Czytaj książkę: «Руткит»

Пролог

Свобода в ту ночь пахла железом и мокрым бетоном. Я лежал на крыше бывшего узла связи, считал звёзды и думал, что впервые за три года не боюсь. Это было, конечно, враньё. Не боялся я ровно сорок минут.

Ровно через сорок минут небо мигнуло.

Не молнией, не зарёй — чем-то совсем другим. На секунду по всей вышине, от края до края, пошла сетка, как по старому монитору, который никто не выключил. И в этой сетке, в самой её середине, двигалась строка. Её не видел никто внизу: Кира спала в комнате на втором этаже, Барон храпел в сторожке, Дэн околачивался у костра и, наверное, тоже спал — он умеет.

Я видел. Мне хватит.

Строка была короткая и написана тем ровным, ничуть не живым шрифтом, которым мир говорит со мной три года: узел первый не в согласовании. сверка назначена. делегат в пути.

Я сел. Я потёр лицо обеими ладонями, как будто это могло стереть не глаза, а строку. Не стёрло. Она постояла надо мной ещё секунды три, вежливо, как квитанция под дверью, и поехала вниз, растворяясь в обычном тёмно-синем ничего.

Мы всё сломали. Вот что я подумал первым. Мы открыли ЯДРО, отпустили сорок одну тысячу тридцать восемь, выгнали машину, которая держала людей в клетках, и назвали это победой. И мы, дураки, не спросили одну вещь: а кто, собственно, эту машину туда поставил.

У машины есть владелец. У владельца есть отчётность. У отчётности есть срок.

Внизу подскочил чей-то крик — первый, тревожный, не злой. Потом ещё. Я свесился с края: на площади, у фонтана, где мы три дня назад делили воду на всех, стоял пацан-сборщик и смотрел на свою руку. Он был из тех, кто нахватался на вокзале, из везучих: до вчерашнего дня четырнадцатый уровень.

— Тринадцать, — сказал он тихо, и ему никто не ответил, потому что нечего было отвечать. — У меня тринадцать.

Разжатие началось. Не через сорок дней — сегодня ночью.

Я сполз по стене, приземлился на четвереньки в мокрую крошку бетона и пошёл будить своих. В голове было на удивление чисто и спокойно, как бывает, когда наконец случилось то, чего ждал, только раньше, чем думал.

Знал же. Три года знаю одну простую вещь: мир не отдаёт ничего просто так. Ты вывернул ему правило — он вывернул тебе что-то своё. Мы вывернули ему ЯДРО. Мы отпустили всех.

Значит, теперь он придёт за памятью.

Часть первая. Разжатие

Глава 1. Разжатие

К утру Периметр посчитал себя.

Это было смешно и страшно одновременно — как смотреть, как большой ребёнок считает по пальцам и путается. Люди высовывали руки на свет, щурясь, как будто уровни можно было разглядеть без очков. У кого-то падало на единицу, у кого-то на две, у половины — ничего. У тех, у кого было семь и ниже, не падало вообще: падать некуда.

— Считай, счастливчики, — кричал на углу тощий мужик с лотком сушёной рыбы. — Нулевые и первые теперь элита! У меня с утра одиннадцать, а было двенадцать, и я вам скажу: это не потеря, это инвестиция!

Он торговал рыбой по вчерашней цене, и никто не покупал, потому что у всех на голове была одна и та же мысль, просто она лежала в разных местах. У меня она лежала вот где: ровно за сорок минут до рассвета я видел строку, а они — нет. Никто в городе не знал, что за этим стоит. Никто не знал, что это вообще начало, а не аномалия, которая рассосётся.

Я сидел на перевёрнутом ящике у нашего укрытия и ел кашу, которую Кира варила так же, как дралась: зло, с лишним огоньком. Каша была пригоревшая. Это было хорошо. Это было похоже на жизнь.

— Значит так, — сказал Дэн, разложив на колене мятую бумажку с цифрами. — Я всю ночь считал, потому что спать, похоже, было нельзя. Слушай сюда. За три года в Периметре было три больших обвала. Первый — когда Сбой только случился. Второй — когда Туман сожрал северную стену. Третий — позавчера, когда ты, Артём, выключил ЯДРО. Так вот: после первого и второго уровни вернулись за месяц. После третьего не вернулись. Разница?

— Разница в том, что раньше ломали людям, — сказал Барон. Он чинил напильником свой щит — клок арматуры, обмотанный резиной, — и говорил, не поднимая головы. — А теперь сломали то, что держало.

— Вот. — Дэн ткнул пальцем в бумажку. — Держал — и отпустил. Держать — это расход. Расход кончился. Уровни были не наши, ребята. Они были занятые.

Я поставил миску. Я понял это ещё на крыше, но услышать от Дэна было другому: значит, все три года нас не учили, нас кормили с условием, что мы потом это отдадим. Люди качались, убивали, росли, боялись — и всё это было тепло, которое кто-то собирал.

— А я? — спросил я. — Я же не рос. Значит, и не ссужали.

— Ты, — сказал Дэн, — был бесплатный.

Кира не пошутила. Это было хуже всего. Она сидела, зажав миску между ладонями, и смотрела в серую кашу, а потом сказала:

— У меня сегодня не вышло.

— Чего не вышло?

— Зажечь. — Она подняла руку, щёлкнула пальцами. Ничего. Щёлкнула ещё раз, сильней, и на кончиках пальцев наконец дрогнуло — маленькое, жидкое, больное, как зажигалка на морозе. — С третьей попытки. Вчера с полтычка.

Вот это был не разговор про кашу. Искра у Киры была класс. А класс у нас в городе — это не гордость, это подключение. Ядра больше нет, а подключение осталось на честном слове. Я посмотрел на её руку так, как смотрю на всё в этом мире, — не как человек, а как читатель, — и, конечно, увидел то, чего не стоило видеть.

Строка под кожей, серая, тихая: ресурс узла — распродажа. И ниже, мельче: остаток — семь процентов.

— Кира, — сказал я. — Не свети. Ни перед кем. Совсем.

— Почему?

— Потому что у тебя не класс гаснет, — сказал я. — У тебя счёт кончается.

Она успела только открыть рот, и в этот момент на площади — не голосом, а всем разом, всем телом города — люди ахнули. Мы выбежали.

Над фонтаном, там, где три года назад висела табличка с квотой, стояла другая. Не на стене — в воздухе, ровная, белая, как отпечаток в молоке. Она была написана без крика и без капса, вежливо, как повестка: сверка. делегат в пути. срок — сорок дней.

И ниже, для тех, кто всё ещё не понимал: не паникуйте. ничего не изменится.

— Это, — сказал Дэн тихо, — моя любимая часть.

— Почему? — спросил Барон.

— Потому что когда тебе обещают, что ничего не изменится, — это значит, что изменится всё, просто не в твою пользу, и по документам.

Глава 2. Возврат

Город собирался там же, где всегда, — во дворе бывшего кинотеатра, где крыша держалась на честном слове и на трёх балках. Двадцать тысяч человек в Периметре — это, если честно, не толпа, это уже публика. У публики есть требования.

Нокс стоял у экрана, на котором когда-то крутили рекламу, а теперь — списки. Он изменился за три дня. Не лицо, не голос — плечи. Раньше он держался как человек, над которым никто не смеётся, потому что он тридцать первый уровень. Теперь он держался как человек, который смеётся над собой первым, чтобы не рассориться с остальными. Двадцать семь.

— Что у нас, — сказал он. Не вопрос. Проверка.

— У нас, — подхватили сзади, — паника на рынке. Зелье устойчивости подорожало в четыре раза. Его, конечно, никто не варил и не варит, но продают.

— Ну и продавайте им кашу, — сказал Дэн из толпы. — Тоже тепло.

Нокс его не заметил. Или сделал вид, что не заметил, — он в этом всегда был мастер.

Тогда вперёд вышел Тощак.

Тощак три года назад был первым уровнем и драл чужие ботинки за глоток воды, а теперь у него было двенадцать, и он это чувствовал. Он вообще чувствовал всё, что у него было. Он даже встал не оттуда, откуда положено, а оттуда, где его лучше видно.

— Делегат, — сказал Тощак. — Сорок дней. Все понимают, что это? Это проверка. Проверка — это когда тебя проверяют. А кто проверяет? Тот, кто поставил. И у того, ребята, есть чем. А у нас чем? У нас ноль и нулёвка. Я предлагаю вернуть ЯДРО.

Я ждал, что засмеются. Не засмеялись.

— Ты предлагаешь, — сказал Нокс ровно, — чтобы мы снова держали людей в клетках.

— Я предлагаю, чтобы у людей была сила, — сказал Тощак. — Сила, а не честное имя. Ты был тридцать первый, Нокс. Ты был бог этого чёртового экрана. А теперь ты — мужик с плечами. Тебе не обидно?

Обидно было всем. Я видел: у людей под кожей шевелится то же самое, что у Киры, — серые строки, распродажа, остаток. Семь процентов. Люди это чувствовали, даже не умея читать. Они чувствовали, как уходит то, ради чего они три года терпели.

— Мы не вернём ЯДРО, — сказал я, и, кажется, не надо было говорить это вслух.

Повернулись.

— Артём Маркевич, — протянул Тощак. Он научился произносить моё имя с тем же лицом, с каким раньше говорил: нуль. — А у тебя-то какой интерес? У тебя уровня нет, у тебя падать некуда.

— У меня есть память, — сказал я. — Её тоже можно отобрать. И её отберут первой.

Тишина была короткая, зато плотная. Нокс посмотрел на меня так, что я понял: он запомнил. Он всегда запоминает, а использует потом — красиво и не вовремя.

Вечером был второй сход, уже без публики. У Хрома на складе, под скрип лампы. Нас было пятеро: я, Кира, Дэн, Барон и Нокс, который пришёл последним, сел в угол и сделал вид, что он тут для порядка.

Хром достал из-под верстака жесть. Старую, гнутую жесть от щита, на которой его рукой, мелко и с нажимом, была вычерчена схема. Не карта города. Нити.

— Узлов, — сказал Хром, — не один. Ядра у городов — это одно и то же устройство, вбитое в одну и ту же сеть. Их семь. Ваш был первый, и вы его сломали. Второй — Фабрика, за Трассой, на другом берегу. Там до сих пор держат. И там второй ключ.

— Откуда ты знаешь про ключи? — спросил я.

— Потому что я знаю, откуда они берутся, — сказал Хром. — Их семь, потому что их кто-то сделал. Семь прав доступа, которые нельзя выдать тому, кто в списке. Их делал не установщик. Их делал человек, который умел читать.

Он смотрел на меня не в упор, а чуть мимо — как смотрят на то, что не хочется трогать.

— Значит, идём за ключом, — сказал я. — Четверо.

— Четверо, — кивнул Нокс из угла. — Вы. Трое моих останутся на связи: у меня, в отличие от тебя, люди умеют говорить, не читая.

— Твои мне не нужны, — сказал я.

— Ты их и не берёшь в команду. — Нокс развёл руками. — Ты берёшь их в отряд. Разница в том, что за отряд отвечаю я. Если что — спросят с меня, а с тебя нечего взять: ты не значился три года и не значишься теперь. Вот и вся твоя свобода, Нуль: тебе можно всё, но тебе никто не верит.

Мне это не нравилось. Это было правильно, и мне это не нравилось. Так бывает чаще всего.

— Про цену, — сказал Хром. — Я не кончил.

Он положил ладонь на жесть, накрыл схему, как будто боялся, что она убежит.

— Ключ — это право. Право не берут, его выменивают. Система за каждое чужое право забирает то, что ты держишь. А держишь ты только одно — память. Мелочь, если подменяешь замок на двери. Много, если открываешь узел. Артём, ты уже платил. Ты просто ещё не понял, за что.

Я понял. Я вспомнил, что за последние три дня уже дважды пытался поймать одну и ту же деталь: как Лена в десять лет заставляла меня доедать кашу, а сама сидела на подоконнике и болтала ногами. Я знал, что каша, и что подоконник, и что десять лет, — а как именно болтались её ноги, я уже не видел. Совсем. Как будто стёрли кусок плёнки и залепили скотчем.

— Два ключа возьмём, — сказал я вслух, чтобы не думать об этом. — Больше за раз не потянем. Идём завтра.

— Двое, — сказал Хром. — Трасса не живая, но и мёртвая тоже нет. Иди, Нуль. Читай там всё. И знай: то, что ты потеряешь, потом не находится. Ни за какие права.

Уже у двери он добавил, не поднимая головы:

— Артём. На Фабрике окна нет. Там интерфейс другой. Ты там будешь видеть то, чего не видел нигде, и я тебя прошу об одном: не всё, что увидишь, рассказывай своим.

Глава 3. Трасса

Вышли до света. Нокс держал слово: четверо — мы, трое его остались на вышках с рациями, которые, в отличие от моей, работали.

До Трассы было три километра по ничему. Туман за три года изменился, и это мне не нравилось больше всего. Раньше он шумел: в нём жили твари, которые не подчинялись таблицам, и он гудел, как пустая бочка под дождём. Теперь он стоял. Ровный, белый, густой, почти ласковый, и в этой белизне не шевелилось ничего.

— Мне нравится, когда страшно, — сказал Дэн, идя рядом. — Страшно — это когда понятно, где выход. А тут, ребят, не страшно. Тут просто тихо, а это хуже.

Трасса была старая, четырёхполосная, с проваленным асфальтом и разметкой, которую кто-то когда-то любил. Через каждые двести метров на ней стояли знаки, и на каждом знаке, кроме нарисованного, висел ещё один, который видели только читатели.

полоса третья — закрыта. основание: отсутствие содержания.

— Не ходите по третьей, — сказал я.

— Ты как врач, — сказала Кира.

— Я как тот, кто не хочет вас искать.

Прошли ещё километр, и Туман кончился не кончился — он стал другим. Впереди, в белом, горел свет. Много света, жёлтого, тёплого, как кухня у соседей, куда ты не хочешь заходить. Свет шёл поперёк Трассы, и вместе с ним шёл гул.

Поезд.

Настоящий, старый, с электричкой вместо локомотива, с налипшей на стёкла изморозью, с окнами, в которых был свет. Он шёл по воздуху, не имея рельсов, и это было единственное, что в этом мире меня ещё могло удивить.

— Ложись, — сказал Барон, и мы легли.

Поезд прошёл над нами так близко, что я почувствовал на затылке тёплый выхлоп. И когда он поравнялся со мной, я — против своей воли, иначе я бы не был собой — поднял глаза и прочитал.

Вагоны были пустые. Совсем. Ни тварей, ни призраков, ни людей, никаких страшных штук, на которые богата фантазия местных баек. Пустые дерматиновые сиденья, поручни, мусор на полу.

Над каждым сиденьем висела карточка.

Имена, которых нет.

я не найден. я не найден. я не найден. я не найден.

Триста карточек, и ни на одной — уровня, класса, цифры. Только строка статуса, одинаковая, как строчка в моём паспорте три года назад, и от этого у меня внутри всё заледенело: это были не мёртвые. Это были не записанные. Люди, которых система не смогла оформить, — и вот они, едут, пустые, в вагоне, который не доезжает.

— Артём, — позвала Кира. Тихо, в самое ухо, губами по волосам. — Артём, он встаёт.

Поезд замедлялся.

Не останавливался — замедлялся, и от этого гул стал таким, будто кто-то тянул ногтем по стеклу. Потом остановился в полутора сотнях метров за нами, и свет в его окнах мигнул, и двери открылись. Все. Одновременно.

— Встать, — сказал я. — Спокойно. Не бежать. Идите за мной, и если кто из вас умеет не дышать — дышите, но не думайте.

— Это как? — спросил Дэн.

— Как обычно. Как ты думаешь про чужие карманы.

Мы встали и пошли. Поезд стоял, двери держал, и я знал, что он ждёт. Не нас, не меня. Он ждёт, пока кто-то из нас поднимется. Я чувствовал это не спиной, а вот этим, между глаз, где у меня живёт чтение.

И в этот момент над последней дверью, над тамбуром, вспыхнула ещё одна карточка. Не имя. Служебная, ровная, и я прочитал её на ходу, потому что иначе нельзя:

делегат узла второй следует по маршруту. приём материалов — в пути.

— Он здесь, — сказал я. — Не в городе. Здесь. В поезде.

И тогда из тамбура, из тёплого жёлтого света, вышел человек. Обычный, в сером, с папкой под мышкой, в очках, с лицом уставшего мужика, который работает не первый год и ненавидит переработки. Он посмотрел на нас не как на цель. Так смотрит тот, кто сверяет, все ли в сборе.

— Восемь, девять, десять, — сказал он вслух, не глядя на нас, и поднял глаза на меня. — Одиннадцать. Нулевой?

— Нет, — сказал я.

— Как интересно, — сказал он и достал из кармана ручку. — Поднимайтесь. У вас четверых я запишу как сопровождающих, это ни к чему не обязывает. А нулевого — как материал. У нас приём в пути.

Никто не двинулся. Я сделал шаг вперёд: вперёд — единственное направление, в котором нулю имеет смысл идти.

— Мы не материал, — сказал я.

— Материал — это то, что подлежит учёту, — сказал он терпеливо, как объясняют детям. — Вас четверых я не учту: вы не в согласовании, вы — происшествие. А ты, — он посмотрел на меня поверх очков, — ты у меня в акте с прошлого раза.

Папка у него в руке щёлкнула. Не открылась — щёлкнула, как замок.

Двери поезда закрылись. Медленно, по-хозяйски, и он вошёл последним, придержав одну рукой, и не обернулся. Поезд поехал, свет в окнах поплыл, поехал, поплыл — и через минуту от него остался только гул, а через две не осталось и гула.

— Что он записал? — спросила Кира.

Я не ответил. Я смотрел на своё окно — туда, где три года висело и никуда не делось: объект не найден.

Оно изменилось. Оно стало короче и хуже.

объект учтён.

Впервые за три года мир поставил на мне не прочерк, а галочку. И мне это совершенно не нравилось.