Czytaj książkę: «Цена нашей ненависти»

Пролог. Точка невозврата

Запах антисептика в детских больницах всегда вызывал у меня липкую, подступающую к горлу тошноту. Теперь этот запах стал самой концентрированной, удушливой реальностью моей жизни, ее единственным неизменным компонентом. Я сидела в жестком, продавленном пластиковом кресле у самой кровати Лео, прислушиваясь к монотонному, нервирующему писку кардиомонитора. Каждый этот короткий звуковой сигнал отсчитывал секунды, которые неумолимо ускользали от нас, словно песок сквозь пальцы.

Мой десятилетний брат спал, разметав по подушке светлые кудри, и его бледное, почти прозрачное лицо казалось изваянием из воска в тусклом, болезненном свете ночника. Я осторожно, боясь потревожить его хрупкий сон, поправила тонкое больничное одеяло, стараясь не задеть пластиковую трубку капельницы, зафиксированную на его исхудавшей, синеватой от вен руке. Еще полгода назад он гонял мяч во дворе и смеялся так громко, что звенели стекла в гостиной. Сейчас от этого звонкого смеха остались лишь воспоминания, превратившиеся в осколки, которые каждый день резали мне сердце изнутри.

Телефон в кармане моего потертого пальто глухо вибрировал. Очередное уведомление из банка. Я даже не стала доставать устройство, чтобы посмотреть на экран, потому что знала наизусть каждую цифру своего катастрофического, уходящего в глубокий минус баланса. Счета за последние процедуры, за дорогие расходные материалы и пребывание в реанимации сожрали последние остатки семейных сбережений, которые отец собирал на мое поступление в колледж. Страховая компания после бесконечных бюрократических проволочек официально отказалась покрывать экспериментальную терапию. Они сослались на «недостаточную клиническую доказательную базу». А без этой терапии... Врачи больше не прятали глаза за дежурными улыбками. Они прямо сказали, что у Лео осталось не больше полугода.

Я закрыла глаза ладонями, чувствуя, как под горячими веками собираются злые, отчаянные слезы. Но плакать было нельзя. Роскошь в виде слез могли позволить себе люди, у которых есть подушка безопасности, время или хотя бы надежда. У меня не было ни того, ни другого. Слезы не способны оплатить счета за лекарства. Слезы не способны заставить сердце моего брата биться дальше.

Мне срочно нужна была работа. Не просто подработка в кофейне на углу или ночная сменщица в круглосуточном маркете на окраине города. Мне требовалась должность, способная принести огромные, нереальные деньги здесь и сейчас, способная закрыть шестизначные долги перед клиникой. Вчера глубокой ночью, когда больница погрузилась в тяжелый, медикаментозный сон, я от безысходности отправила резюме на вакансию личного ассистента генерального директора в «Кросс-Индастриз» — одну из самых влиятельных и безжалостных инвестиционных корпораций Нью-Йорка. Зарплата там исчислялась шестизначной цифрой, а социальный пакет включал в себя элитную медицинскую страховку, способную покрыть любые счета.

Я прекрасно знала, кому принадлежит эта империя. Знала, чье имя красуется на золотой табличке при входе в самый верхний, изолированный от внешнего мира стеклянный пентхаус.

Три года назад этот человек хладнокровно и расчетливо раздавил моего отца в зале судебных заседаний, уничтожил семейный бизнес, который строился десятилетиями, и вышвырнул нашу семью на улицу, обретя нас на нищету и позор. Я ненавидела Картера Кросса каждой клетокой своего израненного тела, каждым вздохом, каждой мыслью. Его образ олицетворял для меня абсолютное зло. Но когда на кону стояла жизнь моего единственного брата, гордость перестала иметь хоть какое-то значение. Ради того, чтобы сердце Лео продолжало биться, я была готова спуститься в самый глубокий, самый омерзительный круг ада. Завтра утром мне предстояло перешагнуть порог его башни и впервые за три года посмотреть дьяволу прямо в глаза.