Czytaj książkę: «Мужчина в тени»

Успехи у нас действительно громадны.

Черт его знает, если по-человечески сказать, так хочется жить и жить.

С. М. Киров

Серия «Суд сердца. Романы Марии Вороновой»

© М.В. Виноградова, текст, 2026

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

Июнь

В этом году Зоя впервые никуда не поехала на каникулы, решив поработать в клинике, где летом рады каждой паре рук. Родители немного погоревали насчет свежего воздуха, солнца, моря и витаминов, которых она недосчитается в своем растущем организме, помахали перед носом путевкой в Крым, но быстро отступились, зная, что своенравная дочь все равно сделает по-своему.

Иногда в солнечные дни Зоя скучала по морю, но ни разу серьезно не пожалела о своем решении. Клиника без студентов и половины докторов, уехавших в отпуск, оказалась настоящим кладезем знаний и опыта. Ей позволяли мыться на операции, осматривать больных и заполнять истории болезни, врачи занимались с нею, звали посмотреть сложные случаи и объясняли многие тонкости, которые не узнаешь от преподавателей в институте. Однажды Зою поставили «на крючки» к самому профессору Бахтиярову, который всю операцию гонял ее не только по хирургии, но и по общей культуре. Зоя ответила почти на все вопросы величавого профессора, особенно из последней области, как-никак мама с папой всю жизнь готовили дочку к гуманитарному образованию. Крючки она, кажется, тоже держала сносно, во всяком случае, ни разу не получила корнцангом по рукам. Размывшись, Бахтияров заметил, что «хирургия – не женская специальность, но из девочки, пожалуй, выйдет толк. Если будет помнить, что золотые руки только тогда имеют ценность, когда прикреплены к светлой голове». Чтобы не быть голословным, Бахтияров предложил ей за каникулы написать реферат о механизмах тромбообразования. Это дисциплинирует ее ум и привьет вкус к научной работе.

Зоя поблагодарила профессора, но в библиотеку, откровенно говоря, не тянуло.

Слишком много было всякого интересного в клинике, Зоина бы воля, она бы вообще оттуда не выходила.

Однажды она отдежурила сутки, а потом осталась еще на целый день. За ночь было много поступлений, Зоя устала и утром хотела пойти домой, но как откажешь, когда тебя зовут ассистировать на резекцию желудка, будто настоящего врача? Следом сразу созрела непроходимость, потом подали сомнительный аппендицит, который по классике жанра наблюдали сутки и приняли решение оперировать за три минуты до конца рабочего дня.

Только в восьмом часу вечера Зоя на автопилоте добрела до своей кроватки и упала в нее абсолютно счастливая. И проснулась только поздним утром от звонка Лизы. Подруга требовала немедленного Летнего сада. Организм требовал спать дальше, но Зоя решила, что Лиза важнее.

День действительно начинался такой, что жаль проводить его дома. Солнце будто одело Ленинград в яркий летний сарафан с голубой косынкой неба. Зоя шла по городу, радуясь краскам лета, правда, с непривычки глаза быстро устали.

Лиза в кремовом платье в бледный цветочек ждала ее на скамейке под деревом с книгой в руках, как настоящая тургеневская девушка. Сквозь листву на нее падала кружевная тень.

Зоя уселась рядом и сквозь крону дерева стала смотреть на солнце.

– Надо ловить момент, – сказала Лиза.

– Угу.

Кажется, она задремала, потому что не заметила, как Лиза принесла два вафельных стаканчика.

Мороженое быстро таяло, и есть пришлось стоя, чтобы не попало на платье.

Зоя поглядела на обложку Лизиной книги. Шекспир в оригинале. Бр-р! Сейчас бы она тоже это читала, если бы поступила на филфак.

– Интересно? – спросила она. Зоя училась в английской школе, где Шекспира не обошли стороной, но из всего наследия великого поэта и драматурга в голове засела только строка: Tired with all these, for restful death I cry¹. Иногда ее бывало к месту ввернуть, когда приемник захлебывался от сложных пациентов, но сам Шекспир, кажется, имел в виду нечто другое.

– Круто!

– А по мне так бред.

– По тебе все бред, кроме как в кишках копаться.

Зоя попыталась вспомнить, когда последний раз читала не литературу по специальности и не легкий детектив в метро, а что-то увесистое, важное для человечества. И не смогла.

– Все бред, – не стала она спорить, – но Шекспир особенно. Каждый герой так просто мечта психиатра. Отелло увековечил свое имя не только в пьесе, но и в названии психического расстройства, Гамлет удачно сочетает в себе симптомы шизофрении и биполярки, у Офелии тоже не все дома… Кого ни возьми, короче.

– Умеешь ты все опошлить! А Ромео и Джульетта?

Зоя улыбнулась. Недавно они с Лизой посмотрели фильм Франко Дзефирелли и остались под впечатлением, Зоя поменьше, а Лиза просто влюбилась, сама не зная толком в кого.

– Жалость к их трагической судьбе мешает понять, что они были просто придурковатые подростки, – сказала Зоя, тут же пожалев, что посягнула на святое, и не исключено, что сейчас ее будут бить.

Но Лиза только достала носовой платочек, вытерла пальцы от мороженого и села обратно на скамейку. Зое она платочек мстительно не предложила, пришлось сорвать с дерева пару листочков.

– Придурковатый подросток – это ты, – буркнула Лиза, – не понимаешь метафору.

– Ну, может, лет триста назад это еще было актуально, но сейчас-то…

– Великое произведение и не должно быть актуально. Там вечные ценности.

Зоя засмеялась:

– Какие? Кровная месть и любовь с первого взгляда? И то и другое чушь собачья.

Лиза насупилась:

– Не чушь.

– Чушь. – Зоя сама не знала, зачем спорит. – Ну кровная месть еще туда-сюда, но любовь с первого взгляда – это явный признак, что люди с головой не дружат.

– Ты дружишь.

– Угу.

Зоя закрыла глаза. Невесомый летний ветерок ласково перебирал листву над ее головой, будто шептал обещания счастья. Лиза влюблена в Шекспира, вообще в Средние века, в романтику страстей, в рыцарство, верность женщин и отчаянную храбрость мужчин. Могла бы стать Дон Кихотом, если бы родилась лет на пятьсот пораньше и мужиком.

Нет, любви с первого взгляда не бывает, и тот, кто в нее верит, рискует попусту растратить свою жизнь. И, может, в Средние века и были какие-то плюсы, кроме повального педикулеза, но Зое больше нравилось жить сейчас, когда человек сам выбирает себе профессию и спутника жизни. Да и вообще, и так в приемнике по выходным не протолкнуться, а если бы мы до сих пор жили по средневековым законам, то в каждом дворе пришлось бы открывать травмпункт, желательно с моргом. Нет, Шекспир устарел со своими страстями, и слава богу.

– Приземленный ты человек, – протянула Лиза с укоризной, – прямо как моя мама. Может, нас с тобой в роддоме подменили?

– Может, и подменили. Но теперь-то уже что… Не знаю, как ты, а я к своим предкам привыкла.

Лиза вскочила со скамейки:

– Пойдем на речном трамвайчике прокатимся? А то смотрю на тебя, и меня тоже рубит.

Август

Ирина вдруг поняла, что сама хочет поехать с Егором на школьный базар. Начальная школа позади, и кто знает, сколько еще раз первое сентября будет для него чудесным днем, а покупка ручек и тетрадок – сборами в волшебное путешествие в страну знаний? Еще год, может быть, два, а потом реальный мир заберет его к себе окончательно и бесповоротно.

– Не выдумывай, – сказала мама, – куда ты поедешь от грудного ребенка?

И в самом деле, куда? Ирина молча налила себе еще чаю. Почему так? Кажется, все позади, прожито и прощено, и теперь они взрослые люди в мирном сосуществовании, и столько сил потрачено, чтобы этого достичь, а одно мамино неосторожное слово, и тут же поднимается со дна души жгучая детская обида – уже теперь и не вспомнить, на что…

Гортензия Андреевна кинула на маму короткий острый взгляд, но тоже промолчала. Видимо, по профессиональной привычке не могла подрывать родительский авторитет.

– Да я сам себе куплю тетрадки, не волнуйтесь, – заверил Егор, – а больше ничего не надо, форма нормальная, портфель клевый, и кроссовки супер!

Ирина бросила взгляд в коридор, посреди которого валялись суперкроссовки. Егор, слава богу, не испытывал особого пиетета перед «фирмой» и за лето довел модную обувь до полной агонии.

– Егор, кроссовки – это обувь для спортивных занятий, – веско произнесла Гортензия Андреевна. Очевидно, родительский авторитет Ирины не был для нее столь же незыблем, как авторитет мамы, – а на уроки следует ходить в туфлях или полуботинках.

Володя вдруг захохотал в своем детском стульчике.

– Вот твои кроссовки после лета считай что как раз полуботинки, – засмеялся Кирилл, – а еще у тебя полуноски и полумайки.

– И полуформа, – поддакнула Ирина, вспомнив, что брюки уже к концу учебного года приобрели дерзкий фасон «от долгов бегать», а за лето Егор вырос сантиметров на пять.

– И полубокс, – добавила мама, – надо подстричься перед первым сентября. Кирилл – мужчина, конечно, ответственный, но, похоже, ты права, Ира. Лучше тебе самой поехать и все проверить. А мы тут с Гортензией Андреевной справимся, все же у Женечки уже есть два прикорма.

Ирина чуть не поперхнулась чаем от этого неожиданного заявления.

– Утром покормишь ребенка, и поезжайте, – продолжала мама, – а мы тут на кашках и творожке до вечера как-нибудь продержимся.

– Спасибо, мама! – пробормотала Ирина, не вполне веря, что мама предлагает это искренне, а не просто хочет покрасоваться перед Гортензией Андреевной и Кириллом в роли заботливой бабушки.

Не так просто, знаете ли, искоренить условный рефлекс. До глубокой ночи Ирина ждала маминого «я надеялась, ты сама поймешь, что нельзя бросать грудного ребенка!», хлопанья дверью и объявления дочери бойкота, как всегда бывало в детстве, когда Ирина принимала мамино разрешение что-то сделать за чистую монету, – но в этот раз обошлось. Мама даже проснулась раньше всех и приготовила омлет, пока Ирина кормила Женечку, и расцеловала их с Егором на прощание.

В электричке Егор спал, прильнув к ее плечу, а Ирина с грустью думала, что, чем лелеять детские обидки, лучше подумать о собственных материнских промахах. Она была неважной матерью старшему сыну. Горькая правда, но надо ее признать. После развода она так сосредоточилась на собственных страданиях, что совсем не думала о том, что сыну тоже плохо. Да, он был тогда маленький, мало что понимал, но от этого, наверное, ему было только хуже, когда большое и родное существо, обнимавшее его и катавшее на плечах, вдруг исчезло неизвестно куда. Неизвестно куда исчезла и веселая ласковая мама, а ее место заняло вялое, глухое от боли создание, через силу выполнявшее свои родительские обязанности. Егор чувствовал перемены в матери, не мог не чувствовать, был растерян, ему было грустно, но Ирина не хотела этого знать.

Она старалась создать сыну веселую и радостную жизнь, но вся ее забота была отравлена мыслью: «Мы должны были делать это втроем, а не вдвоем!» Ирина водила Егора в театры, музеи, парки аттракционов и хотела радоваться вместе с ним, но рядом гуляли счастливые полные семьи, и душу затапливала едкая тоска оттого, что она с ребенком одна и дома ее никто не ждет. Причем, странное дело, в этой неутолимой, почти несносной боли не было ни капли тоски по ушедшему мужу. Ни на секунду не посетило ее сожаление, что вот, покинул меня человек, с которым мне было хорошо. Не было ей хорошо, но статус замужней женщины стоил того, чтобы плясать вокруг никчемного нытика. А после развода страдать, будто с нее кожу содрали.

Егор глубоко вздохнул во сне, Ирина чуть подвинулась, чтобы ему было поудобнее, и стала вспоминать дальше, стараясь не жалеть себя.

Она не любила первого мужа, даже влюблена в него не была никогда. Просто он предложил жениться, а время поджимало. Ну как время… Мама, другие женские родственники, замужние подружки в унисон исполняли хорал про принца, про довыбираешься, пробросаешься, засидишься и останешься. Ну и небольшая сольная партия от мамы «не Софи Лорен». Что ж, подумала тогда Ирина, главное ведь печать в паспорте и кольцо на пальце, а человек – это уже вопрос десятый. Каким мужа воспитаешь, таким и будет. Всем, в конце концов, ясно, что мужик – это примитивное создание, глина в умелых руках умной женщины. Черт его знает, если бы она тогда умела видеть в человеке человека, может, муж от нее и не ушел бы… Только где ей было этому научиться…

Ирина решительно тряхнула головой, отгоняя коварно подкрадывающуюся змею жалости к себе. Сейчас не об этом.

Своего женатого любовника она тоже не любила. Он, в общем-то, даже не очень ей и нравился, но ради вожделенного замужнего статуса она упорно выкорчевывала его из семьи, как старый пень, тратя все силы на эти земляные работы. На ребенка почти ничего не оставалось, жизнь была подчинена одной цели – выйти замуж во что бы то ни стало, нарастить новую кожу, чтобы не так больно было жить.

Кирилл до сих пор считает, что она его спасла, а на самом деле все наоборот, это он вытащил ее из такого болота, что вспоминать страшно.

Как бы то ни было, а Егор рос рядом с убитой горем матерью. Будем честны, с потихоньку спивающейся матерью. Понимать этого он еще не понимал, но чувствовал.

Потом в их жизни появился Кирилл, добрый, деликатный, Ирина радовалась, что ребенок обзавелся хорошим другом и заботливым отчимом, и не понимала, что чужой человек в доме, даже самый распрекрасный – это стресс. Она почему-то была уверена, что раз сама на седьмом небе от счастья, то и сын тоже счастлив.

Егор все переносил спокойно и с достоинством, но бог знает, что у него на душе. Он до самозабвения любит читать, чем восхищает всех родных и знакомых, только вот от хорошей ли жизни эта страсть? Не бегство ли от тяжелой повседневности? Может, будь он хоть чуточку счастливее, так больше времени бы посвящал нормальному мальчишескому хулиганству?

Да, конечно, не он первый и не он, увы, последний рос у измотанной разведенной матери. Только вот у Егора теперь два братика, и детство у них совсем иное. В спокойствии, в любви, в радости, с веселой мамой и надежным отцом. Будет ли он сравнивать? Поймет ли, чего был лишен? И возможно ли как-то возместить ему сейчас грустное детство?

«По моему собственному опыту скорее нет, чем да, – пробормотала Ирина себе под нос, – сейчас все у нас с мамой отлично, но прошлое как осколок, застрявший в жизненно важной и хирургически недоступной зоне. Удалить невозможно, и вроде бы оброс рубцами, а все равно покалывает…»

Тут электричка, вздыхая тормозами, подошла к вокзальному перрону, и Ирина решила, что самобичевания на сегодня, пожалуй, достаточно.

Войдя в квартиру после долгого отсутствия, Ирина с порога бросилась прикладывать женскую руку, но тут же остановилась. Времени у нее мало, а Кириллу и так нормально. Смысл суетиться, если муж все равно ничего не заметит? Поэтому она, пока Егор стригся в парикмахерской, спокойно приняла душ, после трех месяцев мытья в бане наслаждаясь каждой его каплей, переоделась в нарядный городской костюм, выпила кофе и спустилась во двор, где ее уже поджидал свежеподстриженный сын.

Егор уже где-то выяснил, что большой школьный базар работает в фойе дворца культуры, и они отправились туда.

Ирина любила бывать в этом огромном здании, красивом, несмотря на полное отсутствие архитектурных излишеств. Ей нравились широкие лестницы, массивные двери, просторные аудитории и гигантский актовый зал с красными бархатными креслами. Находясь здесь, она невольно начинала проникаться симпатией к советской власти, отгрохавшей такой дворец для своих трудящихся. Правда, где еще есть такие прекрасные дворцы, куда любой человек может зайти совершенно свободно. Хочешь – иди в библиотеку, хочешь – на лекцию, хочешь – в кружок, а не хочешь – просто сиди в красивом интерьере. Никто тебя не выгонит. И детей приводи, им тоже найдут подходящее занятие. В этом году Володе, пожалуй, еще рано, а на следующий можно его уже куда-нибудь определить. Секции тут на любой вкус.

Правда, сегодня Гермес потеснил муз. Фойе было плотно заставлено прилавками, вдоль стен вытянулись длинные ряды вешалок со школьной формой, заслоняя работы юных художников, и даже внушительный гипсовый бюст Ленина как-то терялся на фоне разноцветных школьных ранцев. Прилавок с книгами располагался в самом дальнем углу и совершенно не бросался в глаза, но Егора туда немедленно примагнитило. Ирина подошла следом, прикидывая, хватит ли у нее денег на школьное снаряжение после того, как они с сыном скупят весь книжный ассортимент.

К счастью, первая половина произведений была дежурной советской макулатурой, а вторая уже имелась в их домашней библиотеке.

Со смешанными чувствами облегчения и разочарования Ирина повернулась к отделу школьной формы, но тут Егор вдруг впился глазами в книгу, на обложке которой два плохо нарисованных космонавта кружили вокруг черной дыры.

– Мама, купим, пожалуйста?

Ирина с удивлением взглянула на сына, который давным-давно презирал литературу для школьного возраста и старался лишний раз не притрагиваться к ней, чтобы никто не подумал, будто он еще маленький.

– Это про Алису, – пояснил сын благоговейным шепотом.

«Про рок-группу, что ли?» – едва не спросила Ирина, но сообразила, что перестройка, хоть и идет полным ходом, настолько все-таки еще не раскочегарилась.

Судя по обложке, Льюис Кэрролл тут тоже ни при чем, как и вообще настоящая литература, каковую только и следует читать приличным мальчикам. Но раз сыну это важно, то надо купить без долгих разговоров. А то пока она будет выспрашивать, что да почему, хорошая ли это книга или низкопробное чтиво, народ подтянется и расхватает дефицит.

Ирина достала кошелек.

– С нагрузкой, – процедила продавщица, прикладывая к неведомой Алисе компактный томик цвета крови и с легким ароматом плесени.

С нагрузкой так с нагрузкой.

Получив вожделенную книгу, Егор прижал ее к груди, как обретенное дитя, и понесся к ближайшему подоконнику. Решив дать ему немного насладиться покупкой, Ирина от нечего делать тоже пролистала вторую, совершенно не нужную ей книгу шестьдесят девятого года издания. «Наш Мироныч», воспоминания старых большевиков о Кирове. От времени страницы слежались и не хотели раскрываться, а там, где удавалось их разлепить, глаз выхватывал однотипное бу-бу-бу про верность коммунистическим идеалам и заботу о простых людях. В конце шестидесятых старые большевики были еще не такими уж старыми, могли бы вспомнить что-нибудь интересненькое, а не отделываться общими словами.

Ирина огляделась в поисках мусорного ведра. К старым большевикам у нее были свои счеты.

В прошлом году Егора приняли в пионеры. Он очень старался попасть в первую волну, к годовщине революции, учил наизусть торжественное обещание, завел специальную тетрадку про пионерскую организацию, в общем, подошел серьезно. Усилия его были вознаграждены, и в положенный срок ему повязали галстук в торжественной обстановке на крейсере «Аврора». Ирине показалось, что после этой линейки Егор как-то возмужал, почувствовал себя взрослее, и она впервые задумалась о том, что ритуалы важны, особенно для мальчиков и мужчин. Даже неважно, чему они посвящаются, важен сам факт перехода. Женщинам проще, их переходы от детства к юности, от юности к молодости и так далее точно обусловлены физиологией, а мужчинам на что ориентироваться? Когда ты повзрослел? Когда стал мужчиной? Когда из беззаботного парня превратился в степенного отца семейства? Наверное, нужны ритуалы, чтобы отмечать эти вехи, и относиться к ним стоит серьезно. Ирина так и старалась делать и своими мыслями о коммунизме и пионерской организации как о питомнике юных бюрократов с сыном не делилась, но и в подробности его пионерской работы не вникала, знала только, что сына выбрали звеньевым и он очень ответственно подходит к новым обязанностям. Однажды Егор пришел из школы страшно гордый и сообщил, что в их районе в день рождения Ленина будет проводиться слет старых большевиков (если, конечно, слово слет применимо к людям, младший из которых давно отпраздновал восьмидесятилетие), и Егора выбрали для торжественной пионерской линейки. Ребята постарше выносили знамя, Леночка Баранова с голосом, как иерихонская труба, декламировала стихи, а Егору досталось место в отряде юных барабанщиков.

Целый месяц Егор тренировался в искусстве барабанного боя вместе с другими ребятами из района. Ирине совсем не нравилось, что к гигантской нагрузке сына (обычная школа, музыкалка и шахматы, да еще надо спортом позаниматься) прибавились еще эти дурацкие занятия, она даже ходила к завучу по внеклассной работе Нинель Владимировне, отвечавшей за мероприятие в целом, осторожно выясняла, нельзя ли сына как-нибудь избавить от великой миссии, и завуч сказала, что в принципе-то можно, но Егор сам хочет приветствовать старых большевиков, посмотреть на людей, которые видели Ленина своими собственными глазами, и вообще, когда дети почти на равных со взрослыми участвуют в серьезных делах, им это идет только на пользу.

На это возразить было нечего, Ирина сдалась. Впрочем, нет худа без добра. Занятия для барабанщиков и горнистов вел очень колоритный дядечка Семен Давыдович. Прямо со школьной скамьи он попал на фронт, прошел всю войну, а когда демобилизовался и думал, чем заняться в мирной жизни, случайно выяснилось, что у него абсолютный слух. К сожалению, он был уже слишком взрослый, чтобы начинать карьеру пианиста или скрипача, поэтому стал флейтистом, много лет прослужил в оркестре Кировского театра, а выйдя на пенсию, с энтузиазмом стал обучать пионеров игре на их пионерских инструментах. С барабанами выходило отлично, а вот с горнами оказалось сложнее. Даже искусный флейтист был не в силах извлечь из них хоть сколько-нибудь мелодичный звук. Наверное, изготовители считали, что если горны будут красиво стоять в пионерских комнатах, то большего от их продукции и требовать нельзя.

Семен Давыдович добросовестно научил детей исполнять три пионерских марша слаженно и в унисон, а кроме того, рассказывал им о работе в оркестре, приоткрывал перед ними дверь в тот особый мир, в котором живет человек, посвятивший себя музыке. И вот странное дело, Егор уже почти решил бросить ненавистную музыкалку, потому что, видите ли, абсолютно все нормальные люди, закончив музыкальную школу, немедленно захлопнули крышку пианино и после ни разу в жизни к нему не подошли. Так зачем тратить время на никому не нужную чушь? Ирина умоляла его заниматься, Кирилл с пеной у рта убеждал, что игра на фортепиано нисколько не разрушает образ настоящего мужчины, Гортензия Андреевна вторила, что настоящие мужчины не сдаются, и обещала даже помогать с уроками, если у Егора не будет хватать времени из-за повышенной нагрузки… Все было тщетно. Но стоило только Семену Давыдовичу мимоходом пожалеть, что если бы он мог учиться музыке с детства, то сейчас был бы пианистом с мировым именем, как Егор тут же согласился отбыть свой музыкальный срок до конца. «Совершенно естественное дело, Ирочка, – заметила Гортензия Андреевна, – информация из уст незаинтересованного лица, да еще и подкрепленная личным примером, доходит до детского ума гораздо лучше, чем родительские и учительские нотации».

В общем, Егор бегал на дурацкие занятия как на праздник, а к линейкам относился с полной серьезностью и воодушевлением. Ирина не смеялась над его усердием, еще помнила свой душевный подъем в пионерском строю. Теперь трудно было описать словами это чувство принадлежности к чему-то очень важному и хорошему, необходимому для всех людей. В такие моменты она сама словно становилась лучше и сильнее. Так продолжалось класса до шестого, а потом Ирина повзрослела, увидела, что никто ни во что не верит, и не то чтобы сама разуверилась, а просто не хотелось на общем фоне выглядеть восторженной дурой. Но цинизм, черт возьми, плохая замена детской искренней вере, и Ирине хотелось, чтобы сын сохранял ее как можно дольше.

Егор старался изо всех сил, как, впрочем, и другие ребята, пионерское приветствие получилось очень бодрым, радостным, отчасти даже трогательным. Но на генеральную репетицию пришел инструктор из райкома и вполне разумно заметил, что, если дети выйдут бодрым строем и грянут в свои барабаны прямо перед носом старых большевиков, последствия могут быть самые непредсказуемые. Вплоть до инфаркта. Так что для «символа поколений, боевой связи времен» достаточно будет одной Леночки Барановой, и то в половину проектной мощности.

Нинель Владимировна пыталась отстоять ребят, предлагала инструктору, пусть тогда просто выйдут строем и отсалютуют, но тот сказал, что мероприятие и так серьезное, за большевиками нужен глаз да глаз, и если еще дети будут путаться под ногами, то вообще кошмар. «По телику посмотрят!» – отрезал он.

Дети расстроились, а родители с Нинелью Владимировной были прямо-таки возмущены. Это для циничных взрослых старые большевики – команда маразматиков, а для пионеров – эстафета поколений, живая история, прикоснуться к которой – большая честь и воспоминание на всю жизнь. Детям в самом деле хотелось посмотреть на людей, делавших революцию своими собственными руками и видевших Ленина своими собственными глазами, а им сказали: «Обойдетесь!» А сколько времени убито зря на дурацкие барабаны! Сразу, что ли, не могли в райкоме сообразить, что дедов надо беречь от сильных потрясений?

Зато познакомились с хорошим человеком, так что нет худа без добра…

Урны поблизости не наблюдалось, и Ирина сунула ненужную книгу в сумочку. Сын уже устроился со своей Алисой на низком мраморном подоконнике, и было совершенно ясно, что он совсем забыл, зачем сюда пришел. Она тихонько подошла и посоветовала отложить чтение до дома.

– А то сейчас проглотишь и не поймешь, о чем это вообще было. – Она хотела потрепать сына по макушке, но в последний момент убрала руку. Наверное, Егор себя считает уже слишком взрослым для такой ласки.

Он посмотрел на нее глазами, в которых отражались звезды и космические корабли.

Не хотелось возвращать его к прозе жизни, но, с другой стороны, раз книга такая интересная, лучше растянуть удовольствие, а не заглотить одним махом, будто книжный удав.

Обещав сыну по возвращении на дачу пожарить орешки для полного читательского экстаза, Ирина повела его к прилавку со школьной формой и вдруг наткнулась на Нинель Владимировну.

«Дурака вспомнишь, он и появится», – подумалось ей совершенно некстати, ибо Нинель Владимировна была вовсе не дурой, а, наоборот, очень приятной и интеллигентной женщиной. Явно не первой молодости, но возраст ее было очень трудно определить, потому что учительница обладала той редкой классической красотой, которая с потерей очарования юности не исчезает, а становится только чуть суше и чуть резче. Лицо, как у античной статуи, идеальная фигура, густые черные волосы с двумя-тремя нитками седины, подтверждавшими, что это естественный цвет, всем наделила ее природа. Нинель Владимировна была так хороша, что даже завидовать ей не хотелось.

Прикинув, что последние денечки отпуска педагогу хочется спокойно провести без детей и их родителей, Ирина хотела быстренько затеряться в толпе, но Нинель Владимировна вдруг сама бросилась к ней как к лучшей подружке.

Тут Ирина все-таки почувствовала легкий укол зависти. На завуче было простое ситцевое платье и туфли печально известной фабрики «Скороход», но в этом жутком ширпотребе выглядела Нинель Владимировна как модель с обложки журнала мод.

– Так хорошо, что я вас встретила, Ирина Андреевна! – воскликнула она. – Пришла Димочке канцелярию купить, а тут вы! Такой приятный сюрприз.

Ирина сказала, что тоже очень рада видеть Нинель Владимировну, одновременно пытаясь сообразить, кто это Димочка, сын или внук. «Скорее второе, хотя, дорогая Ира, когда Женя пойдет в первый класс, тебе будет уже за сорок. Тоже все будут гадать и решат, что бабка», – улыбнулась она.

– Мне как раз нужно поговорить с вами. – Сказав это, Нинель Владимировна сразу повернулась к Егору. – Не волнуйся, Егорушка, не про тебя.

Ирина промолчала. Не хотелось думать, что у этой приятной женщины проблемы с законом, и еще меньше хотелось их решать. Но ради хорошего аттестата сына, видимо, придется попросить Фемиду чуть-чуть приоткрыть один глазик.

Тем временем Нинель Владимировна притормозила возле прилавка, где продавались толстые тетрадки в красивых ультрамариновых и изумрудных обложках, а не поносного цвета, как везде.

– Какие миленькие, надо брать! Цвет, знаете ли, Ирина Андреевна, влияет на работоспособность и усвояемость материала, и гораздо больше, чем принято считать.

Ирина взяла несколько тетрадочек, а Нинель Владимировна целую стопку.

– Надо, чтобы был запас, – пояснила она, – все же у мальчика первый курс ординатуры, тетрадь для конспектов всегда должна быть под рукой. И ручек еще возьму штук пять, а лучше сразу десять. Сами знаете, Ирина Андреевна, для врача это главный инструмент. Ох, смотрите, карандаши, настоящий кохинор! Возьмите, не пожалеете… Нет, это 2Т, вам такой не нужен, ведь Егор у вас профессионально не рисует, насколько я помню, он больше по музыкальной части. Вам лучше всего ТМ, ну еще по штучке Т и М на всякий случай.

– Да, Егор у меня к изобразительному искусству равнодушен, зато Володя увлекается, – сказала Ирина, послушно набирая карандаши, – правда, пока любимый жанр – настенные панно.

– Что ж, хорошие монументалисты всегда на вес золота, – засмеялась Нинель Владимировна, – приведете в школу, направим юное дарование в конструктивное русло.

– Нам еще не скоро.

– Ирина Андреевна, время летит так быстро… Вот я, кажется, только вчера отвела Димочку в первый класс, а сегодня он уже доктор, даст бог, без пяти минут кандидат наук.

– Да, не успеешь оглянуться…

Они синхронно вздохнули и, расплатившись, направились к рядам со школьной формой. С полным равнодушием взяв из рук матери костюмчик, Егор побрел в примерочную.

Глядя ему вслед, Ирина подумала, что с дочкой они бы выбирали самый красивый пенал, и ручки, и тетрадки, и обложки для учебников, и ранец, и формы бы перемерили все фасоны, и ноги бы сносили в поисках передника с крылышками, и ленточек бы набрали огромное количество и капроновых, и атласных, и широких, и узких, и всех цветов радуги, а потом бы еще взяли готовый белый бант с полторы детских головы, похожий одновременно и на пропеллер, и на розу, и на торт. Ну и белые колготки обязательно, не трикотажные с пузырями на коленках, а настоящие капроновые в цветочек. Общая миссия, общая радость, а с сыновьями что… Для Егора точно самые лучшие сборы в школу – это если бы он читал книжку, а мама сама бы все купила, раз уж ей так хочется. И с прекрасным Димочкой она хоть и незнакома, но готова спорить, что он тоже не оценит красоту новых тетрадок и не заметит, что благодаря им стал лучше соображать. Есть в чем конспектировать – и ладно, и спасибо, мама!

– Ирина Андреевна, я вот что хотела у вас спросить, – перебила завуч ее размышления. – Насколько я знаю, у вас дача в Сосновке?

Ирина нехотя кивнула. С недавних пор она начала стесняться своего благополучия. Странно, раньше, до появления Кирилла, демонстрация этого самого благополучия составляла едва ли не цель жизни. Муж нужен был не как человек, а как непременный атрибут счастливой жизни, вроде «Жигулей»… Нет, на «Жигулях» иногда хоть ездить можно, скорее вроде ковра на стене. Пыльный, душный и даже не особо тебе нравится, но заходят люди в дом и сразу видят, что ты живешь в достатке. Так и наличие обручального кольца возвещало всему миру, что тебя выбрали, ты в порядке, примерная мать семейства, а не какая-то там чумичка, на которую никто не позарился или, того хуже, бросили. И ради того, чтобы чужие люди так о ней не думали, Ирина была готова творить любую дичь, и неизвестно, чем бы все кончилось, если бы в ее жизни не появился Кирилл.

Мечта сбылась, она вышла замуж, причем на удивление удачно для разведенки с прицепом, появился красивый фасад, но Ирине вдруг резко расхотелось всем его показывать. Стыдно, что ли, стало наслаждаться своим счастьем… Тоже интересный выверт психики: пока она была в разводе, ее окружали только удачливые в семейной жизни дамы. Казалось, во всем Ленинграде только одна Ирина потерпела поражение на личном фронте, а у остальных женщин от восемнадцати до ста все хорошо и даже отлично, и это казалось ей чудовищно несправедливым. Только выйдя за Кирилла, она обнаружила, что ее случай был вовсе не уникален, в мире очень много одиноких и разведенных женщин, и далеко не все впадают по этому поводу в отчаяние. Живут сами, и даже счастливо живут, растят детей, делают карьеру, в общем, крепко стоят на ногах. Глядя на них, Ирина вспоминала пословицу, что бог посылает нам только те испытания, которые мы в состоянии вынести. Видимо, она сама оказалась не в состоянии вынести испытание одиночеством, поэтому бог послал ей Кирилла, и от этого становилось немного грустно. Не справилась, не выдержала экзамен, значит, и счастья своего нынешнего не заслужила, значит, нечего и хвастаться.

– Досталась в наследство, – зачем-то уточнила Ирина, но Нинель Владимировна даже не дослушала.

– Скажите, Ирина Андреевна, вы, случайно, не знакомы с такими Мельниковыми? – нетерпеливо спросила она.

Пока Ирина медлила с ответом, Нинель Владимировна наклонилась к самому ее уху и зловещим шепотом уточнила:

– Он кагэбэшник!

Тут из примерочной показался Егор, больше похожий на дерзкого тореадора, чем на приличного школьника.

– Нет, надо на рост больше, а то и на два, – засмеялась Нинель Владимировна.

Ирина сняла с кронштейна два новых комплекта, и сын с обреченным видом удалился обратно в примерочную.

– Так что, знакомы? – повторила Нинель Владимировна.

Ирина пожала плечами:

– Как вам сказать…

Она действительно не знала, что ответить учительнице. Мельниковы поселились в дачном поселке прошлым летом, купив дом у наследников видного ученого, у которого учился еще отец Кирилла. Ученый умер, дети, по агентурным данным местных дам, собрались в Израиль, а дом продали, вы подумайте, кагэбэшнику! Нашли кому! Такую свинью, в самом деле, подложили всему дачному сообществу!

Ирина не особенно вникала в эти разговоры, ибо до сих пор чувствовала себя пришлой, чужой в этом тесном и сплоченном коллективе. Нет, всегда находилось с кем поболтать в очереди за молоком и в электричке, всегда кто-то заглядывал за мелким одолжением или рецептом знаменитого клубничного варенья Гортензии Андреевны, и Ирина знала, что, если сама захочет к кому-нибудь пойти в гости, ее примут приветливо. Все было мирно и хорошо в ее дачной жизни, но, когда речь заходила о том, кто с кем спал тридцать лет назад, ей было нечего сказать. Кто как строился, кто получил дачу за настоящее научное открытие, а кто с помощью интриг – всех этих нюансов она не знала, не росла вместе с поселком, а пришла на готовенькое. Поэтому не разделяла общего негодования по поводу кагэбэшника, а просто думала, что странный выбор поселиться среди научной и творческой интеллигенции, когда у вас есть свои дачные поселки.

Местный бомонд предрекал, что с появлением кагэбэшника дачный воздух наполнится ароматами шашлыков и чарующими звуками блатных песен, но ничего подобного не произошло. На участке стояла тишина, и только дымок из печной трубы в холодные дни возвещал, что в доме кто-то живет, а точнее, иногда приезжает по выходным.

Впрочем, Ирина не следила за этой увлекательной интригой. У нее было двое детей, и третьего она носила под сердцем, все еще сомневаясь, правильно ли поступила, решившись родить. Кирилл только вернулся с ликвидации чернобыльской аварии, короче говоря, было о чем волноваться, кроме противных новых соседей.

Ближе к концу июня вдруг налетел сильный ветер, почти ураган. Такой, что Ирина сидела, прижав к себе Володю, Гортензия Андреевна, не теряя самообладания, проверяла, закрыты ли окна, а Егор с горящими от восторга глазами смотрел, как разлетаются по всему участку свежепостиранные детские колготки, а деревья пригибаются к земле, и утверждал, что именно такой ураган унес Элли в волшебную страну.

Потом началась страшнейшая гроза, и оставалось только надеяться, что сегодня никто из них в волшебную страну не перенесется.

Стихия бушевала почти всю ночь, а утром земля лежала в покое и дышала туманом.

Ирина вышла в мокрое утро как в облако, и сама вдруг ощутила умиротворение. Не стало сомнений и тревог о будущем, потому что какой смысл беспокоиться о том, что тебе неподвластно. Только достичь нирваны ей не удалось: из тумана показалась соседка, всеобщая бабушка. Эта не старая еще женщина обладала каким-то рекордным количеством внуков. От своих детей, от первых браков жен сыновей и мужей дочерей, от друзей и даже, наверное, от совершенно посторонних людей. Она всех принимала, так что Ирина давно бросила считать детское поголовье в ее доме. Егор с Володей с удовольствием играли с ее внуками, и вообще отношения были самые хорошие. В этот раз бабушка пришла с реальной бедой. Ночью молния ударила в огромный старый клен, росший у нее на участке. Это была настоящая достопримечательность поселка, его мощная крона виднелась еще из электрички, но теперь дерево было расколото надвое. Меньшая часть упала, слава богу, в противоположную сторону от дома, и никто не пострадал, а оставшаяся пребывала в нестабильном положении, угрожающе раскачивалась и скрипела, и при первом же взгляде становилось ясно, что она рухнет от малейшего ветерка.

Естественно, оставаться на аварийном участке было нельзя. Всех внуков эвакуировали в дом к Ирине и поскорее разложили железную дорогу, чтобы у детей даже соблазна не возникло оттуда улизнуть.

Гортензия Андреевна со всеобщей бабушкой остались пасти молодое поколение, а Ирина отправилась за помощью, толком не понимая, куда идти и к кому обратиться. К сожалению, был будний день, и в поселке из взрослых оставались в основном бабушки и молодые мамаши.

Дойдя до магазина и зачем-то подергав запертую дверь, она вспомнила наконец, что в писательском квартале идет стройка. Ирина быстро зашагала туда, решив, что настоящие мужики, к коим строители, без сомнения, относятся, не оставят в беде женщин и детей.

Однако вместо настоящего мужика к ней вышла владелица участка и, скорбно сложив губки бантиком, заявила, что об этом не может быть и речи. Скорбь ее относилась к тому, что Ирина не понимает элементарных вещей.

– Нельзя создавать прецедент, – пояснила дамочка, – сейчас я их отпущу к вам, а завтра они начнут подхалтуривать по всему поселку и у меня тут стройка встанет. Нет уж, если наняла их я, то работают они на меня и ни на кого больше, и они твердо должны это знать.

– Но случай-то особый… Форс-мажорные обстоятельства… – промямлила Ирина.

– А то вы не знаете наших работяг! Им покажешь бутылку, вот тебе сразу и форс-мажорные обстоятельства! – засмеялась хозяйка. – Нет, вы меня простите, конечно, но я не могу так рисковать. Уверена, вы найдете какой-нибудь другой способ…

– Какой?

Дамочка молча захлопнула калитку перед носом Ирины, оставив ту в полной растерянности.

Куда идти дальше? Нет, поселить соседей у себя в доме – не проблема, места хватит всем. Для детей это будет интересное приключение, да и в их с Гортензией Андреевной размеренную дачную жизнь внесет приятное разнообразие.

Пусть живут, сколько потребуется, но всеобщая бабушка, наверное, в идеале хотела бы сохранить не только вверенные ей детские жизни, но и дачу. А для этого надо торопиться. Если дерево упадет на дом, то он разрушится, вариантов нет.

В милицию, что ли, обратиться? Но это надо на станцию, а ей тяжеловато будет дойти, и на велике беременным женщинам рассекать, наверное, не рекомендуется. Послать Егора со старшими внуками? Кто их там будет слушать… Да и ее саму тоже не факт. Скажут, преступления нет, не наше дело. Ах, гражданочка, вы судья? Поздравляем, но все равно не наше дело.

В таких мрачных размышлениях Ирина бесцельно брела по дорожке, пока не заметила идущего навстречу мужичка средних лет с бодрым и свежим лицом человека, не ведающего внутренних сомнений. Облаченный в синий спортивный костюм, мужичок следовал пружинистым шагом и радостно помахивал авоськой с пустой трехлитровой банкой. Не надо было быть Шерлоком Холмсом, чтобы понять, что человек направляется за пивом, собираясь приятно провести досуг.

– Если вы в магазин, то он закрыт, – сказала Ирина, – а бочка приезжает только по субботам.

– Спасибо, – улыбнулся мужичок, встопорщив аккуратные усы пшеничного цвета, – видно, не судьба.

Тогда Ирина еще не знала, что это и есть кагэбэшник, поэтому улыбка показалась ей приятной и сам незнакомец понравился, несмотря на усы.

«Да и что я теряю?» – решила она и рассказала мужичку о своей проблеме.

– Пойдемте посмотрим, – просто сказал он.

Осмотрев участок, мужичок, представившийся Мельниковым, съездил на станцию и, к восторгу детей, вернулся в сопровождении пожарной машины. Спилить дерево оказалось непросто, пришлось использовать пожарный кран, и, наблюдая за слаженной работой мужиков, Ирина невольно подумала, что, наверное, к лучшему, что хозяйка не отпустила своих работников, иначе кто-то из них покалечился бы или даже погиб.

Пожарные не только свалили клен, но еще и распилили его и забрали самые крупные куски ствола, оставили только ветки, которые детям под силу отнести к мусорным бакам. От денег категорически отказались, но бутылку водки и несколько банок варенья приняли с радостью.

Мельников же тем временем исчез с горизонта, как настоящий боец невидимого фронта, и после на приветствия дам отвечал вежливо, но так прохладно, что становилось неловко лезть к нему со своей горячей благодарностью.

Узнав, что он и есть тот самый кагэбэшник, Ирина честно пыталась найти какие-то тайные зловещие мотивы в его благородном поступке, но не сумела.

Он не только не хотел втереться в доверие, но и вообще не стремился сходиться с соседями. Семья жила очень замкнуто и вообще бывала на даче редко.

С того случая Ирина с Мельниковыми ни разу не общалась, при встрече на дачных дорожках они обменивались вежливыми кивками, но совсем не было уверенности, что они узнают друг друга, столкнувшись в городе.

– Вот и все, что могу сказать, – заключила Ирина.

Нинель Владимировна поморщилась. Ясно было, что подвиг Мельникова пришелся ей не по вкусу. Ломал стереотип.

– А про семью его что-то можете сказать? С женой знакомы?

Ирина пожала плечами:

– Так, виделись пару раз, но, что называется, не представлены. На вид скромная женщина, такая, знаете, ни то ни се.

– Вульгарная? – в голосе Нинель Владимировны послышались нотки надежды.

– Если вы имеете в виду перекись и голубые тени, то нет, – улыбнулась Ирина, – а там как знать? Я с ней ни разу не разговаривала.

– А дочка?

– У них есть дочка? Никогда не видела.

– Вот как, – процедила учительница, – что ж, Ирина Андреевна, спасибо вам за информацию.

Ирина заверила, что совершенно не за что, и разговор переключился на решение насущной проблемы, какую форму брать, поменьше, которая только-только, но зато сидит хорошо, или следующую ростовку, где есть запас, но висит мешком.

– Берите на вырост, не сомневайтесь, – сказала Нинель Владимировна, – к весне он вымахает у вас, ничего не поделаешь, такой возраст. Зачем лишние деньги тратить?

– Да, – встрял Егор, – зачем?

Его бы воля, взял бы сразу самую большую, чтобы до конца школы хватило, лишь бы лишний раз в магазин не ходить.

Подмигнув сыну, Ирина понесла на кассу оба комплекта, стараясь, чтобы Нинель Владимировна не заметила ее расточительства. Она и так, похоже, заработала мысленный кол по поведению за дифирамбы кагэбэшному семейству, а если еще начнет сорить деньгами, так вообще…

Июнь

Бывают дни-обманщики, которые ясной погодой и дыханием морского ветра обещают чудо и счастье, а потом ничего не происходит. Бывают, правда, и другие, когда низкое осеннее небо и едва слышные сквозь городской шум протяжные крики улетающих птиц наводят тоскливое предчувствие беды, и тоже ничего не случается. А сегодня привычное ленинградское серенькое небо с бледной кляксой солнца сулило только такой же серенький привычный денек.

Выйдя из дома, Зоя задумалась, куда пойти. Хотелось в клинику на дежурство, в воскресенье там всегда рады лишним рукам, но, чтобы стать, кем хочется, надо делать то, что не хочется. Вспомнив этот афоризм профессора Бахтиярова, она вздохнула. Еще он говорит, что даже в самом любимом деле находится несколько нелюбимых обязанностей, которые необходимо выполнять.

Другими словами, любишь кататься, люби и саночки возить. Зоя снова тяжело вздохнула. В ее случае саночками была научная работа. Лучше сутки у операционного стола, чем час за книгами и журналами, но без этого часа в операционную не попадешь. Будешь до пенсии панариции вскрывать в районной поликлинике.

Бахтияров говорил, что она способная девочка и рано или поздно почувствует вкус к научной работе. Зоя пока не дождалась этого светлого момента и насчет способной девочки не сильно обольщалась. У ее папы другой девочки родиться просто не могло.

Она понимала, что Бахтияров прав, и честно собиралась взяться за ум, но всякий раз находился железный довод вместо библиотеки отправиться в клинику. То дежурит доктор, который дает студентам оперировать, то в бригаде рук не хватает, то очередной праздник, а значит, большое поступление пациентов.

Предлог бы и сегодня нашелся, но Зоя почему-то не стала его искать.

Позже она не могла вспомнить, что заставило ее именно в это воскресенье повернуть на стезю науки и отправиться в настоящую цитадель знаний, библиотеку имени Салтыкова-Щедрина, величественное здание на Невском. Срок сдачи реферата еще не сильно поджимал, а просто ей захотелось испытать себя в роли настоящего ученого. Или она вспомнила, что читательский билет в эту библиотеку ей сделали по страшному блату, и не пользоваться им глупо.

Так или иначе, а Зоя отправилась в метро. Ей нравилось смотреть на свое слегка размытое отражение в окне вагона. Так можно было представить, что глаза побольше, носик поаккуратнее и волосы лежат не жесткой щеткой, а изящными золотистыми локонами.

Увы, она не была красавицей, причем не в том смысле, как Скарлетт о'Хара.

Невзрачная, угловатая, маленького росточка, Зоя с детства знала про свою внешность. Никто не восхищался ею и даже превращения из гадкого утенка не обещал. Она и не ждала, принимала себя как есть. «Не родись красивой, красота увянет, а родись счастливой, счастье не обманет», – говорила бабушка, и Зоя верила в свое счастье.

Как в былые времена дворяне при рождении записывали детей в гвардию, так Зое было приготовлено местечко на филфаке, она честно учила английский, приобщалась к мировой литературе. Во всех романах герои добивались любви красавиц, а дурнушкам отводилась весьма скромная роль. В идеале они должны были посвящать себя бескорыстному служению красивым людям, в крайнем случае выходить за таких же второстепенных персонажей, как сами, а если имели наглость притязать на личное счастье, то авторы наделяли их всяческими пороками. Это было зло, несправедливо, но в общем похоже на правду. Зоя не пользовалась успехом у молодых людей. Не то что на свидание сходить, даже ни одного «медляка» не удалось ей станцевать на дискотеке.

Грустно это, конечно, было, но, с другой стороны, смотреть на мучения подружки Лизы, когда парень «не звонит», было еще грустнее. Так себя изводить, неужели оно того стоит? Когда парень наконец «звонил» и Лиза возвращалась к жизни, она доставала свою косметичку размером с чемодан и наводила на Зою красоту.

Красота не наводилась. Когда Лиза отходила от Зои, как Рембрандт от готового полотна, и подавала зеркало, там отражалась та же простецкая физиономия, только в пятнах краски.

Чтобы не обижать подругу, Зоя закатывала глаза как бы в немом восторге и до вечера ходила накрашенной, что не производило на молодых людей ни малейшего впечатления.

Смывалась красота трудно, оставляя черные потеки, и терпеть муки макияжа ради мук неразделенной любви было, на взгляд Зои, совершенно лишено логики и смысла.

Она не верила в любовь без взаимности, в любовь с первого взгляда тоже не верила, да и вообще мама говорила, что нельзя понять, что это такое, пока не проживешь с человеком двадцать лет. Зоя была с ней, пожалуй, согласна. Сходить с ума по человеку, которого даже толком и не знаешь и с которым ничего не связывает, похоже на психическое расстройство, и то, что оно широко распространено, не возводит его в ранг нормы.

«Ты одна не останешься», – повторяла мама, и это была не просто поддержка некрасивой дочки. Зоя точно знала, что жених для нее найдется, слишком многие хотят породниться с их семьей. Папины молодые подчиненные не дураки, понимают, что родного зятя начальник будет двигать вперед охотнее, чем просто способного сотрудника, друзья семьи тоже не прочь подкрепить приятельские связи родственными с помощью детей. Словом, будет из кого выбрать. В десятом классе уже закидывал удочку папин друг и коллега, приводил своего сыночка, крепенького, как кукурузный початок, чтобы дети подружились и поженились, когда вырастут. И наверное, она бы пошла навстречу родительским планам, если бы сыночек показывал, что он здесь только по приказу папы, хоть чуточку менее активно. Всю оставшуюся жизнь созерцать на лице мужа обреченность пополам с отвращением Зое не хотелось. Она твердо верила, что найдется по ее душу хороший человек, который так же, как и она, будет ответственно относиться к семейной жизни.

Тогда она еще собиралась на филфак, воспитанная в парадигме, что женщина должна прежде всего быть хранительницей домашнего очага для своего мужа-героя, а сама получить хорошее образование и работать на какой-нибудь культурной и необременительной работе, только чтобы держать себя в тонусе. Так жила бабушка, так жила мама, так собиралась жить и сама Зоя, пока ее внезапно не пронзила мысль: а что, если силы, которые следует тратить на любовные страдания, приложить к тому, чтобы самой получить интересную и героическую профессию? Муж, в конце концов, может уйти, а профессия всегда при тебе останется. Сначала мысль эта показалась дерзкой и абсурдной, но покидать Зоину голову категорически отказывалась.

Служить тому, кто служит людям? Зоя вдруг почти с ужасом поняла, что хочет сократить эту цепочку и служить людям сама, без посредников.

Она поступила в медицинский и сразу влюбилась в хирургию. Все твердили, что это не женская специальность, Зоя кивала, да, не женская, но это мое, и я буду работать здесь. Она часами вязала узлы, вместе с сосудистыми хирургами сшивала под микроскопом аорту крысы, ходила в морг, вообще выполняла все указания преподавателей, далеко не сразу догадавшись, что те дают ей не нужные и даже абсурдные задания с благой целью «выбить дурь из головы».

Дурь не выбивалась. Чем больше Зоя работала, тем больше влюблялась в будущую профессию, зная, что теперь у нее до конца жизни есть ради чего вставать по утрам.

С трудом открыв тяжелую дверь, Зоя вошла в большой гулкий вестибюль и, показав вахтерше читательский билет, поднялась по мраморной лестнице.

Все было здесь всерьез, по-настоящему, и когда мимо величаво прошел седовласый старец, по виду не меньше академика, Зоя слегка оробела, почувствовав себя Золушкой на балу науки. Ее место в скромной библиотеке института, а не здесь.

Но раз уж пришла, надо двигаться вперед.

Вот принесет она реферат с самыми свежими публикациями в иностранных журналах, сразу станет ясно, у кого голова золотая, а у кого так…

Решительно подойдя к стене с систематическим каталогом, Зоя обнаружила на месте нужного ей ящика пустоту.

– «Орешек знания тверд, но все же мы не привыкли отступать», – прошептала она себе под нос и огляделась.

За столом возле картотечных шкафов сидел только один парень в военно-морской форме. Очевидно, он и взял так необходимый Зое ящик.

«Вот так раз в жизни захочешь поумнеть, и на тебе, – усмехнулась она, – эх, была бы я поначитаннее, посмотрела бы в алфавитном каталоге, по автору, а так ничего не поделаешь, придется ждать».

Она тихонько села на стул.

Молодой человек, сосредоточенно перебиравший карточки, вдруг оторвался от своего занятия и посмотрел на Зою.

Мир дрогнул и изменился.

Изменилась, кажется, и она сама.

– Вам нужен этот ящик? – спросил юноша.

Зоя кивнула, с трудом глядя в глаза человеку, внезапно оказавшемуся ее судьбой. Любовь с первого взгляда – не сказка, а вторая половинка – не слащавая присказка, ну надо же, как жизнь обернулась.

– Ничего, – сказала она, удивляясь, как спокойно звучит голос, – работайте спокойно, я подожду.

– Я тоже могу подождать.

Зоя покачала головой. Немного придя в себя от неожиданного удара судьбы, она смогла разглядеть, что молодой человек красив. По-настоящему красив, широкоплечий, худощавый, с большими черными глазами и тонким орлиным носом.

«Слишком красив для меня, – подумала Зоя без особой, впрочем, печали, – никогда мы больше не увидимся, ну и что? Просто буду знать, что моя вторая половинка существует и где-то ходит сейчас…»

– Я никуда не спешу, – сказала она вслух, что было правдой.

– Я тоже.

– Вы как Д'Артаньян, только наоборот. – Зоя улыбнулась, чувствуя, будто знает этого юношу всю жизнь, но, наверное, так казалось оттого, что разговаривать приходилось вполголоса, почти шепотом, чтобы не тревожить читателей.

Юноша нахмурил широкие, вразлет, брови:

– В смысле?

– Он говорил, что пришел вторым, но пройдет первым, а вы наоборот. Пожалуйста, занимайтесь, не обращайте на меня внимания.

– А вам какая тема нужна из этого ящика?

Зоя пожала плечами:

– Карточки все равно из него не вытащишь. Они насажены на железный прут.

– Мы могли бы смотреть с разных сторон.

– Тромбообразование.

– Надо же! Мне тоже!

– Значит, не судьба мне сегодня стать ученой, – сказала Зоя, – ладно, в клинику поеду.

Молодой человек нахмурился:

– Почему?

– Потому что нам понадобятся одни и те же книги.

– Совсем не обязательно! Вы кто по специальности?

– Хирург, – нехотя призналась Зоя, – но вообще-то пока студентка.

– А я спецфизиолог, и тоже еще клинический ординатор.

– Вот и познакомились.

– Очень приятно. Я Дмитрий.

– И мне. Я Зоя.

– А давайте скооперируемся? – вдруг спросил Дмитрий.

Заказав журналы, они нашли в длинном ряду столов с по-домашнему уютными зелеными лампами два свободных подряд и сели, Зоя спереди, Дмитрий за нею. Как в школе.

Странным и даже удивительным образом в этом новом мире, где Зоя внезапно очутилась, научные тексты не были такими скучными, как в старом, и читались легче. Может быть, помогало знание, что Дмитрий сидит за ее спиной и сосредоточенно переворачивает страницы.

Зоя знала, что ничего не может у них быть, но не впадала в отчаяние. Любовь, вдруг превратившаяся из сказочной фантазии в суровую реальность, не требовала взаимности и оказалась не жаждой и тревогой, а, наоборот, спокойствием.

Пройдет этот день, и они расстанутся с Дмитрием навсегда, а чудо останется.

Через пару часов он позвал ее в буфет, они выпили по стакану кофе и поговорили. Дима оказался теоретически гораздо подкованнее Зои, а главное, умел объяснять непонятное. Во всяком случае, механизм свертывания крови стал для Зои не просто каскадом римских цифр, а логичным и последовательным процессом. Зато Зоя намного лучше знала английский и помогла ему с переводом статьи.

После этого они еще немного поработали. Зоя готова была вечно сидеть рядом с Дмитрием в читальном зале, но почему-то не хотелось, чтобы он ушел первый. Естественно, это не имело ни малейшего значения, от перестановки мест слагаемых сумма не меняется, и мимолетная встреча останется мимолетной встречей, но все-таки в шесть часов вечера она заставила себя встать, собралась и кивнула Диме, готовая к вежливому ответному кивку и «приятно было познакомиться», произнесенному еле слышным шепотом. Но молодой человек поднялся вслед за нею.

Он проводил ее до самого дома и взял телефончик.

Зоя продиктовала номер, сразу приказав себе не ждать звонка.

Дмитрий такой красивый, такой серьезный юноша, и, если бы он в нее влюбился, это было бы даже странно. Более того, подозрительно. Просто он вежливый, воспитанный человек, вот и все.

Август

Зная, что сплетничать нехорошо, Ирина все-таки не удержалась и рассказала Гортензии Андреевне о встрече с Нинелью Владимировной.

– Интересно, что общего может быть у полковника КГБ и учительницы рисования? – спросила она как можно более безразлично.

Гортензия Андреевна, беззвучно шевеля губами, досчитала петли в критически важном ряду и отложила вязание. Последнее время она увлеклась косами и плела все более и более замысловатые узоры на детских шапочках, рейтузиках и свитерочках. Ирина стеснялась сказать, что такая красота больше подходит для девочки, а сама втайне от самой себя думала, что пусть, а вдруг девочка еще появится? Да, возраст, но, черт возьми, она не чувствует себя старой, сил полно. Ладно, положимся на судьбу. Как будет, так и будет.

– Ах, Ирочка, лет сорок назад все было бы ясно, – засмеялась Гортензия Андреевна. – Нинель Владимировна, матерый враг народа, решила истребить цвет революционных кадров с помощью пионерских барабанов. Вопросов нет. А в нынешние травоядные времена действительно к ней не придерешься. Да и в любом случае Нинель Владимировна не та фигура, чтобы беспокоить целого полковника.

– И перестройка на дворе.

– Да, непонятно, как их пути могли пересечься? Разве что, гм-гм, – Гортензия Андреевна целомудренно кашлянула, – романтический интерес?

Ирина хмыкнула. Да в полене больше романтики, чем в офицере КГБ! Горячее сердце им дано не для того, чтобы бегать за юбками, тем более в таком почтенном возрасте.

– Да, я тоже думаю, что это крайне маловероятно, – чопорно кивнула Гортензия Андреевна, – Нинель Владимировна ни при каких обстоятельствах не опустилась бы до романа с женатым человеком. Разве что в юности между ними что-то было, а теперь вспомнилось… Ах, Ирочка, фантазировать мы с вами можем до бесконечности.

– Да и не наше это дело.

– Не наше. Но Нинель Владимировна прекрасный педагог, поэтому мы можем оказать ей услугу и чуть внимательнее присмотреться к нашим соседям.

– Слежка за кагэбэшником никого еще до добра не доводила, – фыркнула Ирина.

– Ну зачем же следить? Просто не будем пропускать мимо ушей дачные новости.

Безусловно, сплетничать было нехорошо, но младшие дети спали, Егор погрузился в мир девочки Алисы, телевизор не работал, и что в таких условиях остается делать почтенным дамам? Только перемывать косточки другим дамам.

Гортензия Андреевна работала в другой школе, но, когда у тебя за спиной полвека педагогического стажа, ты знаешь все и про всех педагогов города. Она рассказала, что редкостная красота Нинели Владимировны не принесла ей счастья. Замуж бедная женщина так и не вышла и, видимо, отчаявшись устроить свою женскую судьбу, родила сына «для себя». Двадцать пять лет назад матерей-одиночек уже не побивали камнями, но уважения в коллективе этот статус, мягко говоря, не прибавлял. К тому же ребенок как начал в три месяца болеть, так и не мог остановиться. Пневмония сменялась ангиной, ангина – корью, корь плавно перетекала обратно в пневмонию, и далее цикл повторялся и повторялся с незначительными вариациями.

Нинель Владимировна была талантливым художником и до рождения сына уже почти сделала себе имя. Детские книги с ее иллюстрациями пользовались бешеным успехом, в магазинах их днем с огнем было не найти.

Только когда у тебя болеет ребенок, на искусстве ты сосредоточиться не можешь.

С запоями гениев можно мириться, а с больничными листами одинокой матери – нет, да и зачем? Сама выбрала материнство, пусть и занимается ребенком, а нам эти проблемы не нужны.

Рассудив так, издательство быстро прекратило сотрудничество с Нинелью Владимировной. В Союзе художников она тоже не нашла поддержки. Пришлось устраиваться учительницей рисования в ближайшую школу.

Может быть, от безысходности, а может, чтобы быть рядом с сыном, когда он пойдет учиться.

– Вот так, Ирочка, – вздохнула Гортензия Андреевна, – грустная история, как очередной талант пропал без поддержки общества. Опять человек остался наедине со своей бедой, чего на пути к коммунизму давным-давно уже не должно было происходить.

– Ах, Гортензия Андреевна, когда ребенок болеет, как тут поможет ваш любимый коммунизм? – вздохнула мама, войдя на веранду и поставив на стол блюдо с жареным арахисом. Такое же, если не больше, она только что отнесла Егору в комнату. – Тут уж судьба… Как людей ни равняй, а здоровье всем одинаковое не дашь.

– Мария Васильевна, вы правы, но в том-то и суть коммунистического общества, чтобы больной человек не пропадал, а получал поддержку от здоровых. Как минимум не мешали бы эти здоровые своему ближнему спокойно поправляться. В самом деле, не такой уж великий труд дать понять бедной матери, что коллектив понимает: она пошла на больничный не из прихоти, а от горькой необходимости, и ее бы воля, так с удовольствием работала бы, лишь бы только ребенок был здоров.

– Ой, Гортензия Андреевна, давайте-ка мы лучше свернем эту тему, а то как бы не накаркать. – Мама энергично постучала по столу, и Ирина последовала ее примеру.

Лучше действительно не говорить, да и не думать лишний раз, что у нее здоровые дети. Егор очень мало болел, Володя крепенький, как боровичок, и Женя развивается нормально. Тьфу-тьфу-тьфу! За всю жизнь она брала больничный три или четыре раза, один из них для себя, с аппендицитом. Когда она пришла в городской суд, там работали в основном мужчины и дамы постарше, пора детских бюллетеней для которых давно миновала. Среди секретарей и прочего технического персонала были молодые женщины, но их сидение дома с больными детьми на работу Ирины не влияло. Короче говоря, эта проблема до сегодняшнего дня ее не сильно затронула, если не считать трех декретов. Но когда сотрудница уходит в декрет, руководитель знает это заранее и спокойно закрывает брешь без ущерба для работы. Почти без ущерба.

В какой-нибудь академической тиши бесконечные больничные, наверное, не проблема. Не такая уж разница, где человек ничего не делает, дома или на рабочем месте. А там, где живой труд, где коллектив – единый организм, пардон за избитую метафору, отсутствие каждого его члена сильно отражается на производительности труда. Тут понятны чувства руководителя, который хочет сидеть и повелевать, а не организовывать работу в урезанном составе, и чувства рядовых сотрудников, которым приходится делать больше за те же деньги, понятны тоже. И трудно, наверное, бывает держать эти чувства при себе, а не высказать их виновнице событий, когда та наконец выйдет на работу. Надо пожалеть, у нее ребенок? У нее ребенок, и у нас свои дети есть! Она там со своим прохлаждается, а мы своих из-за нее почти не видим! Пусть работает нормально или увольняется, и плевать, что мать-одиночка! Ей надо на что-то жить, а нам что, не надо? Если же уколы гуманизма станут слишком болезненными, то можно вспомнить о морали. Нагуляла не пойми от кого, сама виновата. А наша совесть чиста. Мы в законном браке родили законных и здоровых детей, так что нечего на нас чужие проблемы вешать.

– Так а что ребенок? – спросила мама.

– Слава богу, поправился. Перерос свои болячки, как это часто происходит с такими детишками после начальной школы, и, можно сказать, вознаградил мать за все мучения.

– Ну слава богу.

– Насколько я знаю, замечательный парень получился. Красавец, умница, в общем, отрада родительского сердца.

– Нинель Владимировна сказала, что он врач…

– Да, закончил ВМА с красным дипломом и поступил в ординатуру, – кивнула Гортензия Андреевна, – и есть все основания надеяться, что его оставят на кафедре, а не отправят на другую сторону Земли. Это было бы справедливо, он ведь в академию только через армию попал, а не по блату со школьной скамьи, как некоторые. Отдал долг Родине сполна, в том числе интернациональный. Бедная Нинель все два года армии еле живая ходила. Кажется, даже молиться начала. Патриотизм патриотизмом, но не для того она растила сына, чтобы его какой-нибудь душман ухлопал.

Ирина промолчала. Разговор снова сворачивал куда-то не туда. Сначала про детские болезни, теперь про армию, до которой Егору, конечно, еще далеко, но время летит так быстро… Как бы хотелось, чтобы он туда не попал! И Володю с Женей хорошо бы эта доля миновала. На всякий случай Ирина тихонько постучала по столешнице.

– Нет, правда, прекрасный сын, – продолжала Гортензия Андреевна, смеясь, – хотя ничто не предвещало по канонам советской педагогики. Наблюдая, как мать его балует, все предрекали, что вырастет чудовище. Виданное ли дело, каждое воскресенье пирожные для любимого сыночка, каждый день чистая рубашечка и стрелочки на брючках. Ребенок вообще не знал, в какую сторону дверцы шкафа открываются, все ему подавалось в сиятельные ручки. Мать по двадцать лет в одном и том же ходила, зато у ребенка было все самое лучшее из того, что способна достать простая учительница рисования.

– Нинель Владимировна могла себе позволить пренебречь своим туалетом, – улыбнулась Ирина, – при такой красоте хоть лапти и мешок из-под картошки надевай, ничего не испортишь.

– Что, как вы понимаете, не прибавляло ей любви в дружном женском коллективе, – перебила Гортензия Андреевна. – Правда, она никогда не выстукивала для Димочки оценки, это все коллеги отмечали и удивлялись. Учиться он должен был сам, а в остальном ребенок никаких забот не ведал.

– Все-таки надо готовить детей к реальной жизни, – сказала мама, – должны знать, что, когда вырастут, никто с ними цацкаться не будет.

Ирина поморщилась. Знакомое слово больно царапнуло по сердцу.

Этот лозунг в их с сестрой детстве произносился так часто, что можно было вывесить его над входом в дом: «Здесь никто с вами цацкаться не будет!» И здесь не будет, и нигде не будет. И вы вообще никто и никому не нужны, поэтому немедленно мойте пол и не забывайте хорошо учиться. Ирине пришлось отвернуться, чтобы мама не заметила на ее лице злости и обиды.

– С этим трудно спорить, Мария Васильевна, тем более мне. – Гортензия Андреевна стремительным жестом перекинула петли с одной спицы на другую. – Поскольку у меня нет родительского опыта. Но вот вам факт. Весь педагогический коллектив без исключения злорадствовал, как Нинель Владимировна еще нахлебается со своим барчуком, однако же ничего подобного.

За окном стояла мокрая осенняя тьма. Лето прошло, оставив на деревянной решетке окна засохший трупик шмеля. На клумбах цвели еще яркие гладиолусы, зеленела трава, но это был уже последний вздох жизни перед безмолвием зимы.

В детстве лето казалось, да и было, бесконечным приключением, а сейчас закончилось, не успев начаться. Так и вся жизнь, пройдет не заметишь, и самое глупое, наверное, проводить ее за детскими обидами и бесплодными сожалениями. В прошлое не вернешься, не переживешь заново, ничего не исправишь. Да и нужно ли? Бывает ли вообще жизнь идеальной и безоблачно счастливой?

Ирина смотрела в темноту. Всеобщая бабушка со всем своим выводком уже уехала, и очертания ее дома еле угадывались в тусклом свете луны. В решетчатом окне веранды смешно отражалась мама, раскладывающая пасьянс.

– В мое время баловать ребенка считалось самым страшным грехом, – вдруг сказала мама, – лучше было пристрелить дитя, чем потакать его прихотям.

– Естественно, для его же пользы.

– Естественно.

Гортензия Андреевна молча пожала плечами.

– А уж если тебя назвали белоручкой, то впору повеситься, – продолжала мама как бы сама с собой, – сначала думай о родине, потом о себе, умри, но сделай… Я с этим выросла и всю жизнь была уверена, что иначе нельзя, просто невозможно. Самой быть эгоисткой было бы очень позорно, а уж вырастить эгоистками дочерей – значило бы навсегда исковеркать их жизни и лишить нормального женского будущего.

Ирина поняла, что мама, хоть обращается к Гортензии Андреевне, говорит это для нее. Неужели она тоже понимает, что совершала ошибки, и скорбит о том, что исправить их нельзя? Неужели треснула скорлупа идеальной матери? Это ведь больно, очень больно…

– Давайте чайку попьем? – быстро сказала Ирина, и, выходя в кухню, обняла и поцеловала маму, чего не делала уже очень давно.

Июнь

Это было одновременно похоже и совсем не похоже на то, о чем она читала в своих любимых романах. Как-то проще и яснее, спокойнее.

Зоя как будто была беременна своим счастьем, дома и в институте спрашивали: «Что с тобой, что случилось, ты будто светишься». А она только улыбалась и отводила глаза.

Странно, твердо зная, что Дмитрий – ее судьба, она почему-то очень мало беспокоилась о том, что он больше никогда не появится в ее жизни. Она теперь вообще очень мало думала о будущем, склонив голову перед судьбой. Обязательное счастье с высшим образованием и крепкой семьей отступило в тень и не то чтобы совсем потеряло смысл, а просто Зоя поняла, что чудо, которое ей вдруг подарила жизнь, стоит того, чтобы терпеть удары судьбы.

Любовь есть, теперь она знала это точно.

Зоя строго повторяла себе, что ее чувства – это ее личное дело, а Дмитрий понятия не имеет, что он чья-то там вторая половинка, и вообще забыл о ее существовании быстрее, чем дошел до станции метро.

Ее уверенность, что между ними протянулась та самая «волшебная невидимая нить», так же как и чувство, что они понимают друг друга с полуслова, всего лишь иллюзия. Как студентка мединститута, она может точно сказать: когда она мечтает о Дмитрии, это любовь, но когда она чувствует, как Дмитрий мечтает о ней, это уже шизофрения. Так и до космических лучей недалеко.

И все же, все же, черт возьми, было у нее такое чувство…

«Во-первых, телепатии не существует, а в-главных, существует телефон! Мечтал бы, так позвонил!» – обрывала она себя, и почему-то было весело оттого, что она такая дура.

В следующее воскресенье Зоя с утра поехала в клинику, но, увидев в дверях приемного покоя самозабвенно курящего Руденко, тихонько развернулась и пошла обратно.

Сегодня ей бы поработать не дали. Руденко был неплохим человеком и опытным доктором, но, увы, ярым апологетом идеи, что женщинам в хирургии не место. Папа, наверное, мог бы его переубедить и наставить на путь истинный, но Зоя тщательно скрывала от коллег, кто у нее отец. Поэтому Руденко совершенно спокойно ей хамил, запрещал смотреть больных и переступать порог операционной. В его дежурства ей был доступен только один вид деятельности – заполнять истории болезни под его диктовку, и то он умудрялся ругать, что плохо написано.

Решив, зачем мучить себя и раздражать человека, Зоя направилась домой, отоспаться за всю неделю, раз уж выпала такая оказия, но ноги вдруг сами понесли ее к метро, в библиотеку. Вспомнить о своем чудесном приключении, ну и реферат надо дописать.

Сегодня Зоя уже не так робела в этом величественном здании. Уступала дорогу, но не вжималась в стенку, когда мимо проходил кто-то похожий на академика, и работа с каталогом показалась ей проще, чем в прошлый раз.

Среди прочего она выписала относительно свежий номер журнала «Ланцет» и подала библиотекарше свои требования, немного волнуясь. Казалось, библиотекарша скажет, что она еще не достойна читать такие солидные журналы, пусть сначала сделает самостоятельно хоть один аппендицит, а уж потом притворяется великим ученым.

Но библиотекарша только попросила немного подождать. Зоя выпила в буфете стаканчик кофе, который не любила, но считала непременным атрибутом научного процесса, сунулась в курилку, чуть не упала в обморок от густого табачного духа и решила, что без этого атрибута настоящей мужской профессии она, пожалуй, все-таки обойдется. В ожидании журналов она меланхолично размышляла о том, почему Руденко и остальные мужики в штыки воспринимают женщин, занимающихся так называемыми традиционно мужскими профессиями. Вообще-то до двадцатого века традиционно мужскими были все профессии, кроме разве что кормилиц да проституток. Кто-нибудь в семнадцатом веке видел женщину-бухгалтера? Доверил бы ей свои амбарные книги? А разве самый прогрессивный феодал доверил бы женщине учить своих детей? Баба, господи, да чему она научит? Куда вообще лезет, дура неграмотная? А теперь профессии бухгалтера и педагога считаются традиционно женскими, и на их представителей мужского пола смотрят как на дураков и неудачников. Равноправие наступило совсем недавно, но даже за такой короткий по историческим меркам период женщины показали, что могут работать наравне с мужчинами, и в принципе мир довольно быстро к этому привык. Но женщина-хирург, женщина-моряк, даже женщина – водитель автобуса вызывает волну гнева и воплей про неженское дело. Причем вид женщин, укладывающих железнодорожное полотно или сбивающих ломами ледяную корку с тротуаров, этих радетелей за нежную женскую натуру совершенно не трогает. Интересно почему?

Зоя улыбнулась, представив, как после работы Руденко с криком «не женское дело» выхватывает у дворничихи тяжелый лом и начинает долбить слежавшийся снег. Нет, этого не дождешься от него. Человек вообще ратует за те принципы, которые позволяют ему делать меньше, а не больше.

Наконец журналы принесли из хранения, и Зоя села заниматься, выбрав тот же стол, что и неделю назад.

Какое-то время она смотрела на бесконечные ряды столов, на высоченные стеллажи с книгами, на людей, из деликатности крадущихся, как коты, по мягким ковровым дорожкам, слушала шелест страниц, похожий на далекий шум моря, и уносилась мыслями в прошлое воскресенье, когда рядом с нею здесь был Дмитрий.

А потом открыла журнал и не заметила, как увлеклась, погрузилась в сложный клубок взаимоотношений сосудистой стенки, тромбоцитов и факторов свертывания крови.

Наступал таинственный ленинградский вечер. За окном было совсем еще светло, но день угасал, и за многими столами зажигались зеленые огоньки ламп, отчего в огромном зале становилось по-домашнему уютно.

Зоя так зачиталась, что стала представлять себя тромбоцитом в поисках дефекта эндотелия, как вдруг боковым зрением уловила какую-то тень. Подняв глаза от журнала, она увидела Дмитрия. Лица его было не разглядеть за кругом света от лампы, но Зоя сразу поняла, что это он. Она моргнула и тряхнула головой. Дима не исчез.

– Как хорошо, что я тебя нашел здесь, – шепнул он.

– Привет, – Зоя встала, стараясь не греметь стулом, но сухопарый старичок за соседним столом все равно посмотрел на нее с укоризной.

– Привет…

– Ты уже выписал книги?

Он покачал головой:

– Нет, я за тобой.

– В смысле?

Старичок кашлянул зловещим шепотом.

Дима шагнул к ней и приблизил губы к самому ее уху:

– По телефону сказали, что тебя нет дома, и я подумал, а вдруг ты сегодня здесь, – сказал он еле слышно.

– Молодые люди! – прошипел старичок с нажимом.

– Простите, пожалуйста, – прошептали они хором.

– Ведите себя прилично! Здесь публичная библиотека, а не публичный дом!

Они не хотели, а засмеялись, и теперь уже все посетители оглянулись на них.

– Нет, правда, ребята, – сказал старичок неожиданно человеческим голосом, – целоваться идите, что ли, на Неву.

Дмитрий улыбнулся старичку и приложил палец к губам. В полном молчании Зоя сдала свою литературу, и они вышли в сиреневый летний вечер.

– Что ли на Неву? – спросил Дмитрий.

Зоя кивнула, и они зашагали в сторону реки.

– Я не мог позвонить тебе раньше, – сказал он.

– Хорошо.

– Срочная командировка.

Зоя кивнула.

– Не у меня, конечно, у начальника кафедры, но по теме моей работы, поэтому он взял меня с собой.

– Это, наверное, военная тайна?

– Да.

– Тогда не рассказывай.

Дмитрий взял ее за руку, и дальше они пошли молча, как будто давно уже все знали друг о друге.

Возле Дома книги вдруг налетел ветер и бросил им в лицо пригоршню тумана.

Они засмеялись и пошли дальше, но небо стремительно нахмурилось, потемнело, и зарядил дождь, сильный и шумный, как всегда бывает летом.

Дмитрий попытался прикрыть Зою полой своей куртки, которую ветер надувал парусом.

Жемчужно-серая стена дождя расцветала зонтами. Люди бежали к метро, скрывались в магазинах, а Дмитрий с Зоей успели нырнуть в подвальчик, где обнаружилось самое обычное кафе-мороженое с жестяными вазочками и разноцветными конусами соков.

Народу в кафе собралось немало, но, к счастью, маленький столик у окна оказался свободен.

Всерьез промокнуть и замерзнуть они не успели, но все-таки Зоя с удовольствием обхватила ладонями горячую чашку, вдохнула кофейный дымок и посмотрела в окно.

Колоннаду Казанского собора едва можно было различить за стеной дождя. Тротуар опустел, по улице, перепрыгивая через кипящие лужи, бежали только редкие смельчаки, и ветер выворачивал их зонтики наизнанку. Зое послышался раскат грома, хотя, наверное, это просто проехал по улице тяжелый грузовик.

Дмитрий принес ей вазочку с тремя шариками мороженого, и Зоя, вдруг вспомнив, что за целый день выпила только стакан кофе в библиотеке, с аппетитом принялась за еду, хотя благовоспитанная девушка должна бы вести себя в присутствии молодого человека более сдержанно. Но ей почему-то не было страшно, что Дмитрий увидит, как она ест, подумает «во рубает!» и преисполнится отвращением.

Он медленно пил кофе и вглядывался в стену дождя за окном.

– В следующий раз можем пойти в нашу академическую библиотеку, если хочешь, – сказал он, – у нас хороший фонд, и на Неву обычно никто не выгоняет. Хотя мне почему-то кажется, что этот дедуля был за нас, а не против нас.

– Мне тоже. Поделиться с тобой мороженым?

– Спасибо, но я его не ем.

– Почему?

Он пожал плечами:

– В детстве мама не разрешала, а потом как-то сам привык, что не мое.

– Ясненько. – Зоя отправила в рот добрую ложечку шоколадного мороженого. – В принципе, я тоже не очень люблю. Проголодалась просто.

– После интенсивной умственной работы мозгу требуется много глюкозы.

– Ты мне льстишь.

– Нисколько. Это миф, что хирурги тупые.

– Когда миф, а когда и нет.

– Так про любую специальность можно сказать, – он снова перевел взгляд на окно. По стеклу уже лилась сплошным потоком вода, превращая Казанский собор в неумелую детскую акварель, и Дмитрий смотрел туда так внимательно, будто ждал, что кто-то появится из размытого рисунка.

Зоя молча ела. От дождя и полумрака казалось, что они прожили вместе сорок лет и все самое важное уже сказали друг другу.

Руки у Дмитрия оказались очень красивые, узкие, с тонкими длинными пальцами, как раз такие, как ей хотелось бы иметь самой. Зоя покосилась на свои ничем не примечательные ладошки. «Мы из разных миров» – всплыло вдруг в памяти слащавое романное клише.

Да, из разных. И пути их скорее всего разойдутся, но этот вечер останется с ними навсегда.

Дмитрий отвернулся от окна и посмотрел ей прямо в глаза так внимательно, что сердце екнуло.

– Слушай, Зоя, а если я скажу, что хочу на тебе жениться, ты решишь, что я псих? – спросил он тихо.

Она отложила ложку:

– Нет, не решу.

– Тогда говорю.

– А если я скажу, что согласна, ты решишь, что я навязчивая дура?

– Нет.

– Тогда я согласна.

Дмитрий кивнул, продолжая смотреть ей прямо в глаза.

– Тогда нам надо, наверное, познакомиться поближе? – сказала Зоя.

– Наверное.

– А если я тебе не понравлюсь?

Он нахмурился:

– Знаешь, Зой, за эту неделю, пока тебя не видел, я понял, что если я женюсь на ком-то другом, то, может быть, буду даже счастлив, но это все равно будет посторонний человек. Чужой. Не знаю, как объяснить…

– Не объясняй, у меня так же, – хмуро перебила Зоя.

– Ты понимаешь?

– Думаю, да.

– Может быть, это симптом шизофрении, но мне кажется, что без тебя будет все такое, плакатное, что ли, напоказ… А с тобой жизнь настоящая.

– Да, – сказала Зоя, – может, и шизофрения, но мне тоже так кажется.

Сентябрь

Мощным усилием воли Ирина подавила порыв провести на даче еще и сентябрь. Не исключено, конечно, что Кириллу и Егору нравится жить самим, как когда-то они с сестрой приходили в восторг от любой маминой отлучки. Правда, это случалось так редко… Мама всего однажды ездила по путевке в санаторий, да еще раз на похороны своей сестры в Тверь. Помнится, тогда радость от ее отъезда совершенно заслонила скорбь по тетке, которую они видели всего-то раза три и чувствовали к бедной женщине только благодарность, что она своей смертью позволила им хоть недельку пожить спокойно.

С отъездом мамы дома становилось легче дышать, вечная вражда между сестрами куда-то испарялась, учеба давалась проще, и даже домашние дела делались с удовольствием. Так что в конце концов они начинали скучать по маме, но вот она возвращалась, и сразу, с порога, не сняв еще пальто, интересовалась, почему недостаточно чисто вытерта пыль с комода в коридоре, почему шарфик валяется не на своем месте и почему у всех дети как дети, а у нее такие неряхи, и радость встречи быстро сменялась привычной серой тоской.

Ирина твердо знала, что, если бы в бытность ее школьницей мама захотела пожить в сентябре на даче, это решение нашло бы в семье самую горячую поддержку, тут вопросов нет. Наизнанку бы вывернулись, лишь бы только она уехала и не вернулась раньше времени.

А теперь вопрос на засыпку: вдруг Кирилл с Егором чувствуют то же самое? Как угадаешь, мама ведь тоже пребывала в полной уверенности, что дети ее любят, ждут и ценят каждый час, проведенный вместе.

Спросить прямо? Но если им лучше без нее, чем с нею, они не признаются даже под пытками.

На даче, конечно, житье привольное, но одной с двумя детьми справляться тяжело, а остаться с ней никто не может. И дети все уедут, Володе будет скучно. Лучше пусть идет в сад, где у него друзья и всякие развивающие занятия.

К Егору она постарается не сильно цепляться, а Кирилл, будем надеяться, женился на ней в том числе и потому, что ему нравится проводить с ней время.

Надо возвращаться в цивилизацию, ничего не попишешь.

Накануне первого сентября шел дождь, и Ирина опасалась, что не распогодится и линейку придется проводить в спортзале, но, к счастью, обошлось.

День знаний начинался совершенно ясным небом, даже вчерашние лужи высохли. Листья на деревьях почти еще не начали желтеть, в воздухе пахло скошенной травой, и от этого казалось, что лето еще в разгаре и много можно еще успеть.

За несколько шагов до ворот школы Ирина с Егором разделились. Он отправился к своему классу, а она – к стайке таких же отвергнутых мамаш, чьи дети уже слишком большие, чтобы их водили в школу за ручку.

Классы построились аккуратным каре вокруг крыльца, играющего роль трибуны. Глядя на ровные ряды детей с цветами в руках, Ирина умилилась. Тоже когда-то она стояла в белом переднике и гольфах и чувствовала себя полной дурой, и тоже какая-то тетка пускала над ней сладкую сентиментальную слезу… Все повторяется…

Пришлось напрячь зрение, чтоб разглядеть во втором ряду светлую макушку Егора, и, найдя сына, Ирина засмеялась от радости. Внезапно она ощутила себя крохотным, почти неразличимым кусочком пестрой бесконечной мозаики, называемой жизнью, и от этого сделалось так легко, что, казалось, она сейчас оттолкнется и полетит над городом, заглядывая в каждое окно и каждое сердце. Всего лишь маленькая частица, но великого целого, наверное, в этом и есть вечность.

Взгляд упал на плакат, украшавший крыльцо: «Дети – наше будущее!» Казалось бы, да, но, боже, как же это неверно! Дети не наше, они свое собственное будущее, и надо позволить им его прожить. Наше будущее – это старость, а у них впереди жизнь со своими собственными решениями и своими собственными ошибками. Они не должны быть нами, как бы мы ни были прекрасны.

Тут взгляд выхватил из толпы Нинель Владимировну. Учительница выглядела сногсшибательно, и только ревнивый женский взгляд мог заметить, что туфли на ней самого что ни на есть отечественного производства, черная юбка-карандаш сострочена собственными руками в незапамятные времена, а то, что смотрится на подтянутой фигурке стильным бадлоном, на самом деле продукция родной трикотажной фабрики.

Нинель Владимировна курсировала по периферии торжественной линейки, видимо оставаясь в тени, руководила мероприятием, пока директор и гости, знаменитые выпускники школы, произносили торжественные речи.

Вслушавшись в них, Ирина поморщилась. Опять одно и то же, набившее оскомину «равняйтесь», «будьте достойны», «гордо несите знамя»… Ну да, все правильно, только ведь вступающему в жизнь человеку надо услышать не только это. Ему надо знать, что между великими предками и будущими поколениями найдется немножко времени для него самого, когда он существует и важны именно его решения и поступки… Только как об этом сказать, какие подобрать слова? Да в торжественных речах это, наверное, и не доходит. Это если человек и понимает, то не когда ему говорят, а когда его слушают.

Наконец торжественная линейка закончилась, и дети строем промаршировали в школу учиться.

Помахав вслед сыну, Ирина отправилась к воротам, где столкнулась с Нинелью Владимировной и поздравила ее с началом учебного года.

– Ах, Ирина Андреевна, – сердечно откликнулась та, – и я вас поздравляю!

От того, что учительница помнит ее по имени-отчеству, стало приятно и немножко неловко.

– Мой любимый праздник, – продолжала Нинель Владимировна, улыбаясь, – жаль только, что нам с Димочкой приходилось много раз его пропускать из-за его болезней…

– О… – кивнула Ирина, не зная, что тут можно сказать.

Ей снова почему-то стало стыдно перед этой красивой женщиной.

Простившись с учительницей, она быстро зашагала домой отпустить Кирилла, но выяснилось, что спешила напрасно.

Кирилл с Женей сидели на ковре и сосредоточенно строили башню из кубиков. Ирина остановилась в дверях, чтобы башня, еле удерживающая равновесие, не обрушилась от ее неосторожного шага.

Когда Женя водрузил верхний кубик, все трое затаили дыхание. Сооружение покачнулось, но устояло. Только не успела Ирина перевести дух, как Женя ловко выдернул самый нижний кубик и зловеще расхохотался.

– Вот так, пока братья томятся по садам да школам… – вздохнула Ирина.

– Да уж, – откликнулся Кирилл, – а я, Ир, что-то подумал и решил сегодня никуда не ходить.

– Чего это?

– А чего бы и нет? – засмеялся он. – Своя рука владыка.

– Ну решай сам, – опустившись на диван, она с интересом посмотрела на мужа. Как быстро в нем проснулся хозяин… Нет, он и раньше работал хорошо и с удовольствием, но теперь, когда появилось свое дело, словно преобразился. Весь прямо светится изнутри, как женщина, когда носит под сердцем долгожданное дитя. Все-таки для мужчины дело жизни – это главное. В школе и университете они учили, что мелкобуржуазная психология – это очень плохо, даже ужасно, а вдруг нет? Вдруг это нормальное состояние души? Кирилл ведь за свою бурную жизнь успел побывать в разных ипостасях – и поэтом, и воином, и пролетарием, – но никогда она его не видела таким счастливым, как теперь, когда он, по меткому выражению Владимира Ильича Ленина, сделался мелким хозяйчиком.

– Дети уж, наверное, за лето забыли, кто я такой, – с этими словами Кирилл поцеловал Женю в макушку, – так что давай, Ира, я сегодня поработаю нянечкой, а ты отдохни, насладись благами цивилизации.

Ирина начала было отнекиваться, но быстро подумала: а почему бы, собственно, и нет? Кирилл тут четыре месяца жил как король или как юный студент вдали от семьи, что в принципе одно и то же, горя не знал, так, наверное, она имеет право на один день свободы?

Первым делом она сделала себе ванну с пеной и лежала там, пока не затошнило. Острое наслаждение от этой водной процедуры может понять только тот, кто все лето мылся из тазика.

Потом Ирина в махровом халате сибаритствовала на кухне с кофе, тоже давно забытое ощущение.

Одевшись и уложив волосы, она вышла во двор. Кирилл с Женей упоенно осваивали качельки и, кажется, совсем не нуждались в ее обществе. Ирине, впрочем, и самой не хотелось вмешиваться в диалог отца и сына. Домой тоже не тянуло, слишком хороший выдался сегодня денек, даже не чувствуется прощальное настроение, обычное для первых дней осени, и совершенно не хочется петь песню про снегопад.

Ирина решила потратить неожиданно выпавшее на ее долю свободное время на поиск хорошего подарка Гортензии Андреевне к первому сентября. Традиционно учительница отмечала этот день в своей школе, вместе с коллективом, и, кажется, за все годы дружбы Ирина ни разу не поздравила ее как следует.

И вообще, сам бог велел пробежаться по магазинам человеку, который все лето видел только сельский ларек и молочную бочку.

Рассудив так, Ирина отправилась в ближайший универмаг. Сейчас, когда разрешили кооперативы, в магазинах вообще стало повеселее. Не сказать, что прямо получше, но былое уныние исчезло. Да, кустарные джинсовые куртки имеют печально колхозный вид, никто не спорит, но все же чувствуется в них дух предпринимательства и свободы. И какую-нибудь милую безделушку на подарок стало возможно найти. Не говоря уже про пластмассовые серьги, которые из недостижимой мечты наконец превратились в предмет ширпотреба. Жаль, ей уже не по возрасту, а любая девчонка теперь может пойти и купить себе яркий аксессуарчик. Ирина улыбнулась. Тут бы ей, серьезной солидной женщине, встать в трагическую позу, закатить глаза, заломить руки и воскликнуть, что вот, кошмар, конец света, продали великие идеалы за пластмассовые бусы, как дикари!

Ужас, конечно, только когда бус не было, о них все равно думали больше, чем о великих идеалах.

На первом этаже универмага располагался большой зал с часами, вазами и прочими предметами роскоши. Ирина побродила там, прикидывая, что из этих помпезных вещей могло бы понравиться Гортензии Андреевне. Какие-то предметы сами по себе выглядели относительно прилично, но в комнате старой учительницы смотрелись бы инородным телом.

Гортензия Андреевна вообще была равнодушна к вещам, особенно к бесполезным.

Всякие вазы и статуи, наверное, вообще не стоит дарить близким людям. Они хороши как официальное подношение на юбилей – знак уважения, а не любви.

Родным же людям надо дарить что-то такое, что действительно им нужно.

Учитывая спартанский нрав Гортензии Андреевны, непростая задачка.

В глубокой задумчивости Ирина добрела до отдела кожгалантереи, где как раз выбросили дамские сумки и за ними уже выстроилась солидная очередь.

«Эврика!» – мысленно воскликнула Ирина, пристраиваясь в хвост.

Раритетный ридикюль Гортензии Андреевны вещь мощная, но пора уже ему подыскать молодую смену.

Отличный будет подарок, и полезный, и, судя по тому, что очередь на целый лестничный пролет, красивый. Хватило бы только… Но за нею уже встали человек десять, а никто еще не кричит «не занимать!», так что есть надежда, что простоит она не зря.

Народ в очереди подобрался спокойный, интеллигентный, никто не скандалил, не пытался приставать с досужими беседами, и Ирина быстро соскучилась. Как жаль, что она не захватила с собой книжку, хотя, постойте-ка… Сунув руку в недра своей сумки, Ирина с удивлением и радостью извлекла оттуда небольшой красный томик. Не зря говорят, что в дамской сумочке найдется все!

Это оказалась та самая книжка, которую ей дали в нагрузку к Алисе и которую она собиралась выбросить в первую же урну, но забыла.

Теперь вот пригодились никому не нужные воспоминания старых большевиков. Скучища, ясное дело, но все лучше, чем полтора часа рассматривать лестничный пролет.

С трудом разделяя слипшиеся от времени страницы, Ирина приступила к чтению и неожиданно увлеклась. Если не считать обязательных словес во славу революции, рассказы о Кирове оказались в основном живыми и увлекательными. Между строк официоза пробивалась настоящая человеческая теплота, благодаря которой Ирина впервые в жизни подумала, что Киров был когда-то живой человек, а не сразу бронзовый памятник, мимо которого ей частенько приходится ездить на троллейбусе.

Странное это оказалось чувство. В теории Ирина знала, что великие революционеры при жизни были людьми из плоти и крови, подчинявшимися тем же законам биологии, что и все остальное человечество. В теории да, но сознанием они воспринимались, как сверхъестественные существа. Так же как в теории революция была результатом деятельности восставшего народа, но Ирине всегда представлялась явлением чуть ли не божественного порядка. Как в сознании темных бабок Илья-пророк гонял по небу в колеснице и делал грозу, так в голове Ирины Ленин катался на броневике и делал Великую Октябрьскую революцию.

Вроде бы совсем недавно происходили эти великие события, еще были живы многие люди, родившиеся при царе, и некоторые из них даже застали события семнадцатого года во вполне сознательном возрасте. Казалось бы, вот она, живая история революции, но вместо этого миф или, если угодно, библейское предание о чуде, которое произошло по воле бога и больше никогда не повторится.

Почему-то никак не возможно было представить, что Ленин был человек со всеми человеческими чертами. Ирина прекрасно помнила, как оторопела, когда им в школе показали кинохронику с Лениным. Не должен был он отпечататься на пленке, как обычный смертный!

Так же и портреты Кирова, Дзержинского и прочих воспринимались скорее как иконы с ликами святых, а не как изображения реально существовавших людей.

Сергей Миронович Киров – это прежде всего памятник, потом завод, проспект, парк и театр. Военно-Медицинская академия, еще и станция метро. Короче говоря, явление, а не человек. Теперь благодаря книге воспоминаний сквозь бронзовую скорлупу пробивался живой мужчина, который еще совсем недавно ходил по тем же самым улицам, что и она сейчас, о чем-то думал, что-то чувствовал…

Он, скорее всего, не дожил бы до сегодняшнего дня, но мог умереть гораздо позже, в те годы, когда она уже родилась. Их жизни могли бы пересечься во времени.

Ирина жадно перевернула страницу. Черт возьми, хотела бы она, чтобы ее после смерти вспоминали так же, как Кирова вспоминали старые большевики! И напечатали ведь, хотя из этой книжки вырисовывается образ не советского, а скорее антисоветского руководителя. Антив значении не «против», а «противоположный». Если последующие поколения партийных бонз и равнялись на товарища Кирова, то делали все с точностью до наоборот. Разве можно представить себе нынешнего первого секретаря обкома, лично наблюдающего за дорожным строительством? А в бане разве можно его себе представить? Нет, в сауне с комсомольскими девочками пожалуйста, но в обычной районной бане, где раньше приходилось мыться большинству ленинградцев из-за отсутствия в квартирах ванн и горячей воды? Фантастика, а Киров, судя по воспоминаниям, ходил, на собственной шкуре проверял, хорошо ли работают эти необходимые для жизни простого человека учреждения. Вообще авторы воспоминаний в один голос утверждали, что Киров свободно общался с народом и не только умел найти общий язык с людьми, но и реально вникал в проблемы, общие и частные. Последний, наверное, такой был начальник, что работал с обратной связью, после него советское руководство с удовольствием вернулось к тем же принципам, что и в царской России, в особенности к главному: «народ потерпит». И еще, кажется, одно антисоветское качество было у товарища Кирова: он принимал важные решения, исходя из реальной обстановки и руководствуясь интересами дела, а не слепо исполнял указания сверху, не подменял реальное положение вещей красивой отчетностью.

Особенно ее умилил рассказик управляющего областным стекольным трестом. Колбы для завода «Светлана» делались на заводе «Красный луч», располагавшемся на Псковщине. К сожалению, дороги там оставляли желать лучшего, а собственного автомобильного транспорта у «Красного луча» не было. Продукцию возили местные крестьяне на лошадях, но весной и осенью дорога становилась непроезжей. Колбы не доставлялись, «Светлана» простаивала. Крестьяне отказывались возить хрупкое стекло по плохой дороге. И только когда на стекольный завод был отправлен человек, который разъяснил местным жителям, что доставка колб – это указание Кирова, старожилы сказали: «Сделаем, раз Киров приказал», – и научили молодых крестьян возить хрупкий товар ночью, по подмерзшей дороге. Эта зарисовочка, с одной стороны, конечно, свидетельствовала о не самой лучшей организации производства, но с другой – об огромном искреннем уважении, которое питали к Кирову люди.

– Женщина, вы читать сюда пришли? – вдруг раздался над ухом довольно грубый окрик.

Ирина опомнилась и обнаружила, что очередь ее подошла.

Схватив вожделенную сумку, которая оказалась такой прекрасной, что Ирина с трудом поборола искушение оставить ее себе, она пошла домой, а по дороге все думала о Кирове.

Конечно, настоящий партработник слова в простоте не скажет, но получается, что Мироныч действительно оказался для Ленинграда настоящим подарком. Кого еще так помнят и чтут? Она училась в университете имени Жданова, который пришел на смену Кирову, а что может сказать об этом человеке? Ничего, ни плохого, ни хорошего, даже не знает, как он выглядел. А кто возглавлял обком после него, вообще не помнит. Вот тебе и роль личности в истории.

Интересно, как бы все повернулось, если бы Киров не погиб? Что гадать, история сослагательного наклонения не знает.

А как он погиб, кстати? Ирина нахмурилась. Как коренная ленинградка, она конечно, знала, как погиб Сергей Миронович, но знания эти тоже носили былинный характер. Товарищ Киров строил коммунизм, хотел, чтобы все люди на земле были равны и счастливы, а враги советской власти этого не хотели, поэтому убили товарища Кирова.

И до сегодняшнего дня эта версия не вызывала у нее никаких вопросов. Что за враги, какие были у них мотивы, какие цели они преследовали, почему понадобилось убить именно Кирова, а не кого-то другого? В тех воспоминаниях, что она успела прочесть, авторы обходили эти вопросы молчанием. Нашего дорогого Мироныча убил враг советской власти, и точка. Кто он был, откуда взялся, почему ненавидел советскую власть… По всему выходило, что убийца Кирова был просто из тех людей, которым плохо, когда другим хорошо.

Стройная версия, только в жизни так никогда не бывает. В жизни нет богов, нет и чертей, все делают только люди со своими человеческими мыслями, чувствами и желаниями.

Что за человек скрывается под штампом «враг советской власти»? Что им руководило?

Насколько Ирина помнила, убийцу арестовали на месте преступления, и вина его сомнений не вызывала. На этом, получается, успокоились, глубже копать не стали. Почему?

Потому что нити вели слишком высоко, в такую паутину власти, куда лучше не соваться мухам-следователям? Или потому, что великие люди действительно чаще гибнут от рук фанатиков-одиночек, чем в результате тонко продуманных заговоров?

Сложный план всегда уязвим, и заговор группы людей легче обнаружить, чем прочитать мысли в голове одинокого безумца.

Только безумец и враг советской власти – это все же разные вещи. Если, конечно, вынести за скобки постулат, что советская власть так прекрасна, что ненавидеть ее может только сумасшедший. Передовой мировой медициной он пока еще не взят на вооружение и в карательной психиатрии используется совсем недавно, а в тридцать четвертом году врачи еще свободно ставили диагнозы.

Если Кирова убил сумасшедший, то по всем канонам он должен был заехать в психушку и лечиться там до полного выздоровления, но, насколько Ирина помнила, преступника расстреляли. Получается, он был психически нормален? Получается так, но разве в здоровую голову придет мысль просто так убить секретаря обкома? Точнее, прийти-то она может, но сразу приведет за собой следующую, что свято место пусто не бывает, уберешь этого – пришлют следующего, благо в желающих занять такое серьезное кресло недостатка нет. Советская власть не дрогнет, так стоит ли рисковать? Это не говоря уже о том, что убивать людей вообще нехорошо.

Увы, жизнь течет своим чередом, ветер истории сдувает с людей и событий живую ткань, оставляя только скелет стереотипов. Как знать, что за человек был, например, Юлий Цезарь, за что его убили… В дуэли Пушкина тоже, надо думать, все было сложнее, чем в той истории, которую рассказывают детям в школе.

Это неизбежно, но стереотип «Кирова убил враг советской власти» такой ясный и устойчивый, как будто со смерти Сергея Мироновича прошло триста лет, а не всего пятьдесят. Свидетели тех событий еще могут быть живы и даже в здравом уме и твердой памяти. По идее, сейчас должна быть известна правда как она есть, со всеми нюансами, а если не получилось до нее доискаться, то ворох версий разной степени реалистичности.