Czytaj książkę: «Вечный Рим»

Пролог

В древности многие предрекали Риму гибель. Варвары у стен, гражданские войны, чума и голод. Но Рим выстоял.

В 476 году нашей эры вождь германцев Одоакр не сверг императора, а присягнул ему на верность, став римским генералом. С этого дня Империя перестала бояться варваров — она начала их нанимать. Провинциям дали автономию, чтобы они не бунтовали. А главное — армию перевели на государственное жалованье.

Солдат, который получает монеты из рук императора, не имеет родины, за которую стоит бунтовать. Он имеет только приказ.

Рим научился ждать. Он пережил промышленную революцию, но провел её не через рынок, а через государственные заводы. Он пережил две мировые войны. Он построил «Форум» — всеобщую информационную сеть, чтобы каждый гражданин знал правду.

Сегодня Рим — это порядок. Это закон. Это вечность.

Глава 1

В Валле-Секка война начиналась не с сирены.

Она начиналась с тишины. С гула старого трансформатора, который стоял за кооперативом. В двадцать два ноль-ноль он издавал протяжный вздох, и весь квартал погружался в темноту. Это называлось «энергодефицит». В официальных бумагах писали красиво: «плановое ограничение подачи ресурсов в провинциях с низким экономическим индексом».

Мой дед называл это проще: «Рим экономит на нас свечи».

Я стоял на коленях перед оливковым прессом, засунув руки по локоть в его чугунное нутро. Пресс назывался torculum. Ему было сто двадцать лет. Он был старше моего отца, старше деда и, казалось, старше самой империи. Каждое утро я приходил в кооператив — Collegium olearium, как было выбито на бронзовой табличке у входа, — и начинал день с того, что уговаривал эту тушу металла не разваливаться окончательно.

Пахло переспелыми оливами, машинным маслом и пылью. За стеной, в цеху, женщины перебирали плоды, и их голоса сливались в ровный гул.

— Тит! — крикнул из цеха Луций. Мой друг и напарник. — Ты там уснул? У нас бочки ждут!

— Сейчас! — отозвался я, подкручивая клапан.

Пресс чихнул, дернулся и нехотя начал выдавливать первую порцию масла. Я вытер руки ветошью и подошел к окну. За окном был виден наш городок. Не Рим с его мраморными куриями и неоновыми вывесками, а обычная итальянская провинция. Акведук, построенный еще при Траяне и давно обветшавший. Пыльные улицы. Очередь у водопроводной колонки.

Я вышел на улицу, чтобы набрать воды. Очередь стояла привычная. Синьора Марцелла, которая всегда ворчала. Несколько рабочих из соседнего цеха. И мой дед, который пришел с палкой, хотя жил в двух шагах.

— При Траяне, — начал дед, глядя на то, как вода с шумом льется в ведро Марцеллы, — воду давали бесплатно. И подогревали.

— При Траяне, — Марцелла выпрямилась и смерила его презрительным взглядом, — у тебя не было стиральной машины, старый ты пень. Ты бы сейчас сдох от дизентерии.

Дед не нашелся, что ответить. Он вообще плохо спорил с женщинами, у которых была стиральная машина. У нас дома стиральной машины не было. Только жестяная ванна, кипятильник и мать, которая умела ругаться так, что глохли сверчки.

Я набрал воды и понес ведро обратно в кооператив. На стене, над входом, висела tabula publica — государственная доска объявлений. Обычно на ней висели указы курии о налогах, графики отключения света и списки штрафов. Сегодня там висел новый указ: «О повышении акциза на соль и муку в связи с нестабильностью торговых путей на Западе».

Я прочитал его дважды. «Нестабильность на Западе». В школе нам рассказывали, что Запад — это Северная Америка. Североамериканский Альянс, который уже лет сто пытался торговать с Римом без пошлин. Империя не разрешала. Империя никогда ничего не разрешала бесплатно.

Внутри кооператива на стене хрипел черный ящик радио. Он работал от аккумулятора, потому что днем с электричеством тоже были перебои. Я подошел и повернул ручку громкости.

«…новости Империи. На восточной границе, в провинции Месопотамия, ситуация остается без изменений. Китайская Федерация продолжает плановые учения, не нарушая государственных границ Вечного Рима. Сенат выражает уверенность в мирном разрешении…»

Я выключил радио. «Без изменений». Я слышал эту фразу каждый день последние полгода. Сначала она меня успокаивала. Потом начала раздражать. А потом я перестал обращать на неё внимание. Если что-то постоянно «без изменений», значит, там что-то происходит, о чем нам не говорят.

Вечером я вернулся домой. Электричество уже отключили. Отец сидел за кухонным столом при свете керосиновой лампы и паял старый радиоприёмник. Новый стоил как месячная зарплата. Мы не могли его купить.

— Держи, — он сунул мне в руку маленькую лампу накаливания, подключенную к самодельному аккумулятору. — Свети сюда. Только ровно, не тряси.

Я поднес лампу к его рукам. Стекло обожгло пальцы.

— Держи ровно, — повторил отец. — Свет — это инструмент. Если ты его трясешь, я вижу не плату, а свою смерть в отражении. Понял?

— Понял, — сказал я, вглядываясь в тонкие дорожки на зеленой плате.

В комнату вошел дед. Он тяжело опустился на стул, посмотрел на нас с отцом и сказал:

— Соль подорожала. Завтра фиги подорожают.

— Это из-за Альянса, — сказал отец, не отрываясь от паяльника. — Они перекрывают пути.

— Это из-за Сената, — отрезал дед. — При Траяне Сенат не трогал фиги.

— Дед, — вздохнул я, держа лампу. — При Траяне не было Альянса.

— При Траяне, — дед посмотрел на меня, и в его глазах блеснула странная тоска, — при Траяне Рим был Римом. А сейчас это налоговая контора с акведуком.

Он встал и ушел в свою комнату. Мы с отцом остались сидеть в тишине. Я смотрел на свет лампы в своих руках. Он дрожал.

Я не знал, что через две недели эта жизнь закончится. Я не знал, что мне принесут повестку. Я просто сидел и держал свет, потому что отец сказал, что свет — это инструмент.

А утром в дверь постучали.

Глава 2

Стук в дверь раздался ровно в семь утра.

В нашей провинции не принято стучать так рано. Электричество отключали в двадцать два ноль-ноль, и к утру все обычно спали до первых лучей солнца, если не нужно было идти на смену. Я выполз из-под тонкого одеяла на раскладушке, натянул штаны и пошел открывать.

На пороге стоял старик в выцветшей серой форме курии. Почтальон. В руке он держал плотный бумажный конверт с сургучной печатью — красной, тяжелой, с оттиском орла.

— Тит Валерий Руф? — прохрипел он.

— Да, — ответил я, чувствуя, как внутри что-то неприятно сжимается от одного вида этой печати.

— Это не тебе, — старик сверился с бумажкой. — Это Луцию Флавию. Живет через две улицы отсюда, в доме с зелеными ставнями. Ты его знаешь?

Я кивнул. Еще бы я его не знал. Луций был моим лучшим другом и напарником по кооперативу.

— Распишись, — почтальон сунул мне в руки конверт и какую-то амбарную книгу. — И передай ему лично. Это из префектуры мобилизации.

Я поставил закорючку в книге, забрал конверт и закрыл дверь. В доме было тихо. Отец еще спал, дед кашлял в своей комнате, а мать гремела тазиком на кухне.

Я сел на край раскладушки и посмотрел на конверт. Префектура мобилизации. Значит, началось. То, о чем шептались на рынке, о чем ворчал дед и спорил старик со шрамом. Война перестала быть новостью по радио. Она стала куском плотной бумаги с красной печатью.

Я быстро оделся, накинул куртку и вышел на улицу. Утренний воздух был свежим, пахло пылью и оливковыми деревьями.

Пока я шел к дому Луция, в голове сама собой всплыла картинка двухдневной давности. Тогда мы с Луцием стояли на рынке, и мир вокруг был совершенно другим. Обычным.

...Кожевенная лавка Корвина пахла кислой выделкой и старым потом. Я пришел туда к открытию, потому что нам в кооператив срочно нужен был новый приводной ремень. Старый лопнул вчера вечером, и я всю ночь провозился с ним в мастерской. С металлом я умел разговаривать, а кожа меня не слушалась.

— Тит, — сказал Корвин вместо приветствия. — Опять ваш пресс?

— Опять, — кивнул я.

Пока Корвин копался в ящиках, на рынке начал собираться народ. Утро было прохладным, но солнце уже припекало, и над деревянными прилавками поднимался запах пыли, свежего хлеба и специй.

— Тит! — раздался голос.

Луций шел ко мне, лавируя в толпе. Он был на полголовы выше меня, вечно взъерошенный, с улыбкой от уха до уха.

— Ты чего здесь? — спросил я.

— Мать послала за солью, — Луций остановился рядом и сунул руки в карманы куртки. — Говорит, с утра очередь, а к обеду всё разберут. А ты?

— Ремень. Наш порвался.

Луций усмехнулся. Мы заплатили Корвину и пошли к доске объявлений — tabula publica. У стены курии стояла кучка людей. Они не разговаривали, просто смотрели на белый лист, приклеенный поверх старых указов.

— «О повышении акциза на соль, муку и сушеные фрукты в связи с нестабильностью торговых путей на Западе...» — прочитал я вслух.

— Сушеные фрукты, — пробормотал Луций. — Это же фиги.

— Это всё, — раздался голос за нами.

У колонны стоял старик со шрамом на подбородке. Тот самый, что когда-то служил на востоке.

— Альянс перекрыл морские пути, — сказал он тихо. — Сенат ввел пошлины. Завтра соль будет дороже. Послезавтра — мука.

— И кто уступит? — спросил Луций, начиная раздражаться.

— Тот, у кого быстрее кончится соль, — старик усмехнулся и пошел к своей лавке.

Мы купили соль. Потом дошли до прилавка Дорна, где я хотел взять фиг для матери.

— Дорн, — сказал я. — Мне полкило.

Он посмотрел на меня, потом на ценник, переписанный заново. Цифра была в два раза больше обычной.

— Почему так дорого? — удивился я.

— Восток закрывают, — вздохнул Дорн. — Фиги везут из Александрии. А на востоке сидит Федерация. Они перекрыли торговые пути.

— Китайцы? — Луций фыркнул. — Ты серьезно? Китайцы из-за гор перекрыли нам фиги?

— Я не знаю, кто что перекрыл, — отрезал Дорн. — Я знаю, что мне привезли товара в два раза меньше. Бери или уходи.

Я заплатил. Фиги оказались мелкими и сухими.

Луций всю дорогу возмущался: говорил, что если начнется война, он первым пойдет в легион и покажет этим варварам. Я слушал его и молчал. Я думал о старике. «Они ждут».

В школе нам рассказывали, что Китайская Федерация — это огромная страна, которая всегда была нашим врагом, но никогда не переходила границы. Я никогда их не видел. Но почему-то именно тогда, глядя на мелкие сухие фиги в кульке, я впервые почувствовал, что они существуют. И они ждут.

Вечером я вернулся домой. Электричество отключили в двадцать два ноль-ноль. Отец паял приёмник, а Публий — мой пятнадцатилетний брат — заявил, что если начнется война, он всё равно пойдёт в легион.

— Ты будешь читать американцам лекции про пошлины? — засмеялся я.

— Я буду стрелять, — обиделся Публий.

Отец тогда отложил паяльник и сказал: «Ты слишком глуп, чтобы понимать, за что».

Тогда мы все думали, что это просто разговоры. Просто подорожавшая соль. Просто новости.

...Я остановился перед домом Луция. Зеленые ставни были открыты. Я поднялся на крыльцо и постучал.

Дверь открыла его мать. Увидев меня, она улыбнулась, но улыбка быстро сползла с её лица, когда она заметила конверт в моей руке.

— Тит? — позвала она. — Что это?

— Это Луцию, — сказал я, чувствуя, как пересохло в горле. — Из префектуры.

Луций вышел на шум. Он был в одной рубахе, сонный. Взглянул на конверт, потом на меня. Взял его, сломал красную печать.

Он читал молча. Всего пару секунд. Потом поднял глаза.

— Ну вот и всё, — сказал он тихо. — Теперь и я навоююсь.