Czytaj książkę: «До того, как мы станем лепестками роз»

Глава 1

«Сколько роз невозвратных, развеянных чар,

Дни иссохли, как травы отцветшего мая,

Только где-то в конце жду обещанный дар, —

Знаю: мне улыбнешься, моя Навзикая!..»

Егише Чаренц

Пролог

С самого рождения мы сталкиваемся на нашем жизненном пути с миллионами разных душ. Одни из них навсегда остаются неизведанными прохожими, на историю которых мы никогда не сможем взглянуть, а другие – ярким маяком, мимо которого не в силах будем пройти, не заглянув вглубь сердца. Кто-то называет такие удивительные встречи судьбой, кто-то предначертанием, а кто-то случайностью… Не имеет значение как мы это назовем, ведь у каждого из нас свое понимание мира, однако палитра чувств у нас у всех одинакова. И самая яркая из них называется Любовь.

Как много красок заключено в этом коротком слове! Для одних любовь — это стремительный полет необузданной страсти, для других — вечно цветущий сад, где порхают миллионы разновидных бабочек. Кому-то она дарит тихую гавань, наполненную уютом и покоем, а кого-то бросает в самую гущу урагана интриг и испытаний. Для одних — это свет, согревающий самые потаенные уголки влюбленной души, а для других — изощренный инструмент боли, сжимающий душу ледяными оковами. Кто-то легко ее упускает, а кто-то навечно держит ее в своем плену. Кто-то мечтает о встречи с ней всю жизнь, но так и не находит, а кто-то с головой окунается в ее щедрые воды, но не осознает ценности и теряет. Для одного она подарок судьбы, а для другого — смертная пытка.

Любовь может быть невероятно созидающей и неумолимо разрушительной, чудесно исцеляющей и отвратительно беспощадной. Кому-то она дается легко, словно глоток свежего воздуха, а кого-то проводит сквозь лабиринты неудачных выборов, надеясь однажды вознаградить за страдания своими щедрыми дарами. Иногда она приходит внезапно, стремительно, сметая все на своем пути, а иногда затаивается в ожидании, пробуждаясь тогда, когда надежда уже давно потухла.

Но если подумать, может ли любовь быть столь многоликой? Может ли столь светлое, возвышенное чувство приносить боль, разочарование и опустошенность? Или, быть может, мы просто ошибаемся, путая столь красивое понятие с банальной ревностью, зависимостью и страхом одиночества? А может мысль об истинной любви так желанна человеческому сердцу, что порой мы сами неосознанно навешиваем эту прекрасную мечту на людей, с которыми нас связывает лишь иллюзия?

Безусловно, ответы на эти вопросы будут совершенно уникальными и контрастными для разных людей. Но одно не подлежит сомнению: когда настоящая любовь однажды постучится в нашу дверь, мы узнаем ее безошибочно. Она придет без масок, без фальши и без предательства. Та самая любовь, о которой слагают стихи поэты, создают мелодии композиторы, исполняют песни музыканты и пишут книги романисты. Та, что зарождается крошечной искрой, а к концу жизни превращается в бушующее пламя, согревающее каждую частицу влюбленной души. Такая любовь находит тех избранных, кто отчаянно умеет ждать, с радостью готов впустить и трепетно будет ее оберегать.

Любовь всегда мчится к нам сквозь года, потери и страдания. Она не прекращает искать к нам дорогу, насколько тернистым не казался бы путь. Она не теряет надежды оказаться у нашего порога, даже если мы сами потеряли веру в ее существование. И все, что ей нужно, — чтобы мы просто открыли перед ней свою дверь, отбросив все страхи. Ведь настанет день, когда от нашей любви и нас самих останутся лишь «лепестки роз»…

Артур

Сэмюэль

Стоя у панорамных окон уютного семейного коттеджа, я наблюдал, как на мир неторопливо опускался рассвет. В наш дом он всегда приходил медленно, будто знал: в этих стенах живут настоящие ценители красоты, готовые каждый раз наслаждаться его новым представлением. Постепенно он выпускал на сцену своих первых актёров — обжигающе тёплые лучи, вырывающиеся из объятий тёмной ночи для пробуждения мира. Они мягко скользили по серебристым ветвям величественных деревьев, ложились на идеально подстриженный газон и задерживались на прекрасных алых розах, всё ещё погружённых в сон. Тех самых, что отец посадил два года назад для матери.

Почему его душа вдруг потянулась именно к этим цветам, я так и не понял. И, вероятно, уже никогда не пойму. Да и теперь это не имело значения — ведь у меня больше не было возможности задать ему даже такой, казалось бы, незначительный вопрос. В этом и заключалась подлинная горечь утраты: в осознании, что самые важные ответы прячутся в мелочах, которые навсегда остаются без объяснений.

Тупая, рвущая на мелкие части боль одиночества застряла в горле, словно косточка, которую невозможно ни проглотить, ни вытащить. Безмолвное отчаяние туго обволакивало тело, не давая вдохнуть полной грудью, а горькие слёзы обиды и недосказанности так и не находили выхода. В затуманенном сознании снова и снова звучал последний разговор с отцом — как заевшая плёнка, упрямо останавливающаяся на одном и том же кадре. На том самом мгновении, когда привычная реальность дала трещину и вдруг стала невыносимо сложной и необъяснимо загадочной. Перемотка. Снова тот же кадр. Прошло больше трех месяцев с его ухода, а этот фрагмент по-прежнему не давал мне покоя.

— Тоже не спится, родной? — донёсся до меня знакомый, тёплый голосок, обволакивающий все струны моей беспокойной души.

Я резко обернулся и увидел ее. Прекрасную женщину с густой черной косой с выбивающимися серебряными прядями. Её большие голубые глаза были устремлены на меня, словно в этом мире не существовало больше ничего и никого. Она подходила медленно, будто боясь нарушить тишину, в которую я был погружен.

— Да… слишком соскучился по этому виду, — ответил я, сдерживая бурю внутри и не зная, с чего начать тот самый разговор, который терзал меня всё это время.

Она встала рядом, мягко обняла меня за плечи, и мы замерли перед игрой рассвета — будто опасались, что одно лишнее движение способно было расплескать хрупкое равновесие и ту любовь, что наполняли этот миг. И всё же… Разве мог существовать более подходящий момент для разговора, от которого я так долго бежал? И осмелился ли я, если бы не тот звонок от главного редактора HeartMetters, предлагающего командировку в Армению? Наверное, нет, но сама судьба подталкивала меня поговорить с матерью. Казалось бы — идеальное утро для разговора по душам. Однако страх ранить её своим допросом сковывал меня. Правда, которую она носила в себе столько лет, могла оказаться слишком тяжёлой, чтобы прожить её ещё раз. Но с другой стороны, я прошёл слишком долгий путь, чтобы отступать в последний момент. Я пообещал себе, что скажу. Ради отца. Ради себя.

— Мам... если быть откровенным, я приехал сюда, чтобы поговорить с тобой об отце, — начал я, не отрывая взгляда от горизонта, заливающегося перламутровым светом.

— Я тоже скучаю по моему Оскару, сынок… — прошептала она, сжимая меня в объятиях сильнее.

— Я хотел бы поговорить... о своём биологическом отце, — произнёс я хрипло, словно срывая с раны пластырь. Я ясно понимал: промедление только подточит мою решимость.

После этих слов она резко отстранилась, будто обожжённая, и отошла в сторону, стараясь избегать моего взгляда. Мама несколько раз обошла всю комнату, словно потеряла опору, не зная, где укрыться от собственных воспоминаний. Моё присутствие ещё больше накалило обстановку, словно она боялась, что я способен прочесть мысли, которые она сама безуспешно пыталась от себя отогнать. И хоть я испытывал жуткие угрызения совести, всё же решил позволить ей побыть в этом состоянии без моего утешения. Да и есть ли смысл в утешении, когда удар был нанесен?

После долгой, тяжёлой паузы она заговорила взволнованным голосом. Я чувствовал какие усилия она прикладывает, чтобы не зарыдать.

— Кто тебе рассказал о нём?

— Отец… в нашу последнюю встречу. Он знал, что ему осталось недолго. Сказал, что я должен знать. Он считал, что правда принадлежит мне, — проговорил я, наблюдая, как на её лице поступала смесь боли и растерянности.

— Что именно он тебе сказал? — мама спросила так, словно отец, которому она доверила свой единственный секрет, предал ее.

— Все было до банального просто, как в дешёвом ванильном фильме: усадил меня в свое любимое кресло, посмотрел в глаза, сказал, что любит… что счастлив был быть моим отцом. Но правды не намерен более скрывать. Он не был мне отцом — по крайней мере, не по крови. А всё остальное, — я сделал паузу, — всё остальное, мама, можешь рассказать только ты. Ведь это твоя история.

— Сэм… я не знаю, с чего начать. Ты застал меня врасплох.

— Мама, скажи мне только одно: ты любила его? Моего биологического отца? — вырвалось у меня. Признаться, этот вопрос я боялся задавать больше всего. Мне хотелось верить, что я — плод любви, а не ошибки или случайности. Я держался за эту мысль. Но что, если для неё я был лишь бременем? Или еще хуже: он был ужасным человеком, который заставил ее страдать… Это версия казалось мне более правдоподобной, иначе зачем нужно было утаивать истину моего происхождения.

— Между мной и твоим отцом была настоящая любовь. Та, о которой мечтают многие, но мало кому удаётся её удержать, а уж тем более встретить. В нашем случае всё сложилось трагично. Мы потеряли друг друга. Это было ужасно больно, — она сделала паузу, пытаясь переосмыслить сказанное, и продолжила, — и всё же я никогда не жалела о встрече с ним. А позже судьба подарила мне ещё одну встречу — с человеком, который искренне полюбил и меня, и тебя. Моего дорогого Оскара, которого мы с тобой полюбили в ответ.

Её голос дрогнул, слова рассыпались, уступая место слезам. Я понял: на этом наш разговор окончен. Спустя столько лет эта рана оставалась свежей. Она просто научилась прятать её от посторонних глаз. И я не имел права настаивать на том, чтобы мама безропотно подчинилась моему любопытству.

— Прости, что расстроил тебя, мама… — прошептал я. — Я не буду сейчас расспрашивать о нём. Просто хочу, чтобы ты знала: мне предложили командировку в Армению, и я согласился. Папа успел рассказать, откуда вы с биологическим отцом родом. Возможно, мне удастся попасть и туда. Отец знал, что я не найду своего биологического папу в живых… Но мне всё равно важно попробовать узнать о нём хоть что-то. Если ты позволишь…

— Если тебе это действительно нужно, — только и сказала она, вытирая горькие слёзы. Затем резко встала и вышла из комнаты.

Вернулась она с сумкой, рука тревожно искала что-то ценное. Нащупав кошелек, она одним ловким движением открыла его и достала маленькую потрепанную фотографию, сделанную на «Polaroid». Мама протянула снимок мне и, погружённая в свои мысли, молча пошла заваривать кофе.

На обратной стороне фотографии стояла дата 6 декабря 1988г., Агарцин. На ней были изображены четверо: две юные девушки в элегантных пальто, из-под которых кокетливо выглядывали белоснежные платьица, и двое юношей в белых рубашках и клетчатых пиджаках, явно больших по размеру. Они крепко сжимали в руках букеты алых роз. На вид им всем было по восемнадцать лет. Они стояли плечом к плечу, счастливые и беззаботные, а их глаза светились предвкушением долгой и радостной жизни. За их спинами возвышались величественные горы, укутанные в золото и багрянец осени. Одной из этих девочек была мама. Я сразу узнал её, но, не считая возраста, казалось, это был совершенно другой человек. В её глазах горели искры, она вся светилась изнутри, отчего казалась ещё красивее. Неужели мама когда-то была такой беззаботной? Эта мысль казалась абсурдной. Я никогда не видел её такой. А рядом с ней стоял высокий, худощавый парень, который нежно склонил голову в её сторону, закрыв глаза в мечтательной улыбке. Я сразу понял: это и есть мой отец. Это было понятно с первого взгляда. Те же кудрявые волосы, та же улыбка, та же ямочка на щеках... Видимо, поэтому маме так нравилось, когда я улыбался.

«Улыбайся чаще, радость моя. Тебе так идет быть счастливым,» — говорила мне она.

Мама видела во мне его. И сейчас, разглядывая снимок, я будто смотрел на свою собственную фотографию из забытого школьного альбома.

Это было сложное утро, наполненное болью и недосказанностью, терпким ароматом черного кофе и отголосками прошлого. Но именно оно подарило мне хрупкую надежду — на прощение, на понимание, на освобождение от мучительных вопросов. Больше не было тайн между нами. И, я верил, что по возвращению из Армении, мы с мамой смогли бы сесть рядом у этих же окон — и продолжить наш неоконченный разговор уже без страха. А пока мы сидели друг напротив друга в звенящей тишине, из-за чего мир внутри меня бушевал, обостряя восприятия этого мгновения. Я слышал, как за окном уверено разучивают новую мелодию птицы, видел, как солнечные блики, словно играя в прятки, скользят по полированной поверхности стола, отражаясь в кофейных чашках, вдыхал густой аромат свежесваренного кофе, смешанный с едва уловимым запахом цветочных духов мамы, и ощущал в руках ее теплую руку, сжимающую так крепко, словно она пыталась заглушить свою и мою боль. Она не проронила ни слова, лишь смотрела на меня извиняющимся, полным раскаяния взглядом, в котором читалось: «Прости меня, сынок».

Мелисса

Зеркало в дамской комнате горячо любимого издательства HeartMetters было безупречно чистым — слишком честным, чтобы быть просто предметом интерьера. Оно не оставляло шансов спрятаться, смягчить углы или соврать самой себе. Для меня оно давно перестало быть просто отражающей поверхностью — скорее контрольной точкой, где я фиксировала собственные падения и редкие, выстраданные подъемы.

Сегодня я видела в нём только усталого человека, который разочаровался в любви и в людях. Но на этот раз мой спасательный круг на том краю улицы в виде моего жениха потонул, а разбушевавшиеся волны, почуяв свою вседозволенность и мою покорность, с новой силой наносили опустошающий удар, затягивая все сильнее и глубже в вихрь отчаяния, одиночества и тревог… Осознание этой необратимой утраты любимого человека, сворачивало чувственную, всеми покинутую, душу изнутри, оставляя один на один со своими проблемами в неравной битве за счастье...

Пытаясь разглядеть в отражении ярко искрящихся синих глаз силу, способную вытянуть мое сердце из зажатого до крови капкана любви, я с горечью отмечала, что ей было не справиться с такой сложной задачей. Это было последней каплей в моем океане оптимизма, высосанной жадной ненасытной коварной судьбой, ломающей все барьеры и рвы на пути к своей жестокой цели…Сломить меня.

Я всматривалась в свое отражение, а точнее в «остаток» вчерашнего человека, совсем не настроенного на бесцеремонно врывающийся, полный энтузиазма и новых знакомств, день. Бледное лицо, напоминавшее огромное полотно художника, кричащими штрихами отразившего последствия вчерашних переживаний: черная потекшая тушь на пол лица, отлично оттеняла ярко светящиеся голубые глаза, в которых до сих пор бушевали ураганы, угрожающе выражая боль с примесью злости и желания возмездия; роскошная помада от Dior, выигрышно смотревшаяся в любой ситуации, как мне казалось до этого момента, напоминала дешевую красную дорожку, которую второпях постелили от одного края уха до другого, пытаясь скрыть в своей тени искривленные от обид губы; аккуратно уложенные вчера в высокий хвост густые черные волосы, разлетелись в пух и прах, переживая опустошительное нашествие вражеской любви и дружбы, спустились словно потрепанный белый флаг, воспринятый врагом как признак слабости и наивности; а любимое голубое воздушное платье, в котором каждая почувствовала бы себя королевой, стало похоже на маскарадный костюм умершей невесты из культового мультфильма «Труп невесты» на Хеллоуин.

Смывая страдальческий макияж прохладной водой, ломающей непокорные лабиринты разума, и отрезвляющей истинное я, даю себе обещание, что больше не попадусь в ловушки, расставленные фальшивой любовью. Моя впечатлительная и романтичная натура, в поисках красивой и чистой любви, способна была приписать возвышенные качества существам, не обладающим и минимальным «набором» порядочного мужчины. Мой надежный залатанный после шторма корабль, устремившийся в мир истинной радости и волшебных грез, тонул каждый раз на пол пути, выбирая не тех пассажиров, с легкостью и пренебрежением крушивших все щедро предоставленные им мною блага. Пришло время отправиться в кругосветное путешествие под названием «Отпуск» для уединения и налаживания контакта с самой собой, чтобы исследовать глубины и потаенные желание неугомонной души…

В попытке привести свой внешний облик в нормальное человеческое состояние, я быстро намылила лицо дешевым мылом, с ярко выраженным запахом персика, смывая слой за слоем разочарование и обиду, пускающие извилистые длинные корни в самую глубь души, затем достаю быстрым взмахом руки косметичку и приступаю к своему повседневному макияжу, скрывающему признаки бессонной ночи и отравляющей хандры: лёгкий тон, тонкие черные стрелки, немного персиковых румян и полупрозрачный блеск для губ. Быстро распустив и расчесав непослушные густые волосы, струящиеся легкой волной до поясницы, и сменив одежду на перво попавшуюся футболку и джинсы, чудом оказавшиеся в сумке, я выбегаю на встречу к новой жизни, в которой нет больше места для мужчин.

— Мел, милая, я думал, ты забыла о нашей встрече после вчерашней вечеринки. Было довольно весело, — прозвучал задорный голос главного редактора Ноэля Адамяна, — кстати, прости за нетактичность, это Сэмюэль Смит. Он теперь с нами. Лучший фотограф, который вдохнет новую жизнь в наш журнал.

За столом сидел высокий молодой человек лет тридцати, одетый довольно просто, но со вкусом: коричневые брюки, бежевая футболка, коричневый пиджак в бежевую клетку. Темные локоны игриво блестели на солнце, медовые большие глаза излучали тепло и спокойствие, ободряющая улыбка внушала доверие. Он выглядел весьма чувственным и открытым человеком, но в то же время сдержанным и серьёзным. На миг мне показалось, что мы с ним уже виделись в этом кабинете, но это было невозможно. Смит был известной фигурой в мире искусства, поэтому мой разум, вечно паривший в мире фантазий, мог выдумать нашу встречу. Вероятнее всего я видела его в какой-нибудь газетной колонке про успешных молодых талантов.

— Приятно познакомиться, мисс Миллер. Мне очень нравятся ваши статьи, в них всегда столько чувств и красок. Рад, что теперь буду работать в вашей команде, — с искренней открытостью произнес он, протягивая мне руку.

«Всё хорошо, — произнес голос внутри меня, словно опытный тренер, настраивающий спортсмена перед стартом. — Это всего лишь ещё один новый человек. Он не желает тебе зла. Просто скажи всё то, что мы репетировали целую неделю. Ты готова. Ты сможешь. Сделай глубокий вдох и просто будь собой.»

— Можно просто Мел. Я могу сказать тоже самое про ваши фотографии. Как вам удается так точно передать красоту этого мира через объектив? Я всегда говорила Ноэлю, что именно ваши фотографии отлично бы дополнили мои статьи, — честно призналась я, присаживаясь за стол и принимая дружеское рукопожатие.

— Прекрасно, что вы так вдохновлены работами друг друга. Это намного облегчит мне дело, — начал издалека мистер Адамян, — уверен, вы не понимаете, зачем я вас двоих собрал. Так вот приступим к делу. Журналу требуется что-то новенькое, необычное и красочное. Наше издательство на протяжении многих лет пишет о любви, точнее всех проявлениях любви. Казалось бы, за столько лет было затронуто столько тем, что уже и писать не о чем. Признаюсь честно, я был одержим идеей создать что-то новое. Днями и ночами ломал голову, чтобы сделать что-то такое, что будет отличать нас от других. Немного поразмыслив, как бы соединить два таланта в моей команде, моя муза тут же дала ответ. Места любви. Что может быть трогательнее, чем места, свидетельствующие о зарождении истиной любви, — говорил он, с энтузиазмом рассматривая наши выражения лиц.

Внутри меня всё бушевало, как шторм в открытом море. Сердце стучало так, словно участвовало в гонке на скорость, пытаясь поставить очередной рекорд. Руки покрылись липким потом, словно предупреждая о надвигающейся опасности. Но внешне оставалась совершенно спокойной. Я годами тренировалась надевать маски, скрывая настоящие чувства. Даже мои покойные родители не знали, как я мучалась от социофобии. Никто не догадывался, что за улыбающимся дружелюбным лицом скрывается человек, страдающий от этого недуга. Всю свою осознанную жизнь я играла роль — экстраверта, уверенного в себе человека, у которого всё в порядке. Но внутри мой мозг кричал: «Беги! Беги!»

— В чем же заключается идея? Я не очень понимаю, — спросила я, осознавая, что оратор ждал именно этого вопроса.

— Это самое интересное. Вы вдвоем, отправитесь в кругосветное путешествие, и будете находить места любви, о которых вам расскажут местные. Мел все опишет, а Сэм — запечатлит. Вы представляете, как много сердец будут впечатлены? Мел, я помню про твой отпуск, но милая, чем это тебе не отпуск. Будешь путешествовать, знакомиться с новыми людьми, пробывать вкусные блюда, а сколько красоты увидишь! Кстати, можешь прихватить с собой и Джона, я не против, — умоляюще толкал он свою речь.

— Джона больше нет, — сухо отрезала я.

— Боже, милая, мне так жаль, — Ноэль быстро встал со своего места, и с удручающим полным сожаления лицом направился ко мне, — как это случилось? Боже, какой ужас!

— Прости, я не так изъяснилась, — ответила я, пытаясь успокоить чувственного Ноэля, — мы просто расстались.

— Вот как, — будто обрадовавшись, произнес он, и направился на свое место, — так еще лучше. Точнее тебе так проще будет пережить расставание. Понимаешь? — Спросил он, но не дожидаясь ответа продолжил: — вообщем, первый выпуск должен быть готов через месяца четыре. И поскольку это новый формат, я хочу, чтобы он начался там, откуда мы родом, это наудачу. В солнечной Армении. Мел я знаю, что ты с родителями говорила на армянском, так что пора бы тебе попрактиковаться, да и познать свои корни.

— Я так понимаю, ты уже все решил за нас, — заразительно улыбаясь, спросил Сэмюэль.

— Признаться честно, да. Я создал электронную карту с пометкой мест, которые вы должны посетить. Отели в каждом городе уже забронированы. Человек, который должен вас сопровождать уже осведомлен о своих обязанностях. А в конце своего путешествия по Армении, вы заедете в дом моего дядюшки в Иджеване. Там так красиво! У него отдохнете пару деньков, пока будете собирать сделанный материал и вернетесь ко мне новыми людьми. Если вообще захотите возвращаться, — загадочно произнёс он.

— Так когда мы вылетаем? — спросила я, понимая, что только работа способна была исцелить меня от сердечных ран.

— Через шесть часов. Так что поторопитесь, не буду вас задерживать, — только и сказал он, улыбаясь словно Чеширский кот, довольный таким простым раскладом дел.

Артур

Только вообразите, сколько людей проходят через нашу жизнь. Поток лиц, голосов, случайных встреч — бесконечная галактика душ. И всё же по-настоящему знакомыми становятся немногие, а родными — и вовсе единицы. Именно вокруг этих редких, бесценных людей и выстраивается наша собственная Вселенная. Мы никогда не знаем, когда они войдут в нашу жизнь, но даже самые убеждённые скептики где-то глубоко внутри с нетерпением ждут этой встречи.

Порой самый обычный, ничем не примечательный день вдруг наполняется неожиданной гармонией и трепетом — стоит лишь одной такой душе ворваться в него, перевернув наше представление о будущем. У этого дня появляется особый аромат: сладкий, медовый, дурманящий холодный рассудок, ещё не вкусивший запретного плода любви.

Свой особенный день я пронес в сердце через всю жизнь — как напоминание о том, что у любви нет ни прошлого, ни будущего. Она живёт только в настоящем, в самом сердце, согревая воспоминаниями о том тепле, которое способна подарить родственная душа. Я бы предпочел назвать ее душой сердечной. Потому что именно там ей и было отведено место. Для неё одной я распахнул бескрайние поля своего сердца, позволив править им единолично до конца своих дней.

Воспоминания уносят меня в тёплый, залитый солнцем сентябрь — тот самый, когда ненавистный первый учебный день неожиданно превратился в волшебный праздник. Я помню всё до мелочей: маленькую школу на краю Кировакана, нарядных девочек и мальчиков в своих лучших нарядах, густой аромат огромных букетов, сорванных с домашних клумб, запах свежевыкрашенных белых бордюров и зелёных парт. И себя — ещё совсем юного, хмурого, недовольного мыслью о том, что впереди меня ждало ещё пять долгих лет школьного заточения.

Но всё изменилось в тот миг, когда на пороге класса появилась она.

Хрупкая, утончённая девочка с длинными чёрными косами, перевязанными аккуратными бантами. Маленький нос с изящной горбинкой, тонкие, чётко очерченные губы. Чёрный сарафан, белоснежная рубашка, длинные чулки и лакированные туфли. Это то, что видели все. А я видел только её глаза. Голубые. Глубокие. Такие, в которых я потерялся с первого взгляда, забыв обо всём, что существовало до этого момента.

— Класс, познакомьтесь, — торжественно произнесла наша классная руководительница Жанна Григорьевна. — Это наша новая ученица. Роза. Проходи, деточка, и присядь, — добавила она, указывая на свободное место рядом со мной. Впервые в жизни я был рад, что Геворг — мой вечный сосед по парте и главный источник школьных шалостей — заболел и не пришёл в тот день.

Роза подошла быстрым шагом, мельком улыбнулась мне и села рядом. И весь оставшийся день я думал только об одном — как удивительно и приятно она пахнет.

«Настоящая Роза», — уверовал я.

Я впервые не хотел, чтобы уроки заканчивались. Но и понятия не имел, как заговорить с ней.

— Я Роза. А тебя как зовут? — вдруг произнесла она, словно прочитав мои мысли и решив спасти меня от немоты.

— Я… я… — имя вылетело из головы, будто его там никогда и не было. Я мог лишь смотреть на её лицо — спокойное, излучающее такое тепло, что весь остальной мир мерк на его фоне.

— Ты Артур, да? — улыбнулась она, обнажая ровные белые зубы и указывая тонкими пальцами на тетрадь с моим именем на обложке.

— Да… да, я Артур, — подтвердил я, чувствуя себя так, будто только что вспомнил, кто я есть.

— Ты не мог бы сегодня меня проводить? — продолжила она, спокойно выводя своё имя аккуратным почерком. — Мы переехали в дом напротив твоего. Я вчера тебя видела у ворот дома. Там много дворовых собак… я их боюсь.

«Разве этот день мог бы быть еще чудесней?» - только и думал я.

— Конечно, — выпалил я. — Я всех собак во дворе знаю. С одной даже дрался… — для подтверждения своих слов, я демонстративно показал ей руку. — Шрам до сих пор остался. Теперь они меня боятся, так что тебе со мной нечего бояться, — отважно произнес я свою героическую речь, надеясь впечатлить ее.

Шрам, разумеется, был вовсе не от драки с собакой, а от забора, в который я врезался на велосипеде, когда мы с Геворгом решили повторить трюк из индийского фильма. Но разве это имело значение, если она поверила? Ну или сделала вид, что поверила.

— Ну, раз так, тогда я спокойна, — сказала она, продолжая покорять меня своей улыбкой. И больше в тот день она не заговорила со мной.

Так наше неловкое, но многообещающее знакомство постепенно переросло в крепкую дружбу. Я познакомил ее с Геворгом и Сильвой из параллельного класса. Каждое утро мы шли вчетвером в школу, рассказывая друг другу о прошедшем вечере и о планах на новый день. А после уроков снова шли вчетвером домой, делясь мечтами и целями. Я обожал слушать ее тоненький голосок. Мне не важно было о чем она говорит, я готов был слушать ее вечно, даже если бы этот голос читал бы мне смертный приговор.

За пять лет мы с Розой стали неразлучны. Настолько, что Геворг и Сильва начали подшучивать над нами. Но мы словно играли в молчаливую игру — кто признается первым. И дело было не в страхе. Я был готов признаться ей с первого дня. Проблема была в её родителях.

Они одобряли лишь нашу дружбу, каждый раз подчёркивая, что Розу ждёт блестящее будущее — рядом с обеспеченным юношей из благородной семьи. И я был с ними солидарен. Она была дочерью ювелира, чья семья из поколения в поколение передавала свое мастерство, превратив маленькую лавку в успешный бизнес. Она жила в достатке и по праву была достойна большего.

А что мог дать ей я?

Кроме своего сердца — ничего.

Мой отец был честным и трудолюбивым человеком, зарабатывающим на жизнь тяжёлым трудом, разводя скот и продавая мясо. Но человеческие качества редко перевешивают звон монет в чужом кошельке. Особенно, когда речь заходила о выборе жениха. Родители Розы судили именно так. И я не спорил. Я считал себя недостойным и даже не пытался бороться. О моих чувствах знал лишь Геворг. Он не понимал моего смятения, считая, что у меня есть все шансы стать известным художником. Но Геворг был большим оптимистом, жизнь его всегда баловала, а удача была его вечной спутницей, поэтому он не мог понять того, кому все в жизни доставалось большим трудом.

Так бы всё и продолжалось… Если бы беда, случившиеся с нами, не стёрла все преграды, пытающиеся отнять то, что было мне дорого, оставив после себя лишь тени прошлого и мою любовь.