Czytaj książkę: «(не)параллельные прямые»

ПРОЛОГ

СЕРГЕЙ

Нежные пальцы ведут медленную дорожку от ключицы вниз, по животу, очерчивая контуры мышц. Кожа горит под этими касаниями, просыпается, покрывается мурашками.

Я не открываю глаза. Сквозь дрему чувствую пробивающуюся головную боль, но не позволяю ей испортить этот сон. Он бывает слишком редко. Приходит иногда, когда я слишком устал и слишком одинок. Сон, в котором она рядом. Её руки. Её запах. Её дыхание на моей шее.

Во сне она всегда возвращается. Не говорит, где была. Не объясняет, почему ушла. Просто приходит и ложится рядом, как будто ничего не случилось. Как будто не было той весны, больницы, врачей…

Ее рука ныряет под резинку боксеров и чуть сжимает.

С губ срывается хриплый стон.

Как же я соскучился. Не только по этому. По теплу. По близости. По ощущению, что ты не один. Тянусь к ней, не контролируя себя, не думая, просто повинуясь телу, которое помнит то, что разум пытается забыть.

Она отзывается. Мои ладони скользят по гладкой коже, притягивая ближе. Пальцы ныряют между ее бедер. Там все влажно и горячо. Я касаюсь и чувствую ответную дрожь.

Отвожу ногу чуть выше, придвигаясь еще ближе. Веду носом по ее шее. Как же я скучал по этому запаху. И тому, как пахнет женщина, когда ты просыпаешься рядом.

Какая же реальная.

Но что-то будто не так. Аромат слишком сладкий. Цветочный…

Он окутывает, манит, обещает сладость… но чужой. Он ей не подходит. Лена пахла по-другому.

И, кажется, я его уже где-то чувствовал.

Мысли путаются. Я мешкаю… Но и боюсь прогнать наваждение, снова остаться одному в пустой квартире, где тишина давит на уши, а на прикроватной тумбочке стоит её фотография в серебряной рамке.

— Только не останавливайтесь… — шепчет она.

Меня пробивает словно током реальность. Это не сон.

Девушка, что взобралась на меня, чья упругая грудь возвышается над моим лицом, не моя жена… Но самое ужасное — она реальная!

— Черт! — вмиг прихожу в себя, распахиваю глаза, скидывая ее с себя.

Движение резкое и грубое, не такое, каким я был секунду назад.

Она вскрикивает и откатывается на другую сторону кровати.

Меня затапливает злость. Жмурюсь, голова раскалывается от резких движений.

— Какого… — я не сдерживаюсь в выражениях, — Ты делаешь в моей постели?! — шиплю на нее.

Конечно, мне был знаком этот цветочный аромат. Он преследовал меня всю зиму. Просачивался в аудиторию, оставался на листах контрольных работ, которые я проверял по ночам. Сладкий, настойчивый. Как сама его обладательница.

И сейчас его настырная обладательница сидела обнаженная на моей кровати, едва прикрываясь пледом. Волосы растрепаны, глаза блестят, щеки раскраснелись.

Она выглядит обиженной и одновременно вызывающей. В ней словно нет ни капли стыда, только какое-то непонятное, необъяснимое право на то, чтобы быть здесь. В моей постели. В моей жизни, в которую я никого не пускаю.

— А вы не помните? — девушка закусывает губу от обиды и этот жест вдруг режет по сердцу. Но я не позволяю себе размякнуть. Не сейчас.

Она смотрит на меня снизу вверх, и в ее глазах вызов.

— Как ночью брали меня, — она не отводит взгляд, и у меня сердце пропускает удар. В ушах — звон, в висках — пульсация, в голове — черная дыра, в которой не осталось ни одного воспоминания о том, что было после того, как я заказал последний виски.

Это не может быть правдой. Я не мог. Я никогда бы не позволил себе. Даже пьяный. Есть границы, которые я никогда не переступал. Но сейчас, глядя на нее, голую с красными следами на шее, которые я не помню, чтобы оставлял, я перестаю быть в чем-то уверен.

Я не помню, сколько выпил вчера. И что именно. Сначала был виски. Потом, кажется, коньяк. А после уже всё равно. Я редко себе это позволяю. Почти никогда. Но вчера был повод, который каждый год находит меня, сбивает с ног, выворачивая наизнанку.

— Тебе лучше уйти.

— Вы меня выгоняете?

Я бросаю взгляд на экран телефона. Почти десять. Валентина Анатольевна привезет Алису с минуту на минуту. Нужно привести себя в порядок. Алисе нельзя видеть отца в таком состоянии. Как и нельзя лицезреть в моей квартире постороннюю голую женщину.

— Давай, Золоторева, — тороплю девушку, — Где твои вещи? — окидываю взглядом спальню, нахожу ее платье на спинке стула. Обхожу кровать прямо в боксерах и протягиваю ей. Она не торопиться его брать.

— Мне нужно в душ.

— А мне нужно, чтобы ты как можно скорее ушла, и чтобы ноги твоей больше здесь не было.

Говорю жестко, иначе если она почувствует каплю сомнения, уцепится за нее и придумает того чего нет.

Протягиваю ей платье еще раз. Она не берет. Тогда я принимаюсь одевать ее сам. Как когда Алиса начинает капризничать и упорствовать, когда ей пора в садик, а она не хочет вставать с кровати. Только еще одного капризного ребенка мне не хватало!

Только этот «ребенок» давно вырос, превратившись в сексуальную девятнадцатилетнюю девушку, и почему-то решил испортить мне жизнь.

Я натягиваю ее черное облегающее платье, стараясь не обращать внимания на ее наготу и стараясь не касаться ее больше, чем необходимо. Но от моих касаний ее теплая кожа тут же покрывается роем мурашек. Ей приятны мои прикосновения, и она недовольна моими действиями.

Девушка зло испепеляет меня взглядом, она вся напряглась, как и вершинки ее груди, они затвердели и пробиваются сквозь тонкую облегающую ткань.

Я отворачиваюсь, делаю шаг назад, натыкаюсь на тумбочку и едва не роняю рамку с фотографией Лены.

— Я уйду, но вы пожалеете…

— Еще бы…

Евгении Золотаревой здесь не место, она чужеродно смотрится в моей, как она сама сказала, скудной квартире. По сравнению с тем, к чему она привыкла. Ничего, что говорило бы о достатке или вкусе. Обычная квартира и выверенный, почти болезненный порядок человека, который пытается контролировать хоть что-то в своей жизни.

Уверен, ее платье стоит больше, чем вся мебель в моей спальне.

Но было одно «но».

Она привыкла получать то, что хочет. А она вдруг захотела своего преподавателя.

Только как объяснить избалованной девчонке, что я не вещь. Что меня нельзя купить, как новую сумочку или машину? И у нас с ней нет ничего общего. Пусть уже переключится на кого-то помоложе и из своего круга. Там ей место. Среди таких же золотых детей, для которых жизнь — бесконечная вечеринка, а университет — досадная помеха.

Мы — параллельные прямые. Всем известное правило — они не пересекаются! Евклидова геометрия, седьмой класс, аксиома параллельности.

Будь проклят тот день, когда я помог этой мажорке!

***

Визуализация

Приветствую в новой истории!

Ох, как будет непросто героям.

Нас ждет непростая история сближения, эмоциональная и чувственная.

Давайте, для начала познакомимся с героями:

Сергей Романович Шукшин

Женя Золотарева

ГЛАВА 1

ЖЕНЯ

— Да его даже жена бросила! Сухарь! — голос подруги звенит на весь коридор. Несколько человек оборачиваются в нашу сторону, кто-то осуждающе качает головой, но Карину это только раззадоривает. Ей всегда было плевать на чужое мнение.

— Я слышала, что она умерла, — тихо поправляю, поморщившись. Возможно, это просто сплетни, меня никогда особо не интересовала личная жизнь преподавателей.

— Даже жена предпочла сдохнуть, чем жить с ним! — продолжает бушевать Карина, поправляя сумку на плече, — Я ему прямо в лицо сказала, что он не человек, а вычислительная машина. Моральных уродов в институт набирают, а они нас потом мучают.

Она говорит громко и мне некомфортно от ее манеры. Мало того что я сама в жутком стрессе перед сессией, так еще и Карина устраивает цирк прямо у дверей.

— Когда пересдача?

— Да черт его знает… Я не спросила… — Карина на мгновение сдувается, но тут же снова заводится, — Говорил со мной таким тоном, будто я дешевка какая-то.

— Надеюсь, ты не наговорила ему гадостей?

Лицо подруги искажает гримаса. Она часто импульсивна, и язык — враг ее. Она сначала говорит, а только потом думает. И судя по тому, как она отвела взгляд в сторону и нервно дернула плечом, разговор вышел не просто эмоциональным, а граничащим с административным нарушением.

— Понятно… — протягиваю я, вздыхая.

— Ну а что, Жень, я не права? Кто он вообще такой? — вспыхивает Карина, переходя в наступление, — Сидит в своей аудитории, как сыч, смотрит на нас так, будто мы инфузории под микроскопом.

— Ну, вообще-то, преподаватель. И заведующий кафедрой математического моделирования, — пожимаю я плечами, хотя внутри все сжимается от предчувствия скорой встречи с этим «сычом».

— Этому нищеброду не место у нас в универе. Я пожалуюсь отцу. Он напомнит ему его место, — подруга говорит это с такой уверенностью, что я на секунду почти верю: ее папа, владелец крупной строительной компании, действительно способен позвонить ректору. Но что-то подсказывает мне, лучше она не сделает.

— Ты заходить будешь? — кивает она на дверь, где идет экзамен по высшему анализу.

— У меня недопуск… — отвечаю и Карина трагически закатывает глаза.

— Вот же мудак. И ты его еще защищаешь…

— Не защищаю, просто стараюсь быть рассудительной, — поправляю выбившуюся прядь волос. Я прекрасно понимаю злость подруги, но злись не злись, а экзамен сдавать надо. Я просидела над интегралами Фурье три ночи, исписала полторы общих тетради, но стоило мне представить холодный взгляд из-под очков — и все знания выветривались, оставляя после себя только липкую тревогу.

Карина смеется, но смех выходит нервным, почти истеричным.

— Слышу слова твоего папочки. Хорошо после вечеринки у Алика он тебе мозг промыл, — я хмурюсь, вспоминая то утро, — Прикинь, я Марка вчера видела. Он, кстати, о тебе спрашивал.

— Мы поссорились, — признаюсь.

— Да? Опять косячит?

Я молчу, не хочется рассказывать, что я обнаружила в его мессенджере интересные переписки.

Наши отношения были предрешены родителями. У Марка выпускная группа. Пятый курс и он займет должность в компании отца. Он сын папиного партнера. Нашу пару называют «золотой»: Золотарева и Богачёв — идеально. Но последние недели я чувствую себя в этих отношениях не как принцесса, а как дорогая игрушка, которую выставляют напоказ. Марк любит водить меня в рестораны, дарит дорогие подарки, но мне чего-то не хватает. Точнее, меня напрягает, что по ресторанам он водит не только меня. И я не собираюсь закрывать на это глаза.

— Идешь сегодня, кстати? — Карина резко меняет гнев на милость, в глазах снова загорается азарт предстоящей тусовки, — Там будет половина нашего потока. Нужно же отметить начало этой муки. Алик обещал заказать крабов и ту самую текилу, которую мы пили на Новый год.

— Постараюсь. Но если отец узнает, что я провалила экзамен… — я замолкаю.

Мне и правда досталось в прошлый раз. Просто алкоголь, ничего запретного. Но отец, человек старой закалки, сколотивший состояние на нефтетрейдинге, терпеть не может, когда его единственная дочь роняет планку. «Золотаревы не сдают назад» — любит повторять он. А тут еще и тройка в зачетке — это было бы личным поражением для всей фамилии. Мама, конечно, заступилась бы, но мама сейчас в Италии на показе, и я осталась один на один с отцовскими ожиданиями.

— Тебя ждать?

— Да нет, иди! — говорю подруге, понимая, что сама не знаю сколько буду торчать под стенами, пока все закончат, и можно будет зайти в аудиторию и хотя бы договориться о пересдаче.

После почти двух часов, наконец, экзамен завершается. Дверь открывается, и из аудитории начинают выходить студенты. Кто-то с облегченными лицами, кто-то подавленный, явно несдавший. А одна девушка из параллельной группы вообще выходит и тихо плачет, прижимая к груди зачетку.

Шукшин уже собирается. Он стоит у стола, застегивая пиджак, и даже не смотрит в мою сторону. На столе — стопка листов, пару книг и его очки в тонкой металлической оправе.

— Сергей Романович, — обращаюсь к нему, он поднимает голову.

Без очков его лицо кажется другим — более острым, более… притягательным, что ли. Темные волосы, высокий лоб, глаза цвета крепкого чая, которые смотрят на меня с безразличием.

— На сегодня все, Золотарева, — говорит он, и голос у него низкий, с хрипотцой, которая совсем не вяжется с образом сухого преподавателя.

— Да, я знаю. Просто хотела узнать по отработке…

— Узнаешь на кафедре в понедельник, — чеканит он, и я замечаю, как сжимается его челюсть, — Я спешу.

Он забирает со стола бумаги с книгами и быстрым шагом направляется к выходу.

Я злюсь, спешу за ним. Карина права — возомнил о себе невесть чего! Пары минут уделить не может!

— Я ждала вас под дверью два часа! — бросаю ему в спину, и голос срывается на полуслове, потому что он резко разворачивается.

Я не успеваю затормозить, спотыкаясь на высоких каблуках. Налетаю на него, на секунду врезаясь в его каменную грудь и кажется, что он меня поймает. Что его рука сейчас обхватит мою талию, что он сделает то, что сделал бы любой нормальный мужчина на его месте. Я даже чувствую запах его одеколона — горьковатый, с нотками хвои, совсем не такой, как у Марка, который пахнет дорогой сладковатой туалетной водой.

Но нет.

Он и не думает меня ловить.

Я едва не лечу на пол. В последний момент я хватаюсь за край стола, который оказывается рядом, и чудом удерживаю равновесие. Мои конспекты разлетаются по полу белыми листами.

— Вроде это я без очков, а не ты, — он возвращается к столу и надевает забытые очки, проходя мимо меня.

— В понедельник, Золотарева, — произносит он тем же ровным тоном, каким читает лекции, — Кафедра. С одиннадцати.

И уходит.

Оставляет меня одну со сломанным каблуком.

И это один из самых престижных университетов страны… а он даже не помог мне.

Я в первую очередь девушка, и нужно всегда оставаться мужчиной. Права была Карина — сухарь еще тот! Ректор и тот всегда проявляет участие, а этот…

ГЛАВА 2

ЖЕНЯ

Отца дома нет. Чему я несказанно рада.

Он в последнее время сильно контролирует меня, ужасно раздражая. Мне не десять лет, чтобы быть под его неусыпным надзором. Раньше его вечно не было дома — командировки, переговоры, закрытые сделки, совещания, которые тянулись до полуночи.

В детстве мне не хватало его. А теперь, когда я выросла, когда мне уже не нужны его проверки домашних заданий и гиперконтроль, он вдруг решил, что самое время стать образцовым родителем. Следит за моей успеваемостью, за моим кругом общения, мониторит, когда возвращаюсь. Словно пытается наверстать упущенное, но выбрал для этого самый неподходящий момент.

Я захожу в свою комнату и падаю на кровать, не зажигая свет. Нога ноет, тупая боль разливается от щиколотки вверх по икре. Умудрилась же как-то подвернуть на ровном месте.

Это все Шукшин виноват! Злюсь на мужчину. В груди непонятное раздражение. Сессия дается с трудом. А отец все твердит, что я должна сама. Смешно слышать это от человека, который построил свою империю на связях и нужных знакомствах. Но спорить с ним бесполезно — он всегда прав, даже когда ошибается. Скорее бы он переключил внимание на брата. Ему только семь, и к нему меньше претензий. Этому мелкому гаденышу можно все.

Артем. Папин любимчик, позднорожденное чудо, мальчик, которого так ждали. Когда он появился на свет, мне было двенадцать. Мне казалось, что меня просто заменили. Наследник, продолжение рода. И теперь все надежды отца — на этого крикливого карапуза, который не знает ничего, кроме того, как швырять игрушки и требовать внимания. Ему можно все, и отец только умиляется: «Растет боец!» А я должна быть идеальной. Должна блистать. Должна нести фамилию так, чтобы никто не посмел сказать, что Золотаревы сдают назад.

В сообщениях семь непрочитанных от Марка.

Я смотрю на его аватарку — черно-белое фото, где он смотрит куда-то в сторону, небрежно поправляя воротник рубашки. Красивое лицо, дорогие часы, идеальная улыбка. Марк Богачёв — парень, которому завидуют все мои подруги. Парень, с которым меня видят в ресторанах и на светских мероприятиях, которого одобряет отец.

Не хочу открывать. Пусть помучается и не думает, что я так просто прощу.

Я захожу в ленту. Карина уже выложила сторис с надутыми губками и подписью: «Я буду мстить!»

«Я в деле» — комментирую ее пост. Мне тоже захотелось отомстить Шукшину.

В ответ получаю одобрительный смайл, и вдогонку сообщение:

«Взбесил?»

«Еще как»

«Сегодня вместе придумаем как ему отомстить.»

«Договорились»

«Алик ждет к восьми»

Еще есть время отдохнуть. Я прохожу в ванную комнату, мой личный спа-салон.

Набираю ванну. Гидромассаж джакузи отлично расслабляет. Вода с шумом наполняет чашу, пар поднимается к потолку, оседая на зеркалах мелкими каплями. Я добавляю немного пены. Своей любимой французской, с запахом ванили и амбры, которую мама привозит из Парижа.

Я раздеваюсь, опускаюсь в горячую воду и включаю массаж. Струи бьют по спине, по пояснице, по ногам, разгоняя кровь и напряжение. Откидываю голову на бортик и прикрываю глаза. Внизу живота тяжелеет и тянет. Я прогоняю образ препода, выбившего из равновесия, пытаюсь заменить его Марком. Но и он злит меня. Я представляю лицо Марка — красивое, ухоженное, с легкой небритостью, которая так нравится девушкам. Его руки, которые умеют быть нежными, когда он этого хочет.

Но почему-то вместо Марка перед глазами снова встает Шукшин. Его лицо без очков. И его длинные пальцы, которыми он поправлял очки перед тем, как пройти мимо меня. Что за черт? Почему этот сухарь лезет в мои мысли, когда я пытаюсь расслабиться? Я открываю глаза, смотрю в потолок, делаю глубокий вдох. Бесполезно. Образ не уходит.

Я выключаю гидромассаж, даю воде успокоиться. Тепло разливается по телу, но напряжение внизу живота не проходит. Оно тягучее, настойчивое, совершенно не вовремя. Я тру лицо руками, прогоняя наваждение. И даже после ванны чувствую себя неудовлетворенной. В прямом смысле этого слова. И это бесит еще больше.

Я выбираюсь из ванны, заворачиваюсь в махровый халат и иду в комнату. Нога все еще ноет, но уже не так сильно — горячая вода сделала свое дело. Я падаю на кровать, беру телефон и пишу сообщение старосте.

Антон у нас отличник. Он из тех, кто спит с учебником в обнимку вместо девушки.

Бюджетное место в нашем универе еще получить надо. Там такой высокий пропускной балл, что волосы дыбом встают.

«Много у Шукшина не сдало?»

«Почти половина»

«Вот ведь. Сам сдал?»

«Отлично»

Я закатываю глаза. Конечно, «отлично». Антон иначе не умеет. Он из тех, для кого четверка — личная трагедия, сравнимая с концом света. Интересно, он вообще когда-нибудь получал удовольствие от жизни, или его оргазм — это правильно решенный интеграл?

«Как тебе эту удается? Ты дал ему взятку? Чем он принимает?»

«Натурой)))»

«Серьезно?»

«Конечно»

«Не издевайся!»

Как было бы проще, если можно было отсчитать Шукшину несколько красненьких. Просто дал конверт, и он закрыл глаза на пробелы в знаниях. Но со взятками у нас все опасно. В том году взяли одного преподавателя. Его уволили с позором, а студентов, которые давали, отчислили. История громкая, скандальная, отцы некоторых пытались замять, но не вышло. Так что теперь никто не рискует.

Мне становится интересно, как выглядела его жена. Была ли она красивой? Я вбиваю в поиск его фамилию. «Шукшин Сергей Романович преподаватель». Выскакивают статьи, публикации, список научных трудов, какие-то конференции. Все ужасные фото, на которых его можно узнать с трудом.

Я листаю дальше, но ничего личного. Ни одной фотографии с женой, ни одного упоминания семьи. Только наука. Сухая, бездушная, как он сам. Я перехожу на его страницу в социальной сети, но она закрыта. Фотографии могут видеть лишь друзья.

На аватарке стандартные его образ в неизменной черной водолазке, руки скрещены на груди. На лице очки…

Рубашки он надевает лишь на зачеты и экзамены. Вот же задрот! Банальщина — «Экзамен для меня всегда праздник!». Мысленно язвлю, хотя и понимаю, что это просто на всего преподавательский дресс-код.

— Женя, ты дома? — к шести раздается голос отца, отрывая меня от разглядывания профиля преподавателя.

Я вздрагиваю, словно меня застукали за чем-то неприличным. Быстро сворачиваю страницу, прячу телефон в карман халата.

Он предварительно стучит и заглядывает в комнату.

— Да. Ты что-то хотел?

— Напомнить, что завтра ужин у Богачевых.

— Пап, мне нужно готовиться к экзаменам.

— Вот сегодня и готовься.

— Сегодня у меня дела.

— Это еще какие?

— Важные.

Отец молчит несколько секунд, сканируя мое лицо. Я знаю, что он видит: непослушную дочь, которая слишком много себе позволяет. Но он также видит упрямство, которое сам во мне воспитал. Он усмехается, но без тепла.

— Марк там будет?

— Да, — даже не вру, Марк точно будет на вечеринке. Алик его друг. Хотя вечеринка — это не совсем то, что отец имеет в виду под «делами». Но пусть думает, что мы встречаемся.

Отец кивает, с Марком он меня всегда отпускает.

— Через полгода Марк заканчивает ВУЗ, нужно все обсудить.

— К чему эта спешка?

— Никакой спешки, такие вопросы решаются заранее.

— Мама не будет в восторге, что без нее.

— Она вернется утром, — перекрывает мне все пути к отступлению отец. Он смотрит на меня с легким превосходством, словно говоря: «Что еще придумаешь?»

Ничего не отвечаю. Я зла? Еще как!

Что за день такой… Надеюсь, вечер пройдет куда лучше!

***

Эта история пишется в рамках литмоба "(Не)игрушка для мажора" 18+

https://litnet.com/shrt/j4rg

ГЛАВА 3

ЖЕНЯ

Такси останавливается у знакомого особняка в десять минут девятого. Алик живет не просто в элитном районе, а в месте, где даже воздух стоит других денег. Огромный дом в стиле современной архитектуры. Особое внимание привлекает подсветка, которая вечером превращает здание в космический корабль, готовый взлететь. Родители Алика — владельцы сети ночных клубов, так что их сын с детства знает, как должна выглядеть идеальная вечеринка. И никогда не подводит.

Я выбираюсь из автомобиля, выхожу под мелкий дождь и на секунду замираю у входа. Из-за закрытых дверей уже доносится приглушенный гул музыки. Басы такие мощные, что вибрация чувствуется через подошву туфель. На парковке ряд дорогих машин. Автомобиль Марка тоже здесь — черный «порше кайен», который он получил на прошлый день рождения от отца.

Сегодня придется с ним говорить, хотя я намерена его игнорить как можно дольше.

У дверей меня встречает вышибала — здоровенный парень в черном костюме, с гарнитурой в ухе. Свои люди, Алик нанимает их на каждую вечеринку. Родители не жалеют денег на безопасность. Год назад кто-то вызвал полицию на одну из тусовок, пришлось отстегнуть крупную сумму, чтобы замять скандал. Конечно, дело было не только в музыке.

Он кивает мне, пропуская внутрь.

Внутри — ад.

Музыка громкая, а свет приглушен. Только цветные прожекторы, которые мечутся по комнатам, выхватывая из темноты то чье-то лицо, то край дивана, то бутылку в чьей-то руке. Красный, синий, зеленый — пульсируют в такт музыке, создавая ощущение, что ты внутри гигантского стробоскопа.

В большой гостиной человек двадцать. Кто-то танцует посреди комнаты — тесно, вплотную, руки на талиях, бедра в такт музыке. Кто-то развалился на огромных угловых диванах. На журнальном столике настоящее поле битвы: бутылки с виски, водкой, текилой, коньяком, джин с тоником, шампанское в ведерке со льдом. Алкоголя целое разнообразие, что позавидует любой бар. Народ во всю отрывается.

На кухне, которая плавно перетекает в гостиную, еще компания. Там кто-то делает коктейли, кто-то уже не может стоять и опирается на столешницу. Я узнаю несколько лиц с потока: Кирилл с экономического, Паша с юрфака, Сонька, которая учится на дизайнера и всегда появляется на вечеринках в чем-то эпатажном. Сегодня она в прозрачном топе и кожаных штанах. Рядом с ней какой-то парень, которого я вижу впервые, но выглядит он так, будто здесь ему все должны.

— Джони! — голос Карины перекрывает музыку, и я вижу, как она выныривает из танцующей толпы, растрепанная, с горящими глазами.

Так она меня называет, когда уровень готовности к безумствам повышен. Подруга заряжена!

На ней короткое серебристое платье, которое сверкает при каждом движении, и кажется, что она светится изнутри. Волосы растрепались, тушь немного потекла от жары, но ей идет — выглядит дерзко, сексуально, как девушка с обложки глянца, которую снимали после бурной ночи.

— Ты приехала! — она обнимает меня, и я чувствую запах ее духов, смешанный с запахом текилы и сигарет. — А я уже думала, не придешь! Марк уже спрашивал раз десять!

Карина тянет меня за руку вглубь комнаты, лавируя между танцующими.

В этой комнате тише. Алик встречает нас у дивана. Он высокий, спортивный, с вечной легкой небритостью и наглой улыбкой, которая говорит: «Я знаю, что я лучше тебя, но ты мне все равно нравишься». На нем черная рубашка, расстегнутая на три пуговицы, открывающая загорелую грудь и золотую цепочку.

— Золотарева! — он поднимает бокал с чем-то янтарным. — А мы уж думали, Богачёв тебя в клетке держит!

— В клетке? — я улыбаюсь, хотя внутри ни капли веселья.

— Ну, или на цепочке, — подмигивает Алик.

Я оглядываю комнату в поисках Марка. И нахожу его у окна. Он стоит, прислонившись плечом к косяку, с бокалом в руке, и смотрит на меня. Даже издалека вижу — он зол. Его челюсть сжата, губы в тонкую линию, в глазах — вопрос, на который он хочет получить ответ.

Рядом с ним Ольховский. Вместе они смотрятся как ангел и демон. Марк — жгучий брюнет с темными глазами, в которых иногда мелькает что-то опасное, а его друг — блондин с почти скандинавской внешностью, светлыми волосами и голубыми глазами, которые умеют смотреть так невинно, что любая поверит. Но ангелом там и не пахнет. Тот еще мудак. Ольховский из тех, кто меняет девушек как перчатки, разбивает сердца и даже не морщится. Недавно он объявил какую-то художницу не из нашего круга своей девушкой. Диана, которая считает его своим, разве что молнии не метала.

Видимо, и Марк решил с друга взять пример и нагуляться до нашей семейной жизни. Я замечаю, как какая-то блондинка в коротком платье слишком долго задерживает на нем взгляд, как он не отводит глаза, когда она проходит мимо. В груди что-то колет — не ревность. Скорее уязвленное самолюбие. Не то чтобы я была против того, чтобы он смотрел на других. Но делать это у меня на глазах? После того как его родители и мой отец обсуждают нашу свадьбу? Это уже не просто взгляды. Это неуважение.

Да только я за ним бегать не буду. Пусть развлекается, но тогда ни о какой свадьбе речи быть не может. Я не из тех, кто закрывает глаза на измены и делает вид, что ничего не случилось. Если Марк думает, что я буду сидеть дома и ждать, пока он наиграется, то он глубоко ошибается. Еще не хватало за каким-то парнем бегать! Не будет такого никогда!

Но надо отдать ему должное. Выглядит он как всегда на высоте. Черная футболка, облегающая широкие плечи и рельефные руки, джинсы, которые сидят идеально, дорогие часы на запястье. Иными словами, как модель с рекламного постера. Уверенный, расслабленный, невозмутимый. Любая другая на моем месте уже растаяла бы, забыла все обиды, подбежала и повисла на шее. Но я отвожу взгляд и не улыбаюсь ему. Не заслужил.

Завтрашний ужин так некстати. Злюсь на обстоятельства.

— Жень, иди к нему, — толкает меня Карина. — А то он сейчас взорвется.

— Ну уж нет, — растягиваю губы в улыбке, — Для разговора с ним мне нужно что покрепче.

— Тебе как раз полагается штрафная, — Алик протягивает мне бокал.

— Что это? Пахнет отвратительно.

— Алик, не тупи. Мы, девочки, любим сладенькое.

И только я пригубляю клубничный коктейль, предложенный Кариной, как слышу за спиной голос Марка:

— Женя, отойдем пообщаемся?

Его голос звучит спокойно, хотя я и знаю, что он раздражен. Марк берет меня за локоть и настойчиво тянет в сторону от гостиной, туда, где потише, где музыка не так бьет по ушам. Я не сопротивляюсь.

— Знаешь зачем телефон изобрели? Не чтобы рилсы в них просматривать.

Он одной фразой меня злит еще сильнее.

— Знаю, Марк. Прекрасно знаю. Чтобы тебя игнорить.

— Что за детский сад?

— Не делай вид, что все нормально.

— Не понимаю, что ты здесь устраиваешь.

— Все сказал? — спрашиваю холодно.

— Всё, — выдыхает он и толкает меня к стене. Спина ударяется о холодную поверхность, и я не успеваю охнуть, потому что он затыкает мне рот поцелуем.

Таким, каким он всегда целует, когда хочет напомнить, кто здесь главный. Его рука ложится на мою талию, пальцы впиваются в кожу через тонкую ткань платья. Он наклоняется, прижимается всем телом, но я упираюсь ладонями в его грудь. Пытаюсь оттолкнуть, но эту гору мышц не сдвинуть, поэтому кусаю его за губу.

— Ты что… — он отстраняется, проводит языком по губе, пробует на вкус кровь.

— Не прокатит, — бью его в грудь кулаком, — Ты думаешь, что поцелуем всё решишь? Что я растаю и забуду?

— Что за истерики, Женя? — в его голосе появляются раздраженные нотки, — Завтра ужин с предками, а ты…

Он не договаривает, но я и так понимаю. А ты портишь мне вечер. А ты ставишь под угрозу переговоры. А ты ведешь себя не как удобная девочка…

— Так вот чего ты разошелся, — усмехаюсь я, скрещивая руки на груди, — Боишься, что завтра родители заметят? Что сделка сорвется? Пошел ты…

— Женя, — он хватает меня за запястье, и голос становится угрожающе тихим, — Успокойся.

— Не трогай меня! — выдергиваю руку, — Проваливай! К кому вы там с Ольховским собрались?

— Не придумывай того чего нет. Переписка ничего не значит.

— Обычная — да, а вот интимная…

— Ну, прислала мне какая-то пигалица свои сиськи… — он пожимает плечами, делая вид, что это пустяк, что я слишком остро реагирую.

— А ничего, что ты сам ее об этом попросил? — перебиваю я, и мой голос звенит от напряжения, — Не надо врать.

Он молчит. Смотрит на меня своими темными глазами, в которых нет ни раскаяния, ни стыда. Только досада. Досада, что попался. Что не удалось замести следы. Что я оказалась не такой наивной дурой, как он думал.

— И если ты думаешь, что завтрашний ужин пройдет гладко, ты ошибаешься.

— Женя, давай поговорим спокойно, — он делает шаг ко мне, протягивает руку, но я отшатываюсь.

— Не порти мне вечер. Я хочу к девочкам. А ты можешь двигать куда хочешь.

— Пф… Можешь сколько угодно пыжится, но ты моя. Если тебе нужен этот спектакль, то пожалуйста… — он раскидывает руки в сторону.

Бесит! Будто он мне позволяет!

Отходит спиной, ухмыляясь мне. А потом разворачивает и идет к другу.

Не смотрю на него. Ищу взглядом Карину.

Она уже ушла от Алика и находится с девочками, что-то активно им рассказывает. Направляюсь к ней.

Там уже расположились трое: Оля с филфака, Алиса с психологического, вечно недовольная всем и всеми, и блондинка в стразах, чье имя я никак не могу запомнить.

— Золотарева, сучка… С тебя причитается, — Карина хлопает рядом с собой по дивану, чтобы я расположилась рядом, — Я ту бессмертную от твоего Марка быстренько спровадила. А ты опять поворот ему устроила. Пора бы вам помириться. А то будешь злая… неудовлетворённая…

— Как ты?

— Мой Тимурчик хорошо поработал вчера, но этот мудак все испортил. Все настроение в минус… Мы как раз придумываем план, как ему отомстить.

— Что тебя не видно было? — спрашивает меня Оля.

— Готовилась к экзаменам.

— Что к ним готовиться? — фыркает девушка, поправляя длинные волосы, — Юбку покороче — и все дела. Они только чтобы смотреть на наши ноги нам должны платить.

Она смеется, и остальные подхватывают. Оля всегда была самой циничной в нашей компании. Учится на бюджете, но дружит с мажорами потому, что умеет быть нужной. И говорит такие вещи, которые мы все думаем, но не все решаемся произнести вслух.

— Есть особи, с которыми это не прокатывает, — говорит Карина, и я понимаю, что она снова вернулась мыслями к Шукшину.

— Не верю, — заявляет блондинка, — Чтобы у мужика не встал. Если только импотент.

— С этим нищебродом?! — Карина повышает голос, — Совсем дура?! Это себя не уважать…

— Кто тебя обидел? — она надувает губы и тянется к Карине, целует ее в щеку, — Ну я же не говорю с ним спать, а просто расположить мужика к себе. Делов-то.

— С этим не прокатит, — отвечаю вместо Карины, — Ты просто к Шукшином по мат анализу не знакома на своем гуманитарии, — делаю пару глотков напитока и сладкая горечь согревает горло.

— Не знакома. Что он настолько плох? Да и у преподов хорошие заплаты, в нашем-то универе.

— Да брось! — Карина усмехается так, будто услышала анекдот, — Видела его корыто, моя сумочка дороже стоит. Фак ему, а не ножки! Этот упырь получит только кол в задницу. Старый урод! — Карина не перестает извергать оскорбления, и с каждым словом ее голос становится громче. Она набирает обороты, как паровоз, который несется под откос.

— Ну, он не такой старый, — неожиданно вклинивается блондинка, и я поднимаю на нее удивленный взгляд, — Ему, кажется, всего тридцать пять. И ты видела его размер ноги?

— Это все бред. У Тимурчика сорок пятый, а в штанах стручок… Хотя управляться с ним он умеет, я не жалуюсь, — она делает многозначительную паузу, и девчонки снова смеются. Я не смеюсь. Потому что, глядя на Шукшина, я почему-то думаю, что у него не «стручок».

— Ну раз он такая сволочь, то нужно устроить, чтобы он свалил из универа, — заявляет блондинка, стряхивая пепел в пепельницу, — Это наша территория. Напомнить, кто им платит.

— И я о том же, — поднимает бокал Карина, и в ее глазах загорается опасный огонь. Она уже что-то придумала. Я знаю этот взгляд — он означает, что кто-то сейчас пострадает. В прошлый раз так горели ее глаза перед тем, как она разобралась с девчонкой, которая посматривала на ее Тимурчика. Та девушка потом перевелась в другой вуз. Никто не доказал, что это была Карина, но мы-то знали.

— Что вы задумали?

— А что тут думать. Говорите, он не такой? — усмехается Оля.

— Говорите, он не такой? Значит, сделаем так, чтобы он стал «таким». В глазах общественности.

— Его нужно выставить в компрометирующем свете, — Карина понижает голос, но говорит так, что каждое слово слышно, несмотря на музыку, — Чтобы он больше никогда не смог работать. Чтобы его имя связали со скандалом.

— С каким скандалом? — спрашиваю я, хотя понимаю куда они клонят.

— Домогательства, — Карина улыбается, и улыбка у нее недобрая. Хищная. Такая, от которой хочется закрыться. — Достаточно одного заявления. Что он приставал к студенткам. Что трогал. Что обещал пересдачу в обмен на услуги.

— Но он же не… — начинаю я, но Карина меня перебивает.

— А кто будет проверять? — она пожимает плечами, — Слово нескольких девушек против слова одного препода. Кому поверят? Ему — с его корытом и зарплатой? Или нам — дочкам тех, кто финансирует этот университет?

— И что, мы просто скажем, что он домогался? — блондинка в стразах выглядит заинтригованной. Ей, кажется, нравится эта игра. — Этого достаточно?

— А что еще нужно? — Карина разводит руками. — Скандал с домогательствами в лучшем универе Питера! Это разлетится по всем новостям. Его уволят в тот же день. Даже разбираться не будут — чтобы не позориться. Просто вышвырнут, как нашкодившего кота.

— Карин, не знаю даже…

— Что тут знать, Джони, уличить его в работе мы не сможем. Слишком умный. Взяток точно не берет, да и с ними можно и сами влипнуть. Помните прошлый год?

Девчонки кивают. Все помнят. Никто не хочет повторения.

— А так… сто процентов верняк. Никто не будет копать глубоко. Все поверят. Потому что все хотят верить в то, что мужики — сволочи. А мы — бедные жертвы.

— Мужики падкие на нашу красоту, — безапелляционно заявляет Оля, — Плюс молодость. Но нужно проверенных девочек. Никому такое доверять нельзя. Чтобы языком не болтали.

— Само собой, — говорит Карина и медленно поворачивает голову ко мне, — Ты, Джони, и начнешь.

— Почему я?

— Потому что на меня он не клюнет, — Карина пожимает плечами. — Я ему сегодня такого наговорила, что он даже смотреть в мою сторону не будет. А у девчонок он не ведет.

— У нас в том семестре был зачет, — пожимает плечами блондинка, крутя в руках опустевший бокал, — В этом нет.

— Он назначил тебе пересдачу?

— Нет. Сказал в понедельник на кафедру приходить.

— Вот назначит — и будешь действовать, — Карина широко улыбается, — Папочка твой за твою репутацию печется, как никто. Шукшина вышвырнут сразу. Я тоже подключусь. Скажу, что и ко мне подкатывал. Запилю роликов. Купим комментарии. Все по красоте будет.

Она поднимает бокал, призывая всех отпраздновать начало плана. Оля подхватывает. Блондинка — следом. Алиса с психологического долго сомневается, но потом тоже поднимает свой бокал. Только я сижу не двигаясь.

Представила, что мне нужно будет очаровывать этого мужчину. Улыбаться, кокетничать. По-настоящему очаровывать. Играть роль. Притворяться, что он мне интересен. Что его холодный взгляд меня не отталкивает. Что его молчаливость кажется мне загадочной, а не пугающей. Я прокручиваю в голове эту сцену: я прихожу на пересдачу, сажусь напротив него, смотрю в эти темные глаза за стеклами очков и пытаюсь изобразить интерес. Говорю что-то томное, наклоняюсь, чтобы он увидел вырез. И он… Что он? Он же каменный. Он же не поведется.

— Да ладно тебе, — блондинка толкает меня локтем, вырывая из мыслей. — Это же проще простого. Улыбнулась, ножку показала, глазками похлопала. Мужики — они все одинаковые. Даже этот сухарь рано или поздно поплывет.

— Представь, что у него там не стручок, — хохочет Оля, запрокидывая голову. Ее смех режет слух, — Мне прямо самой захотелось. Может, лучше я подкачу к нему где-то случайно? Вычислим его маршруты, окажемся в нужном месте в нужное время…

— Нет… — Карина качает головой, и ее голос звучит жестко, не терпя возражений, — За просто связь со студенткой его не уволят. Ему тебе нечего предложить. А у Жени как раз сессия не закрыта. И ничего готовить не надо будет. Все так закроют.

— К тому же, ты на его жену похожа, — выдает она неожиданное.

— Он еще и женат? — тянет Алиса.

— Вдовец, — усмехается Карина.

— Ооо, — ухмыляется Оля, — Точно поведется. Только нужно поласковее.

— Где ты ее фото нашла? — меня волнует другое. Что его жена умерла, я и сама это знала, — У него же профиль закрыт.

— Попросила одного друга взломать сегодня. Вот смотри, — она протягивает мне свой телефон, — Правда у нее волосы длинные. Но что-то общее все же есть.

Я смотрю на фото и не могу отвести взгляд.

Она симпатичная. Хоть и выглядит просто. У нее светло-русые волосы, собранные в небрежный пучок, из которого выбиваются несколько прядей. Мягкая улыбка, которая делает ее лицо открытым и добрым. Зеленые глаза. Но я перевожу взгляд на Шукшина. Он обнимает ее и улыбается. Никогда не видела ее таким.

Я снова вглядываюсь в ее черты, пытаясь найти сходство с собой.

— Ничего не похоже. Только глаза что зеленые. И светлая кожа.

— Волосы можно нарастить, — задумчиво говорит Оля, заглядывая мне через плечо. — Или парик купить. В цвет ее. Не такая уж большая проблема.

— Не надо, — отвечаю я резко, — Я не собираюсь притворяться его мертвой женой. Это уже слишком.

— Ладно, — говорит Карина, — Как хочешь. Но типаж один. И это нам на руку.

— Думаешь, не справишься? — подначивает Оля.

— Не в этом дело, — не ведусь на ее провокацию.

— Брось, — Карина обнимает меня, — Будет что потом вспомнить. Ты слишком правильной стала. Вон даже твой Марк стал на плохих девочек заглядываться.

— Карин…

— Ты права! Ну этих парней! Пойдемте, девочки, зажжём. Покажем кто тут королевы вечеринки!

Мы забываем про свои планы и идем в отрыв.

Бокал за бокалом, мне плевать смотрит ли Марк или уехал, я пью коктейли и танцую с девочками. Я чувствую, как напряжение в моих плечах отпускает. Остается только музыка, свет и желание хотя бы на несколько часов притвориться, что я счастлива.

***

Про Ольховского вы можете прочесть в истории у Тaтьяны Герасимовой - "За гранью фальши"

https://litnet.com/shrt/XYwt

Она - простая девушка-художница, поступившая в элитный университет на стипендию.

Он - холодный красавец из богатой семьи, привыкший всё решать деньгами и контролем.

Когда её пытаются публично унизить, он объявляет её своей девушкой. Так начинается история, в которой ложь становится любовью, а любовь - самым опасным выбором в их жизни.

ГЛАВА 4

ЖЕНЯ

Я качалась на волнах, меня то штормило, то успокаивало. Не находила себе места, кровать казалась слишком тесной, а простыни жгучими. Ворочалась с боку на бок, сбивала одеяло в комок, вытягивала ноги, поджимала их обратно — ничего не помогало. Но наконец я затихла, обессиленная этой внутренней борьбой, и спокойно заснула.

И тут кто-то принялся меня будить, что-то настойчиво тыча мне в лицо.

Сначала это было едва ощутимо. Легкое прикосновение к щеке, от которого по коже побежали мурашки. Я поморщилась, отмахнулась рукой, но оно повторилось снова. Что-то щекотало щеку, но я не могла разлепить век, слишком уж хотелось спать. Веки свинцовые, ресницы слиплись, а во рту пустыня.

Будто травинкой… Хотя нет, не похоже, что-то другое… Веточка?

Я не могла понять, от этого непонимания внутри начало зарождаться раздражение. И любопытство все же пересилило сон. Какая-то глупая, детская потребность узнать, что это такое, заставила меня раскрыть воспаленные от недосыпа глаза, и я тут же подпрыгнула.

Передо мной стоял Шукшин.

Он возвышался надо мной и тыкал мне в лицо своим стручком. Не образным… а настоящим. Фасолевым или гороховым.

— А где твоя фасолинка? — спросил он и засмеялся… так зловеще, что мне стало не по себе.

Его смех эхом отражался от стен, множился, превращался в какофонию. В глазах появился холодный блеск, а на губах кривая усмешка. Он был одновременно и собой, и кем-то другим — карикатурным, гипертрофированным, как образ из дешевого фильма ужасов.

А я сидела на кровати и не могла пошевелиться от стыда, который горячей волной разливался по лицу.

— Что?! Я… я… — не могла произнести ни слова, только смотреть, как мужчина смеется.

А потом уже по-настоящему подскочила на постели.

И приснится же такое!

Опустилась обратно на подушку, прикрыла глаза ладонью, чувствуя, как пульсирует кровь в висках. Это все вчерашние разговоры про стручки. И про него. Слишком много Шукшина за последние дни. И теперь еще этот дурацкий сон. Боже мой, вот это мы вчера релакснули.

Я схватилась за голову, приглаживая спутанные волосы. На мне еще было вчерашнее платье, от него разило чем-то, видимо, пролила что-то. Туфли — одна под столом, вторая у двери. Клатч тоже на полу, раскрытый, из него вывалилась помада и телефон.

Не помню как пришла домой.

— Вставай, гулена, — раздалось сбоку, и я вздрогнула.

На краю моей кровати сидел младший брат. Семь лет, а уже смотрит взглядом отца. Таким же осуждающим и тяжелым, как будто он не ребенок, а надзиратель. Артем морщит лоб в точности как отец, когда тот собирается читать нотации. На нем была пижама с динозаврами, волосы аккуратно причесаны, а выражение лица и вовсе заставило меня почувствовать себя школьницей, которую поймали на месте преступления.

— Сколько времени?

— Почти одиннадцать. Еле тебя добудился.

— А ты что тут?

— Отец в ярости, — продолжил он, и в его голосе было что-то похожее на злорадство. — Ну ты и учудила вчера.

— Что? — я протерла глаза, пытаясь сфокусироваться на его лице, — Что я учудила?

— Не помнишь? — он скрестил руки на груди, снова копируя отца, — Тебя таксист на руках нес, ты заблевала ему всю машину. Отцу пришлось оплатить химчистку салона. И заплатить мужчине, чтобы он не распространил твои пьяные фото в сеть.

— Какие фото? — голос у меня сел, превратился в жалкий хрип.

— Не тупи. Обычные фото. Ты уснула и таксист не мог тебя добудиться. Хорошо, что папа трубку взял.

Я застонала и упала обратно на подушку, прикрывая лицо руками. Вот так вот почему от меня несет. А я думала пролила алкоголь. Нужно срочно принять душ.

— Отец сказал, чтобы лучше я тебя разбудил, иначе он за себя не ручается.

— Мама еще не вернулась?

— К обеду обещала.

Я закрываю глаза и слышу, как брат спрыгивает с кровати.

— Давай вставай, — говорит он уже у двери, — А то папа сам придет. И будет хуже.

Дверь закрывается. Я остаюсь одна.

Не удастся избежать взбучки. Это ясно, как день. Отец не простит мне второй позор за месяц.

Я лежу, смотрю в потолок и чувствую, как к горлу снова подступает тошнота. Не физическая. Другая. От паршивости ситуации.

Я вспоминаю вчерашнее. Танцы. Каринины крики: «Королевы!».

Сажусь на кровати, чувствуя, как голова идет кругом. Мне нужно в душ. Нужно смыть с себя вчерашний вечер. Собиралась же просто посидеть с девчонками, но все обернулось катастрофой. И теперь мне предстоит спуститься вниз и выслушать все, что отец обо мне думает. А потом еще вечер у Богачевых… Гадство!

Привожу себя в порядок, зарядившись парой таблеток обезбола. Переодеваюсь в чистую скромную одежду. Прилежная дочь.

Светло-серая водолазка с высоким горлом, светлые джинсы. Волосы собраны в аккуратный хвостик. Никакого макияжа. Я смотрю на себя в зеркало и вижу хорошую девочку. Ту, которая никогда бы не напилась до беспамятства.

Спускаюсь в гостиную.

Отец сидит на диване, смотрит что-то в телефоне. Не в кабинете, значит, специально ждет меня.

— Привет, — здороваюсь тихо, сажусь в кресло.

— Видимо, зря я в свое время тебе ремня не давал, — говорит он после непродолжительного молчания, — Как думаешь, уже поздно?

— Пап… — начинаю я, — Прости… – не знаю что сказать. Мы с девчонками просто…

— Ты сказала, что будешь с Марком.

— Мы поругались… Вот я и перебрала…

— Я звонил ему. И он говорит совершенно иное. Ты что устраиваешь?! — отец встает с дивана и возвышается надо мной всей своей массивной фигурой. Он испепеляет меня тяжелым взглядом, и я чувствую себя вновь маленькой провинившейся девочкой, — Думаешь, на тебя управу не найду?

— Что бы он не сказал, это неправда. Он накосячил…

— Накосячила ты, – отрезает отец, — И это уже перебор. Мое терпение закончилось.

— Вы опять ругаетесь? – в гостиной появляется мама, спасая меня.

Она грациозно входит в дом, водитель следом заносит ее чемоданы. А мама окидывает нас взглядом: меня, съежившуюся в кресле, и отца, стоящего посреди комнаты в позе разгневанного Юпитера.

— Марина, — отец поворачивается к ней, — Как ты вовремя!

Это точно!

— Что случилось?

— Твоя дочь, — отец кивает в мою сторону, — Вчера напилась до беспамятства, облевала такси, а сегодня вдобавок врет мне.

— Я ничего не врала, — когда мама рядом, чувствую себя увереннее. Не то чтобы она всегда была на моей стороне, нет, мама вообще редко выбирает стороны, она скорее дипломат, который пытается всех примирить. — Ничего не произошло. Ну выпила с девочками… Ничего не ела, вот меня и развезло… А с Марком я разберусь сама, — добавляю тверже, — Мне уже не десять лет!

— Ах, не десять! — отец делает шаг ко мне, и его рука тянется к ремню.

— Миша, что за варварские методы?

— С ней только так и надо, — но рука все же опускается.

— Девочка просто волнуется перед замужеством.

— Поэтому она скатилась и по учебе?

— Ну ты же сам говорил, что девушке главное — удачно выйти замуж, — мама подходит к отцу, обнимает его, — Как мне. Я, кстати, соскучилась, — целует его в щеку, оставляя след от помады, и принимается оттирать его, — Не ей же управлять компанией.

— Я нашел ей отличную партию. А она нос воротит. Поругалась с Марком…

— Помирятся, — говорит спокойно, как само собой разумеющееся, – Жень, — она проходится по мне взглядом, – Но вид у тебя действительно ужасный. А мы должны выглядеть сегодня восхитительно. Собирайся, поедем приведем тебя в порядок!

Папа успокаивается, но смотрит на меня еще строгим взглядом. Он долго остывает и ничего не забывает. Мама его снова целует и он отправляется заниматься своими делами.

Затем к нам присоединяется Артем, он немногословен, держится отстраненно, но я знаю, что он рад возвращению родительницы.

Она уделяет двадцать минут младшему и снова возвращается ко мне, когда мы остаемся одни в моей комнате.

— Женя, теперь жду твою версию событий, — мама садится на край моей кровати, поправляя идеально отглаженные брюки. Она смотрит на меня с легкой укоризной, но без того осуждения, которое читалось в глазах отца. Она всегда умела разговаривать со мной иначе. Не как с провинившейся, а как с тем, кто просто ошибся и нуждается в наставлении. — Я не успела в дом зайти, а у вас тут разборки с отцом.

Я присаживаюсь рядом.

— Я же просила тебя быть терпеливее, — продолжает она, беря меня за руку. — В этом наша мудрость. Мужчины не любят истерики. Им нужна гладкая поверхность. Спокойная вода. Если хочешь чего-то добиться — действуй иначе.

Я вздыхаю, понимая, что мама права. Как всегда. Я слышу эти слова не в первый раз, она повторяет их всегда, когда я устраиваю очередной скандал Марку или срываюсь на отце. «Будь мудрее, Женя. Будь гибче. Не ломай, а гни. Вода камень точит, а не бьет его с разбегу».

Она уже втолковывала эти истины, и я соглашаюсь с ней. В теории. На практике же все иначе.

Но я все равно каждый раз завожусь, даю волю эмоциям.

Я криво усмехаюсь. Фина — это астролог, которую мама обожает. Она консультируется с ней по любому поводу: от выбора цвета стен в гостиной до планирования деловых встреч. Сейчас, видимо, дело дошло и до моей даты рождения.

— Ты серьезно? — спрашиваю, улыбаясь, — Думаешь, если бы я родилась под другим знаком, то не устраивала бы скандалов?

— Возможно, — мама пожимает плечами, — Меня Фина никогда не подводила, так что не смейся. Может, и тебе стоит к ней сходить. Построить натальную карту. Узнать, что звезды говорят о твоем замужестве.

Я молчу. Не потому что согласна, а потому что спор с мамой на эту тему бесполезен.

— Да что рассказывать, — отмахиваюсь я, убирая руку. — Марк мне изменяет. Я не намерена это терпеть.

Мама вздыхает, она поправляет выбившуюся прядь у меня из прически, и этот заботливый жест вызывает у меня комок в горле. Иногда снова хочется оказаться маленькой.

— Милая, парню двадцать лет, — говорит она терпеливо, — Он сейчас перебесится и станет примерным семьянином, как твой отец, — Марк остепенится, гормоны утихнут, его ждет большое будущее. Он будет управлять крупным бизнесом.

Я сдерживаюсь, опять молчу. Язык чешется сказать ей все, что я думаю о ее стратегиях и ее мудрости. О том, что отец, который сейчас кажется ей примерным семьянином, доводил ее до слез, когда я была маленькой. О том, что я отлично помню их ссоры. О том, как она плакала по ночам, думая, что я сплю.

Я не хочу портить маме настроение и напоминать ей о тех временах. Когда я была в возрасте Артема — лет семи-восьми, — мне частенько приходилось быть свидетелем их разборок. Я пряталась за дверью, когда они ругались на кухне. Слышала, как папа кричит, как мама плачет, а потом тихо закрывает дверь в спальню. А утром они снова улыбались друг другу, и никто не должен был знать, что ночью здесь было пекло.

Я не хочу такой жизни. Не хочу делать вид, что все хорошо, когда внутри пустота. Не хочу терпеть измены, унижения, ложь ради статуса, ради бизнеса, ради того, чтобы «не позорить фамилию».

— Мам, — говорю я тихо, — Я не хочу так?

— Женя, — она притягивает меня к себе, целует в висок, — Отец прав, марк отличная партия. Мы желаем тебе только счастья. Ну все хватит меланхолии. Пойдем, нас ждет поход в спа-салон. Тебе нужно отдохнуть и выбросить эти дурные мысли. Марк увидит какая ты и ни на кого даже смотреть не будет! Ты у меня такая красотка и умница!

Я и правда забываю обо всем, стоит нам переступить порог.

В спа-салоне пахнет эвкалиптом и лавандой, играет тихая музыка, полумрак успокаивает. Сначала паровая. Горячий влажный воздух расслабляет мышцы, открывает поры. Затем пилинг: массажистка растирает кожу морской солью, смывая вместе с омертвевшими клетками вчерашний день и всю его грязь.

Потом массаж — сильные руки разминают спину, плечи, шею, находи каждый узел напряжения. Сначала больно, затем боль отступает, сменяясь тяжелым приятным теплом. Я почти засыпаю на столе.

После массажа — обертывание. Меня намазывают шоколадом, заворачивают в пленку и оставляют на полчаса. Лежу в полной неге, чувствуя, как кожа впитывает сладкую глазурь.

Завершающий этап — уход за лицом. Чистка, маска, увлажнение. Косметолог водит по коже прохладными пальцами, вбивая сыворотки и кремы.

Выхожу из салона другим человеком — свежей, сияющей, безупречной. Мама довольно оглядывает меня:

— Вот теперь ты похожа на мою дочь.

Улыбаюсь. Киваю. Настроение вышло из минуса, приподнятое, я полна сил и готова к ужину. Но тогда я еще не знала, чем он закончится и как круто изменится моя жизнь!

ГЛАВА 5

СЕРГЕЙ

Наконец-то суббота. Пар в субботу у меня нет. Специально выстроил свой график так, чтобы два выходных проводить с Алисой, которой катастрофически не хватает родительского внимания. Когда я составлял расписание на год, главным критерием было — освободить субботу и воскресенье любой ценой. Для этого пришлось взять дополнительные часы в по средам и пятницам, а также отказаться от нескольких научных конференций. Алиса важнее. Она всегда важнее. Этот ребенок — единственное, ради чего я еще просыпаюсь по утрам. Как бы пафосно ни звучало.

Учитывая отсутствие мамы, ей требуется внимания в два раза больше, а то и три, если учитывать компенсационные потери. Сложно просчитать душевные потери ребенка. Нет формулы или уравнения, позволяющие их вычислить. Я научился вычислять интегралы любой сложности, решать дифференциальные уравнения, доказывать теоремы, но я не умею лечить детские душевные раны.

Я не знаю, сколько внимания нужно, чтобы заполнить ту пустоту, которую оставила Лена. Я не могу смотреть в глаза дочери, когда она спрашивает, почему у всех есть мама, а у нее нет.

И вроде все в порядке, Алиса растет, улыбается, ходит в садик, рисует солнышки и котиков, но в любой момент тебя может ждать взорвавшаяся бомба.

Сложно объяснить трехлетнему ребенку, почему ее мама смотрит на нее только с фотографии. Я могу только обнимать ее и говорить утешительные слова. Но слова — это всего лишь слова. А правда — это боль. И я не готов причинить дочери эту боль.

Оказывается, у трехлеток свой кризис. Симптомы, причины, способы преодоления. Я вообще много читаю о воспитании, вбиваю в поисковике любую проблему и штудирую форумы, статьи, научные работы. Не думал, что к своим тридцати пяти я буду углубляться в процессы воспитания маленьких детей. И помимо лекций по матанализу и прочей профессорской рутины буду часами зависать на сайтах для мамочек, выискивая советы, как отучить ребенка бояться темноты, как справиться с истерикой в магазине, как объяснить, что папа не может быть и мамой одновременно. Но жизнь — лучший учитель. Она преподносит уроки, к которым ты не готов, и требует сдавать экзамены, к которым не готовился.

Как и не думал, что буду воспитывать долгожданного ребенка один. Ребенка, которого мы так долго с Леной ждали.

Столько лет не выходило забеременеть. Врачи разводили руками. Лена плакала по ночам, но утром улыбалась и говорила: «В следующий раз получится. Мы не сдаемся». А я верил. Я верил в неё, верил в нас, верил в чудо. И чудо случилось. Две полоски на тесте — и мир заиграл красками.. Новыми, незнакомыми, предвкушающими.

Но девять месяцев ожидания закончились дырой в груди, которую невозможно залатать. Она все тянет и тянет, даже когда ты внешне не показываешь этого.

Больно вспоминать, как мы были счастливы в тот период. Как Лена светилась, когда на УЗИ сказали, что будет девочка. Как она выбирала имя, перебирала сотни вариантов, отвергала один за другим, пока не остановилась на Алисе. «Как Алиса в стране чудес. Наша маленькая волшебница».

Это была ее любимая книга с детства. Женой пересмотрены все экранизации. Я лишь улыбался и, конечно, был не против этого имени.

Как Лена радовалась девочке. Она купила розовый комбинезон, когда живот только начал округляться. Заказала кроватку с балдахином, коляску с кружевами, тысячу маленьких платьиц и ползунков. Она говорила с животом, пела колыбельные, читала сказки, а я слушал её голос, доносящийся из спальни, и чувствовал, что я самый счастливый человек на земле.

Мне же было неважно, кто родится — мальчик или девочка, главное — здоровый. У друга ребенок аутист с задержкой развития и нарушением речи, и я видел, как он мучается, как они с женой ходят по врачам, психологам, дефектологам, как борются за каждый сантиметр его развития. Так что я был в курсе, что процент рождения больных детей растет. Я готовился к разному. Но я не был готов к тому, что выживет только один.

Подвох ждал откуда не ждали. Это случилось как обухом по голове. Я помню каждую секунду того дня. Как вез Лену в роддом. Она держалась за мою руку и улыбалась, говорила, что всё будет хорошо, что она сильная, что мы скоро увидим нашу девочку. Как проводил взглядом удаляющуюся спину у дверей приемного покоя. Как сидел в машине, пил кофе из автомата, крутил в руках телефон, ждал новости. Как проходил час за часом.

Я не мог поверить в то, что они говорили. Как вместо поздравлений о том, что я стал отцом, принимал соболезнования. Как вместо «у вас дочь» врач сообщил, что моей жены больше нет.

Во время родов открылось кровотечение. Ребенка удалось спасти, а вот организм Лены не справился. Потеря крови была слишком большой. Хирурги боролись за неё несколько часов, но… Не спасли. Не смогли. А я так и не узнал, почему они не смогли. Почему никто не смог сохранить её. И никогда не узнаю.

После того как я пришел в себя, во мне проснулась злость. Глубокая, всепоглощающая. Мне необходимо было найти виноватых. Нужно было заставить кого-то заплатить за то, что Лены больше нет. Я хотел добиться правды, наказать виновных. В моей голове выстроилась стройная цепочка: врачи допустили ошибку, кто-то недоглядел, кто-то затянул, кто-то принял неверное решение. Я должен был найти этого кого-то и заставить ответить. Закон должен был восторжествовать. Лена заслуживала справедливости.

Я нанял юриста. Известного в городе, того, кто специализировался на медицинских ошибках. Я нашел себе цель, которая помогала не сойти с ума по ночам. Разбор документов, консультации, звонки экспертам — это заполняло пустоту, которая образовалась внутри после потери Лены. Каждый раз, когда я думал о ней, а я думал о ней слишком часто, я тут же переключался на дело. На месть.

Но всё закончилось, когда я понял, что этот путь лишит меня дочери. Валентина Анатольевна, моя свекровь, занималась малышкой. А я позволял ей это делать, потому что был занят более важным, как мне казалось, делом. Делом восстановления справедливости.

А тем временем мать Лены решила забрать мою дочь к себе. Потому что я мужчина и не смогу. Я помню тот разговор, как сейчас. Алиса спала в соседней комнате, а мы сидели на кухне, пили холодный чай, и она говорила тихим, спокойным голосом, от которого у меня стыла кровь.

«Сергей, ты хороший человек, — сказала она, глядя на меня глазами Лены. Такие же, как у неё. То же выражение, та же глубина. — Но ты мужчина. Ты не сможешь вырастить девочку один. Ей нужна женщина, мать. Я потеряла дочь, я не хочу потерять и внучку».

Я смотрел на неё и понимал, что она права. В каком-то смысле. Я был никчемным отцом в те дни. Не потому что я не любил Алису, а потому что горе затмило мне глаза. Я утонул в своей боли и перестал видеть того, кто нуждался во мне больше всех.

Я отказался от иска. Позвонил юристу и сказал, что дело закрыто. Он спорил, говорил, что у нас хорошие шансы, что можно получить компенсацию, наказать врачей. Но я уже принял решение. Я понял, что никакая справедливость не вернет Лену.

Тогда я отказал свекрови, она тяжело приняла отказ. Точнее, совсем его не приняла. И до сих пор не отпускает надежду забрать у меня Алису. Она нашла свою цель. И даже ее понимал. Но… Нет.

В этом году свекровь взялась с новой силой. После прошлой болезни Алисы, которая из обычного ОРВИ перешла в левостороннюю пневмонию. Она винила во всем меня. Хотя сама в это время тоже присматривала за ней.

Но она обвинила меня, что я слишком много работаю, что я не слежу за здоровьем дочери, что я вообще не умею воспитывать детей.

После всех больничных мытарств, бесконечных процедур и таблеток, которые Алиса пила через «не хочу», я чувствовал себя выжатым лимоном. А тут еще и свекровь с новыми претензиями сразу после выписки. С ней невозможно было разговаривать — каждый разговор превращался в выяснение отношений, в обвинения, в напоминания о том, как я «плохо» справляюсь.

Потом она затихла, но я только недавно понял почему. Она подготавливалась.

Вчера вечером я встречался с её юристом. Это была третья встреча за последние два месяца. И после экзамена, который и так затянулся и я опоздал на эту встречу, выслушивал о том, что Валентина Анатольевна считает меня неспособным обеспечить Алисе должный уход, что она готова судиться, что у неё есть ресурсы и время, а у меня только работа, которая отнимает почти всё.

Самое удивительное, что она днем общалась со мной как ни в чем не бывало. Приходила забирать Алису, улыбалась, спрашивала о моих делах, обсуждала дела и алисины новости. А за спиной тем временем вела свою деятельность. Звонила юристам, собирала документы, консультировалась с психологами, которые должны были дать заключение о моей «несостоятельности» как отца.

Я не понимал, как можно смотреть в глаза человеку, улыбаться ему, а за спиной готовить удар, который может разрушить его жизнь.

Выслушивал, что моя свекровь настроена решительно, но не враждебно. Юрист подчеркивал это особенно часто.

Чтобы она предприняла в ином случае?! Мысленно усмехался, хотя на самом деле было далеко не до смеха.

— Сергей, она желает внучке добра. Валентина Анатольевна просто хочет быть уверена, что девочка в безопасности.

Юрист говорил, что мне проще пойти на мировую и обеспечить спокойствие ребенку. Малышка не должна участвовать в судебных тяжбах и выбирать между папой и бабушкой. Будто я все начал. Она отчего-то не заботилась о переживаниях внучки, основываясь на мысли, что так ей будет лучше. Ирония, которую юрист, кажется, не замечал. Или скорее делал вид, что не замечает, защищая свою сторону.

Настроение и сегодня было паршивое. Старался не думать и проводить выходной с дочкой. Алиса не должна видеть меня подавленным и чувствовать мою тревогу. Для нее суббота и воскресенье — это маленький праздник, время, когда папа принадлежит только ей, а не университету. Я обещал себе, что эти два дня будут безоблачными. И делал всё возможное, чтобы сдержать обещание.

Мы сходили в зоопарк. Алиса была в восторге от обезьян. Они кривлялись, строили рожицы, бросались чем-то друг в друга, и девочка визжала от смеха, хлопая в ладоши.

Затем пообедали в нашем кафе — маленьком семейном ресторанчике рядом с парком, где нас уже знали. Официантка каждый раз приносит Алисе салфетку с нарисованным котенком, а мне кофе покрепче, без сахара. Дочка не переставала рассказывать обо всем — об обезьянках, о том, что в садике у неё появилась новая подружка, которую зовут Соня.

После обеда мы пошли на детскую площадку. Там Алиса носилась как угорелая: горки, качели, песочница, лазалки. Я стоял рядом, подстраховывал, собирал разбросанные игрушки, разговаривал с другими родителями о погоде и о том, как быстро растут дети. Обычные субботние разговоры обычных людей. На секунду я почувствовал себя частью этого мира — мира, где нет судов, юристов, свекрови с её претензиями.

А вечером мы вместе смотрели мультфильмы. Я включил ей старого доброго «Винни-Пуха». Он еще не закончился, когда Алиса окончательно отключилась. Я не стал её будить. Подхватил дочь на руки и отнес в ее кроватку.

У самого сна же не было ни в одном глазу. Я решил отправиться на пробежку в парк — привести мысли в порядок. Бег всегда помогал в тяжелые периоды. Еще в аспирантуре, когда не хватало денег и времени на сон, когда диссертация казалась непосильной ношей, наматывал круги по набережной и чувствовал, как напряжение уходит. Ноги работают, сердце колотится, легкие горят — и в этой физической боли проще было заглушить боль душевную.

Быстро переоделся в спортивный костюм, старые, но удобные вещи, которые носил уже несколько лет, сунул телефон в карман, ключи и наушники. Проверил, заряжены ли они. Поставил на беговой плейлист что-то ритмичное, без лишней лирики.

У дочки в комнате камеры, транслирующие на телефон, поэтому не волновался, оставляя ее одну. Две: одна направлена на кроватку, другая захватывает всю комнату целиком. Качество хорошее, звук четкий.

Я установил их сам, когда Алисе было полгода, чтобы видеть её, когда готовился к лекциям и семинарам, а также когда готовил еду на кухне. И сейчас, перед пробежкой, открыл приложение, убеждаясь, что картинка чистая, что дочка спит спокойно. Хорошо, что они есть. Без них бы я не решился уйти из дома даже на полчаса.

Пробежка и занимает от силы полчаса по парку около дома. Тропинка вдоль пруда, потом три круга по центральной аллее, потом обратно. Не слишком интенсивно, но достаточно, чтобы разогнать кровь и проветрить голову.

Парк встретил меня тишиной. Первый круг. Второй. Я уже приближался к третьему, когда услышал голоса. Громкие, что они пробивались через наушники. Освободил уши от них и сбавил темп.

Голоса доносились со стороны старой беседки. Я почти пробежал мимо, но что-то заставило меня свернуть. Что-то в этих звуках привлекло, это не просто пьяная болтовня, а что-то угрожающее.

— Отпустите, я сказала! — женский голос, молодой, срывающийся на крик. И в нем — страх.

Я замер.

— Да ладно тебе, красавица, чего ты ломаешься? — мужской голос, сиплый, с хрипотцой, — Мы же по-хорошему.

— По-хорошему? Руки убрал! Я сейчас полицию вызову!

— Какая цаца… Ты с нами понежнее, малышка…

Смех. Несколько голосов. Трое. Может, четверо.

Я свернул с освещенной дорожки в темноту, стараясь ступать как можно тише.

Беседка показалась из темноты не сразу. Сначала я увидел свет фонариков — телефонов, которые кто-то включил, чтобы осветить место событий. Потом — силуэты. Трое. Мужские. Движения были дергаными, неестественно быстрыми.

И девушка.

Её прижали к стене беседки. Один парень держал за руки, прижимая их к доскам у неё над головой, второй стоял слишком близко, почти вплотную, третий снимал всё на телефон, ухмыляясь.

Сначала я не узнал её. Слишком темно. Но когда второй парень отступил на шаг, а свет упал на её лицо…

Как ее сюда занесло?!

Золотарева.

Евгения Золотарева.

Моя студентка.

ГЛАВА 6

ЖЕНЯ

Только я переступила порог дома Богачевых и меня снова накрыла злость. Я думала, что спа-процедуры, успокаивающая музыка, ароматы и мамина забота хотя бы притупят это чувство. Но нет. Стоило мне увидеть Марка, и всё вернулось. Он стоял такой весь в белоснежной рубашке, хотя обычно предпочитает черную.

Стоял и высокомерно улыбался, и весь его вид, особенно взгляд, прямо кричали: ну и что ты выеживалась, вот она ты, как и положено. Прилежная невеста. Хорошая девочка. Кукла, которую нарядили и выставили напоказ.

Я сжала зубы, чтобы не сказать что-то, о чем потом пожалею. Вспомнила мамин совет не показывать эмоции, быть гибкой, быть мудрой, и стараться не скандалить. Но внутри все кипело.

Мама, будто что-то почувствовала, осторожно, мягко сжала мою ладошку, поддерживая. Теплые, ухоженные пальцы с идеальным маникюром легли на мои, чуть дрожащие от напряжения. Кивнула едва заметно, давая понять, что справлюсь.

Мать Марка тут же принялась нас обнимать, особенно меня.

— Ой, как похорошела! Женечка, ты очаровательна! — она отстранилась, заглянула мне в глаза, потом оглядела с ног до головы, оценивая наряд, прическу, макияж. Татьяна Богачёва всегда была экспертом по части внешнего вида. Она сама выглядела безупречно — облегающее платье благородного изумрудного оттенка, идеальная укладка, ни одной лишней морщины на лице.

Я выдавила вежливую улыбку.

— Татьяна Николаевна, вы тоже прекрасно выглядите, — даже врать не пришлось.

— Спасибо, милая, — она похлопала меня по руке и повела в гостиную, — Проходите, мы так рады вас видеть.

Отцы пожали руки и стояли, наблюдали за нами в привычной сдержанной манере, но сегодня было видно, что они очень довольны.

— Ну что, молодые люди, — отец Марка, Игорь Викторович, широко улыбнулся, демонстрируя ряд безупречных зубов, — Проходите, садитесь. Устраивайтесь поудобнее.

Марк подошел ко мне, взял за руку, отвел в сторону, где мы могли пообщаться.

— Привет. Ну ты вчера и отожгла, — ухмыльнулся он, — Настоящая фурия.

Я прищурилась, мало что помнила из вчерашнего вечера.

Он наклонился, желая поцеловать меня в губы, но я увернулась, подставляя ему щеку.

Ничего не ответила.

— Ну хватит дуться, — он отстранился, но не выпустил мою талию. Пальцы скользнули по ткани платья, задержались на пояснице. Его голос стал тише, почти интимным, — Я, между прочим, соскучился по своей сладкой девочке.

— Что, вчерашняя отказала?

— Да не нужен мне никто, — он покачал головой с видом оскорбленной невинности, — Только моя Джони.

— Как ты запел, — заметила я, намекая на то, что еще вчера его взгляд блуждал по другим девушкам в зале.

— Лучше прекрати. Ревнивой ты меня только сильнее заводишь. А то придется тебя украсть у родителей на полчаса.

Я отрицательно покачала головой.

— Не торопись отказываться. У меня для тебя подарок.

Он отступил, выпуская мою талию, и достал из кармана брюк бархатную коробочку. Темно-синюю, почти черную, с золотым тиснением. Я узнала этот логотип — один из самых дорогих ювелирных домов Европы.

Он распахнул ее.

Кольцо.

Крупный бриллиант, идеальной огранки, в обрамлении более мелких камней, которые сверкали даже при тусклом свете. Платиновый ободок, изящные линии. Кольцо, о котором мечтает любая девушка.

— Я знаю, мы ссорились, — продолжал он, и в его голосе появилась та самая уверенность, которая всегда была его главным оружием, — Знаю, я не идеален. Но мы созданы друг для друга, Джони. И я прошу прощения, если обидел тебя.

Он взял мою руку и надел кольцо. Оно село идеально. Бриллиант засверкал, поймав свет, и на секунду я залюбовалась им.

— Красивое.

— Ты достойна только такого. Пойдем к остальным.

— Хорошо. Пойдем, — я бросила взгляд на руку, раздумывая принять ли кольцо.

— Никого у меня не было, — добавил он, замечая мои сомнения, — Я изголодался не представляешь как. Хватит меня уже мучить, стер правую руку в кровь.

— Марк… — начала, не зная, что сказать.

— Джони… — он перебил меня, сжал мои пальцы, притянул к себе. — Пожалуйста. Не усложняй. Мы же хорошая пара.

— Ладно… — злость от его слов отступила. Он и правда может быть нормальным, когда захочет. Красивый и богатый, все девушки хотят его, мне нужно перестать ревновать. Нужно перестать закатывать скандалы из-за каждой подозрительной переписки. Быть мудрее, как советовала мама. Взрослеть. Принимать правила игры, в которую играют все женщины в нашем кругу — закрывать глаза на мелкие шалости мужей, пока те не переходят границы.

Но в груди все равно немного ныло, что я все же быстро сдалась.

Марк обнял меня за талию, притянул к себе. Пальцы скользнули по моему бедру, сжали ткань платья.

— Останься сегодня у нас. Уверен, родители не будут против.

— Не торопи события, — ухмыльнулась, — Посмотрю на твое поведение.

До конца вечера Марк был идеальным. Он шутил, улыбался, поддерживал меня под руку, подливал шампанское, нашептывал комплименты.

Родители и еще пара гостей все обсуждали, договаривались о датах, о месте проведения, о списке приглашенных. Звучали названия дорогих ресторанов, экзотических стран, имена известных ведущих и фотографов. Я слушала вполуха, вставляла "да" и "конечно" в нужных местах. А сама смотрела на кольцо и не верилось, что я скоро выхожу замуж.

— Не налегай как вчера, — склонился Марк к моему уху, когда я взяла третий бокал шампанского. Его дыхание коснулось моего уха, и я вздрогнула, — У меня на тебя сегодня планы.

И я осталась.

— Не хочешь составить компанию? — спросил Марк, отправляясь в душ. Он стоял на пороге ванной, уже без рубашки, с полотенцем на плече, и смотрел горящим взглядом, от которого сердце все же пропустило предвкушающий удар.

— Отдохну пока, — ответила, отворачиваясь к окну.

— Только не усни.

Но уснуть мне не дали. Я хотела поставить телефон на зарядку. Марков как раз зарядился, я перевоткнула его шнур в свой. Я уже хотела отложить гаджет, когда случайно бросила взгляд на экран Маркова телефона. Он зажегся, показывая пропущенные уведомления.

Закусила губу. В прошлый раз мы поссорились как раз из-за того, что я сунула нос в его переписку.

И вот опять… Я должна доверять. Но мне нужно было подтверждение. Я знала его пароль, который он так и не сменил.

Пальцы сами набрали комбинацию, и экран разблокировался.

“Увидимся еще?” — сообщение, пришедшее сегодня утром.

“В следующую пятницу. Только подучись минету, детка. Сосала ты паршиво” — ответ часом позже.

А я дура поверила, что у него никого не было, как правдоподобно вешал мне лапшу на уши, я даже осталась у него.

В этот момент Марк вышел из душа, обернутый в полотенце. Голый торс, капли воды на плечах, мокрые волосы.

— У тебя плохая привычка брать мой телефон, — он заметил, что я держу его гаджет, но голос остался спокойным, даже игривым. Он подошел, забрал телефон, улыбаясь, еще не понимая, что я прочла.

— Пошел ты, — я принялась собирать свои вещи, сняла кольцо и кинула ему в лицо, — Свадьбы не будет!

— Женя, что случилось?! Да успокойся ты! — он попытался обнять меня, но я вырвалась.

— Не прикасайся ко мне, — прошипела, — Я все видела. Эту твою «детку», которая «сосет паршиво». Очень поэтично, Марк. Ты бы еще оценки поставил.

Я нашла свой телефон, отключила его от зарядки, собиралась вызвать такси, но он оповестил о низком заряде и выключился.

Черт! Еще один предатель! Ничего, поймаю так!

Я тороплюсь, не хочу, чтобы Марк оделся и догнал меня. Не желаю выяснять с ним отношения. С ним все ясно, что он может мне сказать? Насчет свадьбы я не пошутила. В голове проносятся счастливые лица родителей, которые уже все распланировали. Но планировать — не значит действовать. Я отменяю свадьбу не за день до… Так что совесть меня не грызет. Пусть мучает Марка, что изменяет своей невесте. Вот же гад!

Я не согласна на такое отношение. Он врал мне, смотря в глаза, насмехался, что я отжигала, а сам проводил время с какой-то девицей. И ладно бы проводил… Но он назначил ей следующую встречу, пока со мной мило изображал любящего жениха.

Голова немного кружится от прохладного свежего воздуха и выпитого шампанского.

Телефон совсем сдох. Как же невовремя.

Марк живет в элитном поселке. Я иду до шлагбаума, где должен дежурить охранник в любое время суток. Въезд и выезд строго контролируются, посторонним сюда нельзя. Попрошу его вызвать такси. Но на посту никого нет. Не одного человека в форме, только пустое кресло и мониторы, на которых мелькает черно-белая картинка пустых улиц. Идиллия, мать ее.

Черт. Я оглядываюсь по сторонам, чувствуя, как внутри закипает новая волна раздражения. В этом районе не ловят машину простым взмахом руки — здесь либо своя, либо вызывают заранее. А мой телефон выбрал именно этот момент, чтобы сдохнуть окончательно. Я чувствую себя брошенной, ненужной, как будто мир решил, что я заслужила эту ночь в одиночестве.

Но за шлагбаумом, прямо у выезда, вижу машину с шашкой. Торопливо роюсь в сумочке, пытаясь найти хоть какую-то наличку. Карты сейчас бесполезны, терминала в такой машине точно нет. К счастью, нахожу редкую по нашему времени наличку.

— До Невского довезете? — спрашиваю, подходя к водителю. Он неприятный на вид: мятое лицо, щетина, подозрительный прищур. Но за неимением большего. Не привычный комфорт, конечно.

— Тысяча, — называет цену. Через приложение было бы в разы дешевле, но мне плевать, лишь бы поскорее уехать отсюда. Киваю, сажусь в машину, и мы выезжаем на главную дорогу.

Откидываюсь, прикрываю глаза. В ушах шумит — то ли от выпитого шампанского, то ли от пережитого стресса. Хорошо бы вернуться домой бесшумно: тихо зайти, пробраться в свою комнату и упасть лицом в подушку. Не хочется сейчас ни с кем разговаривать. Ни с отцом, который устроит допрос с пристрастием. Ни даже с мамой, мастер-класс которой я снова с треском провалила.

Отец будет в ярости. Я прокручиваю в мыслях фразы, которые скажу ему, пытаясь объяснить, почему сорвала помолвку. Но уверена, что его они не убедят. Для него Марк — идеальный зять, нужная фамилия, партнерские связи, нужное будущее для бизнеса. Мои чувства — девятое дело. Я дочь, которая должна не подвести.

В раздумьях не замечаю, что мы едем совершенно не в ту сторону. Всматриваюсь в окно, пытаясь понять, где мы.

— Простите, но улица Невского в другой стороне.

— Так вы сказали проезд Невского, — отвечает водитель, не глядя на меня. Его голос звучит спокойно, даже лениво.

— Я не говорила такого, — говорю твердо, — Разворачивайтесь.

— Придется доплатить, — бросает водитель, — Время потрачено, бензин.

— С чего это? — повышаю голос, чувствуя, как внутри закипает злость, — Вы завезли меня не туда. Сами ошиблись. И содрали как за две поездки, между прочим.

Машина останавливается.

— Приехали, — говорит он.

— Ладно, — стараюсь, чтобы голос звучал спокойно, хотя внутри поднимается паника, — Просто поедем дальше по правильному маршруту. Я на месте заплачу.

Понимаю, что спорить сейчас не выход, я без телефона, денег.

— Знаю я таких. Деньги вперед, — настаивает на своем, и не торопиться заводить машину.

— У меня телефон сел, — чувствую себя униженной, оправдываясь перед этим мужиком. В другой раз я бы просто вышла и вызвала другую машину.

— Не мои проблемы, — он пожимает плечами, — Деньги или выходите.

— Почти ночь на дворе, — у меня перехватывает дыхание, — А вы непонятно куда меня завезли.

— Одиннадцать вечера, — не желает идти на компромисс, – Не ночь. Деньги или выходите.

— Да пошел ты! — вылетаю из машины, злая, униженная, готовая плакать от бессилия. Но принцип — он иногда дороже денег.

Выхожу на улицу. Сильно хлопаю дверью напоследок. Такси уезжает, оставляя меня одну в темноте.

Оглядываюсь по сторонам. Ну и где я? Вроде недалеко от универа. Здесь вечером я никогда не бывала, все кажется иным. Но вроде около парка было кафе. Может, там есть и банкомат.

Чего я испугалась? Вокруг ходят хоть и редкие, но люди: одинокая женщина с сумкой, мужчина в наушниках, пара, которая держится за руки и что-то тихо обсуждает. Обычный городской вечер, ничего страшного. Не дикий лес, не заброшенная промзона — просто спальный район, где спокойно до утра. Я выдыхаю и направляюсь к парку.

Кафе нахожу, оно закрыто, время работы как раз до одиннадцати. Уже как пятнадцать минут закрыто. Да уж, что за невезенье.

Отхожу от двери, чувствуя, как злость сменяется усталостью. Холод пробирается под легкую куртку, забирается в рукава и в воротник. Как же просто хочется быстрее оказаться дома.

Может, пойти к университету? Там есть охрана, можно попросить зарядить телефон. Или попросить позвонить. Я уже собираюсь двинуться в ту сторону, как слышу голоса. Мужские. Совсем близко.

— Эй, красавица, не заблудилась?

Трое. Из темноты.

Сердце ухает вниз. Только этого не хватало!

— Нет. Все в порядке. Жду своего парня. Он вот-вот должен подъехать.

— Может, мы тебя подвезем.

— Нет, спасибо, — отхожу в сторону, отыскивая взглядом людей, чтобы отойти к ним. В парке как раз появляется женщина и я спешу к ней. Да вот только она заходит в какой-то вход, и я остаюсь в парке с этими тремя. Они перекрыли выход обратно.