Czytaj książkę: «Между нами - Двор»

Пролог.

Мира

Дождь оказался почти подарком. Он хлестал по лицу, затекал за ворот кожаной куртки и без всякого сочувствия смывал слёзы, которые я уже не пыталась сдерживать. Если кто-нибудь сейчас выглянет из окна, то решит, что я просто промокла до нитки. Для нашего двора объяснение вполне убедительное. Здесь привыкли обсуждать чужие машины, чужие ремонты и чужих детей, но слёзы под ливнем даже тёте Любе было бы трудно разглядеть с третьего этажа.

Я сидела на качелях, вцепившись в холодные цепи, и смотрела, как капли разбивают отражение фонаря в луже у моих ботинок. Короткий белый сарафан лип к коленям, тяжёлая мокрая куртка тянула плечи вниз. Ноги давно замёрзли, но возвращаться домой я не собиралась. За дверью квартиры придётся встретиться с Ярой, а сестра слишком хорошо знала меня, чтобы поверить в историю про дождь, внезапную прогулку и совершенно прекрасное настроение.

Утром я наверняка подвела бы глаза, добавила побольше хайлайтера и, встретившись с Ярой за завтраком, невозмутимо попросила передать сахар. Сестра могла бы сколько угодно разглядывать моё лицо: я научилась улыбаться именно тогда, когда меньше всего хотелось. Не самый достойный талант, зато безотказный.

Обычно он помогал и с Марком.

«Опять ты, Мажор? Неужели во всём городе больше некому портить жизнь?» — бросила бы я при встрече, даже не замедлив шага. Он непременно ответил бы чем-нибудь не менее приятным. Мы обменялись бы колкостями, разошлись по своим подъездам и до следующего раза притворялись, что нам совершенно всё равно.

Только следующего раза теперь могло не быть.

Я подняла взгляд к окнам квартиры его бабушки. Они темнели на противоположной стороне двора, и от этого знакомое здание казалось чужим. В детстве я могла определить, дома ли Марк, ещё до того, как видела его самого: достаточно было заметить свет в одном из окон. Позже к этому прибавился чёрный BMW у бордюра. Я научилась находить машину одним взглядом и всякий раз убеждала себя, что просто замечаю слишком яркие предметы во дворе.

Убедительная версия. Почти как мои слёзы от дождя.

Теперь Романов собирался уехать. Не исчезнуть после ссоры на неделю, не пропасть с радаров, чтобы потом бесцеремонно объявиться возле моего подъезда, а действительно оставить двор позади. Он сам сказал, что устал. Сказал, что больше не хочет возвращаться и вмешиваться в мою жизнь. И я, конечно, ответила именно то, чего от меня следовало ожидать.

Что это прекрасно.

Что наконец-то смогу дышать спокойно.

Что его место у бордюра давно пора отдать нормальным людям с нормальными машинами.

Я до боли стиснула цепь. Хорошо, что металлические звенья не умели пересказывать разговоры: сегодня они услышали бы обо мне много нелестного.

— Мирослава, ты конченая дура, — пробормотала я себе под нос.

— Удивительно, но впервые за долгое время я с тобой полностью согласен — Голос Марка прозвучал за спиной негромко, с привычной насмешкой, но я услышала в нём усталость, которой раньше старалась не замечать.

Голос раздался за спиной так неожиданно, что я резко обернулась, заставив качели жалобно звякнуть. Марк стоял в нескольких шагах и смотрел на меня из-под мокрых прядей волос. Он не прятался от дождя и не спешил под крышу ближайшего подъезда. Чёрная толстовка промокла под расстёгнутой кожаной курткой, джинсы потемнели, дорогие кроссовки были в грязи. На запястье по-прежнему поблёскивали часы, о цене которых я предпочитала не задумываться.

При других обстоятельствах я обязательно поинтересовалась бы, не заболело ли его мажорское сердце от такого обращения с брендовыми вещами. Но, подняв глаза к его лицу, увидела разбитую нижнюю губу. А когда он машинально спрятал правую руку в карман, успела заметить сбитые костяшки.

Я невольно подалась вперёд.

— Романов, что у тебя с лицом? — Слова вырвались раньше, чем я успела придать им привычную насмешливость. — И руку покажи. Ты опять с кем-то подрался?

Марк медленно посмотрел на свои пальцы, словно до моего вопроса не вспоминал о них. Потом перевёл взгляд на меня и коротко, без всякого веселья усмехнулся.

— Блядь, Мирослава, ты сейчас серьёзно? — Он покосился на мои мокрые руки и сжал челюсть так, что на разбитой губе снова выступила кровь.

Я хотела огрызнуться, но не смогла. Он выглядел не просто злым. Уставшим до такой степени, что его раздражение казалось последним, за что он ещё держался.

— А что мне следовало спросить? — Я попыталась улыбнуться, не отрывая взгляда от крови на его губе. — Как тебе погода? По-моему, идеальный вечер, чтобы угробить дорогие кроссовки.

Он поднял голову к небу. Дождь тут же ударил ему в лицо, но Романов даже не поморщился.

— Великолепная погода, Мелкая. Особенно для того, чтобы сидеть посреди двора и изображать утопленницу — Он окинул взглядом качели, будто пытался решить, что раздражает его сильнее: моя упрямость или холод, от которого я уже едва чувствовала пальцы.

— Рада, что наши вкусы наконец совпали. Ещё немного, и мы научимся разговаривать без оскорблений — Я попыталась усмехнуться, хотя зубы предательски стучали и вся моя бравада держалась исключительно на упрямстве.

— До этого счастливого дня я вряд ли доживу — Марк отвернулся к тёмному подъезду, и на этот раз его ответ прозвучал без обычного победного веселья.

Обычно в этот момент он улыбнулся бы одним уголком рта, давая понять, что выиграл очередной раунд. Сейчас Марк лишь провёл языком по разбитой губе, тут же поморщился и отвёл глаза. Я осторожно отпустила одну цепь, собираясь подняться, но так и осталась на месте. Между нами было всего несколько шагов; преодолеть их почему-то казалось труднее, чем весь путь домой.

— Зачем ты пришёл? — спросила я, обхватив себя за плечи. Вопрос прозвучал строже, чем я собиралась.

Он посмотрел на мои руки, на промокшее платье, на воду, стекавшую по ботинкам, и только после этого ответил:

— Тебя искал — Марк произнёс это просто, опустив взгляд к моему промокшему сарафану, и мне вдруг стало труднее изображать безразличие.

От этих двух слов внутри всё неприятно сжалось. Хотелось спросить, долго ли он искал. Волновался ли. Почему после случившегося вообще решил вернуться за мной. Вместо этого я привычно изобразила скучающее выражение лица.

— Какая честь. Надеюсь, счёт за потраченное время не выставишь? У меня сегодня с собой только ключи и совершенно бесполезное чувство собственного достоинства.

Марк не улыбнулся. Он опустил глаза к моим пальцам, вцепившимся в рукава куртки, и устало выдохнул.

— Прекрати, Мирослава — Он произнёс моё имя так тихо, что раздражение в его голосе оказалось страшнее любого крика.

— Что именно? — Я вскинула подбородок. — Тебя не устраивает мой внешний вид, чувство юмора или сам факт моего существования?

Он подошёл ближе, и мне пришлось поднять голову, чтобы не потерять его взгляд.

— Мне не нравится, что ты сидишь здесь под дождём и плачешь, а потом делаешь вид, будто всё происходящее тебя совершенно не касается.

Я разжала пальцы. На запястьях остались красные следы от пальцев, которыми я стискивала рукава.

— Я не плачу. Просто вышла прогуляться — Я выпрямилась на качелях, надеясь, что дождь скроет не только слёзы, но и дрожь в голосе.

Марк опустил взгляд на мои промокшие колени, и я почти услышала, как он мысленно подбирает ответ.

— Под ливнем? В этом платье? — Марк приподнял брови, но тревога в его взгляде не исчезла, и от этого захотелось огрызнуться ещё сильнее.

— Прости, не знала, что теперь должна согласовывать с тобой гардероб. — Я расправила мокрый подол, хотя от этого стало только холоднее. — В следующий раз пришлю фотографии на утверждение.

Он качнул головой, будто ожидал именно такого ответа, но не собирался уступать.

— После всего, что сегодня произошло, ты просто ушла. Не дала мне даже договорить — Марк сделал шаг назад и провёл ладонью по мокрым волосам, с явным усилием удерживая раздражение.

Я опустила взгляд к его руке. Вода стекала по сбитым костяшкам и исчезала в складках джинсов. Если бы я спросила ещё раз, он, возможно, рассказал бы, с кем подрался. Если бы он ответил, мне пришлось бы признать, что это важно. Поэтому я снова вцепилась в единственное, что у меня хорошо получалось, — в спор.

— Никто не сбегал, Романов. Я ушла, потому что не видела смысла оставаться — Я отвела взгляд к луже под ногами, потому что смотреть ему в лицо после этой лжи оказалось неожиданно трудно.

— Не видела смысла? — Марк наклонился, словно хотел убедиться, что правильно расслышал. — После того, что ты сделала сегодня, предлагаешь просто всё забыть?

При воспоминании о вечере меня обдало жаром, несмотря на холод. Я крепче прижала локти к бокам.

— А что ты предлагаешь? Усесться друг напротив друга и разобрать каждую минуту? Нашему двору не хватит терпения выслушивать этот разговор.

— Мне плевать на твои шутки. Я хочу понять, что это было — Он сжал повреждённую руку в кулак и тут же разжал пальцы, поморщившись от боли.

Там, где обычно появлялось раздражение, сейчас звучала просьба. Марк, похоже, и сам её ненавидел. Он выпрямился, будто пожалел о собственной откровенности, и сцепил руки перед собой. Пальцы на правой руке слушались его неохотно.

— Ты специально так разговариваешь? — спросила я тише.

Он нахмурился.

— Как? — Марк нахмурился, и между его бровями пролегла складка, которую я слишком хорошо знала.

— Будто мы можем что-то выяснить одним разговором. Будто достаточно правильно подобрать слова — и всё, что между нами случилось, перестанет иметь значение.

На этот раз он не перебил. Дождь барабанил по жестяному козырьку соседнего подъезда; где-то наверху с хлопком закрылась форточка.

— А разве мы хотя бы не можем попробовать? — наконец спросил Марк.

Я отвела взгляд первой. Отвечать честно означало бы признаться, что я ждала этой попытки слишком долго. И именно сегодня, когда всё, кажется, уже закончилось, боялась её больше всего.

— Поздновато для разговоров по душам, Мажор — Я сцепила руки на груди, чувствуя, как за привычной колкостью прячется почти паническое желание остановить его.

Он молча кивнул, а потом с осторожностью коснулся губы. На кончике пальца осталась кровь. Мне захотелось вскочить, заставить его пойти домой, найти аптечку, обработать ссадины. Но за этим последовал бы вопрос, на который я не умела отвечать: почему мне не всё равно?

— Если ты о сегодняшнем вечере, — продолжила я, пока он не успел снова заговорить, — нам нечего обсуждать.

— Ты ведь сама знаешь, что это неправда — Марк посмотрел на меня с такой прямой, незащищённой серьёзностью, что мне захотелось немедленно придумать новую шутку.

— Знаю только то, что мы снова наговорили друг другу достаточно, чтобы не начинать второй раунд — Я заставила себя пожать плечами, словно этот разговор был всего лишь очередной бесполезной перепалкой.

— Ты вышла туда и сделала то, чего я от тебя вообще не ожидал. А потом ушла, даже не объяснив почему — Он говорил всё тише, однако каждое слово словно приближало нас к тому, о чём мы оба годами молчали.

Я машинально провела ладонью по мокрым волосам, убирая их с лица. Не было смысла притворяться, что я не понимаю, о чём речь. Но произнести вслух хоть что-нибудь настоящее мне всё равно не хватало смелости.

— Значит, придётся тебе привыкнуть к тому, что я способна удивлять, — ответила я.

— Господи, Мирослава. Иногда мне кажется, что ты издеваешься надо мной просто потому, что можешь — Он устало усмехнулся и отвёл глаза, будто надеялся, что так сумеет удержать остатки самообладания.

Он произнёс это сердито, почти привычно, и я на мгновение почувствовала облегчение. Вот такого Марка я понимала. Ему можно было возражать, его можно было дразнить, а если становилось невыносимо — уйти, хлопнув дверью. С человеком, который смотрел на меня сейчас, этих нехитрых правил уже не хватало.

— Не льсти себе, Мажор. Для развлечения я предпочитаю занятия поинтереснее — Я повела плечом с нарочитой лёгкостью, хотя от его интонации болезненно сжалось сердце.

Марк опустил голову, словно прятал выражение лица, и неожиданно спросил:

— Ты правда думаешь, что мне всё равно? — Марк вдруг перестал смотреть в сторону и поймал мой взгляд, не оставляя мне возможности спрятаться за очередной насмешкой.

Мой ответ застрял в горле. Я перестала раскачивать качели ногой. Этот вопрос я задавала себе столько раз, что научилась бояться даже возможного ответа.

— А мне какое дело, что ты думаешь? — выговорила я, упорно глядя на ворот его куртки.

Он смотрел на меня ещё несколько секунд, потом перевёл взгляд на тёмные окна бабушкиной квартиры.

— Никакого, наверное — Его взгляд потускнел, и я почти физически почувствовала, как между нами снова вырастает привычная стена.

Могла бы возразить. Сказать, что он ошибается, что всё это время я замечала каждое его исчезновение, каждое возвращение и каждый случайный взгляд. Но мне вдруг стало страшно, что Марк поверит. И ещё страшнее — что не поверит вовсе.

Я соскользнула с качелей. Подошвы ботинок неприятно чавкнули в мокром песке. Теперь мы стояли почти на одном уровне, и разговор больше нельзя было прятать за железными цепями.

— Тогда не понимаю, зачем мы продолжаем, — сказала я. — Ты сам всё решил. Я не собираюсь тебя переубеждать.

— Что именно я решил? — Марк резко повернул голову ко мне; в его лице мелькнуло настоящее недоумение.

Я уставилась на него.

— Ты сейчас серьёзно? Романов, несколько часов назад ты сказал, что больше не будешь возвращаться в этот двор. Что перестанешь парковаться у моего подъезда, заглядывать в мои окна и вмешиваться в мою жизнь. Ты сказал, что устал и собираешься двигаться дальше. Мне повторить остальное дословно?

Его лицо стало непроницаемым. Только пальцы правой руки снова сжались, и я заметила, как это движение далось ему с трудом.

— Я прекрасно помню, что сказал — Он ответил сдержанно, но пальцы повреждённой руки вновь напряглись.

— Тогда хотя бы здесь у нас нет разногласий — Я попыталась улыбнуться, однако улыбка вышла неприятной даже для меня самой.

Марк шагнул в сторону, давая мне пройти, но я не двинулась с места. Дождь затекал за воротник, по спине бежала холодная вода, а мы продолжали стоять друг напротив друга, словно любой из нас всё ещё мог что-то исправить.

— И тебя действительно всё устраивает? — спросил он.

Разумеется, я должна была немедленно ответить «да». Ведь я сама сколько раз требовала, чтобы Романов оставил меня в покое. Без его машины под окнами, без ночных сообщений и внезапных встреч мне наверняка станет легче. Можно будет наконец прожить целый день, не пытаясь угадать, дома ли он, по свету в окне напротив.

Представить такую жизнь получалось. Захотеть её — нет.

— А почему меня это должно не устраивать? — Я пожала плечами и постаралась улыбнуться. — Ты ведь сам говорил, что каждому из нас пора заняться собой.

Марк посмотрел на меня так устало, что я почти пожалела о сказанном.

— Потому что ты плачешь, Мирослава — Марк посмотрел на мои щёки и коротко выдохнул, не скрывая больше беспокойства.

Я отвернулась, быстро стирая воду со щеки.

— Вообще-то идёт дождь. Если не заметил — Я смахнула воду со скулы и демонстративно подняла лицо к небу.

— Заметил. И прекрасно вижу разницу — Он покачал головой, и эта тихая уверенность раздражала сильнее привычных издёвок.

— Отлично. Теперь у нас ещё и бесплатная психологическая консультация — Я вскинула брови, цепляясь за последнюю возможность превратить больной разговор в безобидную перепалку.

— Мне не нужно быть психологом, чтобы понимать, когда тебе плохо — Марк говорил ровно, но в его голосе слышалось столько подавленной злости и тревоги, что я невольно замолчала.

— А мне не нужна нянька, которая будет указывать, что я должна чувствовать! — Я повысила голос и тут же пожалела об этом: Марк вздрогнул не от громкости, а от самих слов.

Он резко провёл ладонью по волосам и тут же поморщился, задев костяшками собственный висок.

— Да я и не пытаюсь тебе ничего указывать! — Голос Марка впервые за вечер сорвался. — Я, блядь, просто хочу понять, почему мы каждый раз превращаем разговор в войну, когда можно хоть однажды нормально поговорить!

С последних слов с него будто слетела привычная сдержанность. Марк тяжело дышал, не сводя с меня глаз. Он всегда умел оставаться холодным с посторонними — на людях, рядом с друзьями, в разговорах, где другие давно повысили бы голос. А со мной неизменно доходил до состояния, в котором каждая фраза ранила нас обоих.

Я обхватила себя руками. Не отступила, хотя очень хотелось спрятаться за дверью подъезда.

— А ты не думал, почему я не хочу разговаривать? — Я посмотрела ему в глаза, отчаянно надеясь, что он сам догадается не продолжать.

— Вот именно это и пытаюсь выяснить — Он ответил без усмешки и беспомощно развёл руками, словно мы оба заблудились в разговоре, который когда-то умели вести иначе.

Он произнёс ответ уже тише. От этого он прозвучал почти беззащитно, и я снова почувствовала, что теряю привычную опору.

— Тогда зря тратишь время, — сказала я. — Мы оба всё решили. После ещё одного разговора ничего не изменится.

— Откуда ты знаешь? — Марк чуть подался ко мне, и я поспешно опустила взгляд, чтобы не показать, как сильно меня пугает его надежда.

Потому что мы уже пытались. Десятки раз подбирались к чему-то настоящему, а потом кто-нибудь произносил лишнее слово, и всё начиналось заново. Потому что в пятнадцать я однажды сказала ему такую жестокую глупость, что и сейчас не представляла, как от неё отказаться, не открыв ему всю правду о себе. Потому что каждый раз, когда Марк подходил слишком близко, я первой надевала привычную улыбку, чтобы он не успел заметить, как сильно мне нужен.

— Просто знаю, Романов. Давай закончим — Я произнесла это почти шёпотом и всё равно увидела, как напряглись его плечи.

Он внимательно смотрел на меня, не торопясь отвечать. С капюшона его куртки стекала вода, на щеке темнела ссадина. Я никак не могла перестать замечать эти мелочи, хотя была готова сделать всё, чтобы он не догадался почему.

— Ты опять врёшь, — наконец сказал он.

Я вскинула голову.

— А ты, конечно, знаешь меня лучше, чем я сама? — Я резко подняла подбородок, хотя внутри уже не осталось прежней уверенности.

— Нет. — Он произнёс это неожиданно спокойно. — В том-то и проблема. Я, кажется, вообще перестал понимать, что у тебя в голове.

Мне захотелось спросить, пытался ли он когда-нибудь понять. Но вопрос был бы нечестным: за все эти годы я сама сделала всё возможное, чтобы он не догадался о моих чувствах. Признавать свою часть вины перед ним я не собиралась. По крайней мере, не сегодня.

Марк помолчал, затем отступил на шаг. Между нами сразу стало холоднее.

— Знаешь что, Мирослава? Давай действительно закончим. Сегодня мы всё равно ни до чего не договоримся — Марк медленно кивнул, будто соглашался не столько со мной, сколько с собственным решением перестать спорить.

Я заставила себя пожать плечами.

— Впервые за вечер предлагаешь что-то разумное — Я заставила себя улыбнуться; он не ответил ни взглядом, ни привычной колкостью.

Он кивнул. Я ждала ответной колкости, раздражённого взгляда, знакомого «Мелкая», после которого можно было бы вздохнуть с облегчением и сделать вид, что ничего страшного не произошло. Но Романов лишь задержал на мне взгляд.

— Хорошо. Тогда больше не буду тебе мешать — Марк произнёс это с пугающим спокойствием и отступил, оставляя между нами место для слов, которых я так и не нашла.

Он развернулся.

В детстве мы часто спорили, кто первым уступит на качелях место другому. Побеждал обычно Марк: он умел ждать дольше, а я ненавидела проигрывать. Сейчас мне вдруг захотелось, чтобы он снова оказался упрямее меня. Чтобы не уходил, разозлился, сказал что-нибудь невыносимое и заставил ответить. Всё было бы лучше этой спокойной окончательности.