Czytaj książkę: «Нулевая ветка»

НУЛЕВАЯ ВЕТКА

Автор: Муравьев Максим Дмитриевич

© Муравьев М. Д., 2026. Все права защищены.

Глава 1

Я держал её за руку, когда время вокруг нас вдруг сделало выдох и загустело, как остывающий гудрон.

Знаете это дурацкое чувство, когда заходишь в комнату, смотришь на пыльный угол стола или чужую чашку с недопитым чаем, и тебя накрывает липкой волной: это уже было? Обычные люди в такой момент глупо моргают, трясут головой, хмыкают «надо же, дежавю» и живут дальше. Счастливые, слепые идиоты.

Меня не просто накрыло — меня оглушило. Звук города отрезало, будто кто-то выдернул штекер из колонки. Ни гула вечернего проспекта, ни шуршания шин по мокрому асфальту, ни чужих голосов. Только ледяная, звенящая тишина в черепной коробке и чужая память, которая с хрустом вломилась в мою голову.

Я увидел то, что случится через три секунды. Увидел с пугающей, кристальной чёткостью, вплоть до капли дождя на металлической штанге пирсинга в её брови. Вот её карие глаза расширяются от животного ужаса. Вот её тёплые пальцы выскальзывают из моей ладони, потому что я не успеваю сжать их крепче. Шаг вперёд из-за капота. Ослепительный, выжигающий сетчатку белый свет фар в упор. Глухой удар.

Четыре года. Четыре чёртовых года я жил в полной уверенности, что на неё мой проклятый радар не работает. Что она — моё единственное слепое пятно, моя тихая гавань, женщина из нулевой вероятности, которую невозможно просчитать.

И вот теперь я стою посреди перехода, смотрю на то, как в реальном времени медленно-медленно поворачивается её голова, и у меня есть меньше половины секунды, чтобы решить главный ребус всей моей двадцатилетней жизни. То, что мне только что показали, — это инструкция по спасению или предсмертный репорт моего двойника из соседней ветки, который уже облажался?

Если я сейчас рвану её на себя — я сломаю этот сценарий или, наоборот, сам втяну её ровно под удар?

Как же страшно, оказывается, иметь выбор, когда не знаешь правильного ответа. А ведь когда-то я бы отдал всё на свете, лишь бы хоть раз ошибиться...

В детстве я думал, что со мной всё нормально, а вот остальные люди просто немного тормозят. Ну, знаете, как старые компьютеры со слабым железом, у которых текстуры подгружаются с задержкой в пару секунд.

Мне было лет восемь или девять, когда я впервые понял, что «вспоминать будущее» вслух — плохая идея. Мы сидели на кухне, мать наливала кипяток в заварочный чайник, и меня привычно кольнуло в затылке коротким, мутным кадром: трещина в стекле, бурая лужа на клеёнке, её крик. Я тогда просто сказал, даже не отрываясь от своих деталек конструктора: «Мам, поставь на полотенце, он сейчас лопнет». Она удивилась, машинально подложила тряпку, и через две секунды дно чайника с тихим звоном отвалилось. Вместо того чтобы сказать спасибо, она тогда посмотрела на меня так, будто я сам его взглядом расколол.

С тех пор я заткнулся и начал просто наблюдать.

Никаких голосов с небес, никакой эзотерической чуши, богов или пророчеств во сне. Я технарь, я не верю в магию. То, что происходило в моей голове, больше всего напоминало перехват пакетов данных в локальной сети. Будто где-то совсем рядом, за тонкой перегородкой, тысячи таких же Грантов уже прожили эту секунду на мгновение раньше меня, набили шишек, наговорили лишнего, получили по морде или сорвали куш — а мне в голову сквозь трещины в изоляции сыпался сухой остаток их опыта. Сырой дамп памяти. Короткие, рваные спойлеры длиной в три-четыре секунды.

К четырнадцати годам я научился не просто ловить эти вспышки, а раскачивать их. Удерживать эту вязкую секунду дежавю за хвост, заглядывать внутрь и выбирать нужную дорожку.

Звучит как чит-код на бессмертие и успех, да? На деле же это превратило мою жизнь в бесконечно скучное прохождение игры по гайдам с «Ютуба».

Попробуйте как-нибудь пересмотреть один и тот же фильм пятьдесят раз подряд. На десятый раз вы выучите все шутки. На двадцатый начнёте замечать, как фальшивят актёры. На пятидесятый вас будет тошнить от каждого кадра. Вот так я жил каждый божий день.

Я вытянулся почти под метр девяносто, но весил при этом килограммов шестьдесят в лучшие дни

— постоянный перегруз в голове жрал калории быстрее, чем я успевал закидывать в себя еду. Мать таскала меня по врачам, те списывали мою бледность и худобу на быстрый рост и вегетососудистую дистонию, а я просто сидел в кабинете, смотрел на уставшего терапевта в очках и за три секунды до того, как он откроет рот, уже помнил, какое именно лекарство он сейчас выпишет и как кашлянет в кулак.

Люди вокруг меня превратились в NPC. В болванчиков с прописанными скриптами. Я смотрел на одноклассников и видел не живых подростков, а примитивные алгоритмы. Вот этот сейчас соврёт, что забыл тетрадь, и поведёт правым плечом. Вот эта девчонка на перемене подойдёт попросить списать, искусственно улыбнётся, а если я откажу — в соседней ветке она назовёт меня заносчивым ублюдком, поэтому проще сразу молча протянуть ей листок, ещё до того, как она договорит фразу. Видели бы вы их лица в такие моменты. Меня считали странным, холодным, но чертовски проницательным. Своим парнем я ни для кого не стал, да и не рвался. Я надевал глухую чёрную водолазку под горло, накидывал сверху широкий бомбер, зачёсывал светлые волосы назад, втыкал наушники и уходил в код.

Железо и единицы с нулями были честнее людей. Компьютер хотя бы не притворялся, что у него есть свобода воли.

А потом наступил десятый класс, и систему заклинило.

Она перевелась к нам в середине октября, когда за окнами уже вовсю висела серая московская хмарь. Я тогда даже не особо обратил на неё внимания — мало ли новеньких приходит и уходит. Невысокая, мне едва ли по грудь, в каком-то безразмерном чёрном худи, в котором она утопала целиком, с густыми смоляными волосами ниже плеч и стальной штангой пирсинга в левой брови. Обычная девочка, разве что взгляд тяжёлый, слишком взрослый и чуть насмешливый. Её звали Рина.

Первые пару недель мы вообще не пересекались. Я сидел на своей камчатке у окна, она — через два ряда. Сбой произошёл в ноябре, в совершенно дурацкой, бытовой ситуации у школьного автомата с кофе.

Я стоял в очереди за ней. Автомат зажевал её купюру и противно запищал. По привычке — чисто на рефлексе, как я делал тысячи раз в день — я сфокусировался на её затылке и плечах, ожидая привычного щелчка в голове. Сейчас должен был прийти короткий трёхсекундный фрагмент: как она пнёт железный ящик или выругается, как обернётся, и какую точную фразу мне нужно будет бросить, чтобы быстро разрулить заминку и забрать свой эспрессо.

Я ждал секунду. Две. Три.

В голове стояла гробовая, стерильная тишина. Ни единого кадра. Ни малейшего эха из других вероятностей. Будто передо мной стоял не человек из плоти и крови, а пустое место, дыра в коде вселенной.

От неожиданности я так растерялся, что сделал шаг вперёд и ляпнул первое, что пришло в голову, совершенно без всякой подстраховки:

— Если ударить кулаком чуть левее экрана, он выплюнет сдачу.

Рина медленно обернулась. Снизу вверх посмотрела на меня своими тёмными, глубокими карими глазами, чуть приподняла проколотую бровь и вместо того, чтобы стукнуть по автомату или поблагодарить, спокойно выдала:

— А если я ударю и окончательно его доломаю, ты скажешь охраннику, что это была твоя гениальная идея?

И улыбнулась одними уголками губ.

У меня внутри всё оборвалось и ухнуло куда-то в район кроссовок. Я не знал, что она это скажет. Я не знал, что она улыбнётся. Я вообще не видел её следующего движения — вот она просто берёт и засовывает руки в карманы своих широких чёрных джинсов, и для моего мозга это становится абсолютным сюрпризом.

В тот день я провалил контрольную по физике, потому что весь урок тупо пялился в её спину и пытался нащупать сигнал. Я пробовал считывать её на переменах, в столовой, в гардеробе. Я смотрел на её одноклассниц рядом с ней — и видел их на три шага вперёд: кто сейчас засмеётся, кто поправит чёлку. Переводил взгляд на Рину — и упирался в глухую чёрную стену. Белый шум.

Сначала это бесило меня чисто как программиста, который нашёл в идеально отлаженном движке необъяснимый баг. Я начал крутиться вокруг неё специально. Подсаживался на общих уроках, заводил какие-то необязательные разговоры про музыку, про кривое расписание, про погоду — просто чтобы протестировать систему. Я ждал, что вот сейчас, ну вот в эту секунду меня наконец-то накроет дежавю, и она станет такой же прозрачной и понятной, как все остальные.

Но проходили недели, за ними месяцы, десятый класс перевалил в одиннадцатый, а моя голова рядом с ней продолжала блаженно молчать.

И постепенно до меня дошло два факта.

Первый, чисто технический и довольно жуткий: если дежавю — это память моих двойников из параллельных веток, то тишина вокруг Рины означает только одно. Во всех остальных миллионах реальностей мы с ней никогда не встречались. То ли она не перевелась в эту школу, то ли мы прошли мимо друг друга по разным сторонам улицы, то ли... об этом думать не хотелось. Наша с ней история существовала в единственном экземпляре. Без черновиков. Без права на загрузку сохранения.