Czytaj książkę: «Бывшие. Больше вас не Оставлю»

Глава 1

В это утро я ещё не знала, что в два часа дня моя жизнь треснет пополам — второй раз за семь лет.

Солнце в Тамани к полудню становится белым.

Не золотым, не медовым — именно белым, выжигающим, и я щурюсь, прикрывая глаза ладонью, когда выхожу из погреба на двор.

Лоза вдоль кирпичной стены дрожит в мареве. Запах нагретой земли, перебродившего сусла из старой дубовой бочки, что отец так и не успел перебрать, и моря — солёного, ленивого, дышащего где-то за холмом.

— Мам, а тётя Зина сказала, что на ужин будут вареники с вишней.

Сонечка вертится у меня под рукой, держа в кулачке зелёный, ещё кислый виноград — оторвала, маленькая разбойница, с лозы, которую я три месяца выхаживаю.

Рыжие косички растрепались, на щеке — полоска пыли. Голубые глаза смотрят на меня снизу вверх, и каждый раз, когда я в них вглядываюсь, у меня внутри что-то обрывается.

Будто кто-то осторожно подсекает нитку — раз, и ещё раз, и однажды я не удержусь.

— Будут, солнышко. Если ты перестанешь обкрадывать мамину работу.

— Я не обкрадываю. Я пробую. Баб Зин говорит, винодел должен пробовать всё.

— Баба Зина много чего говорит.

Я наклоняюсь, отбираю у неё гроздь, целую в макушку. Волосы пахнут солнцем и шампунем с ромашкой.

Мне двадцать восемь, моей дочери — шесть, а кажется, я прожила уже три жизни.

Первая — здесь, в этой деревне, среди виноградников отца, с босыми ногами в горячей пыли и сердцем, которое умещалось в чужих ладонях. В ладонях мальчишки с голубыми глазами и упрямым подбородком, который клялся, что увезёт меня хоть на край света, а потом исчез — без объяснений, без прощаний.

Вторая — в Москве, под софитами, в чужих платьях, рядом с человеком, чьё лицо смотрело с каждого второго билборда. Рядом с тем, кто на сцене пел о вечной любви, а дома смотрел сквозь меня, как сквозь мутное стекло.

Кто менял женщин чаще, чем рубашки, и считал, что так и должно быть, — он же звезда, ему можно.

Кто на последнем нашем разговоре, когда я бросила ему в лицо заявление о разводе, усмехнулся и сказал: «Куда ты денешься, дурочка. Без меня ты — никто».

Третья — снова здесь.

Только теперь я возвращаюсь не девочкой, а женщиной, у которой за спиной развод, скандал на всю страну и шесть гектаров запущенной отцовской лозы, которую я поклялась поднять.

— Лизка! — голос тёти Зины из летней кухни. — Идут уже! По дороге пыль столбом. Машин шесть, не меньше!

Сердце делает неприятный кувырок. Делегация. Инвесторы. Те, от кого зависит, выживет ли «Тиховский исток» — винодельня, которую отец начал и не закончил, потому что инфаркт не спрашивает, есть ли у тебя время.

— Сонь, беги к бабе Зине. Помоги ей с виноградом, ладно? И не лезь под ноги взрослым.

— А мне можно посмотреть на дядей в галстуках?

— Можно. Из окна.

Она надувает губы, но убегает — рыжая молния в белом сарафане.

Я провожаю её взглядом, потом одёргиваю на себе льняное платье цвета мокрого песка, поправляю волосы.

Не стану наряжаться. Я здесь хозяйка, а не девочка из массовки.

Машины подкатывают к воротам одна за другой — чёрные, белые, тонированные стёкла, лак сверкает так, что больно глазам.

Я стою на крыльце старого отцовского дома, сложив руки на груди, и считаю про себя до десяти. Отец так делал перед важными разговорами.

Десять — это ровно столько, сколько нужно, чтобы лицо стало непроницаемым.

Первым выходит Гнатюк — мужчина лет шестидесяти, в льняном пиджаке, с лицом ленивого крокодила. Главный инвестор.

Я знаю о нём всё, что успела нарыть за последние два месяца: винодельни в Краснодарском крае, виноградники в Крыму, доля в трёх дистрибьюторских компаниях.

Жёсткий, прагматичный, не покупающийся на красивые слова.

— Елизавета Сергеевна! — он раскрывает руки, будто хочет обнять, но не обнимает. — Наслышан, наслышан. Ваш отец был мастер. Дай бог ему царствие.

— Спасибо, Игорь Леонидович. Проходите. У меня всё готово.

Я улыбаюсь — спокойно, по-хозяйски, как учила мама.

Из машин выходят ещё мужчины — четверо, пятеро. В костюмах не по погоде, кто-то уже снял пиджак, кто-то нет. Я киваю каждому, имена пролетают мимо ушей.

И только когда из последней машины — серебристого внедорожника — выходит шестой, у меня в горле застревает воздух.

Сначала я не понимаю, что именно происходит. Просто стою и смотрю.

Он высокий, в светлой рубашке с закатанными до локтя рукавами, тёмные волосы зачёсаны назад, лицо взрослого, чужого мужчины.

Дорогие часы на запястье. Лёгкая, почти небрежная походка человека, который давно перестал кому-либо что-либо доказывать.

Потом он поднимает глаза. Голубые. Холодные, как декабрьский лёд под коркой снега.

И я понимаю, что земля под моими босыми, обутыми в плетёные эспадрильи ногами больше не земля.

Это что-то качающееся, ненадёжное, как палуба в шторм.

Глава 2

— Знакомьтесь, — говорит Гнатюк, и его голос доносится откуда-то издалека, сквозь вату. — Кирилл Андреевич Войтенко. Мой партнёр. Сейчас — основной соинвестор по нашему южному кластеру.

Кирилл.

Семь лет.

Семь лет, в течение которых я гнала это имя из головы, как гонят бродячую собаку — кнутом, камнями, чем угодно.

Семь лет, в течение которых я выходила замуж, рожала, улыбалась со сцены рядом с чужим мне человеком, делала вид, что счастлива.

Семь лет, в течение которых я ни разу не позволила себе произнести вслух это имя.

И вот он стоит в трёх шагах от меня, и я не могу понять, как ещё дышу.

— Елизавета. — Он чуть наклоняет голову. Голос ниже, чем я помню. Жёстче. — Рад знакомству.

Знакомству.

Я улыбаюсь. Не знаю, как у меня это выходит — лицо превращается в гипсовую маску, но углы губ всё-таки приподнимаются.

— Очень приятно, Кирилл Андреевич. Прошу за мной. Дегустационный зал — в старом погребе, там прохладно.

Я поворачиваюсь и иду первой. Спина прямая. Лопатки сведены.

Внутри — пожар, как будто кто-то поджёг сухую солому, и теперь огонь идёт по жилам.

В погребе пахнет дубом, плесенью добрых дрожжей и камнем. Здесь всегда плюс двенадцать, в самую жару — спасение.

Я расставила бокалы заранее, шесть сортов на длинном деревянном столе, белые скатерти, тарелочки с местным сыром, виноградом, орехами. Тётя Зина крутится у дальнего стола, разливает воду.

Мужчины рассаживаются. Я начинаю говорить — про терруар, про возраст лозы, про то, как отец привёз саженцы из Бордо в девяносто восьмом, как сам прививал, как ругался с агрономами.

Голос у меня твёрдый, профессиональный. Я держусь за этот голос, как утопающий за доску.

Кирилл сидит напротив. Не пьёт. Только подносит бокал к носу, нюхает, ставит обратно.

Смотрит на меня. Не отводит глаз. И в этом взгляде нет ни тепла, ни узнавания — будто я для него действительно посторонняя женщина, продающая ему вино.

Я наливаю «Саперави» урожая позапрошлого года. Рука не дрожит. Я слежу за этим, как пограничник за нейтральной полосой.

— А скажите, Елизавета Сергеевна, — Гнатюк откидывается на стуле, — почему вы решили вернуться? У вас же была… скажем так, заметная жизнь в столице.

Я улыбаюсь — той самой улыбкой, которой улыбалась на пресс-конференциях.

— Заметная — не значит моя. Виноградники это моё. Здесь я выросла. Здесь похоронен отец. И мне есть ради кого это поднимать.

— Ради дочки? — кивает Гнатюк, и я понимаю, что он уже всё про меня знает.

Конечно, знает. Бизнесмены не идут к незнакомцам.

— Ради дочки. И ради себя.

В этот момент дверь погреба скрипит, и в проёме появляется рыжая голова.

— Мам, баба Зина сказала, что я могу одним глазочком…

Сонечка замирает на пороге. Шесть лет, белый сарафан, рыжие косички и огромные голубые глаза, которые с любопытством оглядывают всех чужих дядей в галстуках.

Я хочу сказать ей что-нибудь ласковое и выпроводить — но не успеваю.

Потому что напротив меня Кирилл медленно — очень медленно — ставит бокал на стол. Так, что я слышу, как стекло еле слышно цокает о дерево.

И смотрит на мою дочь.

Глава 3

Смотрит так, как смотрят на чудо.

Или на катастрофу.

Я не могу разобрать.

Его лицо — каменное, но в голубых глазах что-то ломается, какая-то льдина трогается с места и плывёт вниз по течению.

Он смотрит на её волосы. На её скулы. На её упрямый подбородок, который не от меня, не от меня — я знаю, от кого.

И я понимаю, что он понял.

В погребе становится так тихо, что слышно, как капля конденсата срывается с потолка и падает в пустой бокал на дальнем конце стола.

Тихий, чистый звон.

— Сонь, — мой голос откуда-то со стороны. — Иди к бабе Зине. Сейчас же.

— Но мам…

— Сейчас же.

Она пятится, обиженная, и исчезает. Дверь закрывается.

Гнатюк что-то говорит — кажется, шутит про детей, про то, что у самого внучка такая же боевая. Мужчины смеются. Я смеюсь. Наливаю следующий сорт. Рассказываю про танины и про то, как мы планируем выводить линейку игристых.

А Кирилл молчит.

И смотрит на меня.

И в его глазах больше нет льда — там теперь что-то чёрное, тяжёлое, страшное. То, что бывает у мужчин, когда они только что узнали что-то, чего не должны были узнать никогда.

Дегустация заканчивается через два часа. Контракт мы обсудим завтра — Гнатюк хочет переночевать в гостевом доме, посмотреть виноградники на рассвете, «когда роса».

Я киваю, улыбаюсь, провожаю их до машин. Жму руки. Жму руку Кириллу. Его пальцы — горячие, сухие, и он держит мою ладонь на секунду дольше, чем нужно.

— У вас красивая дочь, — говорит негромко, так, чтобы слышала только я.

— Спасибо.

— Сколько ей?

Я поднимаю на него глаза. И впервые за два часа позволяю себе не улыбаться.

— Это имеет значение?

— Имеет.

Что-то в его голосе — низкое, почти угрожающее — заставляет меня отступить на полшага.

— Шесть, — говорю я. — Ей шесть. До свидания, Кирилл Андреевич.

Я разворачиваюсь и иду к дому. Не оглядываюсь. Не имею права оглядываться.

Машины одна за другой выруливают со двора, поднимая рыжую пыль, и эта пыль ложится мне на плечи, на волосы, на ресницы — как тогда, семь лет назад, когда я стояла у этих же ворот и смотрела, как Кирилл уезжает на стареньком «жигулёнке» соседа.

Он не оглянулся тогда. Я — не оглядываюсь сейчас.

В летней кухне Сонечка уже сидит за столом и уплетает вареник. На подбородке — вишнёвый сок, на сарафане — пятно.

Тётя Зина воркует над ней, подкладывая ещё.

— Мам! — Сонечка машет вилкой. — А тот дядя, который смотрел, — он кто? Он на меня так смотрел, будто я его знаю!

Я опираюсь рукой о косяк. Дерево горячее от солнца.

— Никто, солнышко. Просто инвестор.

— А почему он тогда так смотрел?

— Не знаю.

Я вру своей дочери впервые в жизни. И понимаю, что это, наверное, не последний раз.

Ночью я не сплю. Лежу на старой отцовской кровати, под открытым окном, и слушаю, как в темноте звенят цикады.

Луна — полная, желтая, висит над виноградниками, как чужой глаз. Сонечка спит в соседней комнате, разметавшись поперёк подушки.

Я думаю о том, как легко человек умеет исчезать.

Просто — был, и нет его. Будто и не было никогда. Будто все те разговоры в винограднике, и обещания, и ладонь, что держала мою так крепко, словно мы — одно целое, мне приснились в долгом августовском сне.

Кирилл уехал в Москву в конце лета. Сказал — на месяц. Сказал — заработаю и вернусь. Поцеловал меня так, что я неделю потом не могла спать.

Он уехал. И… не вернулся. Ни через месяц, ни через полгода, ни через год.

Телефон не отвечал. Сообщения не доходили. Я ждала, ждала, ждала — месяц, два, полгода.

А внутри уже росло то, о чём он так и не узнал. Той последней ночью — в винограднике, под тем желтым глазом луны, когда мы прощались, не зная, что прощаемся навсегда, — мы не думали ни о чём, кроме друг друга.

И через шесть недель после его отъезда я смотрела на две полоски и понимала, что теперь буду ждать его не одна.

Я ждала с круглым животом.

Ждала, качая колыбель.

Ждала, когда Сонечка делала первые шаги по нагретым доскам отцовской террасы — рыжая, голубоглазая, до боли похожая на него.

Каждый раз, когда во двор заезжала чужая машина, у меня обрывалось сердце.

Каждый раз — не он.

А когда дочери исполнилось два, и отец, измученный соседскими шепотками о «нагулянной» внучке, в очередной раз спросил, долго ли я ещё буду позорить семью, — я сделала самое страшное, что могла сделать.

Уехала в Москву.

И через полгода вышла замуж за первого, кто посмотрел на меня всерьёз. За человека, чьё лицо знала вся страна. Он не побоялся ни ребёнка, ни сплетен — наоборот, ему это даже нравилось.

«Молодая мать, трагическая история — публика любит».

Он удочерил Соню в первый же месяц брака. Дал свою фамилию. На всех светских раутах называл «моя девочка», и камеры щёлкали, и журналы писали о «самой романтичной звёздной семье года».

А я улыбалась с обложек и думала только об одном: что её настоящий отец где-то ходит по этой земле и даже не знает, что у него есть дочь с его упрямым подбородком и его голубыми глазами.

Я закрываю глаза. В горле — комок, который не могу проглотить уже семь лет.

И в этот момент в кармане платья, которое я бросила на спинку стула, вибрирует телефон.

Незнакомый номер.

Я смотрю на экран долго, очень долго. Цикады звенят. Луна светит. Где-то в дальнем углу двора скрипят ворота — наверное, ветер.

Палец дрожит, когда я нажимаю «принять».

Молчание. Долгое, тяжёлое.

А потом — его голос. Низкий, без интонаций, как будто он говорит из-под воды:

— Лиза. Нам нужно поговорить. Сегодня. Я в десяти минутах от твоего дома.

Я не успеваю ответить. В трубке — короткие гудки.

А во дворе, за окном, в свете полной луны медленно гаснут фары подъехавшей машины.

Глава 4

Я сижу на краю кровати ещё с минуту, может, две. Телефон в руке стал чужим, тяжёлым — как камень, который зачем-то держишь, хотя пора бросить.

На экране темно. Гудки уже стихли, а его голос всё ещё бьётся где-то в груди — низкий, без интонаций, как удар под рёбра.

Сегодня. В десяти минутах.

Десять минут он уже проехал. Машина стоит во дворе.

Я встаю. Босые ноги касаются прохладных досок, и от этого холодка по позвоночнику бежит другой холодок — внутренний, который ничем не унять.

В комнате темно, только лунный квадрат на полу. Я нащупываю на спинке стула халат — льняной, серый, тот самый, в котором хожу по двору с утра до вечера. Накидываю на плечи, затягиваю пояс.

Зеркала в комнате нет, и слава богу — я не хочу сейчас видеть своё лицо.

Не хочу думать о том, как я выгляжу, что у меня волосы спутаны после подушки, что под глазами тени, которых не было семь лет назад.

Пусть видит, какая есть.

Я больше не та двадцатилетняя девочка, которая бежала к нему через двор босиком. Той девочки нет уже давно.

Заглядываю в соседнюю комнату. Сонечка спит, подвернув под щёку ладонь, рыжие волосы разметались по подушке. Дышит ровно, чуть приоткрыв рот.

Я стою на пороге секунд тридцать — просто смотрю. Запоминаю. Будто сейчас выйду во двор, и больше не увижу её такой — спокойной, не знающей, не разделённой надвое.

Тихо закрываю дверь.

В коридоре старые половицы скрипят там, где скрипели всегда — у комода, у сундука, у порога. Я прохожу мимо них по памяти, обхожу.

В детстве я так возвращалась с ночных гулянок, и отец всё равно слышал, но делал вид, что не слышит. Сейчас отца нет. Никто не сделает вид.

Никто не выйдет и не скажет: «Лизка, ты куда на ночь глядя».

Я открываю дверь на веранду — и сразу вижу его.

Он стоит у машины, опираясь бедром о капот, сложив руки на груди. Свет фар погашен, только подсветка приборной панели мерцает изнутри салона тонкой синей полоской.

Луна делает его лицо черно-белым: одна половина серебрится, другая в тени.

Рубашка та же, что днём, только верхние пуговицы расстёгнуты. Часов уже нет. Он почему-то снял часы.

Я спускаюсь по трём ступенькам. Гравий колет ступни — я даже не надела тапочки, забыла. Под босыми пятками — ещё тёплая, прогретая за день дорожка.

Он смотрит, как я иду. Не двигается. Не идёт навстречу. Просто смотрит, и в этом взгляде столько всего, что я не успеваю расшифровать ничего — только успеваю почувствовать, как у меня деревенеют пальцы.

Останавливаюсь в трёх шагах. Ровно в трёх — на той же дистанции, на которой днём он представился мне «Кириллом Андреевичем». Эта дистанция теперь — между нами навсегда.

Я её сама выбрала.

— Здравствуй, — говорю.

Он молчит. Долго. Так долго, что я успеваю услышать, как в винограднике стрекочет одинокий сверчок, как где-то у соседей лает собака, как ветер шевелит листву ореха над крыльцом.

— Здравствуй, Лиза.

И от того, как он произносит моё имя — медленно, будто пробует на вкус и не узнаёт — у меня в горле снова собирается тот самый комок. Семилетний.

— Ты не должен был приезжать сейчас, — говорю я. — Соня спит. Я не хочу, чтобы она проснулась.

— Я тихо.

— Ты громкий, Кирилл. Ты всегда был громкий, даже когда молчал.

Что-то едва уловимо меняется в его лице. Уголок рта — не улыбка, нет, просто судорога. Я когда-то знала каждый его жест наизусть.

— Пройдём вон туда. — Киваю в сторону скамейки под орехом. — Подальше от её окна.

Иду первой. Он — следом, шагом, который я не помню. Раньше он ходил иначе — размашисто, по-мальчишечьи, не глядя под ноги. Сейчас идёт медленно, тяжело.

Будто несёт что-то невидимое на плечах.

Сажусь на край скамейки. Запахиваю халат поплотнее. Он опускается рядом — не вплотную, но и не на другой конец.

Между нами — ладонь свободного места.

Я смотрю на эту пустую полоску дерева между нами и думаю: семь лет назад здесь не было бы никакого расстояния. Семь лет назад я сидела бы у него на коленях, уткнувшись носом в шею, и он гладил бы меня по волосам.

А сейчас — расстояние. Маленькое, всего в одну ладонь — а перейти его невозможно.

И он это знает. И я знаю. И оба молчим об этом.

— Сколько ей? — повторяет он свой дневной вопрос.

И сейчас я слышу, как этот вопрос даётся ему — будто он выталкивает его из себя с кровью.

— Я уже сказала. Шесть.

— Когда родилась?

— В марте.

Он считает. Я вижу, как он считает — губы чуть шевелятся, взгляд уходит в темноту виноградника.

Я знаю результат, я его сама считала тысячу раз: август — последний месяц, когда мы были вместе. Сентябрь — когда я узнала. Март — когда она появилась на свет, рыжая и крикливая, с его голубыми глазами, которые открылись на третий день, и я заплакала так, что акушерка позвала врача.

— Лиза. — Голос у него низкий, чужой. — Скажи мне это вслух.

— Что сказать?

— Сама знаешь.

Я смотрю на свои руки. На коленях лежат две чужие ладони, я не узнаю их — у меня вроде бы пальцы тоньше, и не такие загорелые. Это от земли. От лозы. От того, что я последние два года работаю руками.

— Она твоя, — говорю.

Слово падает между нами, как горящая спичка в сухую траву. И сразу — пожар. Я чувствую, как воздух вокруг становится плотным, тяжёлым, как перед грозой.

Он не шевелится. Только опускает голову — медленно, низко, и упирается локтями в колени, и зажимает лицо ладонями.

На секунду кажется, что мне почудилось, что я не сказала этого, что это всё ещё можно отменить. А потом я слышу, как он выдыхает — длинно, рвано, будто из него выпускают воздух.

— Шесть лет, — говорит в ладони. — Шесть лет, Лиза. Шесть, мать твою, лет.

Глава 5

— Не ругайся в моём дворе.

Это глупо. Это совершенно глупо — то, что я говорю. Но мне нужно что-то сказать, иначе я сейчас завою.

Он поднимает голову. И впервые за весь вечер — впервые за семь лет — я вижу его глаза близко. И в них уже нет ни льда, ни той чёрной тяжести, которая была в погребе.

В них — что-то живое, болезненное, беззащитное.

— Почему ты мне не сказала?

— А ты бы услышал?

— Что?

— Я говорю — ты бы услышал? — Голос у меня дрожит, но я сдерживаю его, сжимаю зубы. — Ты уехал в августе. Сказал — на месяц. Я узнала в сентябре. Я звонила тебе, Кирилл. Я звонила каждый день. Каждый. День. До октября. До ноября. До февраля. Твой номер был отключён. Я писала на почту, которую ты дал — письма возвращались. Я просила Лёшку, твоего двоюродного, он клялся, что не знает, где ты.

— Лиза…

— Я не закончила. — Я поднимаю руку, и он замолкает. — Я родила её одна. В районной больнице. Меня привезла тётя Зина на «уазике», потому что отец был в поле. Я кричала так, что соседняя роженица потом мне говорила: «Доча, я думала, ты помрёшь». Я не померла. Я родила. И первое, что я сделала, когда мне её принесли, — посмотрела ей в лицо и увидела тебя. Я полтора года смотрела на неё и видела тебя. Это, знаешь, такое… своеобразное наказание. Когда ребёнок, которого ты любишь больше жизни, каждый день напоминает тебе о человеке, который тебя бросил.

Я замолкаю. В горле горячо. В глазах — нет слёз, в глазах сухо, я выплакала всё, что могла, ещё в первые два года.

Он сидит. Молчит. Смотрит на меня так, как днём смотрел на Соню — будто впервые видит. Будто я для него — катастрофа и чудо одновременно.

— Я не бросал тебя, — говорит наконец. Тихо. Очень тихо.

— Кирилл, я не девочка. Не надо мне сейчас этих сказок.

— Я тебя не бросал, Лиза. Меня посадили.

Я смотрю на него. Долго. Орех над нами шевелит листьями, и тени ложатся ему на лицо — пятнами, рябью.

— Что ты сказал?

— То, что слышала. Меня посадили через десять дней после приезда в Москву. Я приехал на ту стройку, к Витьке, помнишь Витьку? У него там бригада была. На второй неделе случилась драка, мужика забили насмерть. Я там был. Я не бил, Лиза, клянусь чем хочешь — я там был и пытался растащить. Но в протоколе оказалось трое, и я — третий. Шесть лет. Общий режим. Колония в Архангельской области.

Я слушаю его и не знаю, чему верить.

Если он говорит правду — значит, все эти семь лет я считала его предателем зря. Зря вышла замуж за другого. Зря похоронила его в себе.

И тогда вся моя жизнь — это огромная ошибка.

А если он врёт сейчас — врёт красиво, складно, глядя мне в глаза, — то я совсем его не знала. Ни тогда, ни сейчас.

И оба варианта одинаково невыносимы. Поэтому я просто молчу и смотрю на его руки, лежащие на коленях. Так проще, чем смотреть в лицо.

— Почему ты мне не написал? — выдыхаю.

— Я писал. Первые полгода — каждую неделю. Потом — раз в месяц. Потом ещё реже.

— Я ничего не получала.

— Я знаю. — Он смотрит в землю. — Я отправлял на адрес твоего отца. Сергей Николаевич был против нас, Лиза. Ты помнишь, как он был против. Я только потом, когда вышел, понял — он, видимо, перехватывал.

У меня сводит дыхание.

Отец. Мой добрый, непростой, любящий отец, который умер у меня на руках полтора года назад, шепча: «Лизка, прости».

Я тогда подумала — за что. За резкость. За то, что выгнал в Москву. За то, что не дожил до её первого класса.

А он, оказывается, просил прощения совсем за другое.

— Я узнал про тебя сразу после освобождения, — говорит Кирилл. — Три года отсидел. Вышел по УДО — за поведение, за то, что в драках не участвовал, что библиотекарю помогал, всякая такая ерунда, которую зачли. Включил телевизор, шло какое-то светское шоу, и там — ты. В платье. Рядом с этим… с этим певцом. Улыбаешься. И девочка на руках. Рыжая. Я подумал — его. Я сидел в кресле и думал: ну вот, не дождалась. Имела право не дождаться. И ребёнка родила от другого. Я тогда взял бутылку и пил три дня. Первый и последний раз за все эти годы. На четвёртый встал и сказал себе: всё, забыл. Нет такой Лизы. Никогда не было.

Он замолкает. Я тоже молчу. У меня внутри что-то рушится — медленно, по этажу, как старый дом под ковшом.

— Поехал не домой, в Краснодар — там меня никто не ждал, тётка к тому моменту уже мужа похоронила, ей самой было не до племянника-зэка. Поехал в Питер, к одному мужику, с которым сидел. Он обещал работу на стройке — взяли разнорабочим, без оформления, за наличные. Я пахал по двенадцать часов. Спал в бытовке. Не пил, не курил, не тратил ни копейки сверх еды. Через полгода уже бригадирил. Через год — открыл свою маленькую контору, два человека и я. Брался за то, за что другие не брались — снос, расчистка, грязные подряды. Знаешь, почему я так пахал, Лиза?

Он смотрит мимо меня — куда-то в темноту виноградника.

Глава 6

— Чтобы не думать. Чтобы вечером падать и не помнить, как тебя зовут. Я три года в колонии только тем и жил, что считал дни до встречи с тобой. А когда вышел и понял, что встречи не будет, — мне нужно было себя чем-то занять. Иначе сошёл бы с ума или спился. Я выбрал работу.

Он усмехается — коротко, без веселья.

— Через два года ко мне пришли первые серьёзные деньги. Я перепродал участок под Гатчиной — выгорело, повезло. Купил землю под виноградник в Анапе — это была моя личная блажь, как привет тебе, которую я уже как бы забыл. Лоза прижилась. Сделали вино, ничего особенного, но пошло в местные рестораны. И вот тогда меня заметил Гнатюк — на одной из выставок, в Краснодаре. Подсел, разговорились. Он искал молодого, голодного, без апломба. Я подошёл.

Я смотрю на свои руки в лунном свете — чужие, не мои. Внутри тихо, как бывает только после большого взрыва, когда уши заложило и звуки доходят с опозданием.

— А потом Гнатюк предложил мне войти в южный кластер, — продолжает Кирилл. — Назвал хозяйство. «Тиховский исток». Я даже не сразу сообразил. А когда сообразил — было поздно отказываться. Бизнес. Деньги. Я приехал, чтобы один раз посмотреть тебе в глаза и уйти. А вышла из дома эта девочка.

Он поворачивает голову. Смотрит прямо на меня. И в его глазах — то, чего я боялась все семь лет.

— Лиза. Я не уйду теперь.

Я молчу. У меня в груди — пусто и одновременно так полно, что я не знаю, куда деть руки.

— Кирилл, послушай…

— Нет, это ты послушай. — Он не повышает голос, но в нём появляется та сталь, которой не было раньше. Та, что вырабатывается за три года на нарах и годы после. — Я не приду к ней завтра и не скажу: «Привет, я твой папа». Я не дурак. Я понимаю, что для неё я никто, и для тебя — никто. Но я в её жизни буду. Так или иначе. Это я тебе говорю сразу, чтобы потом не было обмана. Я в этот раз ничего не упущу.

— У неё есть отец, — говорю я тихо. — В документах.

— В документах — пусть будет хоть Папа Римский. — Он усмехается коротко, без веселья. — Меня документы не интересуют. Меня интересует ребёнок. Мой ребёнок.

У меня от его «мой» что-то поворачивается в груди — болезненно, остро. Я столько лет говорила «моя» в одиночку.

Моя дочка. Моя Сонечка. Только моя.

Никто, кроме меня, не имел права на это слово.

А теперь — имеет.

— Кирилл, — говорю медленно, выбирая каждое слово, как ягоду из подгнившей грозди. — Я не против, чтобы ты её узнал. Когда-нибудь. Постепенно. Но у меня сейчас — контракт. У меня винодельня на волоске. У меня дочь, у которой полгода назад был ад с разводом и журналистами под окнами съёмной квартиры. Я её только-только сюда привезла, она только-только начала спать без ночников. Я не дам снова перевернуть её жизнь с ног на голову. Слышишь? Не дам.

— Слышу.

— И ещё одно. — Я смотрю ему прямо в глаза. — Если ты сейчас войдёшь в эту историю — ты войдёшь насовсем. Не на месяц. Не до следующего проекта. Навсегда. Потому что ребёнок — это не виноградник, который можно бросить и вернуться. Если ты сейчас её разочаруешь — я тебя из-под земли достану. Поклянись мне сейчас же, что ты понимаешь, во что лезешь.

Он молчит долго. Так долго, что я почти жалею, что спросила. А потом протягивает ладонь — раскрытую. Она зависает на полпути между нами.

Я смотрю на эту ладонь. На широкую, загорелую. На ладонь, которая семь лет назад держала мою так, что я думала — вот оно то самое, до конца жизни.