Czytaj książkę: ««Анна и Круг Возвращающихся»»

Глава 1. Билет в один конец

«Госпожа Анна? Мы искали вас месяц. Билет, который вы порвали... Нашёлся второй экземпляр в системе. Приз аннулировать нельзя. Вы летите через три дня».

Голос оператора звучал так радостно, как будто он сам летел в Турцию. Но для Анны эти слова были громом среди ясного неба.

Она стояла в коридоре участка, прижимая телефон к уху, и молчала. За стеной — в оперативной — кто-то ругался на принтер, который снова зажевал бумагу. Стажёр Серёжа, который месяц назад перепутал улики по делу о краже велосипеда и едва не отправил за решётку пенсионера — пробежал мимо с кипой папок и крикнул: «Анна, начальник зовёт!» Анна не ответила. Она смотрела в стену — серую, участковую — и думала: месяц. Они искали меня месяц. Я порвала билет. Я буквально разорвала его на четыре части и выбросила в урну. И вот — нашёлся второй экземпляр. В системе. Аннулировать нельзя. Лечу через три дня.

— Алло? Госпожа Анна, вы здесь? — голос оператора дрогнул.

— Здесь, — сказала Анна. — Я просто перевариваю.

— Отлично! Тогда подтверждаю: путёвка на двоих, отель «Золотой Мандарин», Анталья, семь ночей, всё включено. Для подтверждения выигрыша необходимо внести ваши данные: имя, фамилия, и поставить галочку «согласен на рассылку» — отправлено.

Анна хотела сказать «нет». Она хотела сказать, что не может — у неё дел, что она следователь, что у неё на столе лежит незакрытое дело о квартирных кражах на Западном, что ей некогда. Но в этот момент по коридору участка — из оперативной в сторону кухни — бежала мышь. Маленькая, серая, наглая. Она бежала так, будто купила билет на этот участок и опаздывала на свой рейс.

Первым её заметил капитан Зотов — крупный мужчина с усами, который двадцать лет работал в полиции и боялся мышей. Он вскочил, опрокинув стул, и заорал: «Мышь! Мышь, вашу мать!» Серёжа-стажёр бросился ловить — схватил стул Зотова и начал бить им по полу, как будто играл в крокет. Мышь метнулась под стол. Зотов — на стол. Ещё двое сотрудников подключились, и через тридцать секунд весь участок напоминал сумасшедший дом. Взрослые мужчины в форме гонялись за мышью, падали, ругались, смеялись. Серёжа — упал. Стул вылетел из рук, заехал по ноге Зотову, тот заорал от боли, и весь коридор утонул в хохоте.

Анна стояла с телефоном у уха и смотрела на этот балаган. Оператор ждал. Анна смотрела, как Зотов — двухметровый, сто десять килограммов, орден «За верность долгу» на груди — стоит на столе и кричит: «Убери её! Убери!» — и думала: порву — найдут. Откажусь — заставят. Может, это знак? Может, вселенная говорит мне, вали отсюда, пока мышь не свела участок с ума.

— Ладно, — сказала Анна в трубку. — Я подтверждаю. По ссылке заполнила, в тот же момент что бы не забыть. Имя, фамилия, поставила галочку и отправила.

Она положила трубку, посмотрела в потолок и подумала. Ну, хотя бы не опять труп.

Дома, в квартире на третьем этаже панельного дома, где лифт работал через день, Анна достала чемодан из шкафа. Чемодан был старый, потёртый, с наклейкой «Ростов — Москва» от прошлогодней командировки. Она положила его на кровать, открыла — и внутри обнаружила батончик «Snickers» (заведённый, каменный), носок (один, неизвестной принадлежности) и зарядку от старого телефона, который она сдала в ремонт год назад и так и не забрала.

Анна выкинула батончик, задумалась над носком — и тоже выкинула. Потом начала собирать.Вечернее платье — тёмно-синее, до колен, с открытой спиной. Она купила его три года назад на день рождения подруги, надела один раз, и с тех пор оно висело в чехле, как экспонат. Анна положила его в чемодан и подумала: а вдруг? Вдруг я пойду куда-нибудь, где нужен наряд. Вдруг в этой Турции будет вечер, и вино, и музыка, и я буду стоять на балконе в этом платье, и ветер с моря будет трепать подол, и я буду чувствовать себя... нормальной. Не следователем, который ищет трупы. Просто хочу побыть женщиной.

Три купальника. Один — чёрный, спортивный, для плавания. Второй — белый, с цветочным принтом, для пляжа. Третий — красный, открытый, купленный по импульсу на распродаже и ни разу не надетый.

Анна положила все три и подумала: я беру три купальника на семь дней. Это нормально. Это — нормально.

Кроссовки. Беговые, стоптанные, со стёртой подошвой. Она купила их, когда начала бегать по утрам — после дела о белом силуэте, когда не могла спать и выходила на улицу в шесть утра, бежала вдоль Дона, пока ноги не начинали гореть, а голова — не очищалась. Кроссовки лежали в углу, и на шнурке одного был завязан узелок — память. Анна развязала его, посмотрела на шнурок и вспомнила, тот узелок она завязала, когда нашла первую нить в деле о Спящей Жертве. Нить, которая привела её к убийце, который не был убийцей, а был... неважно, подумала Анна. Это позади. Я еду отдыхать. Кроссовки — на всякий случай. Привычка. Вдруг опять придётся догонять.