кто-то вдалеке поёт а капелла. Мне кажется, я до сих пор слышу это пение… Я хотел прикоснуться к пасуку – и не мог, казался себе слишком нечистым для этого действия. Пыль грехов, что к тому времени облепила меня с ног до головы, почти визуально явилась тогда моему взгляду. Желание раскаяться в собственных ошибках обожгло, как горящие угли серафима из книги пророка Исаии – или из стихотворения Пушкина, если поэзия вам ближе: я встал бы на колени, если бы отец не удержал меня.

«Полно, Никодим, полно. Исповедоваться будешь позже и не передо мной, – сказал он, держа меня за плечо, – Открой. Он не кусается». Дрожащей рукой я потянулся к Библии и тронул её обложку: она была шершавой и тёплой, как шкура вола, из которого была изготовлена – то ли из-за того, что нагрелась от лампы, то ли сама по себе. Я сразу вспомнил своё детство в деревне, в доме дедушки: вечерами, когда становилось прохладно, приятно было убежать в хлев, прижаться к коровьему боку и греться так, пока не заснёшь.

«Где ты его нашёл?» – спросил я, не в силах оторвать ладони. «Там, где никто не знал его истинной ценности, – ответил отец, – Эта книга много веков пролежала забытой, а после была найдена чёрным археологом в одной из пещер в Акко и с тех пор сменила много владельцев. Каждый, кто обладал пасуком, стремился поскорее от него избавиться». «Оно и понятно, – подумал я, – Кому понравится вечно испытывать муки совести, проходя рядом с ней? Уж точно не продавцам с чёрного рынка». А вслух сказал: «Удивительно хорошо сохранилась!». Отец улыбнулся и промолчал.

Я открыл книгу на случайной странице и вновь оказался под ледяным водопадом. Но в этот раз одним ведром явно не обошлось: лёд так и тёк по голове, по спине, и по всему телу, так что пришлось даже зажмуриться секунд на пятнадцать. Когда я отрыл глаза, увидел, что никакого обмана зрения не было: страницы пасука покрывали те же самые символы, что набили мне оскомину в манускрипте!

Дар речи оставил меня. Я стоял как соляной столб, словно жена Лота, обернувшаяся на Содом. А отец заглянул мне через плечо, сверился со своими записями и сказал: «Это история пророка Ионы. Твой камень преткновения».

Этот сюжет был ненавистен мне с детства. Я всегда сравнивал себя с Ионой, а потому очень ему сопереживал. Когда он решился уплыть, избегая выполнения божьего приказа, я мечтал, чтобы побег удался хотя бы ему. Это дало бы мне надежду на избавление от отцовских проповедей. Но его корабль попал в шторм, моряки выкинули Иону за борт – о, как я негодовал, ненавидя этих мелочных людишек, спасающих свои шкуры, – и отступника проглотил кит. Смерть в брюхе рыбины была бы не лучшим исходом, но она могла сделать его непобеждённым, я бы принял такой финал, скрепя сердце. Нет – Иона сломался, сдался, начал молиться и просить прощения – и тогда я начал ненавидеть уже его самого. Все истории, что заставлял меня заучивать отец, я спокойно повторял по памяти. Но когда дело доходило до пророка и кита – пыхтел, краснел и молчал. Но в тот момент, стоя перед пасуком, я понял, что путь Ионы и был моим путём. Мы оба бежали от Бога и оба в итоге нашли спасение в нём.

Иерусалим, 18 марта 1229 года

Песочно-жёлтые стены храма, местами украшенные мозаикой, литьём и разными породами мрамора, безмятежным берегом вдавались в морскую голубизну яркого восточного неба. Пенились облака, порой закрывающие солнце и спасающие от палящего зноя всех, кто пришёл на коронацию Фридриха. Людей было немного, да и мало кто из них считал правомерными происходящие действия: крестоносцы не провели ни одного боя, не пролили ни капли крови – если не считать, конечно, кровь своих же братьев-христиан. Залогом победы Фридриха была сделка с неверными, в которой обе стороны смогли удовлетворить свои интересы. И те, кто медленно, как поросший травой мутный Иордан, стекали под арочный свод, тоже имели собственные, корыстные цели, жаждали выгоды. Тиль знал мечты и чаяния каждого, на кого смотрел хотя бы минуту, а потому шёл, опустив глаза, не желая созерцать всю грязь, что люди скрывают в себе. Склонённая голова, руки в замок, ссутулившаяся под невидимым бременем спина – в последнее время это была его обычная поза. Прежде чёрные, как смоль, волосы припорошило серебром, весёлые глаза, тёплые, как угли в костре, превратились в холодные речные камни. Он почти перестал разговаривать, поскольку каждый услышанный вопрос, каждая случайная мысль приносили ему мучения, становились крупной каплей в море, которое уже вот-вот грозило потопить оруженосца. Альберт видел это и страдал не меньше друга, но только поделать ничего не мог.

Зайдя в храм, они встали за спинами прочих. Внутри было светло, чадили свечи, дым от них поднимался под самый потолок, откуда, сквозь круглое отверстие, выходил огромного диаметра солнечный луч, очерчивая место, куда встанет Фридрих. Императора долго ждать не пришлось: он появился в сопровождении нескольких рыцарей. Богатые красные одежды его украшал широкий кожаный пояс с серебряными вставками. На нём висели ключи от Иерусалима, которые передал кади Наблуса по приказу Аль-камиля. Один из рыцарей нёс на красивой шёлковой подушке с золотой бахромой корону властителя святого города. Драгоценные камни на ней переливались и искрились, как волны на солнце. Ярче всего сияли росой бриллианты на золотом кресте.

Шёпот стих, началась молитва. Император сосредоточенно произносил заученные слова, что должны были прозвучать на церемонии, добавляя иногда ещё что-то вполголоса – видно, просил Бога о чём-то личном, чего не следовало знать тем, кто теперь обязан будет неукоснительно подчиняться его приказам. В один момент, когда тишина слегка затянулась, «аминь» прозвучало как-то особенно внезапно и громко, так что Тиль непроизвольно поднял голову. Глаза его забегали по толпе, стараясь ни за кого не цепляться, но их как магнитом тянул монах в чёрной рясе, решивший вдруг сменить место, на котором стоял. Он двинулся вперёд, желая приблизиться к Фридриху, и Тиль заметил – вернее, почувствовал – что это тот самый европеец, игравший с ним в Акко, а потом принявший облик Назиры, исчезнувшей так же внезапно, как и возникшей. Его чёрные глаза скрывают безграничную ненависть, а одежды – невероятно острый кинжал, клинок которого смазан тем же ядом, которым отравили Манфреда. На гарде искусно выгравирована фраза «Stupor mundi mors»².

В следующий момент произошло сразу три события, составивших собой завершающий аккорд в мелодии шестого крестового похода: Фридрих собственноручно водрузил себе на голову корону, монах метнул нож, а Тиль выскочил между ними, принимая удар на себя. Оруженосец был ростом выше императора, поэтому клинок вошёл ему в живот, чуть ниже груди. Тиль повалился, как мешок, упавший с повозки.

Рыцари мгновенно обнажили мечи и обступили Фридриха неприступной стеной, лжемонах ловко смешался с толпой, повалившей прочь из храма. Под испуганные возгласы женщин Альберт кинулся на помощь другу, которого вот-вот могли затоптать, и оттащил его сторону, получив несколько ударов ногами бегущих по лицу и рукам. Щека окрасилась кровью, рана неприятно саднила, но сейчас было не до этого.

– Тиль, ты меня слышишь? Тиль?

– Да, – оруженосец разлепил веки, и Альберту показалось, будто глаза его вернули прежнюю теплоту.

– Отлично! Скажи мне, как тебя вылечить? Какое сделать лекарство? Ты ведь всё знаешь!

– Знаю, – попытался улыбнуться Тиль, – Ничего не нужно.

– Как же… – не понял рыцарь, – Ты же… Я приказываю тебе не умирать! Не оставляй меня!

– Всё будет хорошо, – спокойно, тихо ответил оруженосец, – Ты будешь жить долго. Ты ведь сохранил ту колбу с пушистой плесенью, что я тебе дал?

– Да, но…

– Не потеряй её. Когда сильно заболеешь, она поможет тебе поправиться. Ты выздоровеешь. У тебя родится трое милых детишек: две девочки и мальчик. Ваши потомки станут кардиналами в Лионе и Риме. А один будет играть на органе – о, какая это будет музыка, Альберт! Я слышал её. Сейчас такую не играют… Только, Альберт, возьми к себе и мою девочку, мою дочь. Иначе она…

– Тиль, надо остановить кровь…

– Нет. Надо остановить бесконечный поток мыслей в моей голове. Только это невозможно. Я съел плод с Древа познания, Альберт. С того самого, представляешь? Только он, похоже, уже перебродил, как вино нашей ключницы. Главное, не говори ей, что я тебе рассказал!.. Всё случилось в тот день, когда тамплиеры покушались на Фридриха у Иордана. Тогда, в пустыне, дьявол искусил меня, обернувшись прекрасной девушкой. И это он позвал меня сыграть в Акко, желая выиграть душу, которую ты спас. Жаль, что я так поздно всё понял…

– Что? О чём ты говоришь? Ты бредишь… Я найду лекаря.

– Стой, – он вцепился Альберту в руку, – Я скажу тебе, что самое главное узнал Адам, когда съел запретный плод. Он узнал себя. Понял, что он не просто человек, а что он отдельный, особенный человек. И это стало источником нескончаемого греха и самых больших радостей, что нам доступны.

– Я не понимаю…

– Я тоже… – говорить становилось всё тяжелее, Тиль словно уходил куда-то глубоко на дно, и толща воды давила на него, не давая вздохнуть, – Я тоже понимаю совсем мало из того, что знаю. Просто запомни. Запомни и жди, когда… когда будешь достаточно мудр.

– Тиль!

Молчание.

– Тиль!!! О, Господи, помоги ему! Спаси его, Господи!

– Не надо, – еле слышно прошептал оруженосец, – Он же… слышит. Твоя боль… его…

В глазах Тиля кругом замерло отверстие в потолке, из которого лился свет. Казалось, они словно зеркало отражают луч, застывшие, как кристаллы льда в пещерах вечной мерзлоты, и такие же необыкновенно чистые.

Альберт разразился рыданиями. Погиб не просто его друг – смысл его жизни, Божье предназначение, то, что делало рыцаря самим собой уже много лет – умерла большая часть его самого. Он даже не пытался взять себя в руки, подумать о том, что происходит прямо за спиной: может, там идёт бой, а может, Иерусалим уже снова перешёл к мусульманам, и он остался здесь последним христианином – это было сейчас неважно. Альберт, не раздумывая, бросился бы на меч, если бы не верил так неистово, что непростительный грех лишит его надежды встретиться с Тилем на небесах.

– На этом месте умирает уже третий необыкновенный человек, – задумчиво прозвучал вдруг голос позади, – Удивительное совпадение.

Обернувшись, Альберт увидел Фридриха. Он стоял, весь сияющий и яркий, но лик его был сер, как покрытый слоем пыли драгоценный сосуд в замковой сокровищнице. Храм уже опустел, и только император с преданными ему рыцарями оставались внутри. Сначала Альберт не понял, о чём говорил Фридрих, но потом разглядел, что тёмная кровь Тиля растекалась по какому-то мозаичному кругу на полу. А прямо над ним в окружении свечей стояла икона с распятым Христом, кровь которого стекала на череп Адама, похороненного в том же месте. А это значило одно: здесь, на Голгофе, закончили свой земной путь первый человек, сын Божий и слуга сэра Капоччи, неграмотный сирота, взятый на попечение юным рыцарем, Джентиле из Палермо.

Москва, 7 сентября 2025 года

– Язык, на котором написан манускрипт, – продолжал пресс-конференцию, уже давно превратившуюся в монолог, Никодим, – это язык ангелов. Не тот, что пытаются пропиарить израильтяне в своём «Сефер Разиэль ха-малах»³, изначально написанном на арамейском, нет. Настоящий. Знакомый всем нам, всеми забытый. Именно поэтому он так похож на разные языки и одновременно не совпадает ни с одним из них. Каждый народ запечатлел в своих речах частицу божественного, оттого нам так приятны стихи и книги, оттого-то лучшие из них и поражают нас до глубин души, касаются сердца, заставляют раскаиваться и меняться…

– Никодим, извините, но у нас у всех уже ощущение, что мы на проповедь попали, а не на пресс-конференцию… – перебили вдохновенную речь из зала.

Выступающего это ничуть не смутило.

– А, вы все атеисты? – спросил он, – Поднимите руку, пожалуйста, кто считает, что Бога нет.

Отреагировала половина зала.

– Окей, благодарю. А верующие есть?

Примерно третья часть аудитории.

– Остальные, я так понимаю, ангостики? – продолжил Никодим, – Сомневающиеся?

– А какое отношение это имеет к криптографии? – протестовал зал.

– Да! – добавили с задних рядов.

– Как я уже говорил, самое прямое. Как и ко всему, что происходит в ваших ничтожных жизнях, – этим болезненным уколом в сторону совсем уж бестактных оппонентов Никодим показал, что разговор приобретает серьёзный оборот.

– Извините, но вот это уже совершенно неприемлемо! Следите за выражениями! – оскорблённая толпа набухала от гнева, как участок кожи, поражённый аллергией. У человека нередко бывает такая реакция даже на лекарства, способные его исцелить.

– В таком случае, потерпите меня всего минуту и позвольте прочесть отрывок из манускрипта. Он-то для вас, надеюсь, имеет отношение к криптографии?

Журналисты немного успокоились. Красные огоньки диктофонов вновь замигали в полумраке аудитории, занавешенной снаружи пеленой дождя.

Никодим развернул свою записную книжку, перекрестился и начал читать. С первым же словом толпа вздрогнула, будто коснувшись раскалённой сковороды, поскольку голос учёного совершенно изменился: он зазвучал оглушительно громко, везде и нигде, но сильнее всего – в их головах. Никодим произносил какие-то слова, вроде бы, известные, но, в то же время, никто не знал их значения. И каждый звук, каждый слог рентгеном просвечивал людей насквозь, выставляя наружу всё, что есть внутри, глубже органов и костей, глубже клеток и бактерий. На лицах слушающих застыло выражение полнейшего шока, у кого-то – даже ужаса, многие беззвучно плакали, не в силах предпринять ничего. Со стуком попадали на пол ручки и блокноты. Кудрявый журналист из жёлтой газеты, спрашивавший Никодима о стейках и женщинах, в сердцах разорвал своё профессиональное удостоверение. А опоздавший корреспондент, потратившийся на такси, пошёл к выходу, доставая из кармана телефон.

– Извините, это очень срочно, – растерянно сказал он, – Я должен позвонить матери. Нужно сказать ей, что я люблю её… и приеду.

– Я тоже, – прошептал мужчина с первого ряда; он был весь в слезах, и даже на столе перед ним образовалась небольшая солёная лужица, – Я тоже должен был. Но уже слишком поздно…

После них заговорили и другие: кто-то упоминал родителей, кто-то собственные ошибки и преступления. Выдавали семейные и личные тайны, плакали, каялись, обещали вернуться к жёнам и мужьям, вспоминали о детях. Их стенания вскоре слились в горький, протяжный вой. Со стороны могло показаться, что в этой аудитории смотрят какой-то документальный фильм о городе, уничтоженном войной.

Никодим захлопнул книгу. Через несколько минут наступила тишина.

– Что… что вы только что прочитали? – удивлённо спросил один из тех, кто причислял себя к верующим.

– Описание чертополоха, – спокойно ответил Никодим, словно ничего не произошло, – Стадии его роста, ботанические особенности, применение отваров.

– А почему вы сами… почему с вами не произошло… ну, то что было со всеми?

– О, со мной это происходило не раз. Первая сотня прочтений далась очень тяжело. Но потом я исповедовался, причастился и попросил прощения у отца. А он у меня. Это как стирка: сначала вода очень грязная, но с каждым разом – всё чище и чище. Если, конечно, прилагать определённые усилия.

– Значит, прочесть это может лишь человек с чистой душой… Выходит, манускрипт и правда написан ангелом!

– А вот тут вы ошибаетесь. Его автор – человек по имени Джентиле, как я уже сказал в самом начале.

– Кажется, ещё вы говорили, что он записал свою историю в одной из глав, – оживились и прочие журналисты, – Мы очень хотели бы её услышать.

– С этого и надо было начинать, – улыбнулся Никодим, и первый солнечный луч подсветил его волосы, – Итак, корабль императора Фридриха II вошёл в порт Акко…