Czytaj książkę: «Кровавые легенды. Античность»

© Оформление: ООО «Феникс», 2024

© Текст: Кабир М., Матюхин А., Костюкевич Д., Чубуков В., 2024

© Иллюстрации: Лоскутов К., 2024

© В оформлении книги использованы иллюстрации по лицензии Shutterstock.com

Все включено

Интерлюдия

Посадка на рейс Вроцлав – Ираклион совершается через выход С.

Работница аэропорта имени астронома Коперника одарила Иванова дежурным взглядом, посмотрела в паспорт и снова – на обладателя паспорта. Будто играла в игру «найди десять отличий». Равнодушие сменилось удивлением, немым вопросом: что, черт подери, с вами произошло? Иванов стойко выдержал взгляд, приподнял брови, как бы говоря: ну да, я скинул десяток-другой кило вместе с большей частью шевелюры и похож на собственное фото семилетней давности так же, как труп в могиле похож на снимок с надгробия. Вы меня раскусили, но давайте не будем заострять внимание, позади топчутся отпускники, желающие поскорее искупаться в море.

Работница аэропорта опомнилась и вернула Иванову загранку и билет.

– Хорошего полета, – смущенно сказала она.

Смущение, смятение, оторопь. Иванов ненавидел все это. Словно люди – те немногие, от которых он социальной изоляцией не смог скрыть секрет, – на миг становились зеркалами, отражающими чужую болезнь. Им было неудобно, хотелось уйти – ему тоже. Дискомфорт – как сидеть в самолете между двумя вертлявыми поляками. Жующие рты, крошево крекеров. Углы рук, завладевшие подлокотниками, укорененность, основательность, тупая уверенность, что они, рты и локти, тут надолго. Махина разогналась и воспарила. В иллюминаторе припадочно подрагивало серое крыло. Как обычно в небе, Иванова принялись одолевать мысли о катастрофе. Это было бы забавно, черный юмор Вселенной. Но, глянув в проход, поверх соседской лысины, Иванов отмел картинки массовой гибели. Красивая женщина укачивала младенца. Бабушка показывала внуку облако, похожее на кафедральный собор. Девочка смотрела влюбленно на своего лопоухого принца.

«Пусть себе будут», – разрешил Иванов.

«Эпл вотч» переключился на греческое время. Час вперед. Чуть ближе к смерти.

Иванов не брал с собой чемодан и налегке, с нетяжелым рюкзаком, вышел под палящее солнце. У аэропорта имени писателя Казандзакиса галдели туристы и важными животастыми птицами курсировали автохтоны. Иванов надел темные очки и направился к черному микроавтобусу, о котором говорил сотрудник агентства. Закружилась голова, подурнело резко – он называл приступы затмениями. Иванов протянул руку, ища опору, но борт автобуса был далеко. Он сел на корточки, покачиваясь болванчиком, и издал звук, с которым покойный Боцман, любимец бывшей жены, откашливал шерсть. В грудной клетке расцвел и завял огненный цветок.

– Вам плохо?

Симпатичная азиатка смотрела на Иванова обеспокоенно и протягивала бутылку с минералкой.

Он покачал головой, выпрямился, прислушался к организму и решил, что доживет до отеля.

– Перегрелись? – спросила азиатка.

– Я умираю, – ответил Иванов и сел в автобус.

Справа раскинулось Критское море: все оттенки синего, белая окантовка у скал. Ехали по серпантину, опасно кренясь к пропасти. Кириллица на вывесках складывалась в загадочные слова-заклинания, лишенные для чужака смысла. Иванов долго подыскивал пункт назначения, колебался между Испанией и Италией, местами, где был счастлив; отмел оба варианта и подумывал о Черном море, о Сочи, которое никак не ассоциировалось с развалившимся браком. В конце концов выбрал Крит, только потому, что ни разу не был в Греции: терра инкогнита, связь с прошлым, ограничивающаяся зачитанным в юности томиком о богах и героях Олимпа. По той же причине он впервые заплатил за «ол инклюзив».

В 18:00 автобус высадил Иванова у отеля и увез поляков, чтобы рассеять по побережью. Здесь не было ни города, ни деревни, лишь беспорядочное ассорти гостиниц и съемных вилл. Глинобитные домики-номера поднимались каскадом над стекляшкой административного здания. Иванов зарегистрировался, получил ключ и вышел к бассейну. Он привычно покашливал и сглатывал слизь. Но затмений не было. Пока.

На террасе принимали солнечные ванны туристы с разных уголков света. Вода в бассейне была ослепительно-голубой. За оградой, внизу, лежал залив Амирос, правее вздымались горы. Иванов набрал в легкие воздух, переоценил себя, сложился пополам. Туристы одарили захлебывающегося человека подозрительными взорами. «Успокойтесь, – подумал он, – это не ковид, забравший мою маму. Не ковид».

Он уперся в столик, приходя в себя, смаргивая пелену слез. Блондинка на шезлонге демонстрировала выпуклости и впадинки, капли влаги были бриллиантами на загорелой коже. Компания парней хором на ломаном английском флиртовала с официанткой. Мордатые, плечистые, перенасыщенные тестостероном. Гадкая зависть закопошилась в Иванове. Плеснуло водой, смехом. Две пышные девчушки установили на прорезиненном бортике смартфон, выныривали из бассейна перед камерой и гримасничали. Жизнь кипела, девичьи бюсты подпрыгивали, парни играли мышцами, шумело море. Старик – лет восемьдесят, не меньше – проковылял от бара, неся два бокала вина. Провожая его взглядом, Иванов подумал: «Господи, мне же сорока нет».

«Нет и не будет», – как бы напевало море.

От жовиальности замутило. Идея, выпестованная на больничной койке во Вроцлаве, показалась идиотской. Пошлость в духе любимого Ириного фильма «Достучаться до небес». С ключа свисала бирка, на ней надпись фломастером: «336». Иванов отправился на поиски номера.

Облицованная плиткой лестница привела в уединенный дворик между хибарами-духовками. Белые кубы с плоскими крышами и наростами кондиционеров. В кадках зеленели какие-то растения, розовые кусты благоухали, на спинках плетеных кресел сушились купальники и полотенца. Глиняная табличка подсказала дорогу. Иванов, кряхтя, взобрался по ступенькам. Новый ярус, новая конфигурация из кубов, головокружительный вид на залив и горы. Нет, закончить путь в Греции – не такая и глупая затея. Иванов обогнул домик, глянул за парапет. Внизу тянулась старая асфальтированная дорога и колыхались на теплом ветру заросли местного рогоза, трехметровые стебли.

Кривясь и кашляя, Иванов преодолел еще одну лестницу, и еще одну, и еще. Плитку измарали пятнами тени листвы. В кронах деревьев надрывались цикады. Узнав от общих приятелей, что бывший муж вот-вот отдаст концы, Ира позвонила ему, но он не снял трубку и сообщения не прочел. Зачем ворошить прошлое? Счастливая во втором браке – если верить социальным сетям, – Ира не должна забивать голову такой ерундой.

Нужный номер расположился на самом верху глинобитных наслоений. Иванов скинул рюкзак, принял душ и переоделся, хотя смысла в этом было столько же, сколько в надписях на чужом языке. Не покидала мысль, что, размазывая по впалой груди шампунь, он омывает труп. Зеркало демонстрировало усохшего человечка с мешками в подглазьях.

У них с Ирой не было детей. Лобастого мальчугана Ира родила от коллеги-поляка. Иванов лайкал фотки. Отсутствие наследников делало его каким-то легким, что ли, случайным. Своего уголка во Вроцлаве он не нажил, арендодатель просто выкинет вещи или отдаст, скажем, беженцам. Значительную сумму денег – сэкономил, отказавшись от дальнейшего лечения, – Иванов перевел в фонд борьбы с онкологией, а коллекцию винила подарил боссу, тоже уже бывшему; босс старательно отводил глаза и тщетно искал правильные формулировки.

Ничего правильного не было в том, чего пока не избежал ни один человек, кроме сына Божьего.

Иванов автоматически сунул ключ в карман шортов. Больше он ничего не взял. Кошелек, паспорт, мобильник остались лежать на застеленной кровати. Полотенца-лебеди. Цикады-плакальщицы. Выкашлять ком дряни – и вперед, по лесенкам, по терраскам, вниз, где жизнь празднует мимолетную победу.

В столовой его окружили тела: обгорелые, розовые, бледные, колышущиеся, упакованные в парео, разрисованные татуировками, увлажненные кремами, волосатые, гладкие. Аппетита не было, но он нагрузил в тарелку всякого. Заставил себя есть и не думать, что эта рыба будет в его желудке при вскрытии. Последний ужин с видом на горы. Смертник. А кто нет? Сколько лет понадобится, чтобы та блондинка, лопающая дыню, превратилась в хрупкую мумию? Не так много, как она полагает.

Иванов, конечно, мог раскошелиться на настоящий ресторан в городе, выпить хорошего вина. Но его вполне удовлетворили гостиничные блюда и красная бурда в стакане. Захотелось выпить второй, третий, перейти на крепкое. Но он решил быть трезвым, когда…

Когда.

Солнце клонилось к закату. Небо над горизонтом было нежно-розовым, как гениталии. Иванов не кашлял, покидая отель. Прямая спина. Ровный пульс. Он даже был воодушевлен, как человек, которого вот-вот выпустят из пыточной.

Год, всего год. А чьи-то мучения растягиваются до бесконечности. Он не собирался тянуть.

Между отелем и морем лежала оживленная трасса. Иванов прошел под ней. Переход украшали наивные рисунки улыбающихся дельфинов. Дальше скрипела испытываемая ветром на прочность жестяная реклама таверны. Нарисованные блюда выцвели до несъедобных куч. Справа – аренда автомобилей, заброшенная гостиница и минимаркет, у входа в который плясали, обезумев, надувные фламинго, привязанные к турникету. Ветер гнул их полые шеи.

Иванов вошел в тенистый магазин. Здесь торговали спасательными кругами, шлепанцами, средством от комаров, анисовым алкоголем, маслинами и оливковым маслом, ловцами снов и гипсовыми аполлонами. Полка у кассы предлагала книжки в мягких обложках на десятке языков. Мелькнула мысль: Иванов не прочтет больше ни строчки. Ни нового Дэна Брауна, ни поста в «Телеграме». Для него новостей больше не будет; в критской глуши он сам станет на мгновение новостью, строкой, темой для разговора между официанткой и накачанными парнями.

Седовласый продавец, похожий на актера Энтони Куинна, выдал Иванову зажигалку и пачку синего «Винстона» и посмотрел так, словно все понял, но ничего не собирался предпринимать. Каждое совершаемое действие обрело особую тяжесть, глубину, ибо было последним в цепи таких же действий, совершенных Ивановым бесчисленное количество раз. Как снимание целлофана с пачки. Как щелканье зажигалки. Как дым, впускаемый в легкие.

Иванов не курил с прошлого лета. Дым обрел свойства напалма и сжег изнутри. Но, вывернувшись наизнанку и окропив газон слюной и слизью, Иванов не сдох на этой разбитой дороге под надзором розовых фламинго. Снова научился дышать. Повторно затянулся. Теперь дым мягко входил в изувеченные мешочки и давал ложное чувство целительного средства. Иванову похорошело. Голова не кружилась. Он посмотрел на облупившийся фасад гостиницы.

Его с детства манили заброшки. Они сулили тайну, спрятанную в недрах, пусть на поверку и хранили лишь шприцы, дерьмо да осколки бутылок. Иванов подумал об особой форме рака – архитектурной онкологии. Сначала здание заболевает, потом его покидают жильцы.

Трехэтажная гостиница дряхлела на морском ветру. Бежевая штукатурка осыпалась, обнажив бетонную суть. Окна и двери, ведущие на два симпатичных балкона, загородились деревянными жалюзи. Шифер отваливался.

Куда ты спешишь?

Вопрос прозвучал в черепной коробке Иванова, словно надутый бризом. Там, в коробке, мозг на миг обратился в желе, какое Иванов съел на десерт. Ноги сами понесли к замусоренным палой листвой ступенькам.

Первый этаж – четыре широких двери в ряд. Органическое стекло зияло пробоинами. На штукатурке пришлецы царапали свои имена и признания в любви. Взгляд впитал надпись на русском: «Тут были Люберцы». Название гостиницы, набранное крупными литерами: «Таласса».

Фойе было свалкой пластиковых стульев и напольных вешалок. Там кто-то стоял. Рядом с заплесневелым матрасом, прислоненным к дверям изнутри. Стоял и смотрел на Иванова.

«Это мое отражение».

Иванов провел ладонью по взопревшему лицу. Щетина. Он больше никогда ее не сбреет. Пот струился по вискам. «Таласса» нависала над человеком, балконы выпирали хищными челюстями. Мозг Иванова вернул нужную твердость, морок спал.

«Не хватало перегреться», – подумал Иванов и нервно хмыкнул. Он приметил дыру в сетке-рабице и с легкостью проник на территорию «Талассы», где властвовал сорняк и тухла в цистерне вода. Море звало. Бетонная лестница обрывалась посредине, ее перила выгнулись, точно расплавленные. Иванов спрыгнул на пляж, некогда бывший частными владениями гостиницы, а теперь отданный насекомым и гниющим водорослям, напоминающим ворохи кинопленки. Цикады пререкались с прибоем. Не было ни души, ни тут, ни за рабицей с двух сторон, на общественном пляже и пляжах соседних отелей. Вдали кутались в дымку горы. Солнце висело над горизонтом, как апельсин, как оранжевая луна, почти доступное прямому взгляду. Разыгрался шторм. Волны яростно атаковали пустынный берег, шарили пенными лапами и одергивались, словно дотронувшись до чего-то мерзкого. Йодистый запах пропитал Иванова. Он запоминал, зная, что памяти скоро не будет. Воронки, валы, языки, слизывающие с песка отпечатки его сандалий. Мощь, близость которой вызывала религиозный трепет. Что-то постоянное против чего-то смехотворного.

Иванов понял, что выбрал правильное место. Он выкурил сигарету, наблюдая, как солнце исчезает в заливе, почти ожидая, что, соприкоснувшись с водой, оно зашипит. Зажмурившись, Иванов продолжал видеть солнце, будто в его веках прорезались крошечные дырочки.

Он открыл глаза, пара уменьшенных солнц заметалась по волнам. Булыжники стучали друг о друга, процеживая море. Было еще светло, и в небе летел самолет, снижаясь к Ираклиону. Пора.

Иванов разулся. Прибой сразу утащил правую сандалию, за ней – левую. Он омывал ржавые шезлонги с эмблемой «Талассы». На один из шезлонгов Иванов положил ключ от номера, зажигалку и сигареты. Может быть, хотел, чтобы после него что-то осталось. Маленькая загадка для тех, кто забредет на этот грязный пляж.

Трясясь от кашля, Иванов пошел в море.

Черное, в которое вбегал ребенком.

Эгейское, в котором занимался любовью с Ирой.

Адриатическое, в котором потерял обручальное кольцо, и Ира сказала, это дурной знак, а потом изменила ему, и они развелись, и врач сказал, что курение таки убивает.

Босые пятки ступали с камней на зыбкий песок. Мерещилось, что пена, клубящаяся у колен, красная, как пунш. Кровавое ветхозаветное море. Теплое. Вечное.

Волна ударила в пах, следующая – в живот. Иванов напряг пресс, балансируя на булыжниках. Прибой мешал пресловутой жизни проноситься перед глазами, сосредоточиться на образе родителей, которые ждут «там», если «там» есть. Ветер сменил курс и донес запах – удушающую вонь, словно на пляже разлагалась туша кита. Иванов обернулся. Волна окатила, повела вбок, камень впился в пятку. Что так смердит? Надо вернуться, это цирк, а не самоубийство.

Соль ела глаза. Вода поднялась до груди. Что-то проплыло возле Иванова, длинное, черное… Гадюка? Бывают ли морские гадюки? Иванов замахал руками, волна сбила с ног, окунула в море, отбросила, замотала, как куклу. Иванов хлебнул воду, выпучил глаза, вынырнул, кашляя и рыгая. Над ним кто-то стоял. Стоял на воде. Иванов видел бедро, плечо и клин белого, как рыбье брюхо, лица, взошедшего в сумерках. Затем тот… то, что стояло на волнах, опустило взгляд, и угольно-черные глаза, как рыбацкие крючья, впились в мозговое вещество Иванова.

Он замычал. Волна поволокла по дну, ягодица напоролась на камень. Мир кружился в безудержном хороводе и тонул. Чудом Иванову удалось встать – уровень воды едва доставал до пупка. Подгоняемый шлепками волн, он похромал к желтой полосе пляжа. Небо краснело, как гематома. На его фоне вырисовывался заброшенный отель.

«Моя жопа», – скривился Иванов. В трусы, в шорты набился песок. Было странно переживать о жопе, имея рак легких.

Он выбрался на берег и с удивлением обнаружил, что, пока барахтался в море, на пляже появился еще кто-то. Худощавая брюнетка сидела на краешке развалюхи-шезлонга. Иванов окинул ее коротким взглядом и уставился на воду, которая его так решительно отвергла.

Что это было, черт подери?

Прибой рокотал, перебирая булыжники. Пахло водорослями, в их мокрую подушку проваливались ступни. Иванов больше не чувствовал ужасной вони, принесенной ветром минуту назад. Метрах в пятнадцати от пляжа черным пнем поднимался из пены обломок скалы, пористая вулканическая порода, напоминающая окаменевшую губку. Мог ли Иванов принять ее за человека, стоящего на воде? Так, вероятно, и было. Врачи ничего не говорили о галлюцинациях.

От скалы веяло чем-то зловещим. Весь частный пляж целиком, замусоренный и темный, вдруг представился гиблым и отталкивающим. Над глинистым склоном с обрубком лестницы шевелились блеклые колосья и притаилась «Таласса». Женщина замерла на шезлонге.

«Надо уходить», – отупело подумал Иванов. Он не предвидел такого поворота событий и не выработал план Б. Что ж, побережье Крита огромно, попробует в другом месте. Лишь просохнет…

Зачем?

Выпьет кофе…

Зачем? Зачем? Зачем?

Массируя задницу, Иванов приблизился к шезлонгам. Песок сыпался из-под сырой одежды. Женщина не обращала на Иванова внимания, устремив взгляд в лиловеющую даль. Волосы собраны в пучок и закреплены костяной заколкой. Сарафан с надписями «Крит» липнет к телу. Обветренные губы, облупившийся нос, большие светлые глаза. Брюнетка была ровесницей Иванова. Не красавицей, не уродиной – просто теткой, до которой ему нет дела.

Иванов забрал с шезлонга ключ от номера, сигареты и зажигалку.

– Как вода? – спросила женщина по-английски.

– Хорошая.

Голова закружилась привычно-внезапно. Иванов растопырил руки и плюхнулся на шезлонг. Стальная конструкция заскрипела, проседая в песок. Затмение обволокло черной ватой, и Иванов вздрогнул, почувствовав прикосновение… Женщина дотронулась пальцем до его переносицы.

Тьма схлынула. Иванов заморгал и закашлял. Женщина сидела напротив, очень близко, и смотрела на Иванова своими огромными глазами. Радужки ненамного темнее белков. Она посасывала указательный палец. Запястье окольцевали дешевые браслеты с ракушками и глиняными амфорами.

– Перекупались?

– Вроде того, – просипел Иванов.

– Меня зовут Фоя, а вас?

– Саша. Алекс.

– Откуда вы, Алекс?

С такого расстояния Иванов видел, что сужающееся к острому подбородку лицо гречанки ассиметрично. Смещенный нос, опущенный край рта и глаза разного размера. И все же назвать ее страшненькой не поворачивался язык. Наоборот, внешность женщины приковывала взгляд. Подумав, что таращится слишком откровенно, Иванов опустил взгляд и заметил бирку с ценником, болтающуюся на сандалии Фои. Пять евро девяносто евроцентов.

– Я… из Польши. До этого – из России.

– Я знать русский немного.

– Откуда?

– Глотаю… – Зрачки Фои двигались, будто она вылавливала из воздуха слова. – Полиглот.

– Здорово. Вы здесь живете? Я имею в виду, на Крите?

– Последнее время да. Там. – Фоя мотнула головой.

– Где? – Иванов посмотрел на отель. Здание обрастало сумраком, как мхом. В кустах вскрикнула птичка.

– Побудьте со мной, – вместо ответа сказала Фоя. У нее был хрипловатый, грудной голос. Длинные пальцы перебирали складки подола. Фоя не рассчитала, купив сарафан на пару размеров больше, чем было нужно.

– Эм… ладно. – Иванов разучился болтать с противоположным полом. – Чем вы занимаетесь?

– Путешествовать. Плавать. Рассказывать.

– Рассказывать?

– Рассказать мне что-то. – Фоя смотрела на Иванова широко открытыми глазами разной величины. Он задался вопросом, не приняла ли она чего. Тощая барышня на территории заброшенного пляжа, в сандалиях с биркой. Иванов заерзал на шезлонге.

– Я? Я должен что-то рассказать?

Фоя кивнула.

– Страшно.

– Простите…

– Рассказать мне страшную историю. А я – вам.

Предложение сбило с толку. Иванов посмотрел на водонепроницаемые часы. В это время, по плану, он должен был быть основательно мертв.

– Я не знаю страшных историй.

– Так не бывает. С вами не случаться ничего страшного?

Иванов невесело хмыкнул.

– Как вам сказать.

– Нет, – точно прочитав его мысли, тряхнула головой Фоя. – Страшно-таинственно. До мурашек.

– Извините. – Он собирался встать. – Я не смогу. Буду кашлять.

– Не будете.

Что-то в ее тоне вынудило его остаться на шезлонге. Иванов внимательно посмотрел на Фою. И вдруг понял, что не хочет уходить. Не хочет торопить смерть.

Я бы попробовал завтра…

Иванов вынул из пачки сигарету.

– Не надо курить, – произнесла Фоя.

Он помешкал и выронил «раковую палочку». Ее слизала волна, заполняющая пеной вмятины в песке.

– Хорошо, – проговорил Иванов.

И он рассказал о побережье. Другом побережье, в Италии. Как с бывшей женой гулял по кромке моря и забрел на пустынный пляж, который вызвал в нем такое неконтролируемое беспокойство, что холодный пот выступил по всему телу. Ничем не обоснованная тревога – может быть, ее источником были угрюмые напластования остывшей лавы, которые сменили песок. Дыры под ногами, напоминающие рты, разверзшиеся в немом вопле. Ничего не замечающая Ира шла вперед, а Иванов плелся за ней, робко предлагая вернуться. «Там тупик», – сказал он. «Там лестница», – возразила Ира, горным козликом спрыгивая с гребня. Сухие водоросли засасывали ступни, как зыбучий песок. Пляж сузился до тропки, пролегающей в тени карьера. За высоким забором отдыхали бульдозеры. «Плохое место», – пульсировало в голове Иванова, но он боялся показаться трусом. Ира – завела она тогда любовника или еще нет? – радостно взвизгнула. Нашла-таки лестницу. Высеченные в скале ступени вели к приотворенной калитке. Аккуратно подстриженный газон окружал стоящий наособицу, вдали от вилл, небольшой коттедж с бассейном на заднем дворе.

Иррациональная тревога сменилась вполне объяснимым опасением быть застуканными и принятыми за грабителей. Чего доброго, хозяева вызовут карабинеров, и придется торчать в полицейском участке.

«Давай найдем выход», – сказала Ира. Дюжина садовых гномов наблюдала, как они спешат к воротам. Запертым воротам.

«Тупик», – сказал раздосадованный Иванов. Двор был обнесен высоким кирпичным забором с колючей проволокой поверху. Существовало два варианта: стучаться в дом и просить выпустить их или возвращаться к застывшей лаве. Иванов выглянул в щель между створками ворот. Вокруг, насколько хватало зрения, ширилась пустошь, поросшая колючкой и прорезанная узкой дорогой. Хозяева явно предпочитали уединение. Коттедж был зеленым оазисом среди бесплодных земель, по соседству с карьером и ржавым остовом лодочного гаража.

Иванов покосился на джип, припаркованный в тени кипариса. Багажник машины был открыт, из него, как собачий язык, свисало розовое платье. Внедорожник будто блеванул вещами. На газоне валялись женская одежда, туфли на шпильках, фен и прокладки. На интуитивном уровне, на уровне спинного мозга Иванов почувствовал, что надо уходить. Не пытаться разобраться. Ни в коем случае не стучать в дверь дома.

Он взял Иру под локоть. Ухоженный двор сейчас казался таким же мрачным, как пустошь за воротами или силикатные блины расплавленных и снова затвердевших горных пород на берегу.

– Там кто-то есть. – Ира приставила ладонь ко лбу, «козырьком», и Иванов скопировал ее жест. В окне второго этажа трепетали занавески и вычерчивался силуэт человека. Иванов прищурился. Он увидел голый торс и маску, которая прикрывала лицо мужчины в окне: чудная глиняная маска с тремя одинаковыми отверстиями – для глаз и для рта.

Потом, вскарабкавшись по вулканическим покровам и отбежав на приличное расстояние – Ира упала и разбила колено, Иванов ушиб ребро, – супруги пришли к выводу, что они действительно это видели.

Мужчина держал винтовку. Он не целился в незваных гостей, а просто стоял, сжимая оружие в правой руке, а пальцем левой подманивал Ивановых. Они кинулись прочь и потом в течение нескольких ночей просыпались в гостиничном номере от одинаковых кошмаров, в которых по ним стреляли из окна.

– Я гуглил, – сказал Иванов спустя три года. – В том районе Тосканы рыбаки находили части расчлененных человеческих тел. Не знаю, связано ли это с домом, на который мы напоролись… наверняка не связано. Я думал сообщить в полицию, но что бы я сказал?

– Это история не для полиции, – произнесла Фоя. Выглядела она как человек, отведавший деликатес. Глаза подернулись дымкой, будто горы Крита, там, вдали, за Ретимно. – Это история для меня. Она прекрасна.

– Рад, что вам было интересно. – Иванов потер грудь. Футболка высохла. Он сумел рассказать о давнишних приключениях, не раскашлявшись. – Я, наверное, пойду.

– Вас кто-то ждет?

– Нет.

– Тогда куда же вы торопитесь? Пришла моя очередь рассказывать страшную историю.

– Вы… – Иванов засмеялся. – Ваш русский лучше, чем был десять минут назад.

– Слушала вас и вспомнила язык. – Фоя не улыбалась, но ее глаза сияли весельем в тающем свете долгого июньского дня. Иванов назвал бы это веселье дьявольским. – Так что же? Уделите мне время?

– Почему нет? А эта история будет о Греции?

Фоя посмотрела на черную скалу, о которую разбивались волны.

– О да, – сказала она.

Максим Кабир

Дмитрий Костюкевич
Волчий

Спасибо моему сыну, Александру Костюкевичу, за точечное соавторство. Он спросил, будет ли его имя на обложке. Я улыбнулся: вряд ли. Но новые кроссовки и имя в благодарностях – ведь тоже неплохо, верно, Санька?

И снова большое спасибо моему брату, Антону Костюкевичу, за дельные мысли и советы, которые вселили в меня уверенность и вернули за письменный стол.

Его рывком выдернуло из сна: кричал Ник.

Игорь сел на кровати, еще не понимая, где находится. Комната была маленькой, незнакомой, с телевизором на стене напротив изножья кровати; задернутые шторы пропитались утренним светом.

«Отель. Прилетели ночью. Корфу…»

Он повернулся к сыну, которого уже успокаивала Марго:

– Все хорошо. Не бойся, это сон. Приснилось плохое?

Номер считался трехместным: в комнату втиснули три кровати – две рядом, одна отдельно, через узкий проход на ширину тумбочки. Ник в свои десять лет по-прежнему спал с родителями: они упустили этот момент и теперь пожинали ежевечерние истерики и упрашивания. В отпуске, тем более на море, ругаться не хотелось, к тому же вчера измотались переездами и перелетом, в отель заселились после двух ночи и, не разобрав чемоданы, повалились спать.

– Мама! – Не открывая глаз, Ник мотал головой. – Он на меня смотрит!

– Тише, солнышко. Мама рядом. Это сон. Все хорошо.

– Пускай он уйдет! Пускай не смотрит!

– Здесь никого нет. Только мама и папа. Солнышко, ты уже не спишь.

Сердце Игоря продолжало колотиться, в ушах стоял полный страха крик сына. Он сел на кровати и взял Ника за руку.

– Сын, открой глаза.

Ник дернулся, будто его ужалила змея.

– Кто это? Мама! Это он?!

– Тише, это папа. Мы на море. Посмотри, уже утро. Скоро пойдем купаться.

– Это я, папа, – подтвердил Игорь. – Не пугайся, я просто хотел взять тебя за руку.

Марго обняла Ника, тот зажмурился плотнее и прижал руки к груди.

– Ну все, тише, тише. Ты в безопасности.

– Открой глаза, – сказал Игорь, стараясь не злиться. – И увидишь, что мы в номере.

– Вчера мы прилетели на самолете, помнишь? – нашептывала Марго. – Потом ехали на автобусе по горам, было темно и непонятно. Приехали в гостиницу, и, пока стояли в очереди на заселение, ты увидел на улице котика и пошел его гладить. Помнишь? Похоже, здесь много котиков, и днем их будет легче найти. Пойдем искать котиков?

Игорь сдержался, чтобы не прокомментировать обилие котиков: видел напряженное лицо сына. Впрочем, оно расслаблялось, светлело. Ник приоткрыл один глаз.

– Привет, – сказала Марго.

– Привет, – ответил Ник.

«Вот и славно».

– Калимера. – Игорь спустил ноги на пол и взял с тумбочки телефон. 6:42.

«Четыре часа не совсем здорового сна».

– Ну что, будильник, первый ужин мы точно не пропустим. – Он подмигнул Нику, но тот не отреагировал: еще не скинул паутину кошмара.

«Ничего, скоро забудется. Главное – не акцентировать».

– Значит, всем официальный подъем. Раскачиваемся. Не спешим. Кто не выспался, доспит на пляже.

Игорь раздернул шторы и откатил до упора балконную дверь. С улицы потянуло свежестью, морем, утренней тишиной, началом отдыха. И вдруг, перебив все запахи, завоняло сигаретным дымом: курили соседи.

«Первая ложка дегтя».

С балкона открывался вид на неприглядный пустырь, видимо отведенный под строительство нового корпуса. Долина за пустырем утопала в серебрящейся зелени олив, над которой поднимался в дымке тумана темно-зеленый холм, покрытый зарослями миртов и пирамидами кипарисов.

– Море видно? – спросил Ник.

– Море с другой стороны.

– Но это ведь остров! Море должно быть со всех сторон!

Игорь рассмеялся.

– Подловил, молодец. Но ближе всего море все-таки там, на севере. И если бы мы жили слева по коридору, а не справа, то наш балкон выходил бы на море.

– А вот и нет! Там еще один корпус стоит.

– Ты это ночью подметил? Глаз-алмаз.

– А Албания где?

– Дай прикинуть… На севере и на востоке. Там и там.

– А мы туда поплывем?

– Сомневаюсь.

– Почему?

– Пустим все силы на покорение Корфу.

– Главное – меня не трогайте, – сказала Марго, тоже улыбаясь: Ник повеселел. – Доведите до лежака и покоряйте свое Корфу сколько хотите.

Игорь снова выглянул в открытую балконную дверь.

«Да, с видом на море не получилось. Хотя…»

– Ну что, номер будем менять?

Марго посмотрела на него без вчерашней решимости. Ночью, при заселении, они чувствовали себя обманутыми: и корпус далеко, и этаж третий, и то, и это.

– М-м, не знаю. Не хочется с вещами дергаться. Давай пройдемся по территории, посмотрим, как оно днем.

– А мне все нравится! – Ник запрыгал на кровати.

«Отлично. Проснулся окончательно».

– Ты же еще ничего не видел, – сказал Игорь.

– Ну и что? Зато я чувствую, что мне все понравится.

«Кроме ночных кошмаров».

– Настрой отличный. Ладно, до ужина еще час. Успеешь почистить зубы, умыться, отжаться и написать несколько страниц дневника.

– Но мы на отдыхе!

– Две страницы, это немного. И пойдем на пляж.

– Ну пап!

– Давай-давай.

– Мам, скажи ему!

– Папа – главный. А мне надо собраться.

– Купальник надеть?

– Ты и со мной хочешь поссориться?

Ник надулся и ушел в туалет. Хлопнула дверь. Зашумела льющаяся вода.

– Обнадеживающее начало отдыха. – Губы Марго стиснулись в тонкую полоску.

– Да ладно, не нагнетай. – Игорь набрасывал на кровать вещи, которые собирался взять на пляж: ридер, плавки, очки для ныряния, игральные карты. – Наоборот. Плохое снится к хорошему. Что-то в этом духе.

– Кто сказал?

– Народная мудрость. Ах да, ты же веришь только сетевым экспертам.

– Ха-ха. Сам бы лучше что-нибудь почитал.

– Около ста книг в год – мало?

– По воспитанию подростков почитай.

– Вернемся в Минск, куплю толстую умную книгу.

– Скачать дешевле.

– Сказал экономный человек, который отвалил почти три тысячи евро за путевку. Только бумага, только хардкор.

– А вы такие бедные-несчастные, не хотели лететь на море, да? Заставили вас? На диване планировали отпуск провести?

– С удовольствием. На диване с бумажной книгой.

Тяжело вздыхая, Ник устроился за письменным столом, в тумбе которого прятался мини-холодильник. Медленно раскрыл блокнот, постучал по лбу ручкой.

– О чем писать?

– Серьезно? – сказал Игорь. – За последние сутки ничего не припоминаешь? Сборы? Аэропорт? Остров?

– Ничего не произошло. Я – «Камень в лесу».

– Кто? – не понял Игорь.

– Группа в ВК. Там каждый день чел пишет посты, что ничего не произошло.

– От лица камня?

– Ага.

– Хм, неплохо. А теперь – пиши.

– Ла-адно…

– Игорь! – крикнула Марго из душевой комнаты. – Принеси крем. На тумбочке!

Соблазнительно наклонившись над раковиной, Марго рассматривала в зеркале какой-то невидимый Игорю изъян на своем лице.

– Папа – главный? – Он протянул крем. – Что-то новенькое.

– Поддерживаю миф, – улыбнулась она.

Он прикрыл дверь и обнял жену со спины.

– Что это ты придумал?

– Главенствую.

– Там же Никита.

– Он занят, а мы тихо. – Он погладил ее по животу, скользнул ладонью ниже, снова погладил и почувствовал, как набрякли половые губы.

– Игорь…

Вторую руку он запустил под футболку Марго, помял теплую мясистую грудь, ущипнул сосок. Марго наклонилась, чтобы умыться, он подался за ней; болезненно ноющий член прижался через ткань трусов к ее пояснице.

– Закрой дверь, – сказала она, – и забирайся в душ.

– Наверное, под душ. Потому что душевой кабинкой это назвать трудно.

– Будешь умничать, придется справляться самому.

– Вас понял.

Он с трудом отлип от жены и бесшумно закрыл дверь на защелку.

Они спешили, неловко переступая ногами по скользкой керамической плитке c длинной решеткой слива, хватались друг за друга, за стены и стеклянную перегородку, под которую просачивалась мыльная вода, его взгляд останавливался на подтеках ржавчины в межплиточных швах, на покосившейся полочке для шампуня, но в целом все вышло пьяняще и нежно, как в первый год брака.

– Опять меня не дождался, – возмутилась Марго, когда он взорвался и, обмякнув, прижался губами к ее мокрой шее.

– Извини.

– «Извини» не отделаешься. Дай сюда свою руку.

Обтершись и накинув халаты, они вышли из душевой, как парочка заговорщиков.

Ник размашисто дописал предложение и воткнул кончик гелевой ручки в блокнот.

– Финальная точка! Целых пять страниц!

– Если писать через две строки, то можно и на десять растянуть, – заметил Игорь.

Марго ткнула его в бок.

– Шучу. Молодец.

– Я самый крутой!

– Святой Спиридион! И точно самый скромный.

– Спиридион? – удивилась Марго. – Ты этого где набрался?

– У Джеральда Даррелла, натуралиста. Мы про его семью сериал смотрели. Как они жили на Корфу.

– Ага, помню. Хороший.

– Спиридион – покровитель острова. Ну что, заканчиваем пляжные сборы – и в путь.

* * *

Игорь вынул ключ-карту из гнезда выключателя, захлопнул дверь, и они спустились по узкой торцевой лестнице. На парапетах скопились грязные тарелки с остатками засохшей еды и барные стаканы разной степени опустошенности.

«Вторая ложка дегтя…»

Отель впечатлял размером территории. У главного корпуса, к которому вчера (то есть уже сегодня) подкатил ночной автобус, рядом с бассейном раскинулась столовая зона: столики на веранде и на террасе вокруг бара. За пляжем поднимался шестиэтажный корпус, размещение в котором, судя по изящному вестибюлю и подвесным креслам на просторных балконах, существенно увеличивало цену тура. Остальные корпуса (Игорь насчитал восемь) прятались в глубине – четырехэтажные здания песчаного цвета с плоскими и красночерепичными скатными крышами и стеклянными перегородками балконных сот. Больше тысячи номеров: Игоря, Марго и Ника поселили в 1037-м.

По пути к ресторану они миновали три бассейна, густо обставленные по периметру лежаками. Большая часть лежаков уже была занята полотенцами.

– Люди приехали не на море, а к бассейну, – сказал Игорь.

– Я тоже хочу! – Ник опустился на колени и черпанул ладошкой хлорированную воду. – Бассейн круче!

– Ага. А пицца полезнее гречневой каши.

– Сто пудов!

– Никаких бассейнов, – весомо сказала Марго. – Будешь дышать солью.

– Так я и у бассейна могу дышать.

– Закончили спор.

– Начали!

– Ник, угомонись, – сказал Игорь, и сын послушался.

При солнечном свете территория выглядела ухоженно и приветливо. Белые мощные дорожки, бровки из камня. Кипарисы, мирты, тамариксы, цветущие каллистемон и бугенвиллея, неуместные здесь пальмы. Припыленной и заброшенной выглядела только зона развлечений: платный бильярд «американка», баскетбольный автомат, кран-машина с одиноким игрушечным миньоном за стеклом, автомат для размена купюр, грязное массажное кресло – еще и сам заплатишь, чтобы не усадили.

– Не так уж и далеко, – заметила Марго, когда они вышли к пляжу. – К тому же у нас шуметь не будут вечером под окнами.

– И мошки на третий этаж не суются. Я боялся, что заедят. Читал у одного блогера.

– Значит, не переезжаем.

– Не факт, что получилось бы. Смотри, сколько народу с самого утра. И вещи на балконах. Корпуса, похоже, битком.

Они заняли два лежака в тени мирты, под скрюченными ветвями которой болтались на цветных лентах гладкие овальные камни, и пошли завтракать. Игорь настроился на ресторанные очереди (начитался отзывов об отеле), но столпотворения у линии раздачи не наблюдалось, пустые гастроемкости оперативно заменяли на полные, вездесущий персонал поспевал тут и там. Марго заняла столик практически у самой воды, и они заставили его тарелками: свежие фрукты, тосты, оладьи, яичница, сыр, ветчина, капсулы с джемом, шоколадом, маргарином. Ник взял себе три стакана сока – апельсинового, лимонного, грейпфрутового. Марго выбрала кофе со сливками, Игорь – чай.

– Опять набрали с перепугу, – сказал он, намазывая тост маргарином. – Надеюсь, здесь не штрафуют, как в Турции.

– За что? – спросил Ник.

– За недоеденное.

– Я все съем. И выпью.

– Тогда за дело.

– Ура! – воскликнул Ник. – У нас африканский завтрак!

– Почему африканский? Мы же в Греции.

– Не знаю.

– Красота, – мечтательно произнесла Марго, скользнув взглядом по глянцу воды на зелень холмов, в которой прятались, точно ягоды, кремовые, розовые, желтые домики.

Игорь согласился: греческая пастораль выглядела умиротворяюще. Горы Албании стояли на горизонте призрачной громадой. Утреннее море было бледным, голубовато-серым. По воде бежала искрящая рябь. От недосыпа побаливала голова, но свежий морской воздух убаюкивал и расслаблял.

Позавтракав, они переместились на пляж. Песчано-галечный, крошечный, невзрачный. Это не стало ударом: с мечтой о широкой полосе белоснежного песка Марго попрощалась еще в салоне туроператора, разглядывая фотографии курорта. Зато шезлонги и зонты из пальмовых листьев были бесплатными, а цена на двухнедельный горячий тур – вполне демократичной. Сказочные пляжные виды они заранее решили ловить в Палеокастрице.

– Так, все в Адриатическую ванну! – скомандовал Игорь.

– Я сначала прогреюсь. – Марго поправила верхнюю часть сочно-оранжевого купальника, отчего на Игоря второй раз за утро накатила щекотная волна желания.

– Не разбегаться, пока кремом всех не намазала!

В белых разводах солнцезащитного крема, улюлюкающие и предвкушающие, Игорь и Ник вбежали в море – сначала по камням («Минус ноги!» – прокомментировал Ник), потом по песку. Игорь нырнул, вынырнул, убрал с лица мокрые волосы и рассмеялся.

– Прохладно, бр-р.

– Потому что ты мерзляк! – разобрался Ник.

– Ах вот оно что!

Пологое дно лениво уходило вглубь, к подводным городам с разумными осьминогами и затонувшим судам из ламповой фантастики. Игорь приблизился к каменному волнорезу. По зеленоватым от ила камням ползали бурые крабики. На западе, напротив соседнего отеля или деревушки, виднелся изогнутый мол, к которому прилипли рыбацкие лодки. Игоря окатило брызгами: Ник наступал, изображая пароход. Игорь снова нырнул, превратился под водой в акулу и попытался цапнуть добычу за ногу. Добыча вырвалась и, отбиваясь, огрела его кулаком по затылку. Игорь всплыл мешком, лицом вниз, притворяясь мертвым. Ник скакнул ему на спину и пустил на дно.

– Все, все, победил! – отплевавшись, сдался Игорь. – А теперь поплавай немного, потренируй мышцы. Видел, какие у пловцов широкие плечи и грудь?

– Не хочу сиськи как у бабы!

– Да не сиськи. А развитая грудная клетка. И сильная спина. Поплавай, пожалуйста. А потом прогуляемся по отелю, поищем водную горку.

– Да!

Вода теперь казалась теплой, почти парной. Игорь поплыл над волнистым песком, высматривая на дне ракушки. В бледно-голубой воде сновали стайки мелких рыбок, полупрозрачных, словно стеклянных. В просветах между черными клубками водорослей лежали бородавчатые морские огурцы, голотурии, унылое существование которых сводилось к прокачиванию через длинное тело морской воды. Игорь отложил голотурий в мысленную папку идей: «А если их увеличить и заменить воду на кровь?» Он нырнул за зеленым камешком, который оказался скатанным морем осколком бутылочного стекла.

На солнце, почти мгновенно обсохнув, кожа покрылась щекотной корочкой соли.

Марго болтала с соседкой. Пожилая женщина с короткими белыми волосами (излишне смелая и молодежная стрижка, по мнению Игоря) сидела на краю лежака и курила тонкую сигарету.

– Мальчики, познакомьтесь, – сказала Марго и представила женщину: – Оксана. Оксана, это…

– Мальчики, – морщинисто улыбнулась женщина.

– Игорь и Никита.

– Приятно, – кивнул Игорь.

Ник что-то пробормотал.

– Оксана советует сходить в мастерскую кожевника. Тут недалеко.

– За прокатом автомобилей развилка, – сказала Оксана, – автобусы налево в Роду едут, а другая дорога в гору ползет, к деревушке Астракери. Начнете подниматься, увидите лавку Гермотима. Очень специфичный мужчина, но товары интересные.

– Гермотим? – переспросил Игорь.

Женщина кивнула и элегантно затянулась.

«Не хватает мундштука и перстня с алмазом».

Ник откровенно пялился на женщину: сигарета, хриплый голос, шоколадный загар, мальчишечья стрижка. Наверное, сопоставлял со своими бабушками – менее эффектными, приземленными огородами и копеечной пенсией, невесть когда летавшими на моря.

– Спасибо, заглянем, – сказал Игорь.

Женщина перевела взгляд на Ника, поднесла свободную руку к своему лицу и постучала узловатым пальцем под носом.

– Больно было? – спросила она с обманчивой заботой.

Игорю захотелось сказать ей что-нибудь резкое. Ник опустил голову и неосознанно прижался к отцу.

– Он маленьким был, не помнит, – попыталась сгладить Марго.

– Мы с Ником прогуляемся по территории, – сказал Игорь жене.

– На обратном пути захватите выпить.

– Пива? Вина?

Марго прислушалась к собственным желаниям.

– Пива.

– Сделаем.

Они обулись в шлепанцы, накинули на плечи футболки, чтобы не обгореть, напялили панамы и выдвинулись. Ник тут же застрял у прудика с черепашками возле ресторанной террасы. Игорь вернулся на пляж за полотенцем: сын наверняка захочет искупаться в бассейне или съехать с водной горки. Новая подруга Марго проводила его пристальным взглядом.

– Ну что, всем ниндзя имена дал?

– Почему ниндзя? – Перегнувшись через перила мостика, Ник вглядывался в мутную заиленную воду. – А-а, понял…

– Идем?

– Да. А можно лимонада взять?

– Все включено. Заскочим в бар.

– Только в другой. У бассейнов.

– Айда.

Они прошли по белой дорожке, обсаженной кустами каллистемона; над красными, пушистыми, похожими на больших гусениц цветами гудели шершни. Розовые кусты с подсохшими бутонами выглядели измученными зноем. Меж стволов и наземных фонарей змеился перфорированный садовый шланг.

Выбор бесплатных напитков ввел Ника в тяжкие думы: оранж, тоник, лимонад, лимон-лайм, вишня, минеральная вода. Словно пародируя сына, Игорь задумался у краников для взрослых. Пойло, как водится, было дрянным, дешевым или разбавленным. Не нравится – раскошеливайся на платный алкоголь. Впрочем, бармены горазды на фокусы: из красивых, узнаваемых бутылок, «Метаксы» или «Бакарди», в стакан отдыхающего могло запросто политься все то же дешевое или разбавленное пойло.

– Один джин, – сказал Игорь на английском.

Бармен, смуглая женщина средних лет с пирсингом и татуировками, щедро сыпанула в стакан льда и плеснула из огромной (двухлитровой, не меньше) бутылки с этикеткой на греческом. Лайма не полагалось. Ну, хоть пальцы в стакан не совали, как египетские разливалы.

Игорь поблагодарил и отошел к автомату с газировкой, чтобы добавить тоника.

Бармен обслуживал всю стойку – не только напитки, но и витрину с мягким мороженым. Ник взял два шарика, манго и бабл-гам, и они уселись за столик под решетчато-деревянным террасным навесом на кирпичных колоннах.

За соседним столиком громыхала немецкая речь. Тянуло сигаретным дымом. Развалившись, расплывшись телесами на пластиковых креслах, немцы тянули вонючие сигареты, пили и перекрикивались, будто находились в разных комнатах. Столешница была заставлена пустыми стаканами, над пепельницей высилась горка окурков. Утром Игорь уже отметил засилье курящих, гомонящих, мусорящих бюргеров – у бассейнов, на пляже, в ресторане. Немцы совершенно не заботились об отвратительном впечатлении, которое производят на окружающих.

«Третья ложка… а то и черпак».

Ник скривился от дыма и быстро допил апельсиновый лимонад.

– Пошли, я мороженое на ходу поем.

– Пошли, – согласился Игорь, забирая стакан с джин-тоником. – Начнем осмотр от главного корпуса?

– Давай.

Главный корпус повернулся к морю симпатичными балконами с балюстрадой. Подъездная дорога огибала здание и упиралась в пристройку кухни; из блестящей трубы с зонтом-оголовком вытекал густой белый дым («Чем порадуют на обед?»). Справа на небольшой парковке скучали старенькие припыленные микроавтобусы, мотороллеры и прокатные авто. За парковкой кучковались хозяйственные постройки и трансформаторные вышки. Ник заметил компрессор со шлангом для заправки сжатым воздухом.

– Надо будет матрас накачать!

– Так и поступим.

Они сунулись между гаражами. В торце одного из корпусов стоял стол для пинг-понга с шариком, придавленным к столешнице облезлой ракеткой.

– Принесем свои ракетки и сыграем, – сказал Игорь.

– Сейчас?

– Вечером.

У бассейнов не было свободных мест. Пахло хлоркой. Вода пестрела от детских надувных кругов. Взрослые загорали, пили, ели; каждый второй страдал от лишнего веса.

Указатель «Meeting Room» вывел к сцене под открытым небом. Рыжеволосая гид в форменной одежде вещала из-за стола с разложенными рекламными буклетами, десятка полтора новоприбывших туристов слушали с кресел. Игорь и Марго решили проигнорировать встречу с гидом: на экскурсии от отеля не собирались, а время вылета можно узнать и на ресепшен.

Игорь и Ник прошагали мимо очередного корпуса-близнеца и вышли к зоне отдыха с беседками-шатрами. В прохладной тени дуплистых олив прятались лежаки из ротанга – полупрозрачные балдахины, толстые подушки, уютные гнездышки для влюбленных парочек.

– Ух ты! Маме понравится!

– Если все это перенести к морю.

– Можно вечером поваляться.

– Боюсь, позанимают.

Ник замер, прислушиваясь.

– Ты чего?

– Что это за звук?

Игорь сразу понял, о чем спрашивает сын. Странно, что выступление удивительного оркестра не привлекло их раньше. В оливковой рощице звенели скрипки цикад.

– Цикады стрекочут. Я читал, они здесь громкие. А еще читал, что есть цикады-долгожители.

– Они живут сто лет?

– Семнадцать.

– Так это мало!

– Для насекомых очень много. Цикады – как живой музыкальный инструмент. Внутри у них разные перепонки, мембраны, резонаторы, которые усиливают…

– Горка! Там горка!

Горок оказалось целых две – красная и синяя гидротрубы, которые выстреливали в бассейн мальчишками и девчонками. Брызги воды летели в сторону павильона аниматоров.

Раздался веселый детский крик, и у Игоря сдавило в груди: на контрасте вернулся муторный крик Ника, разбудивший его утром. Ему непреодолимо захотелось расспросить сына о ночном кошмаре, но Ник уже бежал к бассейну, теряя на бегу желтые кроксы.

* * *

«Мы вызвали такси. Когда оно приехало, мы сели и поехали в аэропорт.

Мы всегда выезжаем, выходим, заказываем такси заранее из-за папы, он не может опоздать, особенно когда едем на отдых. Ему даже проблема собрать чемодан. Он должен сделать все идеально. А мы с мамой собираем чемодан вот как: я ложусь на него (потому что он не закрывается), мама застегивает и нормально, нам пойдет, главное чтобы больше вещей влезло.

В аэропорту я захотел в туалет. Мы пошли с папой. В писуаре были наклейки с футбольными воротами, куда надо сцать.

В зале прилетов было табло прилетов. Сначала мы как обычно с папой обошли весь аэропорт. Нашли рекламу фильмов, модель самолета, поднялись на другой этаж, купили минеральную воду. Мы с папой гуляли, а мама отдыхала или даже спала.

Потом подошло наше время и мы пошли к месту регистрации, а там уже была очередь. Папа разозлился, потому что мы опоздали и стали в середину очереди. Мама попросила тетку за стойкой посадить нас троих рядом. Та согласилась, так как в самолете по три места справа и слева. У нас проверили белеты и паспорта. Потом нас направили на ринген. Там у нас забрали и положили на конвеер сумки, так же часы, ремни и повели на железоискатель. Когда мы прошли нам отдали вещи и отпустили в дьютифри.

Когда мы вошли в дьютифри, то заметили что там есть автомат с питьевой водой. Я попил. Мы набрали воду в пустую бутылку. В дьютифри были духи, алкоголь, разные магазины с едой. Папа купил себе бутылку виски и для мамы просеко. Мы походили по магазинам, а потом сели и стали ждать вылета.

Когда подошло время мы стояли вторые в очериде. Нас проверили и пропустили в проход. Мы остановились там и смотрели как выходят люди, которые прилетели. Не знали куда нам надо идти. Потом пришла стюардеса и погнала нас дальше. Мы зашли в самолет, уселись и сложили вещи. Нам показали инструкцию как вести себя при аварии и мы взлетели.

Полет был спокойным до посадки. Когда мы снижались началась турбулентность и мы как будто падали и поднимались. Я уже успел попрощатся с жизнью. Но мы довольно мягко сели и вышли из самолета. Зашли в зал, сходили в туалет, забрали вещи.

Дальше не было никаких проверок, мы сразу вышли на улицу. Там было прохладно, темно, стояли автобусы. Мы подошли к маленькому столику где стоял менеджер турфирмы. Он нас направил в автобус (самый бомжацкий). Мы отдали вещи и папа поблагодарил водителя по руски. Хотя водитель был греком и понимал только по англиски. За это я папу отругал.

Мы сели в автобус на первое место и вскоре поехали. Мы ехали по темным дорогам. Когда мы заехали в город, самой яркой вывеской была вывеска магазина Лидл. Также был большой и красивый порт. Пляжа я не заметил.

Водитель гнал по узким, темным дорогам. Вскоре нас ждал очень резкий поворот, почти на стовосемьдесят градусов. Когда мы ехали на гору закладывало уши (как в самолете при взлете и посатке).

Нас привезли к отелю. Пляж и отель разделяла дорога. Мы вышли, забрали вещи и побежали в отель (так как хотели быстрее засилится и лечь спать). Мы оказались пятые. Мы засилились и нас повел какой то дед до нашего корпуса.

Мы легли спать».

* * *

В обед кормили вкусно и разнообразно, после плавания у всех троих проснулся волчий аппетит. Наметились очереди – правда, небольшие и только к раздаче мяса.

Марго предложила прогуляться в мастерскую кожевника. Игорь удивился:

– А как же бронзовый загар?

– В полдень самое опасное солнце. Успею еще вечером поваляться.

– Твоя Оксана сама отдыхает?

– Да. Учительница истории на пенсии. В прошлом году победила рак.

Игоря кольнула совесть: зря он хотел ей нагрубить. «Но не нагрубил же».

– Сильная дама. И стрижку объясняет.

Они прошли мимо проката автомобилей и моторных лодок: лодки стояли на прицепах вдоль обочины. Граффити на стене заброшенной постройки изображало мальчика, кричащего в рупор на монстров.

Днем, на солнце, море преобразилось, приобрело лазурный оттенок с зелеными бликами, вспыхнуло гребешками волн. На развилке, о которой говорила победившая рак Оксана, дорога разделилась на три. Правая уходила к набережной, узкой полосе щербатого бетона с низким парапетом и металлическими скамейками, изъеденными коррозией; на каменистом берегу гнили груды водорослей. Средняя дорога взбиралась на холм, густо поросший у подошвы хвойником и тростником. По левой приезжали автобусы.

Поднимаясь по грунтовой дорожке, Игорь прикинул, не придется ли им лезть на каменную оградку, если кто-нибудь надумает здесь проехать. Под подошвами шлепанцев хрустели щепки и сухая листва.

Фиговые деревья протягивали луковицы инжира. Спелые плоды зубасто распахнули алые пасти – Игорь вспомнил о лангольерах, пожирателях прошлого из экранизации одноименной повести Стивена Кинга. О лангольерах… и о патологии сына, с которой тот появился на свет.

Волчья пасть.

Срединная расщелина нёба.

Узнав о диагнозе сына, Игорь испытал страх. Марго же, как она призналась позже, грызло чувство вины. Красивые родители, благополучная семья, патологий в обозримом роду не было… Как такое могло случиться? В чем причина? В стрессе? Окружающей среде? Инфекции?

Страх не отпускал Игоря в течение года. Особенно во время кормления сына, которое превращалось в настоящее испытание. Из-за щели малыш не мог прижать соску к небу. При кормлении с ложки еда постоянно вываливалась изо рта. Поить приходилось аккуратно, по чуть-чуть, чтобы не захлебнулся.

Игорь вышел на лучшего в городе челюстно-лицевого хирурга. В полтора года после полного обследования Ника успешно прооперировали. Врачи наблюдали его каждые полгода после операции: верхняя челюсть формировалась хорошо, рубцы разглаживались, проблем с носовым дыханием не было.

Когда Ник подрос и стал задавать вопросы о своем лице, о шраме, Игорь рассказал ему о Тутанхамоне: «У самого известного фараона тоже было расщепленное небо. Ученые поняли это, когда изучили его мумию. И что, помешало это Тутанхамону стать крутым? Нисколечко».

По обе стороны дороги в окружении мандариновых и лимонных садов стояли приземистые домики. Побелевшие от солнца ставни, черепичные кровли, оштукатуренные стены приглушенных тонов. В виноградной тени прятались столики, лавки, хозяйственная утварь.

Странным образом дома и патио выглядели покинутыми, даже с бельем, сохнущим на веревках и балконах. В крошащейся ограде или треснувшем камне, вывернутом из обрамления клумбы, виделись приглушенные следы ветхости. Но это была ветхость особого, философского рода – ветхость безвременья, спокойствия, отрешенности, приятной усталости, простой греческой красоты.

Арочная терраса и балконная балюстрада с кисеей бугенвиллеи, малиновые гроздья цветов. Текущие по стенам виноградные лозы. Грецкий орех и гранат. Цветочный аромат щекотал ноздри.

Вдали открывался вид на сочно-зеленые равнины и бледно-голубую, в тон небу, горную гряду. Марго фотографировала, Ник гонялся за кузнечиками. Пропитанный солнечным светом изумрудный мир казался идеальным.

«Смог бы я жить на острове? Просто жить и писать? Насколько бы меня хватило, прежде чем захотелось бы сбежать, как с “острова феаков” сбежал на родную Итаку Одиссей?»

Игорь не знал ответа, но остро захотел вернуться сюда впредь. Не зря, видимо, местные звали Корфу «островом возвращений».

Легкий ветерок стих. Миндальные деревья и кипарисы неподвижно застыли в знойном воздухе.

Резкое движение на периферии взгляда заставило Игоря отпрянуть. Деревенский пес бросился на калитку, истерично заливаясь лаем и брызжа слюной. Слипшаяся от грязи шерсть, тощие ребра, узкая морда. Верхняя губа собаки искривилась, обнажив желтые клыки. Хвост мотался из стороны в сторону.

Ник отбежал и замер спиной к калитке, весь дрожа. Игорь пристально посмотрел на визгливого пса, надеясь, что тот заткнется, но псина только усилила звук. Игорь плюнул и пошел к сыну.

Ник всхлипывал, обхватив себя руками.

– Тоже испугался? Кабысдох плешивый. Выскочил как из-под земли.

– Кто? – сквозь слезы спросил сын.

– Кабысдох. Мы с друзьями так раньше собак дворовых называли. Да ты глянь на него: он сам нас боится. Вот и гавкает.

Игорь поискал взглядом Марго. Жена ушла вперед, щелкая телефоном направо и налево.

– Ну что, успокоился?

Ник все еще вздрагивал и опасливо косился на сотрясающего калитку пса. Раньше он так не реагировал. Лающая псина, конечно, всегда неприятно, но чтобы в слезы…

– Что тебе приснилось? – желая проверить догадку, спросил Игорь. – Что напугало ночью?

Ник прижался к нему и обнял, крепко, искренне, ища защиту. Игорь словно перенесся на годы назад. Глаза защипало.

«Все еще мой маленький сын, лучший друг».

– Волк, – тихо сказал Ник. – Большой волк.

– Теперь понятно. Волк – это страшно. Он хотел тебя укусить?

– Да. Но сначала он не был волком.

– Это как?

– Сначала он был высоким мужиком. Он стоял передо мной и смотрел. И вдруг начал меняться. Из его рук и ног начала лезть шерсть, одежда начала рваться, а руки и ноги вывернулись… Я не мог убежать, не мог крикнуть. А он все менялся, трясся и раздувался, под кожей что-то двигалось…

– Я видел такое в фильмах. Ты в интернете ничего страшного не смотрел?

– Нет.

– Верю. И что дальше?

– Его лицо начало рваться на куски, кожа расходилась, и из-под нее вылезла волчья морда… Глаза стали другими, желтыми. Рот растянулся, и там стало много острых зубов… клыков…

– Кошмар про оборотня. Мне бы пригодилось для новой книги.

– Забирай! Больше не хочу, чтобы такое снилось!

– Забираю, договорились. Больше не будет. Это все от перелета, турбулентности. Помнишь, как нас трясло?

Ник закивал.

– Ты тоже думал, что мы умрем? – спросил он.

– Были такие мысли, – признался Игорь. – И это нормально. Летишь в пузатой ракете черт знает на какой высоте, и от тебя ничего не зависит. Когда начало трясти, я прямо остолбенел. Сидел и ждал, чем закончится, – и это самое поганое. А потом увидел стюардесс, которые спокойно болтали на откидных сиденьях, и успокоился. Они через день летают, и ничего.

– А я иногда вижу мысли, маленькие и большие, черные и белые. Когда самолет трясло, видел большие в черную точку.

Игорь положил руку на плечо сына и повел его по дорожке. Мимо проехал мотороллер; из пыльного шлема торчало худое, ребристое, черное от загара тело, тонкие руки-кости сжимали руль. Игорь понял, что не слышит заливистого лая, а Ник дышит ровно, расслабленно.

«Заболтал и отвлек. На что еще годятся писатели?»

Они догнали Марго, которая пропустила сцену с собакой, зато нашла лавку кожевника.

Бетонный пандус поднимался от живой изгороди из фуксий к одноэтажному бледно-персиковому дому. Щит на входе предупреждал, что внутри позволено курить только хозяину. Стеклянная дверь была открыта, и они вошли.

– М-м, как пахнет, – сказала Марго.

Пахло действительно приятно. Сильнее всего чем-то древесным, растительным – Игорь решил, что это запах дубителей и масла.

– Фу, – поморщился Ник, чтобы не соглашаться с единодушием родителей.

«Дух противоречия».

Мастерская походила на музей. Изделия-экспонаты висели на беленых стенах и потолке, лежали и стояли на столах, тумбах и полу. Брелоки, ремни, кошельки, обложки, портмоне, чехлы, сумки, чемоданы, шляпы, галстуки-бабочки, детские игрушки.

На фоне этого полезного многообразия выделялись кожаные маски.

Маскарадные маски. Театральные маски настроений. Остроклювая маска чумного доктора. Рогатый череп. Голова свиньи с декоративными швами из грубых стежков. Ведьма. Краснолицый демон. Медведь. Собакоголовый Анубис. Маски богов и смертных, некоторые по-настоящему жуткие: в ином месте их можно было принять за лица, срезанные с живых людей.

Игорь повернулся к сыну и увидел, что тот замер с открытым ртом, уставившись на маску волка.

«Хоть бы фобии не развилось».

Хозяин магазина сидел в углу за швейной машиной, обложившись чертежами и картами раскроя. Это был мужчина за пятьдесят со взъерошенными седыми волосами и с бородой, в больших очках на кожаном шнурке. В уголке рта дымилась сигарета.

«Гермотим… Ну и имечко».

Занятый делом хозяин будто не заметил прихода посетителей.

– Доброго дня, – сказал Игорь на английском. – Отличный магазин.

Мужчина кивнул, не отрываясь от работы. Пепел просыпался на голубые джинсы, заляпанные краской. Светлая майка тоже не отличалась чистотой. Полки, заваленные всяким хламом, от компакт-дисков до анатомических фигурок, угрожающе нависали над столами с инструментами, отрезами кожи и катушками ниток. Желтым, пещерным светом горели настольные лампы.

– Русские? – спросил хозяин.

– Белорусы. Из Минска.

– Ясно. Я из Самоса.

– Как Пифагор?

Хозяин поднял голову и испытующе посмотрел на Игоря, словно колеблясь.

– Именно так.

– У вас отличный магазин.

Гермотим пожал плечами.

– Помогает коротать время. И, думаю, вам понравилась не сама мастерская, а отдельные товары.

– Вы правы. Маски.

– Они как обложки книг, верно? Хочется узнать, что под ними, внутри.

– Есть ли душа?

Гермотим отложил кромкорез и встал из-за стола.

– Интересная мысль. Душа, говорите? Псюхе, жизненная сила, если вспомнить Гомера. Вместилище страстей, чувств и инстинктов, однако не разума. Но если представить, что под маской, надетой на человека, нет души… Что из этого можно заключить?

– Что человек мертв.

– А если жив?

– Тогда его душа оставила тело и отправилась в путешествие.

– Эврика! И как выглядит такой человек, когда его душа странствует?

– Как человек, который погрузился в интересную книгу. Или он в трансе. Или спит.

– Именно. И хотя мне нравится ваша версия о путешествии по вымышленным мирам, особенно если это миры Лафферти, давайте остановимся на странствиях по просторам духовного мира. Согласны?

Гермотим вышел в зал, чтобы поздороваться с Марго и Ником. Кожа его лица вблизи отдавала нездоровой, отнюдь не оливковой желтизной.

– Звучит как шаманизм, – сказал Игорь, обкатав в голове сказанное хозяином. – Не очень-то вяжется с Грецией.

– С какой именно Грецией? – Гермотим обернулся к нему. – Со сферической Грецией, которая при беглом взгляде лучезарна и гармонична? С антропоморфными олимпийскими богами, которых выдумали поэты? Все это действительно далеко от шаманизма, да и вообще от архаичной религии и культуры. Но ведь были Скифия, Фракия, с культурой которых эллины познакомились, открыв Черное море…

– Азиатский след?

– Ага. И возвращаясь к снам: вы верите в сновидения?

– В каком смысле? Люди спят и видят сны, это неоспоримый факт. Как там у Сенкевича в «Камо грядеши»? «Я еще понимаю людей, которые не верят в богов, но как можно не верить в сны?»

– Вы иронизируете. Я не поддамся соблазну порассуждать о том, что бесконечным сном может быть все вокруг, и тогда все ваши восприятия и те сны, о которых вы говорите как о факте, окажутся лишь частичкой огромной иллюзии вне вашего сознания. Сенкевич же, устами Вестина, говорил об исполнении снов. Не пустых сновидений, а значимых, которые можно разделить на сны-метафоры, сны-видения и сны-предупреждения. Помните сны Сократа из «Федона»?

Игорь покачал головой. Бородатый кожевник уложил его на лопатки.

«Сам виноват: с горем пополам изжил из своих текстов неуместное цитирование, неплохо бы и за языком следить».

– Ого, – восхитилась Марго. – К выставке прилагается философская лекция.

Гермотим отвесил короткий поклон.

– Рваная и поверхностная.

– Как я вам завидую – жить в таком чудесном месте!

– У острова лишь один недостаток, – сказал хозяин.

– Какой? Лесные пожары?

– Аэропорт.

– Туристы?

Гермотим улыбнулся уголками глаз за линзами очков.

Марго рассмеялась. Игорь был рад, что жена вступила в разговор.

– Но и туристы бывают полезны, – заметила Марго. – Например, когда покупают эксклюзивные кожаные сумочки. Сколько стоит это чудо?

Нику спрятался за колонной, чтобы не видеть маски волка, и убивал время, рассматривая кошельки.

– Скоро пойдем? – спросил он, когда подошел Игорь.

– Совсем ничего не нравится? Ручная работа.

– Тут скучно.

– Ох, дружище. Тебе везде скучно без телефона или приставки. Это плохо. Умный человек всегда найдет занятие, даже в собственной голове, в разговоре с самим собой.

– Значит, я тупой!

– Ты слышишь совсем не то, что я хочу сказать.

– Тупой и глухой!

– Прекращай. – Игорь примирительно обнял сына.

Тот вывернулся из-под его руки. Игорь вздохнул.

– Можно вопрос? – обратился он к Гермотиму.

– Ваша жена собирается купить сумочку – у меня нет выбора.

Игорь не поверил в искренность его улыбки.

– Как вы решаете, какую маску сделать?

– А как вы решаете, какой рассказ написать?

Игорь удивленно уставился на мужчину.

– Браво! – воскликнула Марго. – Прочитали тебя, муженек, и на полку вернули. – Она подмигнула Игорю и вернулась взглядом к Гермотиму. – А чем я занимаюсь?

Гермотим сделал вид, что раздумывает.

– Судя по вашему английскому, думается мне, что это сфера айти или преподавание.

– Репетитор! Еще раз браво!

«Только на шею ему не вешайся».

– Я ответил на ваш вопрос? – спросил хозяин у Игоря.

«Вопросом на вопрос, но да, ответил, бородатый ты плут».

– Да. А я могу, – Игорь кивнул на стену с масками, – посмотреть ближе?

– Снимайте и разглядывайте. Но только одну.

– Какую?

– На ваш выбор.

«Таинственный, аж не могу».

Игорь снял со стены маску, висящую рядом с головой волка. Всмотрелся в благородное лицо.

– Это кто? Гермес? – спросил он наугад.

– Аполлон, – сказал Гермотим, занимаясь выбранной Марго сумочкой: светло-коричневая кожа, тиснение, изображающее поверженного стрелами змея-дракона.

«Пифон?»

Маска Аполлона была легкой и мягкой, на ощупь – как кожа человека. Игорь перевернул ее – проволочная окантовка, хлопчатобумажная прокладка – и вернул на крючок.

Гермотим обработал сумочку круглой кисточкой, завернул в вощеную бумагу и положил в бумажный пакет.

– Подарок юному туристу, который прячется от волка, – сказал он и опустил в пакет маленький сверток.

– Спасибо! – сказала Марго.

«Прячется от волка? Какого хрена?.. – Игорь прикусил язык. – Просто глазастый мужик, и ничего сверх».

Игорь оглянулся. Ник стоял в дверях и смотрел на улицу.

– Спасибо и от маленького туриста. Он сегодня немного не в духе…

Гермотим кивнул с прищуром, словно понимал лучше Игоря.

Они попрощались и вышли в послеполуденную духоту. Только сейчас Игорь понял, насколько прохладно было в магазине, при том что он не видел и не слышал кондиционера.

– Тебе мастер подарок сделал, – сказала Марго.

– Какой? – вяло отреагировал Ник.

– Не знаю. Он завернут.

– Можно я дома посмотрю?

– В номере?

– Да.

– Конечно.

Марго и Игорь переглянулись.

Они вернулись к отелю. Марго и Ник сразу пошли на пляж, а Игорь вызвался отнести покупку в номер.

Он свернул к бару и проглотил два виски с колой. Сигаретный дым дразнил ноздри. Третий виски – чистый – взял с собой, надеясь смыть осадок от разговора с кожевником. Что не так с этим чертовым Гермотимом, он сказать не мог. Тот вел себя как-то странно, путано, глумливо, что ли, и, возьмись Игорь перенести их диалог на бумагу, вышло бы неправдоподобно.

«Похоже, профдеформация: повсюду мерещатся ситуации и конфликты».

Галдеж у бассейна заглушал крики цикад. Группа подростков перегородила проход и даже не подумала расступиться: тебе надо, мужик, ты и обходи. Пухлый мальчишка окатил Игоря из водяного пистолета.

«Жиртрест мелкий!»

Мокрая футболка прилипла к животу. Игорь оставил пустой стакан на парапете наружной лестницы. Паршивый виски всосался в кровь. Ужасно хотелось курить.

«Нашел время бросать… Интересно, сколько здесь пачка стоит? Десять, двадцать евро?»

Уборщица запустила в кровать лебедя из полотенец, чем разочаровала Игоря.

«А слабо Парфенон скрутить?»

Он бросил пакет рядом с лебедем. На гладко застеленную простыню выкатился маленький сверток. Подарок Гермотима. Что это? Брелок для ключей? Игрушка? Вдруг эта штука испугает Ника?

Игоря взял сверток, взвесил в руке, потряс. Бумага на ощупь казалась влажной. Он пожал плечами и развернул.

Внутри оказался кошелек для мелочи в виде морской ракушки с зажимным фермуаром.

«Не волк – и на том спасибо».

Он открыл монетницу: пусто.

«Что ты рассчитывал там найти? Клык?»

Игорь приложил «ракушку» к уху, и ему почудилось, что он слышит далекое шипение. Бусинка фермуара холодила кожу. Он закрыл монетницу, завернул в бумагу и положил на кровать. Устроил рядом покупку Марго. На дне пакета остался прямоугольник визитной карточки. Игорь достал визитку: телефон, адрес магазина, адрес сайта («ты ж смотри»), кантом – бесшовный греческий орнамент, россыпь фоновых цифр. Игорь щелкнул визитку на телефон (поступал так всегда, чтобы не копить макулатуру) и выбросил в мусорное ведро. Затем задраил балконные двери и включил кондиционер.

Голова полнилась мягким дымом. В полуразобранном чемодане, который валялся у вместительного гардероба, помимо купленной в дьюти-фри бутылки виски, имелась прихваченная из дома бутылка армянского коньяка, но сомлевший от жары Игорь понял, что так его быстро развезет и надо бы притормозить.

На балконе дребезжал наружный блок кондиционера.

Он умылся прохладной водой из-под крана, выпил жменю активированного угля и пошел на пляж.

* * *

Яркий, блестящий день заслонил хмурые мысли. Остров очаровывал, убаюкивал, растворял в себе.

Игорь и Ник долго не выходили из моря, дурачились и сражались с волнами. Марго зашла в воду по колено и снимала их на телефон. Игорь любовался женой: стройные длинные ноги, округлые бедра, большая грудь. Он помахал ей рукой и подозвал Ника, чтобы тот нырнул с его плеч. Марго сделал несколько снимков, отнесла телефон на лежак, вернулась и подплыла к ним. Обрадованный Ник предложил маме надувной круг.

Лазурное у берега море плавилось и переливалось на солнце, искрило из глубины. Зеркальные блики слепили глаза. На горизонте застыла рыбацкая лодка; Игорь пытался разглядеть на ней людей, но не смог.

Накупавшись, отмокнув и придя в себя, он устроился с ридером на шезлонге, но глаза предательски слипались. Ник выкладывал на покрасневшей спине Марго узор из камешков. Игорь отложил ридер и накрыл лицо большой соломенной шляпой Марго.

– Вставай, соня. Весь пляж храпом разогнал.

– Долго я? – подхватился он.

– Часа два.

– Ужинать! – скомандовал Ник. – Животик урчит!

– Животик? Как-то ты скромно про свое бездонное брюхо…

– Это у тебя брюхо! Дебильное!

Игорь сел и строго посмотрел на сына.

– Как ты разговариваешь?

– А ты?

– Папа ведь просто пошутил, – встряла Марго. – А ты начал обзываться.

– Он тоже! Сказал «бездонное»!

– Даже если бы я тебя обозвал, не забывай, кто здесь старший. Понял?

Ник опустил взгляд в песок.

Игорь не терпел, когда в отношениях появлялись неуважение и наглость. Даже в отношениях с сыном.

– Ты меня понял?

– Да…

– Хорошо.

Он с минуту сидел неподвижно, смотрел на море, на молочный трафарет Албанских гор, потом встал и стал складывать купальное полотенце.

На ужин он взял себе и Марго кольца тушеного кальмара, помидоры, козий сыр, чиабатту, белое вино.

– Идеально, – сказала Марго. – Не хватает листьев салата.

– Сейчас принесу.

Ник усмехнулся с набитым ртом, нависая над горой куриных ножек и картофеля фри.

– Лучше бы рыбы взял, – сказала Марго. – Рыба полезней.

Сытые и разнеженные, они направились в деревню Астракери, прошли магазин Гермотима и свернули к оливковым рощам. Пологий склон сползал прямо к морю, листья олив серебрились на ветру. Среди пожухшей на солнце травы красовались ромашки и крокусы. Пронзительно кричали цикады. Ник погнался за яркой бабочкой.

Роща казалась древней, посаженной еще Афиной. Сухие, кряжистые, будто сплетенные из корней стволы замерли в мученических формах, из-под пушистых эфирных крон глядели черные дупла – а может, то были старческие беззубые рты. Под деревьями лежали свернутые сети для урожая. В эту минуту оливы никак не ассоциировались у Игоря с оливковым маслом или одноименным плодом, они наталкивали на мысль о думающем дереве в Апулии и уже сквозь нее выводили на энтов Толкина.

Игорь щелкнул несколько особенно причудливых олив, а потом долго возился, выставляя телефон для семейной фотографии автоспуском. Сразу просмотрел отснятое. На смазанном снимке из большого дупла к Нику тянулось что-то похожее на темную мохнатую руку. Игорь удалил неудачное фото и спрятал телефон.

– Пап, а ты видел призраков? – неожиданно спросил Ник.

– Именно призраков?

– Ну… вообще что-нибудь странное.

– Не-а. А если бы видел, то, простите за мой эсперанто, обосрался бы.

– Игорь! – возмутилась Марго.

Ник засмеялся.

– Пап смешной!

Тухнущее бледно-красное солнце неумолимо ползло вниз. Тропа снова вывела к частным домикам и цитрусовым садам и превратилась в узкую улицу. По розовому фасаду струился полосатый свободолюбивый флаг. Плоды на ветвях граната были исклеваны до красной глубины и напоминали рваные, подсыхающие раны. Остромордые коты сонно смотрели из-за оград и не отвечали на русское «кис-кис».

Улочка уперлась в рыбную таверну, полукруглая веранда нависала над вересковым склоном. Игорь остановился у рекламного штендера.

– Лобстер! Даже написано вкусно!

– Я пас. – Марго осторожно похлопала по животу.

– И я, – покачал головой Ник.

– А вот это неожиданно. Ну, значит, в другой раз. Возвращаемся.

Он глянул на веранду, завидуя тем, кто собирался побаловать себя свежеприготовленными морепродуктами на пустой желудок. Марго взяла его за руку, и они подошли к деревянной лестнице, сбегающей к берегу.

– Ничего себе, – сказал Игорь. – Особый заказ.

На мелководье стоял сервированный стол, за которым сидели мужчина и женщина. Тихая волна омывала их ноги, море наползало на валуны и, откатываясь, тянуло за собой ленты водорослей.

– Очень романтично. – Марго вздохнула со скрытым упреком. – Ой, нам машут… Смотрите, это же Оксана! – Марго замахала в ответ.

Из солидарности с Ником Игорь не стал поднимать руку. Он отошел вместе с сыном от лестницы и подождал Марго.

– Видела, с кем она сидит?

– Мужчина какой-то…

– Не узнала кожевника?

– Не-а… Ух ты, неожиданно.

– Наоборот. – Игорь усмехнулся. – Хахаля греческого, значит, нам посоветовала.

– Но магазин и правда хороший.

– Нормальный. Только лучше бы Гермотим не умничал, а торговал. Тогда не пришлось бы рекламировать магазин через псевдоаристократичных туристок, с которыми балуешься винчиком на закате.

– Оксана тоже хорошая. И умная.

– У тебя все хорошие.

– А ты бубнидло.

– Ха, папа – бубнидло! – обрадовался Ник.

– Абы не повидло. Ладно, пошли. Завтра утром в Роду.

– Во сколько?

– Надо глянуть расписание на ресепшен.

– Остановка далеко?

– Отельный автобус. Отходит от главного корпуса. Пять минут, и мы в Роде. Погуляем до обеда – и назад.

На быстро темнеющее небо словно плеснули марганцовки. В мазках фиолетового, лилового, розового горели золотые прожилки, и над этими воспаленными красками, над волнорезом и гаванью с рыбацкими лодками, отражаясь в зеркале моря, ослепительно сияла огромная луна.

* * *

«Я плавал в бассейне. Он глубокий, но я хорошо плаваю. С кругом еще веселей. Я кидаю его и прыгаю в дырку, потом всплываю и забираюсь на круг и плаваю на нем. Круто (я любитель бассейнов, море я считаю хуже).

Забрали маму на обед и пошли в троем гулять. Пошли кудато в гору. Вокруг растут оливки зеленые, также инжир. Сорвали один, открыли, внутри и косточки, и мякоть. Еще вокруг щелкают цыкады. Пробежала пара. Баба в бронике (с утижылением) и мужик с рюкзаком (внутри гири). За ними проехала машина. Мне стало страшно. Я думал, это убийцы за нами приехали.

Мы пошли дальше, погладили котика, зашли комуто на участок (без разрешения), посмотрели большой дом. И свернули направо, в какуюто узкую дорожку. Зашли в лес из оливок. Мы пошли с папой за деревья (по очереди) что бы пописять.

Уже вечерело, в лесу становилось темновато. Я не уверен, но может быть что-то колыхалось, также как воздух над костром, только черным цветом и убежало. Оно завыло. Я сказал родителям что услышал волка или собаку. Родители ничего не слышали. Папа сказал что волки тут не водятся. Это была собака. Мама добавила что наверное это была собака которая ходила по пляжу днем и просила есть.

Мы пошли дальше. Там была извилистая дорошка, по ней проехала машина. Мы стали спускаться по обочине. Вышли к дому с курицами. Курицы паслись без забора. Мы пошли дальше и вышли к ресторану. Там продавались креветки, кальмары и осменоги. Мы намерились туда как-нибудь пойти.

Домой мы пошли вдоль пристани. Там рассматривали корабли. Посмотрели заброшенный корабль. Недалеко был какойто пляж. Там плавал голый мальчик и рядом стоял его отец. Он стоял в плавках. По правой стороне пляжа был отель. Маленький и уютный отель за красивым садом. В этом отеле помещалось человек десять, а пляж был довольно большой. За пляжом была ущелина в скале и получился маленький бассейн, только попасть туда трудно. Исдалека я видел что там купаются черные собаки. Я выпучил глаза. Я был готов закричать, если морды повернутся ко мне и начнут скалиться, показывая свои желтые и острые зубы. Но я не закричал потомучто также боялся что папа накажет меня и не даст играть в телефон. Бесполезно спрашивать у него за что. Папа никогда не отвечает на такие вопросы».

* * *

Ник заворочался, пододеяльник (из-за жары не стали заправлять одеяла) сбился в ногах и наполовину сполз на пол. Игорь накрыл сына своим пододеяльником. Прижался ногами к его ногам. Ник не оттолкнул, как делал в последнее время («Пап, фу! У тебя ноги волосатые!»), а сонно улыбнулся с закрытыми глазами и пододвинулся ближе. Возможно, это был один из тех моментов, когда ты всецело принимаешь самое нужное – добро и тепло.

Игорь смотрел на лицо Ника.

«Мой сын, моя кровь, моя ДНК. Имеет ли это смысл?.. Я должен тебя отпустить, перестать злиться, если ты ведешь себя не так, как я ожидал. Принимать тебя самостоятельным, другим. Прости меня, если я делаю что-то не так. И за то, что еще сделаю».

Ник уже посапывал с приоткрытым ртом, в уголке блестела пузырчатая пленка слюны. Над верхней губой наметился светлый пушок.

«Не спеши взрослеть, пожалуйста».

Ник потянулся и закинул руки за голову. Игорь уловил едва заметный кисловатый запах пота из-под мышки сына и улыбнулся. Затем лег на спину и, делаясь невесомым, засыпая, предался воспоминаниям. Формат воспоминаний напоминал совковый фотоколлаж, но ему было плевать.

Вот полугодовалый Ник спит у него на груди…

Вот, сидя за столиком для кормления, заразительно смеется, когда Игорь с перемазанным пеной для бритья лицом резко выглядывает из-за шкафа…

Вот они гуляют по парку, и нет места интереснее и шире, чем этот зеленый кусочек города с неловкими чугунными фонарями и деревянными скульптурами…

Вот они, мокрые, счастливые, прячутся он внезапного летнего ливня под навесом кофейни, куда домчали на арендных самокатах, и лицо Ника сияет: «Лучший день рождения в моей жизни!»

Вот Ник собирает портфель в полосатом от жалюзи окне начальной школы…

Игоря разбудил какой-то шум.

Он прислушался, стараясь понять: да что же навязчиво подвывает? Откуда? Из коридора? С улицы? Он повернул голову и посмотрел в просвет между шторой и стеной. Полная луна болталась над пустырем на невидимой струне. Белая, яркая, ненастоящая.

«Я сплю…»

Балконная дверь была сдвинута на проветривание, ночь подчинялась стерильной белесой тишине – огромная луна впитывала звуки, как губка воду.

Гудело со стороны коридора – похоже, из душевой. Пустые трубы? Сквозняк? Игорь напряг слух и уловил в шуме механический характер. Ужасно не хотелось вставать, но подвывающий гул не смолкал, и пришлось выбраться из постели. Как же светло!

«Охренеть луна… Потому что тропик Рака недалеко? Да ну. Тогда в Египте она была бы великанской…»

Он открыл дверь в душевую – звук усилился. Зажег свет и поискал взглядом по стенам под потолком.

«Попался».

Оказалось, один из многочисленных выключателей справа от зеркала запускал канальный вентилятор за решеткой вентиляционного канала, поросшей серой бахромой, и, видимо, кто-то случайно нажал на него вечером. Или вредный вентилятор дождался, когда все заснут, и заворочался в сырой проточине.

Игорь щелкнул клавишей – стихло, прислушался к мочевому пузырю, помочился и вернулся в кровать.

– Чего топаешь, – спросонья зашипела Марго. – Как гвозди вколачиваешь.

– Ну ты и злая.

– Конечно. Спать хочется.

– Спи. И не надо благодарностей.

– Ти-ише. – Марго рванула из-под себя простыню и повернулась на бок, лицом к пустой кровати, на которой отказывался спать Ник.

Игорь посмотрел на сына.

От тяжести головы подушка промялась и загнулась краем, Игорь видел только половину лица Ника: половина приоткрытого рта, опущенное веко с длинными девчачьими ресницами. Он не видел шрама над верхней губой и представил, что его нет.

«А вдруг вторая половина – чужая?»

Лицо Ника тревожно потемнело, носик сморщился, Ник пискнул и часто-часто, поверхностно задышал. Мускулы лица судорожно задергались.

– Не-не-не… – запричитал он во сне.

Игорь погладил сына по волосам.

– Тише, все хорошо.

Голова Ника заметалась на подушке. Его тело, запутавшееся в простыне, вздрагивало и подергивалось, но Ник не просыпался, будто запутался в чем-то гораздо более опасном и цепком, чем кусок ткани.

Игорю гладил его по лицу, по рукам, пытаясь лаской проникнуть в кошмар и потушить его, как пожар. Ник вскрикнул и перевернулся на живот. Он извивался, словно пытался уползти. Загребая руками, откинул подушку и ткнулся взмокшим лицом в простыню.

Где он сейчас? От кого и чего спасается? Игорь пытался понять, что мучает его сына. Внутри сна Ник вел отчаянную борьбу, отголоски которой пыталось передать тело. Опасность, которой подвергался сейчас Ник, была для него реальной. Игорь тряхнул его за плечо, чтобы разбудить, вытащить из плохого места, но тот перекувыркнулся на спину и выгнулся дугой.

– Не-е-ет!

Ледяной призрачный палец прошелся по позвоночнику Игоря, в ладонях закололо: происходящее напоминало сцену из фильма об экзорцизме. Будто согласившись, что это уже слишком, Ник дернулся в последний раз, вытянулся на кровати и затих, его тело обмякло, а лицо расслабилось.

Марго принялась запоздало обнимать и нашептывать: видимо, ее разбудил финальный крик. Ник не реагировал, и Игорю стало страшно, оттого что он не слышит его дыхания.

– Он весь мокрый. – Марго отирала шею Ника.

– Он спит?

Игорь потянулся к Нику, чтобы удостовериться… в чем? Боже, в чем?!

Ник сделал глубокий, шумный вдох, закашлялся, проснулся и заплакал. Плач сына принес Игорю краткое облегчение, которое быстро заслонили тревожность и раздражение. Он понимал, что не должен злиться, что это эгоистично и несправедливо, но сорняк низкого чувства тянулся вверх, черный и гадкий, насосавшийся внезапных ночных страхов.

– Да хватит уже. За день отпуска уже на месяц наплакал.

– Игорь, не начинай. Плакать – это нормально.

– Не каждый же раз. Это все твоя теория о проявлении эмоции… Вот.

– Не моя, а психологов.

– Интернетовских самоучек, прошедших недельные курсы?

– Прекрати.

«И правда, заткнись. Не вымещай на ребенке свой испуг».

– Извини…

– Я хочу домой, – завыл Ник. – Хочу домой. Давайте уедем домой.

– Солнышко, но как? – Марго откинула влажную простыню и накрыла Ника своей. – У нас самолет через одиннадцать дней.

– Домой, я хочу домой.

– Ну, ну. Мы что-нибудь придумаем. Закрой глазки и просто полежи. Плохой сон больше не вернется.

«Если бы так…»

Игорь словил себя на мысли, что не разъединяет кошмары Ника. Чувствует в них единый исток, сериальную связь.

«Надеюсь, этот фильм двухсерийный. И главное, чтобы он не увидел Великого бога Пана». – Успокоить себя этой сомнительной шуткой не получилось, напротив: вышло зловеще.

Удивительно, но Ник почти сразу заснул: его голова замерла на подушке, рот приоткрылся, дыхание сделалось ровным. Марго кивнула на шкаф, и Игорь принес новую простыню. Марго обняла Ника и тоже почти сразу засопела.

Игорь лежал в темноте, глядя на подсвеченную луной штору. В голове ворочались плохие мысли; чтобы прогнать их, он склонился к сыну и поцеловал его в висок. Он думал, что уже не сможет уснуть, но незаметно погрузился в дремотное ничто, растворился в нем.

Его разбудил сигнал будильника.

Игорь нашарил на тумбочке телефон и оборвал трель. Повел глазами на письменный стол. Сердце его захолонуло, как сердце Хомы Брута в несравненном гоголевском «Вие», когда тот увидел стоявшую перед магическим кругом мертвую панночку.

Ник сутулился за письменным столом, и эта картина испугала Игоря: показалось, что за столом сидит похожая на Ника марионетка.

Сквозь щель между шторами лился солнечный свет. Граница, рубеж: Ник на одной стороне, Игорь – на другой.

– Эй, – позвал он, – что делаешь?

Ник не ответил, не обернулся. Он слегка покачивался, в такт движений правой руки. Писал? Рисовал?

Игорь напрягся. Он столько раз видел в ужастиках одержимых детей, которые рисовали всякую дьявольскую хрень, но только сейчас задумался: как поступил бы на месте родителей такого ребенка?

– Ник!

– Что? – огрызнулся сын. – Я пишу!

– Что пишешь?

– Дневник.

Игорь мысленно выдохнул. И только потом удивился.

– Встал раньше всех, сам, без нагоняя, и пишешь?

– Угу.

– Что-то в лесу сдохло. Надеюсь, не камень.

– Не мешай!

– Пускай пишет. – Проснувшаяся Марго коснулась руки Игоря.

– Да я только за…

Игорь сходил в душ, почистил зубы и, сидя на унитазе, полистал ленты социальных сетей.

В дверь постучали.

– Долго еще? – спросила Марго. – Всем хочется.

– Сейчас.

Когда он открыл дверь, Марго скользнула в душевую и приложила палец к губам. Игорь улыбнулся.

– Хочешь закрепить утреннюю традицию?

– Я поговорила с Никитой. Он сказал, что сел писать дневник, чтобы плохой сон не сбылся.

– Кто его этому научил?

– Говори тише. Не знаю. Услышал где-то. Что если рассказать сон, то он не сбудется. И решил для надежности написать.

– Ясно. Значит, пишет рассказ ужасов.

– Мы потом еще поговорим про фильмы, которые вы вместе смотрите. Я предупреждала, что испортишь ребенку психику.

– Да при чем здесь фильмы…

– Потом. И не трогай его сейчас. Допишет, и пойдем завтракать.

– С такой луной еще странно, что всем не снились кошмары.

– А что с луной?

– Не видела, какая здоровая? Всю ночь в окно светила, как прожектор.

Марго потерла шею и бросила на мужа полный сомнения взгляд.

– Могу я принять душ?

– Есть подозрение, что ты хочешь сделать это одна.

– Подозрение верное. Вон.

* * *

Первый автобус в Роду отправлялся в девять тридцать.

На офлайн-карте деревушка выглядела неровным треугольным лоскутком, основание которого лежало вдоль линии побережья, а вершина упиралась в шоссе. Зданий – не больше сорока. Чтобы обойти поселок быстрым шагом, хватит и получаса.

Автобус высадил на остановке в начале симпатичной набережной: белая мощеная дорожка, скамейки, пальмы, живая изгородь из кустов свинчатки, усыпанных веселыми голубыми соцветиями. Песчаный пляж был широким, с чистым желтоватым песком, причалом, волейбольной площадкой, стройными рядами зонтов и деревянных шезлонгов. Перед поездкой Игорь полистал сетевые заметки о Роде: заполучить лежак на весь день можно было, заказав в кафе капучино за два евро.

– Жаль, плавки не взяли.

– Я и без плавок могу, – сообщил Ник.

– Кто бы сомневался. Так, давайте сначала углубимся, дойдем до трассы, а потом вернемся по другой улочке к морю.

Повернувшись к пляжу спиной, они перешли дорогу. Игорь заметил, как Ник косится на сувенирную лавку возле автобусной остановки, словно за кисеей с ракушками кто-то прятался.

Улица текла между тавернами, отелями, прокатами автомобилей, частными домами, увитыми цветущими лианами. В сувенирных лавках торговали ликером из кумквата, керамикой в древнегреческом стиле, оливковым маслом, мешками из овечьей шерсти, деревянными открывалками в форме пениса, сандалиями, статуэтками, украшениями, картинами и иконами. Туристы спешили на пляж; матовое, с оливковым оттенком, население занималось своим неспешным делом; в тени машин и зданий отдыхали костлявые коты.

Ник остановился перед старым пикапом (Игорь не смог определить марку) в пятнах ржавчины и пузырях вздувшейся краски. На пыльном капоте, вытянув длинные лапы, развалился черно-рыжий – ржавый – котяра, остромордый и большеухий, как и другие корфуанские кошки, только у этого количество целых ушей равнялось единице.

– Хочешь погладить? – спросил Игорь.

Ник резко покрутил головой: испугался кошачьего увечья?

Они вышли к каменной церкви в византийском стиле. Звонница на три колокола с арочным входом, табличка на греческом. Игорь глянул по офлайн-карте: церковь носила имя Святого Георгия.

«Георгия Победоносца… Это же он убил змея-дракона, как Аполлон убил Пифона, а Зевс – Тифона?»

– Не пойду! Нет! – заголосил Ник, когда Марго ступила в арку.

– Почему? – захлопотала Марго. – Что случилось?

– Не хочу туда!

– Но почему? Можешь объяснить?

– Не пойду! Не хочу!

«Да что с ним такое?»

– Не хочешь – не иди, – сказал Игорь. – Подожди здесь, пока мы с мамой сходим.

– Нет! Не надо! Вы исчезнете!

Игорь глянул по сторонам, сколько зевак стало свидетелем этой сцены. Узкая улочка была пуста.

– Куда мы исчезнем, солнышко? – терпеливо сказала Марго. – Что ты такое говоришь.

– Не знаю куда! – Ник сорвался на хрип. – Мама, не ходи, пожалуйста… Я не хочу оставаться один…

– Опять из-за сна? – спросил Игорь. – Что тебе приснилось?

Ник прижался к маме, втиснул голову ей под мышку и содрогнулся от слез.

«Давно не плакали…»

Игорь посмотрел поверх низкой ограды на пеструю черепичную крышу церкви, потом в арку – на оштукатуренное здание с зелеными реечными дверьми, чем-то похожее на советские двухэтажные сараи. Небольшой садик. Керамические вазы с цветами. Ничего, что могло бы испугать… Но Игорь уже знал – чувствовал, – что Ника испугали не детали, а общее узнавание места из кошмара, в котором случилось что-то плохое.

«Мы с Марго исчезли… Ник потерялся? Допустим. А дальше? Какое зло подкараулило его в одиночестве? Долбаный оборотень?»

Игорь шагнул к жене и сыну и обнял обоих.

«Веришь в вещие сны?»

Он зажмурился. Мысль была неприятной. Жутковатой. Откуда она взялась? Какие пророчества могут быть в кошмаре о волке? Разве что символизм…

Два года назад он кружил вокруг темы оборотничества, планируя поучаствовать с рассказом в крупном сетевом хоррор-конкурсе, и перелопатил уйму информации о символизме образа волка.

В психоанализе опасный хищник символизировал жестокость, злобу, разрушительную силу, первобытные инстинкты. Страх перед диким, опасным, неопознанным. Возрождение и изменение – из-за связи с циклами луны. Темную половину личности.

В человеческой культуре волк отметился в фольклоре, мифологии, мистике. С одной стороны – ненасытное чудовище, причастное к миру духов, демоническая сущность, иногда чуть ли не воплощение дьявола. Покровитель мертвых, посредник между мирами, проводник в загробное царство. С другой стороны – символ древних культов, прародитель, тотем, пожирающий злых духов. Священное животное Аполлона, вестник славянского бога Велеса. Дажьбог, еще один славянский бог, умел перекидываться в огромного волка. Скандинавского Одина сопровождала волчья пара.

Двойственная природа волка выражалась также в том, что наряду с безжалостностью, коварством и разбоем он символизировал мужество, выносливость, защиту, удачную охоту. Он прекрасно чувствовал себя ночью, особенно ночью полной луны, а солнце слопал, кажется, у кельтов. Это не помешало волку стать символом древних солярных культов. Волчий лай предвещал дурное: войну, голод, холод. Волчий лай – предупреждал. Дуальность воплотилась и в образе оборотня, получеловека-полуволка: а под шкурой-то кто? Кровожадный убийца? Богатырь-защитник? (В былинах родителем волка-оборотня почему-то часто был змей.) Неоднозначная символика присутствовала и в сказках: где-то волк выступал верным помощником (отголоски божественного, тотемного почитания), где-то глупым, вечно оболваненным зверем, но чаще – жестоким, свирепым хищником. В колыбельных к непослушным детям приходил «серенький волчок»…

У Игоря долго не получалось нащупать идею рассказа, он заходил с разных сторон, но не слышал внутреннего возгласа: «вот оно!», не мог ухватить мелькавший хвост. Чуть было не начал писать об оборотнях на Луне, но, погуглив, наткнулся на рассказ «Быстрые сумерки» (фамилию автора не запомнил), в котором на орбиту послали команду космонавтов-оборотней. За неделю до окончания приема текстов он прекратил копаться в волчьей шерсти и сказал «сдаюсь». Устроил себе разгрузочный день с пивом и телевизором. Глянул скопившиеся хоррор-новинки и две серии сериала о маньяке, который не стал досматривать, потом залип на научно-познавательном канале. На середине программы о саранче он поставил видео на паузу, сходил в кабинет за блокнотом и ручкой, вернулся, перемотал на начало программы, включил и стал писать.

«Зеленая саранча: спокойная, любит уединение (ее отталкивает вид других особей). Черная саранча: агрессивная, стадная (тянется к толпе – так рождаются стаи). Т. е. две формы – активная (черная) и пассивная (зеленая).

Щекотка запускает метаморфоз, трансформацию. Если щекотать задние ноги зеленой саранчи, то она превратится из уединенного лентяя в разрушителя, т. е. в черную саранчу. Обратимость процесса: в долгой изоляции саранча снова зеленеет. [Человек в камере? Уже спокойный…] Причина метаморфоза: серотонин, который выделяется при щекотке (этот гормон есть и у человека) и меняет поведение саранчи.

Метаморфоз поведенческого изменения близок к человеческому: мы тоже меняем поведение исходя из обстоятельств. Меняем образ жизни. Подчиняемся общественной трансформации.

[Обыграть в рассказе трансформацию: 1) напрямую: человек, который превращается в прожорливую огромную саранчу (если долго щекотать?); 2) метафорически: люди – самые изменчивые существа на планете.]

[Закончить рассказ сценой нашествия людей-саранчи на город?]»

В итоге родился рассказ «Зеленое и черное», который взял конкурсное серебро и приз темных судей.

– Значит, поступим так, – сказал Игорь. – В церковь не пойдем: чего мы там не видели? Гуляем дальше, высматриваем кафе с вкусными напитками. Все согласны?

Он почувствовал, как Ник закивал. Еще несколько секунд они были одним целым, три человека с общими нервной системой и сердечным ритмом, а потом Игорь разорвал объятия.

Дорога спускалась к морю. Выставленные на тротуар столы и стулья приглашали присесть в ажурной тени и дождаться официанта. Высокие кактусы, раскинув по каменным стенам свои плоские стебли, поджидали кого-то в переулках. Сплоченные кусты фуксий скрывали несуществующие тайны. Желтые лица подсолнухов влюбленно глядели на белое солнце.

Торговая улица известила о себе туристическим шумом. Игорь, Марго и Ник вошли в ее зычное русло и погребли вправо, но улица неожиданно закончилась замусоренной парковкой. Дальше на несколько километров протянулась узкая полоса убогого галечного пляжа (местами высились груды камней), отделенного асфальтной дорогой от территории небольших отелей. Над скалистым албанским берегом, укравшим бескрайний горизонт, плыли серые облака. Налетел освежающий ветерок.

Они развернулись и пошли назад, в сторону автобусной остановки. Стойки с сувенирами, футболки с фамилиями Месси и Роналду («легендарные греки!»), рестораны и бары. Игоря привлекла вывеска «пиратского» ресторана с Веселым Роджером, но Марго и Ник потянули его дальше, к светлой террасе прибрежной кафешки. Они устроились среди разноцветных подушек и картин с видами острова. Ник заказал безалкогольную «Пина коладу», Игорь взял бокал греческой «Альфы», Марго решила обойтись водой, прихваченной из отеля.

– Вкусно? – спросил Игорь.

Ник на секунду оторвался от коктейля.

– Очень.

– Я рад. Ну что, расскажешь?

– Что?

– Сегодняшний сон.

Ник опустил взгляд в стакан и продолжал пить до тех пор, пока трубочка не зашелестела разочарованно между не успевшими растаять кубиками льда. Ник снял с края бокала ломтик ананаса и расправился с ним в два укуса. Игорь и Марго терпеливо ждали.

– Еще один стакан, и расскажу.

– Это шантаж… – начала было Марго, но Игорь уже поднял руку, подзывая официантку.

* * *

«Я расскажу сон, который приснился сегодня, после целого дня на острове.

Рано утром мы пошли на автобус, который едет в Роду. Рода это маленькая деревня, недалеко от оттеля, поэтому есть бессплатный трансфер. На самом деле мы собираемся ехать туда сейчас утром понастоящему, но мне приснилась поездка ночью. Как будто я уже там побывал.

Во сне мы сели в автобус и поехали по узкой дороге. Когда встречались 2 автобуса, каждый из водителей показывал свое вызшее мастерство. Один отьежал на обочину. А другой акуратно проезжал. А один раз водитель сдал назад и висел над обрывом, а другой проехал.

Когда мы доехали до Роды, нас высадили на остановке, вокруг которой были магазиньчики с сувенирами. Мы шли по колоритным улочкам и встречали рестораны и кафе и разноцветные домики. По правой строне был небольшой отель с водными горками, а по левой прокат мопедов. Мы с папой предстовляли на каком будет гонять. Мама много фоткалась. По улочках гуляли котики. Также они лежали на машинах, у одного черного котика не было уха.

Потом мы зашли в церковь. На входе была арка-колокольня. В церкви был небольшой алтарь, копилка на пожертвования. За копилкой была большая икона и много маленьких. Места мало на 4 человека. Потом мы пошли к морю, где мне захотелось пить. Папа дал мне деньги и сказал, что я могу сходить магаз. Я купил Кокаколу лимонную и вышел на улицу. Родителей не было. Я побежал к пляжу – нету. В настоящей жизни я бы ждал возле магазина, но во сне я рванул в ту маленькую церковь (как я думал что может родители ждут там). Когда я подбежал к церкви, прежде чем войти я остановился и положил руки на колени чтоб избавиться от отдышки. Потом я зашел внутрь. Родителей не было, зато в дальней части (хоть она была маленькая) церкви стоял отвернутый человек. Он стоял в тени, я видел только что он высоки. Он стал поворачиватся и тогда я увидел что у него странное вытянутое лицо, похожее на противогаз (когда папа работал в офисе, то однажды принес домой совецки противогаз, их продавали дешево на работе со склада). Страшный человек медлено повернулся и показал свою голову – голову волка. Я рванул не оглядываясь. Я бежал по маленьким улочкам, и после нескольки минут бега я повернулся. Оно стояло передомной и оно прыгнуло на меня, но папа (незнаю откуда он взялся) сбил меня с ног и спас.

Это разбудило меня. Я лежал в кровати и вдруг послышался лай в коридоре и затем голос девушки, она говорила по английски:

– Извините, это моя собака.

Я лежал в холодном поту и слушал что еще она скажет. Но ту начала гавкать собака и в коридоре закричал какойто мужик. И я опять проснулся. Теперь понастоящему».

* * *

– О чем думаешь? – спросила Марго.

Она сидела на лежаке, стряхивая налипший песок со стройных ног. Соломенный зонт поистрепался, и сквозь прорехи на ее лицо падали солнечные овалы.

– Не о чем, а о ком, – сказал он.

– И о ком же?

– О тебе кончено.

– Даже так. И что именно?

Игорь протянул руку и коснулся ее щиколотки.

– Ты похожа на нимфу.

– Ух ты, целый комплимент!

– И волосы твои отсвечивают коринфской медью.

– И все это ты надумал, глядя в противоположную от меня сторону?

– Зафиксировал твой образ в голове и любовался им.

– Ну и верткий вы народ – писатели.

Он улыбнулся и погладил ее по коленке. Покрутился на продавленном лежаке, надвинул панаму на лицо и закрыл глаза.

– Ник купается? – спросил он, чувствуя жгучее солнечное тепло сквозь ткань панамы. Тень ушла, но лень было сдвигаться, лишний раз шевелиться.

– Да.

– Видишь его?

– Вижу.

– Хорошо.

На самом деле он думал о Нике. О многом, что касалось сына, вперемешку. Кое-что из этого было чувствами, мимикрирующими под образы и воспоминания. Часть – тревогой, навеянной двумя неспокойными ночами. Немного грусти об утраченной нежности. Щепотка планов и дилетантского психоанализа.

«Вернемся в Минск – будет спать сам, всегда, без исключений. Поплачет и привыкнет. Если не дадим слабину, то через месяц забудем о проблеме».

Они вовремя не поставили сына на место (или не уговорили себя), и Игоря мучал вопрос: каких ждать последствий? Как это скажется на психике Ника? Как отразится на его будущей сексуальной жизни, на отношениях?

В своей комнате, в Минске, Ник в основном делал уроки и играл. Каждый божий вечер придумывал предлоги, чтобы не спать одному. Главный аргумент – страх темноты. Марго объясняла, проговаривала. Игорь пытался подкупить: новая кровать в виде гоночного автомобиля, постельное белье с принтом Minecraft, смешные силиконовые ночники. Срабатывало на одну-две ночи. Потом снова – умоляющий взгляд Кота в сапогах, нытье, истерики. Уложенный отдельно, Ник долго не мог заснуть, просыпался ночью и приходил к ним: волочил одеяло по полу и, сонный, забирался на родительскую кровать, ввинчиваясь между папой и мамой.

Отчасти Игорь надеялся, что никаких последствий не будет, скорее наоборот: Ник чувствует их тепло и заботу, впитывает модель сплоченной семьи. И не почувствует ли он себя отвергнутым, если резко изменить правила?

А может, дело действительно в темноте и ночных кошмарах?

Игорь понял, что боится предстоящей ночи.

Третья ночь на острове.

На счет три все заканчивается, и не всегда хорошо. Хома Брут не даст соврать.

«А если не спать всю ночь? Перехитрить, обмануть…»

Он понимал, что это глупо, что Марго – даже будь он весьма красноречив – не позволит ему «издеваться» над сыном. Да и что они будут делать? Сидеть до утра на пляже? Пялиться в телевизор, который вещает исключительно на немецком? И как долго им не спать? До крика петухов? Цикад?

Глупо, да. Но, будь выбор за ним, он бы попробовал. Не стоит недооценивать силу воображения. На пару с Ником они нафантазировали бы самый светлый хеппи-энд, сюжетно подкрепив его выполнением ритуала – ночным бодрствованием. Ник с радостью принял бы правила игры…

«Или попробовать?»

Игорь повернул голову набок – панама съехала и упала на песок – и открыл было рот, собираясь начать с фразы: «Отпустишь двух писателей в ночную?», но Марго на шезлонге не было.

Он приподнялся на локтях и посмотрел по сторонам.

Ник и белобрысый мальчишка возводили песочный замок. Оба строителя были увлечены процессом, отвлекаясь только на неуклюже, вразвалочку, как ребенок, который недавно научился ходить, кружащую вокруг замка малявку, скорее всего – сестру белобрысого мальчика. Ник не подпускал малявку, как бы случайно оказываясь между ней и строительным объектом. Его напарник, по праву брата, отгонял более грубо, периодически замахиваясь пластиковой лопаткой. Малявка надувала щеки, но не сдавалась.

Две девушки, держась за руки, зашли в море, потоптались и, загорелые, стройные, поплыли наперекор ленивой волне. Азиатская парочка перекидывалась мячом у берега.

В воде Марго тоже не было. Видимо, ушла в туалет. Но почему не сказала, чтобы он присмотрел за Ником?

Игорь поднялся и, обойдя округлого волосатого дядьку, который, кажется, заснул на лежаке с сигаретой во рту, подошел к сыну.

– Всем привет. Крутой замок.

– Угу, – буркнул Ник.

Белобрысый мальчишка увлеченно копал ров.

– А где вход будет?

– Нигде.

– Как тогда внутрь попасть? Нужен подъемный мост.

– Пап!

– Ты маму не видел?

– Не-а.

– Она не сказала, куда пойдет?

Ник покачал головой.

– Понял. Пройдусь к бару, посмотрю. Ты только сам в воду не лезь, добро?

– Хорошо.

– Тебе что-нибудь принести?

– «Спрайт»!

– Заказ принят.

Он вернулся к лежаку за телефоном и деньгами: решил взять в баре человеческого виски.

Непонятно переговариваясь, работники устанавливали музыкальную аппаратуру: намечался концерт. Игорь присмотрелся к грекам повнимательней, как писатель: кустистые брови, острые лица.

Марго сидела на веранде в компании Оксаны. В руках подруг отекали конденсатом бокалы со слоистыми коктейлями. Поздоровавшись с учительницей, Игорь посмотрел на Марго с упреком.

– Проснулся, тебя нет, Ник у воды копается.

– Нашел себе друга.

– Надо было мне сказать, что отойдешь.

– Я говорила. Ты вроде как кивнул.

Игорь вздохнул.

– Я на пляж.

– Не опекай его излишне. Ему надо взаимодействовать со сверстниками.

– Не буду.

Марго послала ему воздушный поцелуй, который увяз в облаке табачного дыма, производимого Оксаной.

Дойдя до угла барной стойки, Игорь поддался соблазну и свернул направо, к главному корпусу. В зоне ожидания кучковались туристы с чемоданами. Игорь пересек холл и попал в сувенирную лавку. Цены на сигареты были грабительскими, но, пока искал в себе силы уйти, он оказался у кассы с мятым полтинником евро в руке.

– «Кэмел» синий, зажигалку и этот журнал.

Он забрал сдачу, спрятал сигареты с зажигалкой в карман плавок и двинулся к пляжу, на ходу рассматривая журнал «Боги Древней Греции». Это был детский журнал из серии «Я люблю мифологию» с иллюстрациями некоего Иулиоса Марулакиса. Текст был на русском, но в выходных данных значилось афинское издательство Agyra.

Чтобы компенсировать покупку сигарет, он взял в баре бесплатный виски, который разбавил колой, «Спрайт» для Ника и вернулся на пляж. Ник и белобрысый мальчик занимались новым проектом, судя по пропорциям – маяком. Настырная малявка возилась в руинах замка.

Игорь распаковал пачку и закурил, чувствуя себя предателем. Откинулся на лежаке и полез в телефон. Интернет худо-бедно тянул. Игорь открыл галерею, выбрал снимок визитки Гермотима, запомнил адрес сайта и, перейдя в браузер, вбил его в адресную строку.

Помимо фотографий товаров, Гермотим выложил несколько снимков себя любимого. Гермотим у входа в лавку. Гермотим приложил к уху монетницу-ракушку, один в один как подарил Нику. Гермотим за работой. Штаны и футболка кожевника на фотографиях были чистыми, седые волосы причесаны, а среди рабочих завалов на столах не маячила полная окурков пепельница.

Рекламный текст сообщал:

«Geia sas! Греки используют эту фразу для приветствия и пожелания здоровья.

Сейчас я снова называю себя Гермотимом, и это мой магазин на Корфу.

Для вас я обычный ленивый грек. Люблю философствовать, пить узо, валяться в одиночестве под греческим солнцем. Когда я этого не делаю, то создаю из кожи разные вещи. Исключительно ручная работа и никакого китайского барахла. За чужие дизайнерские проекты не берусь.

В мой магазин запрещается входить людям в купальниках, даже если у вас канонические тела атлетов. Курить в магазине можно только мне. Не приносите с собой еду и напитки, разве что они будут надежно спрятаны на дне вашей сумки. Если ваши дети имеют привычку хватать все, что видят, оставьте их на улице.

Входите в магазин с открытой улыбкой и трезвой головой. Не задавайте дурацких вопросов. Читайте умные книги – не в моем магазине, а вообще. Без пытливого ума не познаете истинного, здравого; одними чувствами будете слепы и глухи.

Вот и все. Заходите, кого не отпугнула моя прямота.

Гермотим Макрис»

В панели навигации Игорь ткнул пальцем в заголовок «Заметки».

Первая заметка сообщала об античном обычае инкубации (храмового сна):

«Уединение в священном месте (храме, пещере и др.) совершалось для установления контакта с божеством, обретения мудрости посредством пророческого сновидения, выздоровления, перехода в иные миры. Практики религиозных сновидений включают в себя молитву, изоляцию, истязание плоти (например, индейцы отсекали сустав пальца, чтобы получить вещий сон), контакт со священным объектом (например, шкурой волка), инкубацию; возможны комбинации элементов. Инкубация практиковалась в Египте со времен минойской цивилизации. Олимпийские боги не одобряли подобные практики, поэтому о них молчит Гомер. Пещеры и расселины использовались для инкубации, т. к. считались входом в загробный мир…»

– А где мама? – Ник кинул надувной круг между лежаками и махом выдул стакан «Спрайта».

– С Оксаной.

– Это которая злая?

– Я бы сказал – серьезная. Лови познавательное чтиво.

– Не хочу читать.

– Там картинок больше, чем текста.

Ник взял журнал и плюхнулся на лежак. Судя по скорости переворачивания страниц, он действительно читал.

– Что там про Аполлона? – спросил Игорь, подумав об искусно сделанной маске из лавки Гермотима.

– Аполлон… – Ник поискал. – Нашел! «Аполлон – сын Зевса и земной красавицы Лето (Латоны). Круг обязанностей Аполлона был весьма широк. Бог света, покровитель наук и искусств, предводитель девяти муз, врачеватель, охранитель стад. Аполлон предсказывал будущее, его почитали в Дельфах, где находился знаменитый оракул».

– Негусто.

– А что такое «оракул»?

– Это жрец, который озвучивает предсказание божества.

– А Дельфы?

– Город в Древней Греции. Что такое «музы», знаешь?

– Знаю, по музыке проходили. Те, кто пишут вместо тебя.

Игорь поперхнулся виски с колой.

– Ага, если бы.

Ник перевернул еще несколько страниц.

– О, головоломки!

– А про богов тебе не интересно?

– Интересно. Но сначала головоломки.

Игорь вернулся к сайту Гермотима. Темой другой заметки были вспышки на Солнце:

«Солнечные вспышки могут иметь катастрофичные последствия для человечества. Энергетические бури поднимаются при коронарных выбросах. Потоки солнечной плазмы, движимые магнитным полем короны, иногда затягиваются узлами. Накопив критическое количество энергии, узлы лопаются – и Солнце выплевывает плазму (поток высокоэнергетических частиц) в космос.

Солнечные вспышки случаются постоянно, чаще всего они незначительны. Атмосфера и магнитное поле Земли защищают нас от губительных ударов плазменного хлыста (но кому-то придется принять таблетку от головной боли) и даже развлекают полярным сиянием.

Угрозу представляют крупные выбросы огненной плазмы, направленные в сторону Земли. Когда-нибудь супервспышка нанесет поистине сокрушительный удар: сварит в радиационном бульоне орбитальных астронавтов, тяжелые ионы уничтожат всю электронику, откинув человечество в каменный век, проредит численность суицидников, метеозависимых и сердечников (слипшиеся эритроциты сорвут джекпот из инфарктов и инсультов) или – худший из вариантов – разорвет атмосферу планеты в клочья…»

Предсказать содержание следующей заметки не взялся бы и оракул.

«Шаман одевается как скелет, переходит границу между мирами, обретает новые качества и общается с духами. Духи убивают шамана и обгладывают до костей. На голый скелет наращивается новая плоть. Обретя новое тело, шаман воскресает.

Трактовки и применение костей: человеческая суть; бренность; предок, мертвец; атрибут для гадания; строительный материал – хранилища и часовни…

Следы шаманизма в греческой культуре: рассказы о философах-магах, одновременно присутствующих в двух местах (биолокация), занимающихся целительством и воскрешением мертвых; Аполлон-стреловержец (ср. шаманские стрелы; шаман северных краев Абарид вручил своему учителю Пифагору стрелу Аполлона Гиперборейского); поющая голова Орфея (см. прорицающие головы в скандинавской мифологии); азиатские черты Аполлона в “Илиаде”…»

Игорь нахмурился. Инкубация, солнечные вспышки, шаманизм… Какое отношение это имеет к ремеслу кожевника? Как поможет продажам?

Раздел «Цитаты» содержал единственную запись:

«Критон. Странный сон, Сократ!

Сократ. А ведь смысл его как будто ясен, Критон.

Критон. Даже слишком, конечно».

Игорь закрыл сайт, вбил в поисковик «Гермотим». Пробежал взглядом по выдаче.

«Древнегреческий мистик… Мудрец архаической эпохи… Астральный путешественник…» Некислое портфолио! Так, что еще? «Шестой век до нашей эры… Аватар Пифагора, шаманская привилегия перерождаться… Мог несколько дней странствовать в снах…»

Игорь спрятал телефон, осушил стакан и отошел к прудику с черепашками. Поджег сигарету, затянулся, мазнул взглядом по ресторанной террасе. Островок бара скрывал столик, за которым сидели Марго и Оксана. Игорь сбил пепел под ноги и помахал Нику, который высматривал его, сидя на лежаке. Ник увидел папу, успокоился и вернулся к журналу.

– Растет малый?

Игорь посмотрел на круглое, рыхлое незнакомое лицо, подернутое сигаретным дымом. Мордатый мужик – кажется, тот самый, что кемарил с сигаретой, – показал подбородком в сторону пляжа.

– Твой сын?

Игорь кивнул.

– Сколько уже? Двенадцать?

– Почти одиннадцать.

– Взро-ослый! – уважительно протянул мужик. – Ты смотри, глазом моргнуть не успеешь, скажет: папа, пока.

– Запросто. Уже огрызается вовсю. Переходный возраст.

– И хорошо! Радуйся этому. Вот если, как задрот, слушаться во всем будет – у тебя проблемы. Он должен огрызаться. Должен. Научится на тебе, а потом в жизнь пойдет. А там надо добиваться целей – по работе, в жизни… Так что должен. А если будет размазней послушной, вот это вот все, иди уроки делай, и пошел сразу, тогда это жопа…

– Вы меня успокоили.

– Давай на ты! Серега.

– Игорь.

Мужик тряхнул его руку, словно проверял, крепко ли она держится в плечевом суставе.

– Ну реально ведь! Вот завтра выйдет на улицу, а ты такой: как он там без меня, кто ему мороженку купит? – Говоря, он качал головой, как игрушка на приборной панели автомобиля. – У меня тут у знакомого сын, семнадцать или восемнадцать, и такой: мам, хочу это, мам, купи то… Да сам иди и купи! На тебе денег – и иди. Кстати, тоже очень важный момент. Если он чего-то хочет, нельзя сразу бежать и покупать. Категорически. Когда ты ему покупаешь, он настраивается на тебя. А когда даешь деньги – он уже думает, а надо ли ему это или нет. Начинает соображать. Он сам должен пройти весь процесс: отстоять в очереди, посчитать деньги, отдать продавцу, взять сдачу, получить товар, проверить, принести… В семь лет дети в Таиланде уже торгуют, деньги зарабатывают и прочее! Поэтому к жизни уже приспособлены в двенадцать-тринадцать лет. А у нас в тридцать лет ходит: ма-ам, дай денег на проезд…

* * *

Они сидели за столиком под сенью мандаринового дерева, пили вино и смотрели на вызревающий закат. В ребристом зеркале моря закатные переливы обретали анимационную подвижность, море затянуло серебром, порозовело и внезапно вспыхнуло фантастической палитрой алого.

– Так вот куда деваются яркие краски, – сказал Игорь.

– Ты о чем?

– Выгоревшие ставни, стены, трава… Закатные ресурсы.

– Наконец-то решил написать романтическую вещь?

Марго положила голову Игорю на плечо. Опомнилась – и принялась фотографировать. Отдыхающие толпились вдоль берега, несколько человек забрались на блестящие, отливающие коралловым камни волнореза. Все словно ждали, когда из пылающего моря выйдет Посейдон.

Ник тянул поиграть в пинг-понг, но Игорь отвлек его телефоном, чтобы насладиться живой музыкой. Бассейны светились неоном, на плоской крыше одного из корпусов гремела вечеринка (оказалось, на крыше работает мини-бар), осторожные гекконы выползали из стенных щелей. Игорь и Ник оставили Марго с навязчивой Оксаной, которая потягивала у бассейна покупное шампанское, и сходили за ракетками и шариком. На пятой партии Ник выдохся и попросился в номер.

«Приглашение на казнь…»

Игорь стряхнул мрачные мысли, и они пошли забирать Марго.

– Мама, я, наверное, сегодня не засну, – сказал Никита, лежа между ними на кровати.

– Почему?

«Потому что боится волка».

– Там громко играет музыка.

– Сейчас папа дверь закроет. И музыка не будет мешать.

Игорь встал и прикрыл балконную дверь. Луна спряталась за невидимые облака, черное небо казалось халтурной декорацией.

– Пора бы и честь знать, – сказал он, глянув на часы. – Вот как отдыхать тем, кто живет в самом эпицентре грохота?

– Наверное, скоро закруглятся.

– Вы с Оксаной уже поклялись кровью в вечной дружбе?

– Чего? – не поняла Марго.

– Это из фильма «Оно», – пояснил Ник, – про страшного клоуна.

– Все с вами ясно. А потом ночью… – Она осеклась под взглядом Игоря, который сигнализировал «не напоминай», и виновато улыбнулась.

– Мам, а что бы ты делала, если бы все люди на планете побрились налысо?

– Не знаю. А ты?

– Я бы фоткался, выкладывал в соцсеть и прославился бы. Я бы не стригся, отращивал волосы дальше, и никто бы меня не догнал. И я попал бы в книгу рекордов Гиннеса.

– Отличный план, – сказал Игорь. – А теперь спать.

Ник закрыл глаза и довольно быстро засопел. Но вскинулся, когда Игорь положил телефон на тумбочку.

– Мамочка! Мама! Там что-то упало… Дай руку…

– Все хорошо. Это папа шумит. – Марго взяла его за руку и держала, пока Ник снова не уснул.

Игорь лежал с открытыми глазами, одолеваемый жуткими предчувствиями, как приговоренный: ждал нового вскрика.

– Не спишь? – шепотом спросила Марго.

– Нет.

– Я Оксане рассказала о кошмарах Никиты…

– Она еще и сомнолог?

– Зря ты. Вам надо поговорить, очень умная женщина.

Игорь прикусил язык: принижать других людей, часто малознакомых, – поганая привычка.

– Она считает сны мифическим местом, в котором когда-то был создан… нет, она сказала, выдуман наш мир. Это место не ограничено временем и пространством, там есть только общая вечность, которая существовала всегда. Поэтому во сне мы можем мгновенно перемещаться из одной точки в другую, из прошлого в будущее и обратно.

– И как это нам поможет?

– Никак. Просто решила рассказать. Не надо было?

Игорь почувствовал укол совести.

– Почему? Надо. И довольно интересно, хотя и не ново.

Ник забормотал во сне. Игорь потрогал его лоб. Едва теплый, нормальный, если учесть духоту в номере при закрытых дверях. Ник перевернулся на другой бок и затих.

– Спокойной ночи, – сказала Марго.

– Спокойной, – ответил Игорь.

Музыка стихла.

Он лежал в этой первобытной темноте, чувствуя себя ребенком в незнакомом доме. Прислушивался к далекому вою и пещерным шорохам и вдруг понял, почему человек придумал сон. Чтобы эта темнота быстрее закончилась. Чтобы не видеть и не слышать ее. Чтобы сбежать.

Правда, на обратной стороне бодрствования человека поджидали кошмары. Игорь не раз использовал сновидения как прием в своих текстах, но до сегодняшнего дня он не казался ему особенно страшным.

Он проснулся в темноте от ощущения чужого присутствия, призрачного давления, относящегося, вероятно, к сновидению, которого он не помнил.

Потянулся за телефоном, чтобы узнать, как близко спасительное утро, сколько еще осталось продержаться. 3:33. Загоревшийся экран осветил стену над изголовьем кровати.

Огромная тень нависала над Ником, слишком высокая, чтобы поместиться на белой стене, – вершина тени, похожая на большую лохматую голову, заползала на потолок. Тень струилась, словно темная вода.

Игорь выключил телефон и повернулся к сыну, стараясь выкинуть из головы сгусток тьмы, в котором его тревожное сознание рассмотрело контур антропоморфного тела с нечеловеческой головой, рывком опустившейся вниз, к подушке Ника, за миг до того, как погасла экранная подсветка.

Сердце учащенно билось, Игорь смотрел на лицо сына, искаженное, потерянное в темноте, и чего-то ждал, боясь поднять взгляд на стену. Его не покидало чувство, что на них, трех людей на кровати, кто-то смотрит. Склоняясь, пялится.

Кто-то или что-то.

Жуткий взгляд невидимого визитера воспринимался как давление слоя холодной воды, в котором, касаясь кожи, плавали гадкие раздавленные медузы.

Воздух закостенел и вонял мокрой шерстью.

Игорю казалось, что он задыхается, вдавленный в донный грунт чем-то невыносимым. Он закрыл глаза и постарался дышать размеренно, как если бы его подташнивало. Это помогло, необъяснимый страх развеялся, и он медленно погрузился в мертвое неподвижное сновидение. Если страшные образы и крутились у его сознания, то не смогли попасть внутрь.

Трупный спазм вытолкнул его на поверхность реальности. Игорь открыл глаза. Было светло и жарко: солнце успело нагреть комнату через задернутые шторы. Похоже, без будильника они проспали начало завтрака, но Игорь был рад, что наступил новый день, Ник не кричал ночью, теперь все будет хорошо.

«Все будет хорошо». Сколько людей использует это универсальное заклинание ежесекундно? И скольким оно помогает?

Он встал, чтобы открыть балконную дверь.

– Солнышко, что с тобой? – спросила за спиной Марго.

Игоря охватила холодная дрожь. В сознание вернулась ночь, лохматая тень расползлась по стене, как клякса, и заполнила собой номер, мир. От скверного предчувствия закололо в животе.

«Ничего не закончилось. Ник еще спит…»

Он повернулся и подступил к кровати.

Ник лежал, вытянув руки вдоль тела, одеревенелый. Его плечи были приподняты, а грудь вогнута, будто в нее уперлись лапы зверя. Игоря потрясло его пустое неподвижное лицо, по которому скользила ладонь Марго.

«Маска…»

Мир яви, как и мир кошмарных сновидений, имел свои глубины, и сейчас Игорь видел, насколько они чудовищны и невероятны. У него перехватило дыхание.

– Солнышко, проснись, – упрашивала Марго наряженным голосом.

Он почувствовал, будто его засасывает в черную мглу. Руки и ноги дрожали, ему казалось, что вместо мышц на кости намотаны размокшие веревки.

«Пожалуйста, открой глаза, пожалуйста…»

– Я не могу его разбудить, – с отчаянием сказала Марго.

Он продолжал парализованно стоять у кровати, чувствуя, как деревянная рама больно упирается в большие берцовые кости, и вдруг подумал, что если сейчас не сдвинется с места, если ничего не сделает, то его вывернет наизнанку, обнажив слизкий белесый налет мерзкого страха.

Какая-то его часть силилась втолковать, что они просто сгущают краски и паникуют на ровном месте. Сейчас Ник откроет глаза и…

Марго ударила сына по лицу. Пощечина прозвучала приглушенно: от потрясения и страха у Игоря заложило уши. Голова Ника качнулась на подушке, щека покраснела, но он не проснулся. Марго зажала рот рукой – той самой, которой ударила Ника.

Игорь справился с оцепенением, бросился к письменному столу и схватил трубку стационарного гостиничного телефона. Он поднес трубку к уху и замер, не зная, куда звонить. На столе лежала ламинированная памятка; плохо соображая, он пробежал взглядом по табличке с телефонами, вдруг засомневался и вернул трубку на место.

В душевой он сунул махровое полотенце под холодную воду и, глядя на свое бледное лицо в зеркале, попытался взять себя в руки.

«Твои шараханья не успокоят Марго…»

Он вернулся в комнату, сел на кровать и приложил влажное полотенце ко лбу Ника. Пока держал, проверил пульс на сонной артерии. Есть. Проверил дыхание. Дышит. Он провел полотенцем по щекам и шее сына. Ник не реагировал. Вернувшаяся паника вцепилась в разум. Игорь выронил полотенце, и оно, развернувшись, упало на лицо Ника. Марго сдавленно всхлипнула и сорвала полотенце.

– Почему он не просыпается? Игорь! Что с ним?!

Он не знал. В голове крутилась фраза «летаргический сон» и мелькало что-то смутное из «Мизери» Кинга: «Пчела… ее укусила пчела, и она впала в кому, а все подумали, что она умерла…»

– Я не знаю, – произнес он вслух.

«Господи, откуда… Я не врач… Врач!»

Он снова бросился к телефону, на этот раз с решительным намерением позвать на помощь.

– Страховка! – ахнула Марго и через секунду вытрясала содержимое сумочки на кровать. Схватила страховой полис. – Набирай! По мобильному! – Она продиктовала номер экстренной связи, потом выхватила у Игоря телефон и, ожидая соединения, набрала полные легкие воздуха. – Доброе утро! Мой сын…

Игорь плохо понимал, о чем она говорит с оператором сервисного центра: до него доходили лишь отдельные фразы. Фамилия. Номер полиса. Адрес отеля.

– Ассистент нашел клинику, – сказала она, договорив. – Они пришлют скорую.

Скорая приехала через час, показавшийся им вечностью. Игорь встретил машину на парковке. Молодой врач, грек с заспанным лицом, поспешил за ним в номер.

Забыв, как дышать, Игорь смотрел на врача, когда тот осматривал Ника. Его заколдованного мальчика. Молодой черноволосый грек был магом, и сейчас он увидит черную печать, порчу, скверну и снимет ее, сейчас, только закончит проверять пульс, дыхание…

– Что с моим сыном? – не выдержала Марго.

Лицо жены показалось Игорю незнакомым – заострившимся, мраморным.

– Отвезем его в больницу.

В дверь протиснулись два санитара с раскладными носилками.

– Скажите, что с ним, – стерильным голосом сказала Марго. – Почему он не просыпается?

– Пожалуйста, не нервничайте, – сказал врач, у которого, вероятно, не было детей. – Сердцебиение четкое, но надо провести диагностику. Соберите вещи мальчика…

* * *

В карете скорой помощи, мчащейся по тряскому серпантину, Игорь боялся смотреть на сына, пристегнутого к каталке. Он шарил взглядом по салону, пытаясь запомнить детали, чтобы потом рассказать Нику, но все пролетало насквозь. От тряски к горлу подкатывал ком тошноты. Игорь обнял Марго, ткнулся губами в ее волосы над ухом, но грохот кузова забрал произнесенные слова.

Марго держала безвольную руку Ника. В указательный палец сына, как крошечная пиранья, впился измеритель уровня кислорода в крови; в пандемию ковида прибор был на слуху, но Игорь никак не мог вспомнить название.

Санитары уткнулись в телефоны. Врач смотрел на Ника, будто на уравнение, решение которого он силился найти.

Игорь снова подумал о летаргическом сне. Что он знал о летаргии, кроме историй о погребенных заживо? Но ведь это про людей, которые кажутся мертвыми, без прощупываемого пульса и различимого дыхания… А Ник дышит, его сердце бьется – он проверял… да и врач… Кататонический ступор? Нет, тоже не то…

– У него бывают истерики? – спрашивал врач у Марго. – Как часто? Что-то могло его шокировать или напугать?

Госпиталь находился в городе Контокали – Игорь посмотрел на офлайн-карте, когда машина остановилась на парковке около большого сине-белого здания, раскрытого, как книга.

Игорь двигался и думал, словно оглушенный. В грязноватой и жаркой комнате ожидания он послушно сел на пластиковое сиденье. Марго вцепилась в халат врача и вместе с ним последовала за каталкой в металлический короб лифта. Двери закрылись, и Игорь остался один. От бессилия, невозможности хоть чем-то помочь хотелось выть.

Женщина в окошке регистратуры ни слова не понимала по-английски, как и несколько равнодушных людей в халатах, пойманных Игорем в коридоре. Он вернулся в комнату ожидания ни с чем.

Напротив сидел неопрятный старик в линялых красных шортах; он поднял голову и мрачно зыркнул на Игоря. Из коридора время от времени доносились ледяные стоны. По невидимым трубам в стене за спиной Игоря шумно бежала вода. Он закрыл глаза и представил, что слышит подземную реку.

Когда открыл глаза, старик пропал. Перед ним стояла Марго. Игорь поднялся и взял ее за руки.

– Его осмотрели, искали травмы…

Только теперь Марго заплакала.

Он обнял жену и принялся гладить по спине. Искал и не находил нужных – хоть каких-нибудь – слов.

– Они собираются делать энцефалограмму мозга, кардиограмму… Мне разрешили остаться с ним в палате…

– Они не говорят, что с ним?

Марго замотала головой.

– Езжай в отель, – сказала она. – Я буду звонить.

– Никуда я не поеду.

– Поедешь.

– Нет.

– Игорь, пожалуйста… Сейчас я не могу думать о вас двоих. Здесь нет условий. Езжай… Вдруг что-то понадобится привезти.

«Я там с ума сойду».

Они молча смотрели друг на друга, в ее глазах были мольба и боль, и он сдался.

– Ладно. Только держи меня в курсе всего. И я проведу тебя до палаты.

Ник лежал на современной койке с пультом управления, на белой простыне и подушке, накрытый тонким белым одеялом, среди белых стен, с повернутой набок головой. Неподвижный среди этой белизны, сливающийся с ней: трехдневный загар стерся, точно грим, а черты лица сделались резкими. Лицо сына выглядело истощенным, руки и ноги под одеялом показались слишком тонкими, как кости. Игорь вспомнил заметку о шаманах на сайте Гермотима, тряхнул головой, сморгнул и принялся рассматривать палату.

Новенькая мебель. Шкаф, тумбочка, передвижной столик. Откидное кресло, на котором, видимо, будет нести вахту Марго. Умывальник. Бандура кондиционера над окном. Икона над койкой… Игорь задержался на ней взглядом, мысленно сбивчиво прося о помощи, о чуде, если понадобится.

Вошедший в палату медбрат затараторил на греческом. Игорь понял, что его просят уйти. Он обнял Марго, напомнил, чтобы звонила по любому поводу, затем коснулся пальцами щеки Ника. На пороге он остановился и бросил взгляд в открытые двери ванной комнаты – на душевую кабину, табуретку и вешалку для капельниц. Представил, что на этой табуретке будут обмывать бесчувственное тело его сына, сжал челюсти и вышел в коридор.

* * *

Он сел в такси, даже не спросив о цене, и по пути в отель, когда за окном тянулась блестящая кромка воды, которую вскоре сменили холмы, поросшие вереском и кипарисами, старался очистить голову от любых мыслей. Разумеется, не вышло. Тогда он попробовал спрятаться в воспоминаниях – и оказался в прошлогодней Сицилии.

Вулканический песок напоминал темно-серую гречневую крупу. Он покрывал ровным слоем дороги, машины, террасы, крыши домов, воображение Игоря, который надеялся расчистить из-под пепла новый рассказ.

Извержение началось ночью с громовых раскатов, поначалу принятых Игорем за взрывы петард. Грохот длился несколько часов, а под самое утро, еще в темноте, вершину вулкана осветило яркое зарево, и кратер сыпанул красными искрами. К обеду вулкан «погас» и закашлялся пеплом.

Они снимали квартиру у подножия Этны, и извержение не только заворожило, но и заставило понервничать. Марго публиковала бесконечные посты в соцсетях. Ник ждал, когда из кратера поднимется космический корабль. Игорь готовился увидеть бегущие по склону потоки раскаленной лавы, как в голливудских фильмах конца девяностых с Томми Ли Джонсом или Пирсом Броснаном.

Для местных жизнь на острове текла своим чередом. Сицилийцы сметали с машин опустившуюся в долину вулканическую пыль и ехали на работу, отвозили детей в школу. На подъездных дорожках скапливались большие мешки с песком, которые потом увезут коммунальщики.

Игорь собрал горстку вулканического пепла в зиплок-пакет, прихваченный в аэропорту. Парочка твердых частиц впилась в ладонь, и он додумал, как они проникают под кожу и заражают его… древним злом, спавшим на дне вулкана или еще глубже, намного глубже.

Следующей ночью его разбудило шарканье ног: Ник пересек комнату, распахнул окно, и тогда Игорь окончательно проснулся, выскочил из постели и подскочил к сыну. Он обхватил его со спины, словно боялся, что тот перевалится через подоконник, пускай квартира и находилась на первом этаже. Ник стоял напряженный, он вздрогнул, пробормотал что-то и вернулся в кровать. На подоконнике остался пустой пакет, из которого Ник высыпал вулканический песок.

«Или… он его съел?» – неожиданно подумал Игорь, когда такси затормозило перед главным корпусом отеля.

* * *

Игорь расплатился и побрел к своему корпусу, глядя на отдыхающих непонимающим взглядом: как они могут радоваться, наслаждаться? Неужели еще вчера он был таким же беззаботным, расслабленным, растворенным в греческом безвременье? Черные душные мысли тяжело ворочались в голове. Он словно взирал на мир с глубины, куда проникали приглушенные звуки.

Он долго искал свой номер, пока не понял, что ошибся корпусом. Каждую минуту проверял телефон: новостей от Марго не было, а он боялся написать или позвонить сам.

Войдя в номер, Игорь сразу почувствовал густую сигаретную вонь. Балконная дверь была открыта, он рывком откатил ее до упора и, вывалившись на балкон, вцепился в перила.

– Тебе, сука, курить больше негде? – заорал он на бритоголового бородатого мужика, смолящего этажом ниже. – Ребенок твое дерьмо нюхать должен?

Мужик нахмурился. Борода его казалась привязанной.

– Was?

Игорь отступил, задыхаясь.

Ребенок… Почему он прикрылся ребенком? Потому что хотел, чтобы Ник оказался здесь, в номере? Его Ник с бесконечными вопросами и предположениями…

Игорь понял, что не сможет просто лежать на кровати и ждать новостей. Ему не следовало уезжать!

«Вернусь в госпиталь, пойду пешком, всего тридцать километров, чем дальше, тем лучше, чтобы не думать, чтобы устать… И пока буду идти, позвонит Марго и скажет, что все хорошо…»

Он написал Марго и стал ждать, но она не отвечала (даже не просмотрела сообщение), он не выдержал и принялся собирать вещи: зубные щетки, свою и Марго, бутылку воды, шлепанцы, футболку, трусы, носки Марго – она, кажется, собрала только вещи Ника. Увидел на столе монетницу в виде морской ракушки, схватил бездумно и бросил в сумку. Проверил паспорт, деньги и вышел из номера. У большого бассейна кольнуло сомнение, – закрыл ли дверь? – но он не стал возвращаться.

– Привет, – глухо сказало продолговатое размытое пятно, вставшее на пути. – Надо поговорить.

Пятно взяло его под руку и отвело в конец барной стойки, недалеко от прохода к хозяйственным постройкам. На стойке стояли два полных стакана с прозрачной жидкостью и пустая пепельница. Он сфокусировался на этих предметах, а потом перевел взгляд на пятно.

– Присядь, – сказала Оксана и забралась на треногий барный стул.

Он заторможенно смотрел на женщину, пытаясь понять, что она хочет.

– Мне очень жаль, – сказала она. – Но его еще можно вернуть.

На темной шелушащейся коже блестели капли воды.

«О чем она говорит? Вернуть? Кого?.. Ника?..»

– Откуда?.. Вам звонила Марго?

Вместо ответа она похлопала ладонью по соседнему стулу. Наманикюренные ногти оставляли в воздухе бледно-красные полосы, похожие на ленты крови в воде.

Пока оглушенное сознание Игоря подбирало слова, оглушенное тело уселось на стул.

Оксана кивнула и закурила. Сигарету и зажигалку она, видимо, все это время держала в руке. Она затянулась и повела дымящей сигаретой, словно окуривая пространство рядом с собой. Игорь почувствовал запах горящего лавра.

– Пей, – сказала она и отпила из своего стакана.

– Серьезно? – выговорил он, слыша собственный голос иначе, будто у него были заложены уши.

– Пей, – повторила она.

Игорь мотнул головой.

– Мне надо идти…

– Я знаю. Вижу это… – Голос женщины изменился, сделался слишком хриплым, мученическим. Глаза подернулись мутной пленкой, как у какой-нибудь морской твари. – Но ты собираешься идти наугад…. Я помогу тебе… Дам направление…

– Что… – Он запнулся и опустил голову: его испугала надежда, на мгновение кольнувшая сердце, беспочвенная и наверняка ложная.

«Чем она мне поможет? Построит в приложении маршрут до больницы?.. И почему Марго позвонила ей?!»

Он порывисто встал – что-то плеснуло на грудь. Он осознал, что держит в руке полупустой стакан. Холодный горьковатый привкус во рту намекал на то, что он все-таки угостился напитком, причем дорогим джином с тоником, а не бесплатной бурдой.

«Да что со мной… Сижу и пью, когда мой сын…»

– Мне пора.

– Вход там, куда он боялся войти днем… Но входил ночью…

– Долбанулась? – с искаженным лицом проговорил он, схватил сумку и пошел прочь.

– Слушай море… – донеслось вслед.

«Дура чокнутая!»

Он вышел на набережную. На оконечности мола, вдоль которого стояли друг за другом рыбацкие лодки, торчало что-то похожее на уродливый черный маяк, которого раньше не было.

Игорь свернул влево и двинулся по пыльной дороге мимо диких садов и недостроенных домов. Он держался обочины, в тени оград и деревьев, хотя дорога пустовала. День был пронизан испепеляющим солнцем, воздух дрожал от звона цикад. Слова полоумной Оксаны цеплялись за сознание, и он пытался от них избавиться, словно от налипших на лицо водорослей. Ужасно ломило затылок.

Рода возникла внезапно, обступила домами, между которыми были натянуты веревки с бельем. Скутеры и мотоциклы жались к обшарпанным стенам. Игорь не помнил всей дороги к деревне – по ощущениям, его переместили из одного места в другое.

К церкви Святого Георгия.

Он прошел в арку звонницы и непонимающе повел головой. В мыслях путались горе, страх, голоса Оксаны и сына:

«Вход там, куда он боялся войти днем…»

«Я туда не пойду!»

Он сжал голову и зажмурился, как от сильной головной боли.

«А что, если Ник не проснется? Что, если он…»

Есть мысли, которых сознание вынести не может. Есть мысли, которые нельзя додумывать до конца – иначе сойдешь с ума. Как можно это представить? Как объять? Только из всепоглощающей любви взрастает такой неизъяснимый страх, подлинный кошмар.

«Все будет хорошо. Он здоровый, крепкий мальчик, он борец, он… мой сын…»

В глазах потемнело. Он должен помочь сыну! Должен его найти, пока не случилось нечто ужасное…

«Найти? Что значит “найти”? Он ведь в больнице…»

Игорь достал телефон. Сообщений от Марго не было. Позвонил – она не взяла.

«Вход там…»

Он посмотрел на часовню. На черепице сидел стервятник, выжидательно склонив набок лысую голову. Металлическое распятие на козырьке над входом выглядело ржавым.

«Священное место… Храмовый сон… Что там еще было в заметке?»

Игорь покопался в истории просмотра браузера и открыл страницу с сайтом Гермотима. Выскочило сообщение, что домен продается.

Он спрятал телефон и зашел в храм.

* * *

Крыша церкви была расписана сценами из жизни Святого Георгия. Настенная живопись напоминала итальянские фрески. Золотые паникадила, серебряные иконостасы, иконы в простых деревянных рамах. Красные с золотым узором бархатные занавески на окнах. Свет проникал в открытую дверь и круглое окошко за алтарем. В церковном подсвечнике горело две свечи. Число показалось Игорю символически неправильным – и он зажег третью свечу.

Затем опустил сумку на серую плитку пола, опустился на деревянный стул и стал ждать. Чего именно, он не знал. Или не собирался признаваться даже самому себе.

Головная боль стихла, череп словно наполнился теплым газом. Слипались глаза.

«Я ведь не хочу спать… Это самообман…»

Тем не менее он сдвинул два стула, попробовал улечься на них, встал, пододвинул третий стул и лег боком, подтянув колени к животу. Почувствовал, как дрожит под стульями пол.

«Мне это тоже кажется…»

Ритмичные колебания успокаивали, убаюкивали, как стук колес поезда. Веки медленно опустились, и сознание замерло в спасительной пустоте. Казалось, что время остановилось, и если приложить некоторое усилие, то удастся повернуть его вспять – и тогда все плохое не случится, отменится…

Время шипело, сопротивляясь. Его жалобы были похожи на гул морского прибоя, рокот волн, и тут Игорь понял, что источник шума находится под ним. Он открыл глаза и посмотрел вниз на сумку с вещами.

«Что-то внутри…»

Он нехотя протянул руку и открыл молнию. Порылся и выудил шепчущую «ракушку». Он прижал монетницу к груди и снова закрыл глаза. Гул стих.

Кто-то коснулся его лица. Игорь распахнул глаза, но никого не увидел. Он не чувствовал чужого присутствия. Касание повторилось: его легонько прихватили за ногу выше колена, тут же отпустили. Он не был уверен, что бодрствует. Тяжелые веки пульсировали. Он ощутил прохладные пальцы на шее, на кисти, на щиколотке. Волосы встали дыбом, он вскрикнул, но страха не было: в груди шевелилось что-то теплое, радостное. Сердце распухло и давило на ребра. Он не мог подобрать слова тому, что с ним происходит.

«Она что-то подмешала в джин с тоником…»

Мысль соскальзывала, словно не понимая, в каком из миров ее думают.

Перед глазами плыло, свод храма сделался плоским, уменьшился до единственной картины, на которой мученик Георгий лежал на земле, придавленный большим камнем. Веки Игоря опустились, и внешний мир сжался до тусклой линии, которая медленно превратилась в точку и растворилась во мраке гаснущего сознания.

«Охраняй Ника, – сказал он Марго во сне. – Бди рядом с его телом, пока я ищу его душу».

«Что, если я засну?» – спросила жена.

«Его унесут злые духи…»

Он открыл глаза и с усилием сел.

В круглое окошко сочился угасший свет. Пока он спал, кто-то притворил дверь. Или дверь и, следовательно, храм были другими.

Игорь поморщился от глупой мысли. И отругал себя за еще более глупый поступок: на что он надеялся?

Он вспомнил, где сейчас Ник, и сердце сдавило. Левой рукой он по-прежнему прижимал к груди монетницу-ракушку. Он положил ее на колени и вытащил телефон. Он всем сердцем надеялся на хорошие новости от Марго, но телефон не включался: разрядился. Игорь чертыхнулся и потянулся за сумкой, в которую клал зарядное устройство.

Сумки под стульями не было. Он вскочил, повалив два стула, и осмотрелся.

– Твою!

Он криво усмехнулся. Вот так история – украли сумку в доме божьем. Спасибо, что в карманы шорт не полезли: паспорт и деньги, как и телефон, были на месте.

Он лично бы их сжег, если бы это помогло Нику проснуться.

«А может, он уже проснулся, а Марго не может мне дозвониться! Надо найти зарядное!»

Он выбежал из храма в тусклый, мутный полумрак.

«Уже вечер? Сколько я спал?»

Потерянно оглядываясь, он прошел под аркой.

Грязные сумерки стекали с неба. Силуэты домов тянулись вверх, будто пытались выглядеть угрожающе. Дышалось тяжело: вместе со светом померк и воздух. Кожу покалывало, словно на руки, лицо и шею оседали невидимые частички пепла. Из переулков наползал холодный, липкий туман, высасывал из улицы жизнерадостные звуки, оставляя лишь шорохи, скрипы и стоны.

Игорь почти не удивлялся: сумрачная Рода соответствовала его скверному настроению, обреченности мыслей.

Совершенно не верилось в близость моря. Шлепанцы скользили по брусчатке, швы между камнями, казалось, напитались мраком. Он двигался в сторону набережной: найти зарядное, позвонить Марго…

В лицах прохожих проступали уродливые собачьи черты: отвисшие челюсти, широко расставленные глаза, стиснутые черепа. Его внимание то и дело притягивали серые тени, крадущиеся во дворах за деревьями.

Над пустынным морем горела яркая вампирская луна, к береговым огням, разлитым по бурой воде, тянулась бледная дорожка лунного света. Темное небо бесшовно смыкалось с морем. Уходящая волна обнажала ржавые железобетонные сваи – останки пирса. Грязная пена прибоя липла к огромным валунам, похожим на головы статуй.

Игорь молча смотрел на незнакомые море и пляж, потом развернулся и вошел в «пиратский» ресторан.

– У вас есть зарядное? – Он положил на барную стойку разряженный смартфон. – Мне надо срочно зарядить телефон.

Бармен косил на один глаз. Он кивнул на зону с диванами слева от стойки и ушел.

Игорь присел на обшарпанный кожаный диван. С потолка свисали флаги с Веселым Роджером. В настенных нишах гнездились символы смерти: черепа, кости, черные свечи. Телевизор на стене показывал паутину трещин. Пол был липким, в заведении гадко пахло помойкой.

Он достал из кармана шорт монетницу-ракушку, которая давила на бедро. «Ракушка» зашипела, как дешевая рация. Игорь поднял ее к лицу и открыл застежку.

– Игорь, это Гермотим, – сказала «ракушка». – Я связался с вами из-за мрачных событий, не только произошедших, но и тех, что могут произойти в очень близком будущем.

Игорь неосознанно приложил монетницу к уху.

– Вы послушали пифию и совершили инкубацию. Теперь будет проще поверить в остальное.

– В какое остальное? О чем речь?

– О возможности вернуть вашего сына.

– Вернуть откуда?

– Из владений Аида.

– Черт… И что, я должен поверить в эту чушь?

– Мы разговариваем через кожаную монетницу. Разве это не верно?

Игорь отнял «ракушку» от уха и посмотрел на нее как в первый раз. Спорить с очевидным было глупо. К тому же он хотел верить… верить в то, что может что-то сделать для Ника.

– Верно. Но… Аид?

От возможности существования потустороннего мира и своего присутствия в этом месте у него перехватило дыхание. Ледяной озноб прокатился по телу.

«Слушай море…»

– Не совсем. Для полного перехода необходим еще один ритуал.

– Какой?

– Скоро узнаете.

«Я сплю в церкви и вижу дурацкий сон. Или заснул раньше, в отеле или в траве на обочине, поэтому не помню дороги в Роду…»

– Значит, мой сын в аду? – спросил он, подыгрывая странному сновидению.

– Да. Его псюхе. И когда она забудет, откуда ее похитили, Волчий поселится в соме вашего сына.

– В соме? Это значит в теле?

– Именно так.

– Волчий. Кто это?

– Демон, известный под именем Аполлон.

– Аполлон? Жизнерадостный бог света?

– Ночью он волк, а ночь для него безбрежна. Смерть и забвение вернули его к архаической форме, изначальному обличью. Когда-то ему поклонялись как страшному зверю, тотемному волку – до того, как изобразили совершенным атлетом с арфой. Волчий и раньше был беспощаден, насылал эпидемии, избавлялся от обидчиков, но теперь покровительствует исключительно собственному безумию и пророчествует о гибели сфер. Долгие века, с тех времен, как крестное знамение Святого Георгия уничтожило храмовую статую Аполлона, а вместе с тем и его культ, он пребывал во тьме забвения. Искал лазейку, чтобы вернуться.

– Но почему мой сын?

– Причин и случаев может быть несколько, я не смогу их перечислить, они скрыты от…

– Это из-за того, что случилось в Сицилии? Там было извержение… А ведь вулканы – это врата, так? Спуск в подземный мир, в котором не сиделось вашему сучьему Аполлону! И этот пепел… все из-за него, да? Из-за долбаного пепла? Что это, его споры? Прах? Сицилия ведь была греческой… Почему мой сын, почему он?! Потому что родился с дефектом? Потому что прилетел на Корфу? Потому что ему просто не повезло?!

– Я не знаю. Возможно, вы правы и этот выбор отчасти слеп. В любом случае Волчий искал ребенка. У детей слабо развито рациональное начало, они восприимчивы и чувствительны к потустороннему, их легче завлечь на другую сторону. Волчий выбрал вашего сына, как выбирают место, где вырыть колодец.

– Пусть так. Античный оборотень похитил душу моего сына и собирается поселиться в его теле. Пифия Оксана дала мне мутный оракул, не в гекзаметрах, и на том спасибо… и подготовила к инкубации. А вы кем будете? Зевсом?

– Я лишь желаю стать богом. Прежде чем облечься в это тело и снова взять имя Гермотим, моя душа провела много жизней, человеческих и животных. Кара за мои прошлые поступки еще не исчерпана, я не могу исцелиться от череды перевоплощений.

– Примем на веру и эту фантасмагорию. Что дальше? Почему же вы не хотите возвращения Аполлона?

– Пробуждение Волчьего уже принесло немало бед. Эпидемии, военные конфликты, невиданные вспышки насилия. Его пришествие вызовет чудовищную вспышку на Солнце. Нескончаемые беды и скорбь постигнут мир. Я видел города, наполненные трупами и кровью. Я знаю это в точности. Послушайте меня. – Гермотим продолжал говорить, будто желая предупредить новые вопросы. – Вам наверняка кажется, что я озабочен не спасением мира, что мной движет отнюдь не человеколюбие. Это правда. Люди делают что попало, и я давно потерял к ним интерес. Мной руководит банальная месть. Волчий изнасиловал мою мать, Пифиаду…

– Пифиаду? Подождите… Хотите сказать, что вы Пифагор?

– Это самое известное из моих имен.

– Одуреть. И вы действительно не едите бобы?

– Что?

– Где-то читал, что Пифагор был враждебно настроен по отношению к бобам и запрещал их есть своим ученикам. Что не так с бобами? Они волшебные?

– Обсуждать это бессмысленно. Вам следует сосредоточиться на главном. Волчий не должен вернуться. Время отрицающих науку богов ушло навсегда, пускай так и останется.

Игорь попробовал осмыслить услышанное.

Бармен не возвращался. В дальнем углу ресторана, сдвинув столы, отдыхала компания мужчин. За столиком справа от прохода в закуток с бильярдным столом сидел тощий мужчина, казавшийся высоким, даже сутулясь над кальяном. Он медленно, осторожно поднимал к лицу ручку шланга, хватал губами мундштук и тянул. Игорь не видел дыма, но мужчину это не смущало. В нем виделось нечто от богомола: длинные, тонкие руки, отсутствие подбородка, большие, страшные, широко посаженные глаза.

– И как это работает? Все эти инкубации, осознанные сновидения? То, что происходит сейчас, реально? Или всего лишь сборник пророчеств, которые надо вспомнить, когда проснусь?

– Некоторые сновидения не менее реальны и опасны, чем действительность. Пускай это и реальность иного характера. Кошмары имеют свою сущность. Рассматривайте происходящее как объективный факт. Буквально. Это не только то, что вы видите, но и то, что с вами происходит. Не интерпретируйте, а реагируйте. Аид есть бесконечность последних и первых сновидений. Ты видел, как Волчий вторгся в сон твоего сына, и смог последовать за ним.

– Я снюсь Волчьему?

– Вы существуете в пространстве его мира, его длинного посмертного сна, но не зависите от него. В этом мире вы – эйдолон, привидение, тень, но тень уязвимая.

– Что будет, если я здесь умру?

– Это коснется вашего тела – оно станет пустым.

– Почему вы сами не остановите Аполлона?

– Геракл! Я больше не вижу снов и не могу к нему подобраться.

– Сколько у меня времени?

– Распоряжайтесь этим сновидением. Если пробудитесь, то уже ничего нельзя будет сделать.

Игорь уставился на стену за спиной мужчины, похожего на богомола. Стена шевелилась, будто бетон был кожей, под которой копошились костлявые руки.

Мужчина поднял на Игоря треугольное лицо. Складка гнева перечеркнула его лоб. На губах выступила пена. В глазах горело хищное безумие. Богомол громко скрежетнул зубами и резко встал, коротко дыша через нос.

«Что за черт…»

Он устремился к Игорю, несколькими длинными прыжками преодолел разделяющее их расстояние, размахнулся и ударил. Что-то рассекло воздух над головой Игоря и чиркнуло по черепу – будто ошпарило кипятком, затем раздался звук бьющегося стекла. Игорь повалился на бок и сполз с дивана на пол.

По крупным осколкам толстого красного стекла, на которые натыкались его пальцы, он понял, что ему едва не раскроили голову кальяном. Мелкие осколки впивались в ладони. Он поднялся с карачек и побежал.

Справа с металлическим грохотом, подпрыгивая и кувыркаясь, прокатился одноногий стол. Игорь мог только гадать, что происходит позади. Пыхтящая возня сменилась стуком ног. Над головой Игоря пронесся череп – один из тех, что украшали стены и барную стойку.

Игорь налетел на бильярдный стол и понял, что угодил в ловушку. Из комнаты не было выхода: ни одного окна, на дверях справа – таблички с обозначением санузла. При мысли, что он сейчас умрет, его пробрал озноб.

Он распластался по затертому, рваному, пахнущему тленом сукну и дотянулся до бильярдного шара с цифрой 10. На стол легла длинная костлявая тень, которая выглядела опасной сама по себе. Игорь развернулся.

Хозяин тени оказался дальше, чем он думал. Но быстро приближался с занесенной над головой пиратской саблей.

Игорь швырнул в него шар, красочно представив, словно это была сцена из рассказа, как тот врезается в дикое лицо.

«Получай!»

Шар одновременно попал и не попал в Богомола. Игорь не знал, как такое возможно, но краткое мгновение видел наслоившиеся картинки: на первой – голова мужчины от удара опрокидывалась назад, на другой – шар пролетал мимо и впечатывался в колонну.

Светильник на колонне со звоном разбился. Богомол лишь презрительно фыркнул, замедлившись, чтобы оглянуться на разрушение.

Игорь набросился на него, беспорядочно размахивая руками от страха и подхлестывая себе криком. Клинок сабли плашмя шлепнул по его затылку и спине. Они сцепились и потеряли равновесие. Падая, Игорь уперся плечом во впалую грудь и всем весом навалился на противника. Голова Богомола с костяным стуком шарахнулась о ножку перевернутого стола. Рот Игоря наполнился кислой слюной. Он сграбастал обмякшее тело за грудки и приложил затылком о пол, еще раз, и еще. Схватил подвернувшийся под руку бильярдный шар и опустил на треугольное лицо, на большой мутный глаз. Шар проломил скуловую кость, глаз лопнул, как раздавленный слизняк.

Игорь выронил обрызганный слизью шар, отполз, поднялся на ноги, перебирая по стене руками, и огляделся плывущим взглядом. Компания в углу как в ни в чем не бывало продолжала немую беседу. Бармен что-то поставил на столик перед диваном, на котором до этого сидел Игорь, и вышел на улицу.

Мертвое тело лежало на грязном, в осколках стекла, полу.

Пошатываясь, Игорь вернулся к дивану. Он рассчитывал увидеть на столе зарядку для смартфона, но там стояла глубокая тарелка с горкой темного, лежалого фарша.

Монетница закатилась под диван и шипела голосом Гермотима, монотонно спрашивающим, что случилось.

– Какой-то псих… – выдохнул Игорь, нащупав на ушибленной голове продолговатую шишку, и поведал о нападении.

– На таких нельзя смотреть, встречаться взглядом. Тогда они вас не заметят.

– Кто они?

– Керы. Демоны смерти.

– Это ведь все не по-настоящему…

– Я уже объяснял.

– Может, и тарелку сырого фарша объяснишь?

Он чувствовал возбуждение, которое считал постыдным и неправильным, и старался не смотреть на того, кого убил. Пускай и защищаясь, он совершил нечто жестокое. Даже если это был…

«Я убил демона. Звучит как название рассказа».

Мозг штормило, взгляд прыгал по помещению. Голые черепа скалились из ниш. Мокрая от пота футболка липла к телу. Он пытался вспомнить, как он во все это вляпался.

– Последний ритуал, – сказал Гермотим, но Игорь уже и сам догадался.

Обряд перехода. Чтобы попасть в загробное царство, он должен съесть сырое мясо, потустороннее яство, тем самым притворившись своим – мертвецом.

Он склонился над тарелкой.

Когда все закончится, он скажет Нику: «Ты обалдеешь, узнав, что со мной случилось!» – и увидит, как в глазах сына загорится азарт слушателя.

В фарше копошились белесые личинки.

– Хрена с два! – Он оттолкнул тарелку и, пошатываясь, словно опившийся сатирионом, вышел на улицу.

– Вернитесь, – настаивал Гермотим. – Вы должны завершить переход.

– Где мой сын? Как мне его найти?

– Вернитесь!

Он сунул «ракушку» в карман, миновал колоннаду, нырнул в портик и попал в запущенный сад. Мертвые кипарисы и мирты. Выгоревшая трава. Завядшие серые розы. Уродливые кариатиды: у статуй были безумные глаза и огромный, будто порванный рот. Считалось, что первые статуи упали на греческую землю с неба – подарок богов. Они были живыми и так сильно испугались падения (для статуй время идет иначе), что сошли с ума.

В темноте выли исступленными голосами. В воздухе стоял запах дыма. Из угла здания выскочила скрюченная старуха.

– Мальчик, я ищу мальчика. Короткие русые волосы, выбритые виски, зеленые глаза, шрам над губой…

– Знаю где! – ответила старуха и рассмеялась беззубым ртом.

Она махнула рукой и пошла впереди. Игорь последовал за ней. Он хотел расспросить старуху о мальчике, которого она видела, но, как ни старался, не мог ее нагнать: она всегда опережала его на два шага. Свернув в глухой, грязный проулок, она резко остановилась и ткнула рукой в лоскутную завесу.

– Живи! Комната!

Игорь понял, что Ника здесь нет. Старуха привела его в трущобы, чтобы сдать комнату.

Над головой, между плешивыми фасадами, на натянутых серых веревках, как сигнальные флаги, болталось, шевеля влажными конечностями, сохнущее белье. Возле стен лежали куски осыпавшейся штукатурки. Одноухий палевый кот обернулся и зашипел, будто хотел предупредить.

Старуха вцепилась в его руку, острая кромка грязных ногтей впилась в кожу. Игорь вырвал руку, развернулся и быстро зашагал прочь.

Его сына похитили, хоть он и знал, где сейчас находится его тело.

Оболочка.

Древняя тварь собиралась воплотиться в его сыне. И если это произойдет, что он увидит в его глазах?

«Ты правда поверил в этот бред?»

Взгляд метался между ветхими стенами, обломками колон, уродливыми статуями, зловонными лужами, тлеющими деревьями. Его трясло.

Пустынная дорога вела к полю, покрытому изящными белыми цветами асфоделя. Густые кисти соцветий покачивались на колючем ветру. В поле двигались гигантские скорпионы, черные, блестящие и гладкие, будто лакированные дьявольские комбайны. Они несли перед собой свои тяжелые вздутые клешни, коварные хвосты изгибались над рубчатыми спинами.

Затем его путь шел через мрачные рощи мертвых олив, неподвижный воздух рябил от кусачей мошкары, вскоре голые скрученные деревья остались позади, внизу, и он долго карабкался по каменистому склону, шумно дыша, как собака.

С плоской вершины он увидел коварный остров: обугленные стволы кипарисов, черные скалы у берега, беспокойное серое море. Под его ногами темнел залив с заиленным каменистым пляжем в форме ухмылки сумасшедшего, посреди которого, заметно покосившись, стоял деревянный крест с распятым человеком. Человек висел лицом к кресту, он был голым, весь в ранах и кровоподтеках, с разрубленным позвоночником, кожа под мышками раздулась от скопившейся жидкости.

Игорь хотел достать «ракушку», но передумал.

Иллюстрацией к его первому опубликованному рассказу был крест, к которому прибит плюшевый медведь, символ детства.

В темном зазеркалье Греции он стал спускаться с холма с мыслями об отце.

* * *

Отношения с отцом складывались спокойно, почти нейтрально. Общались, выпивали, когда Игорь навещал родителей. Отец звонил, когда Игорь, Марго и Ник собирались в путешествие, и желал хорошей дороги. Если кто-то болел – желал выздоровления. За этими звонками виделся силуэт мамы, укоряющей, напоминающей: «Давно с детьми разговаривал?» Игорь не обижался на некоторую безучастность, отстраненность отца. В его безразличии и неизменной невозмутимости было что-то подавленное, стоическое. Отец не умел проявлять чувств, никогда не извинялся. Казалось, его волнует только работа: постоянно в редактуре-корректуре, написании статей и заметок, читаемых книгах. Он читал все, что попадало в руки, от корки до корки – не бросил, с его слов, ни одной, даже безумно скучной книги, постоянно искал новых авторов. Но почему не читал истории, созданные собственным сыном?

Мама безумно гордилась Игорем, следила за его литературной карьерой и посвященными творчеству пабликами. Отец же делал вид, что ничего этого нет. В беседах не поднимал тему писательства сына, не спрашивал, над чем Игорь сейчас работает. Он высказался лишь однажды, после того, как в минской газете случилась дебютная публикация Игоря, студента пятого курса университета культуры и искусств, – короткий, на разворот, рассказ о подростковых буднях, созданный под впечатлением от прозы Чарльза Буковски и Ильи Стогова, со всеми атрибутами: пьянками, сексом, безнадегой. Игорь хорошо помнил, как отец заглянул в гостиную со свернутой в трубку газетой в руке, его лицо выражало странную смесь раздражения и смущения, он потряс газетой перед собой и, глядя мимо Игоря, словно у стены, спросил-упрекнул: «И зачем такое надо было писать?» И все. С тех пор – ни критики, ни похвалы, ни намека на интерес. Двадцать лет тишины.

Обсуждая это с Марго, Игорь рассеянно улыбался:

«Не читал, и ладно. Такой у меня батя, своеобразный».

«Но тебя ведь это расстраивает».

«Да нет…» Большую часть времени так и было. Он просто не думал об этом. А когда редко касался мыслью – пожимал плечами. Но иногда… этот колкий вопрос: «Неужели ему и правда все равно? Я ведь его сын…»

Игорь знал, что никогда не станет таким. Первую книгу Ника он повесит на стену в рамку, а все последующие будет ставить на специальную полку (полку гордости), после того как получит автограф автора. Он прочтет все книги своего сына еще до публикации, в черновом варианте, как самый преданный бета-ридер на свете.

Но все-таки, все-таки, все-таки почему отец не читал его сборники и романы? Почему…

Или читал – и боялся сказать, что ему не понравилось?

* * *

– Я возвращаюсь, – сказал он в монетницу.

– Хорошо, – ответило «море», которое он был готов теперь слушать: больше никаких гордости и высокомерия, он примет любую помощь. – Спускайтесь за сыном.

– Помогите его найти. Пожалуйста.

– Я вам больше не нужен. За мириадами дверей, открытых любовью родителя, находится единственное место. То, где сейчас их ребенок.

Засохшие виноградники на склонах разделяли руины каменных стен. Наверху виднелся черный монастырь, торчавший над заливом, как сгнивший зуб. Огромная бронзовая луна висела над изломанным краем далеких гор. Душные сумерки звенели от голодных насекомых. Мертвые оливковые рощи пульсировали ядовито-зеленым светом; Игорь не хотел думать о размере местных светлячков.

Покрытая пеплом дорога под ногами вдруг вспучилась, словно исполинский кулак саданул по ней снизу, в Игоря полетели комья земли, холмик опал, но тут же поднялся выше, корка земли треснула. Игорь не выдержал и побежал. И не останавливался, пока не достиг деревни.

Звук его шагов шел над ним в высоте между зданиями. Улицу перегораживали ржавые остовы машин. Завидев идущего навстречу прохожего, Игорь опускал взгляд. Видел лишь босые грязные ноги, на некоторых в свете факелов серебрилась чешуя. С фасадом исчезли вывески – он долго искал «пиратский» ресторан.

Сырой фарш выглядел отвратительно. Игорь сел за стол, пододвинул к себе тарелку и зачерпнул горсть слизистого на ощупь фарша. Отправил в рот и проглотил. Он старался сконцентрироваться на внутренней стороне боли – страхе за сына, отключиться от процесса поедания тухлого мяса, но не смог: его едва не вывернуло. Он справился с тошнотой и отщипнул новый кусочек, на этот раз меньше, из которого скатал шарик, надеясь, что так будет легче. Проглотил. Горло сдавил спазм.

«Я – тень, призрак, таинственный визитер, угроза. Я не завишу от монстра. Я – охотник на монстров…»

Он отщипнул еще, чувствуя копошение между пальцами, поэтому тщательно пережевал липкую массу, перед тем как проглотить. Старался не дышать. Старался думать о себе как об одном из тех идиотов, что едят разное на камеру. Гнилую селедку. Покрытую грибами говядину. Тухлые яйца. Заплесневелый рис. Испорченный тофу. Что они чувствовали, кроме отвращения? Считали себя особенными? Отчаянными храбрецами?

Он справился с очередным кусочком. Муторно кружилась голова. Внутренности судорожно вздрагивали. В желудок словно налили канализационной воды, в которую продолжали падать ошметки тухлятины. По подбородку и предплечью правой руки текла густая слизь.

Он поднял тарелку, выпил мясную жидкость, опустил тарелку на стол и встал, отчаянно пытаясь сглотнуть ком воздуха, уверенный, что помоечное содержимое желудка сейчас окажется на столешнице, на полу, везде.

Сделал два шага в направлении бильярдной комнаты, переступил через тело Богомола, упер руки в колени, жадно схватил воздух, зажмурился, выдохнул и продвинулся еще на два ковыляющих шага. Сплюнул под ноги длинную мерзкую слюну.

Поднял голову и остановившимся взглядом посмотрел на стойку для бильярдных киев и шаров. Затем обошел бильярдный стол, взял кий за тяжелое основание и ударил им о борт стола. Палка треснула посередине. Он отбросил ее и снял другую. Упер в пол и наступил на тонкий конец шафта. Кий сломался, образовав острие.

Вооруженный самодельным копьем, он добрался до двери в уборную, открыл дверь и («за мириадами дверей…») стал спускаться во тьму по каменным ступеням.