Czytaj książkę: «Его Хозяйка на Моих Условиях»

Глава 1

Предупреждение об отказе от ответственности

Настоящее произведение является художественным вымыслом.

Все упомянутые в книге имена, персонажи, организации, административные округа, государственные структуры, инспекции и происходящие события являются плодом авторского воображения либо используются исключительно в художественном контексте. Любое сходство с реальными физическими лицами — живыми или умершими, — а также с действующими государственными служащими, сотрудниками мэрий, префектур, комитетов или министерств является случайным и непреднамеренным.

Автор не ставит своей целью дискредитацию государственных органов или институтов власти. Произведение исследует исключительно психологические аспекты человеческих взаимоотношений, природу власти, личные границы и сложную динамику между людьми.

Дождь в Вальере начался ещё в три часа пополудни — мелкий, липкий, почти невидимый. Он не падал, а висел в воздухе, забирался под воротники прохожих и превращал серый известняк старых кварталов в мокрый сланец.

К семи вечера в нашем небольшом полуподвальном кафе на углу площади оставалось двое посетителей. Студент с юридического факультета уже второй час гипнотизировал раскрытый конспект, словно рассчитывал одним взглядом загнать в голову весь гражданский кодекс. У окна пожилая дама делила миндальное печенье со своей болонкой, хотя минут десять назад уверяла меня, что собака сидит на строгой диете.

Я вытерла белым полотенцем медный кран кофемашины, убрала за стойку пустые соусники и посмотрела на часы над дверью подсобки.

Ещё двадцать минут.

Потом можно будет закрыть кассу, вымыть пол, снять пропахший кофе форменный фартук и подняться к себе — в маленькую квартиру на четвёртом этаже соседнего дома. Заварить чай, включить старый детектив и провести остаток вечера в тишине, где никто ничего от меня не хочет.

Такие вечера меня устраивали.

Я вообще давно научилась ценить вещи, которые не преподносят сюрпризов: точно отмеренный кофе, исправный замок и людей, уходящих тогда, когда им говорят, что заведение закрывается.

Колокольчик над входной дверью звякнул, впуская порцию сырого сквозняка.

Я не повернула головы от раковины.

— Добрый вечер. Мы закрываемся через пятнадцать минут. Кофе только с собой.

— Двойной эспрессо. Без сахара. И стакан воды без газа, пожалуйста.

Голос был низким, ровным и настолько уверенным, будто пятнадцать минут до закрытия являлись не предупреждением, а пустой формальностью, которую сейчас отменят ради него.

Я положила полотенце и обернулась.

Перед стойкой стоял мужчина лет сорока пяти. Высокий, широкоплечий, в строгом пальто цвета мокрого графита. Под расстёгнутым воротом виднелись белая рубашка и тёмно-синий шёлковый галстук. Короткие волосы, первая седина на висках, гладко выбритый волевой подбородок. Серые глаза смотрели прямо и спокойно — так смотрят люди, которым редко приходится повторять сказанное дважды.

Дорогая ткань. Ручная строчка на лацканах. Часы без выставленного напоказ логотипа, но стоимостью в несколько моих годовых зарплат.

Я когда-то слишком хорошо разбиралась в подобных мелочах. Теперь предпочитала делать вид, что не замечаю их.

— В керамику или в бумажный стаканчик? — спросила я, берясь за холдер.

— Если позволите, я выпью здесь.

Он произнёс это вежливо, однако уже снял перчатки и сел на высокий стул у края стойки. На дерево лёг тонкий кожаный картхолдер, рядом — тяжёлые автомобильные ключи с неприметным брелоком.

Я едва заметно усмехнулась и повернулась к кофемашине. Засыпала свежий помол, провела пальцем по краю холдера, прижала кофе темпером. Машина зашипела, выпуская пар, и густая тёмная струя потекла в нагретую чашку.

Мужчина наблюдал за моими руками.

Не за витриной, не за часами, не за залом — за руками.

Я поставила перед ним чашку на блюдце и стакан воды.

— Два евро сорок центов, пожалуйста.

Он достал из картхолдера купюру в пятьдесят евро и положил её на стойку.

— Оставьте сдачу себе. За доставленное неудобство перед самым закрытием.

Когда-то подобные жесты должны были производить на меня впечатление. Возможно, он рассчитывал именно на это: крупная купюра, спокойный взгляд, небрежное великодушие человека, для которого сорок семь евро ничего не значат.

Я открыла кассу, отсчитала сорок семь евро шестьдесят центов и аккуратными стопками выложила монеты на блюдце.

— Благодарю вас, но у нас не принято оставлять чаевые, в двадцать раз превышающие стоимость заказа. Заберите, пожалуйста.

Его пальцы замерли на ручке чашки.

Он посмотрел сначала на монеты, потом на меня. В серых глазах мелькнуло не раздражение — скорее удивление, которое мужчина тут же спрятал за прежним невозмутимым выражением.

— Вы очень строги к правилам, — заметил он. — Редко встретишь такую непреклонность в конце рабочего дня.

Я взяла сухое полотенце и вернулась к поддону.

— Это не строгость. Это порядок.

Он сделал глоток, не отводя от меня взгляда. Кофе ему понравился — я поняла это по едва заметному движению бровей, хотя вслух он ничего не сказал.

— Могу я узнать ваше имя?

Вот теперь я посмотрела на него прямо.

— Касса закрывается через семь минут. Моё имя в меню не входит.

На этот раз удивление задержалось в его глазах немного дольше. Вероятно, окружающие обычно спешили представиться ему сами — желательно вместе с должностью, фамилией и перечнем услуг, которые готовы оказать.

Но спорить он не стал.

Молча допил эспрессо, поставил чашку точно в центр блюдца и сгреб сдачу в карман пальто. Потом поднялся, застегнул верхнюю пуговицу и взял ключи.

— Спасибо за кофе. Доброго вам вечера.

— Доброго вечера.

Колокольчик звякнул, и дверь за ним закрылась.

Я проводила незнакомца взглядом до верхней ступени, после чего повернула ключ в замке и погасила основной свет. Студент наконец собрал конспекты, пожилая дама спрятала остаток печенья в сумочку, а её болонка посмотрела на меня с нескрываемым разочарованием.

Через полчаса пол блестел, кофемашина была вымыта, касса пересчитана. Я заперла стеклянную дверь на два оборота и опустила наружную металлическую решётку.

На улице было сыро и почти пусто. Холодный воздух приятно остудил лицо после душного зала. До дома — пять минут через тёмный сквер: старый каменный фасад, скрипучая парадная дверь и четыре крутых лестничных пролёта.

Поднимаясь, я по привычке прислушивалась к шагам за спиной. Никого.

Только тогда плечи окончательно расслабились.

В квартире я заперла дверь на оба замка, сняла ботильоны и прошла на кухню. Электрический чайник зашумел почти одновременно с горячей водой в ванной.

После душа усталость навалилась сразу. Я натянула старый домашний свитер, шерстяные носки, налила чай в большую кружку и устроилась на диване, подтянув ноги под себя.

Телевизор вспыхнул бело-синим светом. Я лениво перебирала каналы, пока на местном выпуске новостей не увидела знакомое лицо.

Камера показывала освещённые софитами гранитные ступени префектуры. В центре плотного кольца репортёров стоял вечерний посетитель кафе. На нём были всё те же белая сорочка и безупречный тёмно-синий галстук. Сухое, строгое лицо не выражало ни раздражения, ни усталости, хотя журналисты наперебой протягивали к нему микрофоны.

Внизу экрана появилась подпись:

Арман Деверно — главный уполномоченный регионального комитета по инфраструктуре и развитию.

Вот, значит, кто сегодня пытался купить моё расположение за сорок семь евро шестьдесят центов.

Деверно отвечал на вопросы о финансировании нового городского проекта — коротко, точно, не повышая голоса. Репортёры замолкали, стоило ему чуть поднять ладонь. За его плечом терпеливо ждали двое помощников с папками и мужчина из службы безопасности.

Он явно принадлежал к тем людям, которые одним росчерком пера открывают стройки, замораживают счета и заставляют других часами ждать в коридорах.

Я сделала глоток чая.

Ни его должность, ни охрана, ни толпа журналистов не вызвали во мне особенного восторга. Я слишком хорошо знала: чем внушительнее положение мужчины, тем чаще он считает, что вместе с ним получает право распоряжаться чужим временем.

Я переключила новости на старый детективный сериал. Через несколько минут Арман Деверно и его инфраструктурные бюджеты перестали занимать мои мысли.

Он появился снова только через четыре дня, в четверг.

На часах было около половины седьмого. Дождь прекратился, но с реки тянуло промозглым туманом. В зале сидела пара у окна, а возле радиатора мужчина читал газету, время от времени смачивая палец, прежде чем перевернуть страницу.

Колокольчик звякнул.

Я подняла глаза от витрины с десертами и узнала Деверно сразу: графитовое пальто, тёмно-синий галстук, та же ровная осанка. Только сегодня в его взгляде не было вчерашней рассеянности человека, случайно заглянувшего с улицы. Он пришёл сюда намеренно.

— Добрый вечер, — произнёс он.

— Добрый, — отозвалась я, возвращая на полку поднос с выпечкой. — Двойной эспрессо?

Он едва заметно кивнул.

— И вода без газа?

— Да, пожалуйста.

Деверно занял тот же стул у края стойки и положил рядом картхолдер. Я приготовила кофе и поставила перед ним чашку со стаканом воды.

— Два евро сорок центов.

На этот раз он выложил точную сумму: две монеты по евро и две по двадцать центов.

Я взглянула на деньги, потом на него.

— Быстро учитесь, месье Деверно.

В уголке его рта появилось едва заметное движение.

— Вы всё-таки знаете, кто я.

— Вальер не настолько велик. К тому же вас показывали по телевизору.

— И это ничего не изменило?

Я закрыла кассовый ящик.

— Цена эспрессо осталась прежней.

Несколько секунд он смотрел на меня, словно решал, насмехаюсь я или говорю совершенно серьёзно.

Я взяла салфетку из микрофибры и принялась протирать стекло витрины. Деверно пил кофе молча. Он больше не спрашивал моего имени, не пытался завязать разговор и не демонстрировал собственной важности. Однако я чувствовала его взгляд всякий раз, когда поворачивалась к стойке.

Когда чашка опустела, он поставил её на блюдце и поднялся.

— Хорошего вечера.

— И вам.

Колокольчик звякнул, дверь закрылась.

Я убрала чашку и стакан в раковину. Несмотря на себя, посмотрела сквозь запотевшее окно. Чёрный седан ждал у противоположного тротуара. Водитель открыл перед Деверно заднюю дверь, машина тронулась и исчезла за поворотом.

— Ну надо же.

Я резко обернулась.

В дверях стояла Нина.

Высокая, статная, с безупречной осанкой и привычно поднятым подбородком. Ей было пятьдесят четыре — на четырнадцать лет больше, чем мне, — но появляясь где-либо, Нина мгновенно заставляла остальных женщин вспоминать о своей причёске, маникюре и неудачно выбранной помаде. Идеальная укладка, выверенный до мелочей макияж, узкие запястья в золотых браслетах и фирменный взгляд слегка свысока.

Со стороны она казалась неприступной королевой. Я же знала, сколько мягкости и бесконечных сомнений скрывалось за этой великолепно отрепетированной маской.

Нина подошла и легко поцеловала меня в щёку, окутав тяжёлым ароматом цветов.

— Привет, дорогая. Кто этот интересный мужчина, которого только что увёз служебный автомобиль?

— Посетитель. Двойной эспрессо, без сахара.

— Я заметила, что не капучино, — сухо ответила она. — Он смотрел через стекло до тех пор, пока машина не тронулась.

— Значит, хотел убедиться, что я правильно уберу его чашку.

Нина прищурилась, но расспрашивать не стала. Вместо этого оглядела почти пустой зал и неодобрительно покачала головой.

— Ты с этим кафе совсем никуда не выходишь. Так нельзя. У меня два билета в Гранд-Театр. Сегодня дают «Медею» Керубини. Ты идёшь со мной.

— Сегодня? Нина, у меня смена до восьми. Я устала и…

— Возражений не принимаю, — отрезала она и положила на стойку ладонь с крупным кольцом. — Закроешься на полчаса раньше, поднимешься к себе, наденешь нормальное платье — и пойдём. Это не обсуждается.

Мы сели за крайний столик у окна. Нина закурила тонкую сигарету, стряхивая пепел в фарфоровую розетку, и не спеша пересказала последние сплетни из верхних кварталов: кто разорвал выгодный контракт, кто купил особняк на холмах и чья дочь в третий раз провалила экзамены в колледж.

Я слушала вполуха. Когда-то фамилии, которыми она разбрасывалась, были мне знакомы. Некоторые — даже слишком хорошо. Но прежняя жизнь принадлежала другой женщине, и возвращаться к ней я не собиралась.

Допив ристретто, Нина посмотрела на часы.

— В восемь тридцать буду под твоими окнами. Не опаздывай: в девять двери ложи закроют.

Она ушла, оставив после себя аромат духов и смятую салфетку со следом тёмной помады.

Я сбросила давление пара, пересчитала кассу и щёлкнула выключателем. Тёплый свет погас, оставив витрину в полумраке.

Дома я первым делом открыла горячую воду. Зеркало в ванной быстро затянуло белым паром. Струи смывали запах молочной пены, мокрого асфальта и чужих разговоров. После десяти часов на ногах хотелось лечь и не двигаться, но Нина действительно была способна подняться ко мне и собственноручно вытащить из квартиры.

Я распахнула шкаф и некоторое время перебирала плечики. В дальнем углу висело чёрное платье из плотного матового крепа — узкое, строго по фигуре, длиной чуть ниже колена, с прямыми длинными рукавами и открытой линией ключиц. Никаких оборок, кружева или блеска. Только чистый, безупречный силуэт.

Я не надевала его почти три года.

Ткань легла по телу так, словно платье всё это время терпеливо ждало моего возвращения.

С нижней полки я достала коробку с классическими лодочками на тонком каблуке. Собрала волосы в гладкий низкий узел, подчеркнула ресницы тушью, коснулась губ матовой бежевой помадой и надела тонкие серебряные серьги.

Отражение в зеркале заставило меня на мгновение замереть.

Форменный фартук, дешёвый свитер и усталую женщину за стойкой будто стёрли одним движением. На меня смотрела та, о существовании которой Вальер не должен был догадаться.

Я первой отвела взгляд.

Надела прямое тёмное пальто, взяла небольшую лакированную сумочку и выключила свет.

Каблуки чётко постукивали по каменным ступеням подъезда. У тротуара уже урчал тёмный седан Нины. Фары прорезали влажный туман, из приоткрытого водительского окна поднималась тонкая струйка сигаретного дыма.

Площадь перед Гранд-Театром была залита золотистым светом высоких фонарей. К широким гранитным ступеням одна за другой подкатывали служебные машины и дорогие седаны. Швейцары раскрывали над гостями огромные чёрные зонты, оберегая шёлк платьев и плечи смокингов от моросящего дождя.

Нина отдала ключи парковщику, перекинула через руку норковую накидку и взяла меня под локоть.

— Держи спину. Здесь половина префектуры и весь апелляционный суд.

— У меня со спиной всё в порядке.

— Я знаю, — ответила она, бросив на меня быстрый взгляд. — Иногда ты об этом забываешь.

Внутри пахло влажным бархатом, дорогим парфюмом, воском и шампанским. Центральная люстра дробилась сотнями отражений в полированном белом мраморе. Публика медленно двигалась к парадной лестнице. Нина коротко кивала знакомым, обменивалась выверенными любезностями, но нигде не задерживалась.

Я шла рядом и ловила на себе взгляды.

К этому я тоже когда-то привыкла. Тело вспомнило быстрее разума: спина выпрямилась сама, подбородок чуть приподнялся, шаг стал спокойнее и мягче. Будто последние три года были всего лишь долгим антрактом.

Мы поднялись на бельэтаж.

У входа в губернаторскую ложу стояла группа из пяти человек. Седовласый мужчина с орденской планкой что-то негромко рассказывал двум чиновникам. Помощник держал раскрытую папку.

В центре группы стоял Арман Деверно.

Вместо графитового пальто на нём был тёмно-синий смокинг и белая рубашка с плотным воротником. В руке — бокал с минеральной водой. Здесь, среди мрамора, охраны и людей, ожидающих его внимания, он выглядел совершенно естественно. Это было его пространство, его высота, его мир.

Цокот моих каблуков раздался на верхней ступени.

Деверно повернул голову.

Его взгляд остановился на мне.

Сначала в серых глазах появилось обычное узнавание. Затем — короткое, почти незаметное недоверие. Он медленно скользнул взглядом по строгой линии чёрного платья, открытым ключицам, гладко собранным волосам и снова посмотрел мне в лицо.

Седовласый мужчина продолжал говорить. Помощник наклонился к Деверно с раскрытой папкой, но тот словно перестал их слышать.

Я шла рядом с Ниной ровным, размеренным шагом.

Когда между нами осталось несколько метров, Арман выпрямился. Не чиновник, принимающий доклад. Мужчина, внезапно обнаруживший, что женщина из полуподвального кафе совсем не та, за кого он её принял.

Я встретила его взгляд.

На одно короткое мгновение вокруг исчезли голоса, шелест платьев и музыка из оркестровой ямы. Остались только его серые глаза и опасное ощущение, будто в этот вечер мы увидели друг друга впервые.

Но я не остановилась.

Не улыбнулась. Не кивнула. Не дала ему ни малейшего повода решить, что эта встреча что-то изменила.

Я прошла мимо, не сбавляя шага, и направилась к нашему сектору.

Однако даже спиной продолжала чувствовать его взгляд.

Глава 2

Над головами мягко прозвучал третий звонок.

— Кто это был? — вполголоса спросила Нина, передавая контролёру наши билеты у дверей ложи. — Тот мужчина возле губернаторской ложи. Он смотрел на тебя так, будто ты украла у него ключи от города и забыла вернуть.

— Арман Деверно, — ответила я, входя в полумрак зала. — Он несколько раз заходил в кафе.

Нина на мгновение остановилась.

— Арман Деверно заходил к тебе за кофе?

— Дважды.

— И ты сообщаешь мне об этом только сейчас?

— А когда следовало? Между сплетней о дочери нотариуса и твоим приказом надеть приличное платье?

— Хотя бы до того, как он начал раздевать тебя глазами на глазах у половины префектуры.

Я посмотрела на неё.

— Он просто удивился.

— Разумеется, — с невинным видом согласилась Нина. — Наверное, никогда прежде не видел чёрного платья.

Контролёр деликатно кашлянул, напоминая, что мы задерживаем проход. Я взяла Нину под локоть и увела к нашим местам, не дав ей продолжить допрос.

Тяжёлый бархатный занавес медленно пополз вверх. На сцене открылись аскетичные декорации античного Коринфа, выстроенные из тёмных балок и грубого камня. Оркестровая яма отозвалась резким, тревожным вступлением увертюры Керубини.

Я оперлась ладонями о плюшевый бортик.

Музыка заполняла зал — строгая, выверенная, почти лишённая сентиментальности. Когда на сцену вышла исполнительница партии Медеи и зазвучала первая ария, я перестала замечать золото лепнины, шелест программок и приглушённый кашель на соседних ярусах.

В этой музыке не было попытки сделать боль красивой. Только ярость женщины, у которой отняли слишком многое, и холодный расчёт, пришедший на место отчаяния.

Я знала это состояние.

Сначала ты плачешь и просишь. Потом пытаешься объяснить. А однажды просыпаешься и понимаешь, что внутри больше ничего не дрожит. Остаётся только ясность — спокойная, беспощадная и очень удобная.

На сцене Медея произносила клятву, а я смотрела прямо перед собой, не позволяя памяти открыть дверь, которую закрыла три года назад.

В антракте Нина потащила меня в фойе за шампанским. Вокруг снова шумела толпа, звенел хрусталь, дамы поправляли причёски перед высокими зеркалами. Официанты в белых перчатках лавировали между гостями с серебряными подносами.

Нина взяла два бокала сухого брюта, один протянула мне и сразу принялась перебирать знакомые лица:

— Вон та блондинка в изумрудном — новая пассия вице-президента окружного совета. Рядом бывшая жена нотариуса из Верхнего Вальера. Кажется, они даже не здороваются. А мужчина возле колонны недавно купил виноградники к югу от города и теперь изображает потомственного винодела.

— Ты пришла слушать оперу или собирать сведения?

— Одно другому не мешает, дорогая. Хорошая опера длится три часа, а достойная сплетня живёт годами.

Я сделала глоток холодного шампанского и скользнула взглядом по фойе. Люди из губернаторской ложи стояли возле противоположной лестницы, но Деверно среди них не было.

Я отметила это машинально и тут же рассердилась на себя за то, что вообще стала искать его глазами.

— Значит, он знает, как тебя зовут? — небрежно спросила Нина.

— Нет.

— Но ты знаешь его имя.

— Его показывают в вечерних новостях. Моё имя там пока не называют.

— Пока? — мгновенно ухватилась она.

— Не придирайся к словам.

Нина прищурилась, но в зале прозвучал звонок, спасая меня от продолжения разговора.

Второй акт прошёл быстро. Финальные аккорды потонули в плотных аплодисментах. Исполнительница партии Медеи несколько раз выходила на поклон, бледная от усталости и всё ещё страшная в своём сценическом величии.

Когда занавес опустился, вспыхнул полный свет.

Мы вместе с остальными зрителями медленно спускались по широкой парадной лестнице и забрали пальто из гардероба.

— Тебе понравилось? — спросила Нина, набрасывая на плечи меховую накидку.

— Очень. Постановка прекрасная.

— Тогда почему я каждый раз должна вытаскивать тебя из дома почти силой?

Я застегнула пуговицы пальто.

— Потому что мне не нужен повод, чтобы сидеть дома.

— Иногда мне кажется, что ты решила прожить оставшуюся жизнь между кофемашиной и диваном.

— Удобный диван ещё ни разу не испортил мне вечер.

— И кофе не спрашивает, почему ты молчишь, — сухо добавила она.

Я ничего не ответила.

Нина вздохнула, полезла в сумочку за номерком от машины и кивнула в сторону выхода.

— Подожди у колонны. Я заберу машину у парковщика, иначе мы простоим здесь до полуночи.

Она спустилась к проезжей части, а я осталась на нижней ступени портика под массивным каменным карнизом. После духоты театра ночной воздух казался ледяным и чистым. Дождь снова усилился, рассыпаясь серебряной пылью в свете фонарей.

Я поправила воротник пальто и посмотрела туда, где в веренице машин должен был появиться седан Нины.

Сверху раздались размеренные шаги.

Сначала мимо прошёл начальник охраны. Следом спустились двое помощников с папками и раскрытыми зонтами. В центре группы шёл Деверно. Его смокинг скрывало расстёгнутое графитовое пальто. Один из спутников что-то говорил ему, указывая на документ, однако на повороте к ожидавшему автомобилю Арман сбавил шаг.

Его взгляд снова нашёл меня.

На этот раз между нами не было ни стойки кафе, ни мраморной лестницы, ни нескольких десятков гостей. Только мокрые ступени, тёмная улица и несколько метров холодного воздуха.

Я не отвернулась, но и не улыбнулась.

Один из сопровождающих распахнул заднюю дверь чёрного представительского седана.

— Прошу, месье Деверно.

Арман помедлил секунду. Казалось, хотел подойти или хотя бы кивнуть, однако рядом стояли помощники, охрана и люди, прекрасно знавшие его в лицо.

Он коротко попрощался со спутниками и сел в машину.

Тонированное стекло скрыло его силуэт. Седан тронулся и растворился в дождливой ночи Вальера.

Я ощутила необъяснимое облегчение.

И почти сразу — такое же необъяснимое раздражение.

К счастью, машина Нины уже выруливала к тротуару.

Прошла неделя.

Город жил своей обычной серой осенней жизнью. Я выходила на смены, принимала заказы, вытирала стойку и сверяла накладные. Дважды обедала с Ниной, покупала свежий багет и зелень в лавке за углом, а по вечерам читала на кухне под мерный шум дождя.

Арман Деверно не появлялся.

Я не ждала его. По крайней мере, именно это я говорила себе каждый раз, когда колокольчик над дверью звенел чуть громче обычного.

В следующий четверг он пришёл в четверть восьмого.

Я стояла спиной ко входу, протирая металлический поддон.

— Добрый вечер. Двойной эспрессо и вода без газа?

— Сегодня нет.

Я подняла глаза.

Он стоял у стойки без пальто, в тёмно-сером шерстяном пиджаке и белой сорочке с расстёгнутой верхней пуговицей. Графитовое пальто уже висело на спинке дальнего углового стула, рядом на столе лежал неизменный картхолдер.

Сегодня он явно собирался задержаться.

— Тогда что вам предложить?

— Я хочу поужинать. Что у вас есть?

Я посмотрела на часы над дверью подсобки.

— Через сорок минут мы закрываемся. Кухня почти убрана.

— Значит, у меня есть сорок минут. Что осталось?

Вот в этом весь Арман Деверно: услышать ограничение и немедленно превратить его в предоставленную возможность.

— Киш с луком-пореем и козьим сыром. Тыквенный суп-пюре. Больше ничего горячего предложить не могу.

— Подойдёт и то и другое. И чёрный чай без сахара, пожалуйста.

Он направился к выбранному столу.

Я поставила суп разогреваться, отрезала ровный треугольник открытого пирога и отправила его в печь. Заварила чай в небольшом керамическом чайнике. Всё это время я ощущала его присутствие в зале — спокойное, тяжёлое, слишком заметное для человека, который молча сидел у окна.

Через пять минут я вынесла поднос, расставила перед ним тарелки, приборы на льняной салфетке, чашку и чайник.

— Приятного аппетита.

— Спасибо.

Я уже повернулась к стойке, когда его голос остановил меня:

— Вы всегда работаете по вечерам?

— Почти всегда. Со среды по воскресенье.

— Вам нравится?

— Что именно? Вечера или работа?

В серых глазах мелькнул интерес.

— Работа.

Я пожала плечами.

— Это всего лишь работа.

— И вас это устраивает?

Я посмотрела на него внимательнее. Вопрос был задан без снисхождения. Он действительно хотел услышать ответ, хотя за любопытством угадывалось привычное желание быстро разобраться в человеке и разложить его по удобным ячейкам.

— Вполне. Здесь тихо, понятно и никто не требует от меня больше, чем указано в чеке.

— Не самое честолюбивое желание.

— Честолюбие сильно переоценивают. Особенно люди, которым оно не оставляет времени спокойно поужинать.

Его взгляд стал острее.

Я подумала, что сейчас он напомнит мне о моём месте или холодно завершит разговор. Но Деверно лишь едва заметно кивнул и взял ложку.

— Возможно, вы правы.

Я вернулась за стойку и занялась кофемашиной. В почти опустевшем зале мерно позвякивал металл приборов о керамику. За окном дождь разбивался о мостовую, вода блестела под фонарями.

Через двадцать минут звякнула ложка, затем раздался негромкий скрип отодвигаемого стула.

Арман подошёл к стойке с пустыми тарелками и чайником в руках. Посуду поставил на край нержавеющей поверхности ровной стопкой — привычка человека, который даже в мелочах не выносит беспорядка.

Я выбила чек и положила его на блюдце.

— Двенадцать евро восемьдесят центов.

Он протянул двадцатиевровую купюру. На этот раз не предложил оставить сдачу. Я открыла кассу, но его ладонь осталась лежать на краю стойки.

— Как вас зовут?

Я взглянула на него поверх выдвинутого ящика.

— А вам зачем?

— Интересно.

— Ваши интересы обычно удовлетворяются одним запросом секретарю?

Он чуть сузил глаза.

— Обычно люди сами отвечают на такой вопрос.

— Тогда вам особенно полезно иногда встречать исключения.

Я отсчитала семь евро двадцать центов и выложила сдачу поверх чека.

— Для счёта имя не требуется.

Арман задержал на мне взгляд. Не улыбнулся и не рассердился. Только слегка склонил голову, будто признавая мой ход в партии, правил которой мы ещё не установили.

— Справедливо.

Он забрал монеты, надел пальто и вышел.

Колокольчик над дверью сухо звякнул и затих.

Во вторник, в свой единственный выходной, я вместо булочной отправилась в Главное управление территориального контроля. В руках была плотная картонная папка с синей печатью префектуры: уведомление о пересмотре права аренды нежилого помещения на площади Сен-Жюльен в связи с проверкой городского фонда.

Месье Жак, владелец кафе, уже вторую неделю почти не вставал с постели. Его больное сердце плохо сочеталось с очередями, лестницами и чиновниками, поэтому разбираться с документами пришлось мне.

Массивное серое здание управления нависало над набережной гранитными колоннами. Внутри пахло натёртым казённым паркетом, архивной пылью и дешёвым кофе из автомата.

Я провела два часа, переходя от одного стеклянного окошка к другому. Сначала меня отправили на третий этаж, потом в архивный сектор, затем вернули туда, откуда я начала.

— Мадам, в вашем реестровом плане отсутствует подпись окружного аудитора, — сухо объявила женщина в очках на тонкой цепочке. — Сектор исторической застройки курирует региональный комитет. Вам на четвёртый этаж, кабинет сорок два. Приём по предварительной записи.

— Предписание должно быть закрыто до пятницы.

— Следовало записываться раньше.

— Уведомление доставили вчера.

Женщина посмотрела на дату, поджала губы и вернула мне папку.

— Тогда ждите в приёмной. Если у главного уполномоченного появится свободное окно между совещаниями, вас примут.

На четвёртом этаже ковролин гасил шаги. Высокие дубовые двери, массивные бронзовые ручки и тишина, которой государственные учреждения любят подчёркивать близость власти.

За стойкой приёмной сидел молодой секретарь в безупречно выглаженной сорочке.

— По какому вопросу? — спросил он, не поднимая глаз от монитора.

— Проверка аренды. Площадь Сен-Жюльен, кафе на углу.

Он протянул руку. Я передала папку. Секретарь быстро пролистал бумаги, нашёл нужную страницу и нажал кнопку селектора.

— Месье Деверно, прибыл представитель объекта на площади Сен-Жюльен. Требуется решение по сроку подачи реестрового плана.

Из динамика раздался знакомый низкий голос:

— Пусть войдёт.

Секретарь поднялся, однако я уже взяла папку и сама открыла тяжёлую створку.

Кабинет оказался огромным: высокие окна выходили на серую реку, дубовые книжные шкафы поднимались до потолка, у дальней стены лежали свёрнутые архитектурные планы. В центре стоял массивный стол из тёмного полированного ореха.

Арман сидел в кресле без пиджака — в расстёгнутом жилете поверх белой рубашки с закатанными до предплечий рукавами. Перед ним лежали кипы документов, раскрытый ноутбук и чашка давно остывшего кофе.

Он поднял голову.

На несколько секунд в кабинете установилась абсолютная тишина. Наручные часы на его запястье сухо отсчитывали время. Я стояла перед ним в простом шерстяном джемпере и прямых брюках, держа папку, и по выражению его лица понимала: такого совпадения Деверно не ожидал.

— Добрый день, месье Деверно, — произнесла я. — Мне сказали, что здесь принимают решение о продлении срока.

Он медленно отложил перьевую ручку на кожаный бювар.

— Добрый день. Проходите. Садитесь.

Я приблизилась к столу, но садиться не стала. Просто положила перед ним документы.

— Требуется виза на продление срока подачи реестрового плана. Уведомление пришло только вчера, а предельная дата указана пятницей.

Арман раскрыл папку, однако прежде чем посмотреть на бумаги, поднял на меня глаза.

— Вы пришли лично.

— Владелец помещения болен. Больше этим заняться некому.

— Значит, кафе вам всё-таки небезразлично.

— Ответственность и привязанность — разные вещи.