Czytaj książkę: «История коррупции следователя Калашникова»
ТАЛГАТ СЕРИКБАЙ
ИСТОРИЯ КОРРУПЦИИ
СЛЕДОВАТЕЛЯ
КАЛАШНИКОВА
Художественная повесть
АЛМАТЫ · 2026
В основе — личные воспоминания. Имена изменены, диалоги литературно реконструированы. Оценки участников событий не являются судебными выводами.
Содержание
Пролог. Магнолии здесь не растут
Глава 1. Сам по себе
Глава 2. Стучаться надо ногами
Глава 3. Пятьдесят долларов и красные «Жигули»
Глава 4. ГСК: справедливый раздел
Глава 5. Финпол: управление доходами
Глава 6. Туфли для судьи
Глава 7. КНБ: генеральские звёзды
Послесловие. Прыжок без парашюта
Пролог. Магнолии здесь не растут
Максат снова выкапывал засохшую магнолию.
Лопата с сухим стуком входила в землю. Деревце вышло слишком легко: корни почти не держались. Вместо обещанной весной листвы торчали тонкие коричневые прутья. Третий год подряд Максат покупал саженец, выбирал место, готовил яму, поливал, сверялся с советами садоводов. К осени приходилось признать очередное ботаническое поражение.
Максат выругался и отряхнул землю с корней. Он терпеть не мог проигрывать вещам, которые даже не подозревали, что с ним соревнуются.
Сандугаш вышла во двор с кувшином воды. Посмотрела на яму, на сухую магнолию, потом на мужа. Максат опять спорил с природой и уступать не собирался.
— Ты чего злишься?
— Не растёт.
— Я вижу. Третий год сажаешь эти магнолии. Третий год они засыхают. Может, хватит?
Она протянула воду. Максат отпил. Вопрос был разумный; он сам задавал его себе каждую осень. Беда в том, что разумные вопросы редко заставляли его остановиться.
— В этот раз место хорошее было. И поливал правильно.
— Максат, ты же понимаешь, что не всё от тебя зависит?
Вот с этим он как раз и не соглашался. Не из-за магнолий. Из-за самого принципа.
Ещё мальчишкой он услышал песню «Страна магнолий» и решил, что такое место непременно существует. Большие белые цветы, тёплый воздух, жизнь, в которой красота растёт сама собой. Позднее он выучил географию и понял: песня не обязана быть пособием по садоводству.
В юности ему казалось: достаточно выбрать направление и идти. Мешает начальник — перейти в другое подразделение. Прогнило ведомство — уйти в новое. Неужели во всей стране не найдётся места, где можно просто заниматься своей профессией?
Так он рассуждал почти двадцать лет. Каждое новое место сначала казалось той самой страной магнолий. Конечно, не с цветами на служебных столах. Хотя бы с работающими правилами, с начальниками, которым нужны раскрытые дела, а не чужие деньги.
Иногда новые места действительно были лучше прежних. На время. Потом начинались знакомые разговоры. И выяснялось, что менять вывески гораздо проще, чем человеческие привычки.
Сандугаш знала цену его упрямству. Она уважала мужа за независимость, но последствия очередного «я решил» касались всей семьи: месяцы неопределённости, разговоры о деньгах, попытки устроить жизнь заново. Ей хотелось, чтобы хотя бы дома он не воевал с обстоятельствами и посадил наконец что-нибудь, способное расти без подвига.
— Купи что-нибудь другое, — сказала она.
Он кивнул. Но уже мысленно выбирал место для следующей магнолии.
Со стороны вся его жизнь порой напоминала этот сад: взрослый человек приходил туда, где надеялся встретить справедливость, а обнаруживал знакомую бухгалтерию.
Не попался — герой
В молодости Максат услышал историю, которую милиционеры пересказывали с удовольствием. Подробности менялись, но суть оставалась неизменной.
В областном управлении обнаружили оперативника, который больше года не получал зарплату. За деньгами тогда ходили в кассу: очередь, окошко, подпись. Забыть о жалованье на неделю ещё можно было. На год — почти нарушение ведомственной природы человека.
Оперативника вызвали к начальству. Собрали больших людей, как будто собирались обсуждать чрезвычайное происшествие. Полковник поднялся из кресла и задал вопрос, который, вероятно, давно мучил финансовую службу.
— Ты почему зарплату не получаешь?
— Некогда, товарищ полковник.
— Целый год некогда?
— Работаю.
— А живёшь на что?
— На зарплату жены.
— Жена кто?
— Учительница.
Рассказывали, что после этих слов засмеялись даже самые суровые начальники. Никто не представил доказательств, что оперативник получал незаконные деньги. Просто присутствующим казалось немыслимым: милиционер целый год живёт на зарплату школьной учительницы и не вспоминает о собственной.
В этой среде действовала негласная табель о рангах: попался — дурак, не попался — герой. Её не включали в приказы. Приказы посвящались законности.
Через много лет Максат вспомнит этот разговор с куда меньшей весёлостью. Но тогда впереди у него ещё была вся служба и уверенность, что чужие правила необязательно станут его собственными.
Но началось всё не с генералов, туфель и мешков марихуаны. Гораздо раньше — в девятом микрорайоне, где Максат услышал слово «общак» и отказался платить.
Глава 1. Сам по себе
Девятый микрорайон
Максат с детства не понимал, почему чужое желание вдруг становится его обязанностью. Математика и физика давались ему легко. А вот зачем отдавать свои деньги незнакомому мальчишке только потому, что тот произнёс слово «общак», — не укладывалось в голове.
— Деньги есть?
— Есть.
— Давай в общак.
— Нет.
— Ты что, не понял?
— Понял. В общак. Нет.
Сборщик посмотрел на него так, будто перед ним стояла угроза финансовой устойчивости всего микрорайона. Максат выдержал взгляд. Героизма в этом не было: платить за право спокойно пройти домой казалось унизительнее, чем пережить неприятный разговор.
Обычно этим разговор и заканчивался. Максат не был дворовым чемпионом и уж точно не искал случая проверить прочность чужих челюстей. Драки он предпочитал обходить. Но существовал один предел уступчивости: чужого не брать и своего не отдавать под угрозой. Эта нехитрая бухгалтерия казалась сборщикам общака подозрительно независимой.
При этом знакомых у него хватало. Он одинаково непринуждённо разговаривал и с отличниками, и с ребятами, от которых взрослые предпочитали держать детей подальше. Но ни одна компания не могла назвать его окончательно своим. Для таких придумали краткое и точное обозначение: СПС — сам по себе. В девятом микрорайоне это была не должность, не привилегия и не почётное звание. Просто способ существования.
Домашних заданий Максат почти не делал, зато на уроках схватывал быстро. На контрольных за двадцать минут решал оба варианта и остаток урока работал маленьким учреждением по распределению интеллектуальной помощи.
— Максат, второй номер покажи!
Он поворачивал лист, если считал нужным.
— Максат, а мне?
— Потом.
— Когда потом?
— Когда сама решишь.
В одних случаях он помогал, в других — нет. Ни понятных правил, ни процедуры обжалования не существовало. Спустя много лет бывшая одноклассница подошла к нему и потребовала объяснений:
— Тебе что, жалко было мне дать списать?
Он задумался. Много лет работал с протоколами, обвинительными актами и показаниями, но мотивировку собственного школьного постановления так и не восстановил.
— Не знаю.
— Вот! А я помню.
Некоторые дела действительно не имеют срока давности.
С дворовым общаком всё было даже честнее, чем потом на службе. Мальчишки требовали деньги, потому что могли. Взрослые люди за тем же занятием предпочитали говорить о дисциплине, командном духе и взаимовыручке.
Жомарт
Жомарта знала почти вся школа. Он занимался боксом и тяжёлой атлетикой, был крупнее сверстников и рано открыл удобство физического превосходства: чужими руками можно носить сумку, выполнять поручения и даже натягивать брюки перед физкультурой. Так, наверное, возникают первые штатные единицы будущих начальственных аппаратов.
Однажды Жомарт встал на школьной лестнице с длинной ручкой и стал ударять проходящих по голове. Первый втянул шею. Второй засмеялся — как смеются над шуткой человека, которому опасно возражать. Третий извинился, ещё не поняв за что. У Жомарта обнаружился педагогический талант, только работал он без согласования с директором.
Когда удар достался Максату, тот остановился. Он понял, что пришла его очередь оказаться жертвой Жомарта. И если промолчит, то следующая атака будет еще наглее. И Максат громко, так чтобы слышали все вокруг, с вызовом сказал:
— Ты совсем обнаглел, что ли?!
Жомарт медленно повернул голову.
— Пойдём поговорим.
Поговорить он обычно приглашал в туалет. Там, под аккомпанемент капающего крана, некоторые школьники неожиданно обретали желание носить чужие сумки.
Максат пошёл. Ему было страшно. Он прекрасно понимал, что Жомарт сильнее и умеет драться. Но отводить глаза не стал. Пока противник смотрел на него, Максат мысленно составлял совершенно негуманный план на вечер: если сейчас изобьёт, он найдёт его потом и ударит кирпичом по голове сзади. Мысль была подростковой, злой, необдуманной. Но она помогала стоять прямо.
Никто из них не произнёс слова «победа». Жомарт ушёл, Максат остался — и только тогда дал выход слезам. Ему было страшно всё это время. Он не превратился в супергероя и не стал вдруг сильнее боксёра. Просто не согласился принять чужую силу за закон. Этот урок оказался гораздо долговечнее многих школьных предметов.
Больше ни Жомарт, ни другие к нему не приставали. Общак продолжал жить, его сборщики продолжали делать карьеру, а Максат остался СПС. Эта аббревиатура ещё не раз пригодится ему во взрослой жизни.
Ему нравилось считать себя человеком, который никому не платит за право быть собой. Позднее выяснится, что это правило трудно соблюдать даже тогда, когда знаешь цену каждого нарушения.
Парашютный спорт
В десятом классе в соседней школе открыли парашютную секцию ДОСААФ.
Парашюты! Самолёты! Небо!
Желающих записаться оказалось столько, будто всем предлагали не прыгать с высоты нескольких сотен метров, а бесплатно слетать на курорт. Записались едва ли не два класса целиком. Пока парашют существует только на картинке, а самолёт стоит на земле, смельчаков обычно значительно больше, чем свободных мест на борту.
Но занятия постепенно внесли свои коррективы.
Сначала часть добровольцев обнаружила, что у них появились чрезвычайно важные школьные дела. Другие неожиданно вспомнили о слабом здоровье. Третьи просто перестали приходить. После тренировок на парашютной вышке в Каратау осталось человек десять. К настоящему прыжку добрались лишь самые настойчивые. Или самые любопытные. Максат пока не определился, к какой категории относился сам.
Прыгать предстояло с самолёта Ан-2, который все привычно называли кукурузником.
Новичков поднимали группами по десять человек.
Ещё до своего вылета Максат успел понаблюдать за предыдущими заходами. Зрелище оказалось поучительным. На земле некоторые будущие парашютисты держались настоящими героями. Шутили, смеялись, снисходительно поглядывали на тех, кто волновался. Но стоило самолёту набрать высоту, а инструктору открыть дверь, как героизм отдельных товарищей начинал стремительно испаряться.
Одни в последний момент отказывались прыгать. Другие цеплялись за что попало. Третьи вдруг обнаруживали, что очень любят жизнь и совершенно не желают расставаться с самолётом. Инструкторы относились к подобным открытиям без особенного сочувствия. Это были крупные, крепкие мужчины, которые явно не собирались тратить драгоценное лётное время на продолжительные психологические консультации.
Особенно нерешительных они попросту выпихивали из самолёта. Иногда довольно энергично. Несчастный парашютист сопротивлялся, кричал, пытался ухватиться за что-нибудь прочное, но инструктор обладал неоспоримым преимуществом: он уже твёрдо решил, что курсант прыгнет. И, в отличие от самого курсанта, своего решения не менял. Особую пикантность происходящему придавало присутствие молоденьких девушек-парашютисток.
Девушки были уже опытными спортсменками, высоты не боялись и наблюдали за мужскими страданиями с нескрываемым удовольствием. Некоторые откровенно смеялись. Максат смотрел на всё это и постепенно начинал понимать, что самое неприятное в предстоящем прыжке — вовсе не высота. Самое неприятное — оказаться одним из тех, кого с криками и позорным сопротивлением выталкивают из самолёта под весёлый смех девушек.
Нет уж.
Такого удовольствия он им доставлять не собирался.
Перед посадкой новичков взвесили. Максат был худым, но неожиданно оказался самым тяжёлым среди своей десятки. По какой-то известной только инструкторам аэродромной арифметике это означало, что прыгать первым должен именно он.
— Ты первый, — сообщили ему.
— Почему я?
— Самый тяжёлый.
Максат посмотрел на остальных: некоторые выглядели куда упитаннее его.
Но весы, как известно, в дискуссии не вступают.
Пришлось смириться. В самолёте он занял своё место. Рядом находились опытные девушки-парашютистки. Они спокойно разговаривали, шутили, обсуждали какие-то свои дела. Судя по их поведению, ничего особенного не происходило. Ну подумаешь, самолёт. Ну подумаешь, несколько сотен метров высоты. Сейчас откроют дверь, все выйдут.
Обычная прогулка. Максат старательно изображал такое же спокойствие. Получалось не очень. Самолёт набирал высоту. Двигатель гудел, корпус вибрировал, а за небольшими окнами постепенно удалялась земля. Когда инструктор открыл дверь, внутрь ворвался холодный воздух. Максат посмотрел вниз. И сразу понял, что с земли высота представлялась гораздо привлекательнее.
Дома стали маленькими. Дороги — тонкими полосками. Люди вообще куда-то исчезли. Земля находилась так далеко, что здравый смысл настойчиво рекомендовал никуда не выходить.
— Приготовиться!
Максат поднялся. Подошёл к открытой двери. За спиной стоял инструктор. Крупный, невозмутимый мужчина, который, вероятно, уже не одну сотню раз наблюдал подобные сцены. Максат вспомнил предыдущие заходы. Вспомнил, как курсанты цеплялись за дверные проёмы. Как их отрывали от самолёта. Как они кричали.
Как смеялись девушки.
И представил, что сейчас произойдёт то же самое.
Вот он откажется прыгать.
Начнёт пятиться. Инструктор решительно вмешается.
И Максат всё равно окажется в воздухе.
Только ещё и опозорится. Перспектива была отвратительная.
Нет. Лучше самому.
— Пошёл! — скомандовал инструктор.
Максат шагнул в пустоту. В лицо ударил воздух. Самолёт мгновенно остался где-то позади. Земля, которая ещё секунду назад мирно находилась внизу, теперь стремительно приближалась. Максат начал отсчитывать положенные секунды.
— Пятьсот тридцать один!
Ветер свистел в ушах.
— Пятьсот тридцать два!
Он старался не думать о расстоянии до земли.
— Пятьсот тридцать три!
Дёрнул кольцо. И… Ничего. Во всяком случае, того сильного рывка, которого он ожидал, не последовало.
Не раскрылся!
За секунду он испугался сильнее, чем за всю подготовку. Только что боялся прыгать, теперь — не добраться до земли живым. Резко поднял голову.
Над ним раскрывался огромный белый купол. Всё сработало как надо; просто ожидаемого рывка Максат не почувствовал.
Вот чёрт. А я уже подумал…
Оставалось выполнить остальные действия. Максат выдернул чеку запасного парашюта; механизм сработал вхолостую, без всяких драматических последствий.
Максат наконец осмотрелся. Большой белый купол спокойно держал его в воздухе. Внизу медленно приближалась земля. Самолёт уже находился далеко. Вокруг было удивительно тихо.
Он приземлился сам и был собой доволен. А потом выяснилось, что остальные девять новичков тоже прыгнули без чужой помощи.
Никого не пришлось выталкивать. Девушки-парашютистки остались без развлечения, а Максат обнаружил, что заранее мучил себя напрасно.
Потом были ещё два прыжка — куда спокойнее первого. К третьему Максат уже почти по-деловому подходил к открытой двери самолёта.
Но, по крайней мере, при виде открытой двери самолёта уже не возникало непреодолимого желания вернуться домой. Когда после трёх прыжков ему вручили свидетельство парашютиста, Максат испытывал вполне законную гордость.
Он усвоил простое правило: страх не исчезает, но ему необязательно отдавать право решать за тебя. Потом он ещё не раз вспоминал дверь Ан-2. Правда, тогда у каждого прыжка была известная точка приземления.
Следователь из телевизора
Будущую профессию Максат выбирал под влиянием фильмов о милиции. Особенно любил «Инспектора Лосева». Там следователь задавал правильные вопросы, замечал мелочь и шаг за шагом находил истину. Настоящая работа головы — именно это ему нравилось.
В телевизоре начальники говорили о законе, свидетели давали показания, подозреваемые нервничали. Никто не обсуждал при юном зрителе денежные доли и не требовал прийти в кабинет с бутылкой водки. Впоследствии Максат подозревал сценаристов в недобросовестном сокрытии наиболее жизненных подробностей милицейского быта.
Тогда он видел себя следователем: форма, рабочий стол, уголовное дело, которое необходимо раскрыть. Когда-нибудь — генералом. Мечтать лучше с запасом. Но больше погон его занимала сама работа: задать точный вопрос и заметить то, о чём собеседник молчит.
Глава 2. Стучаться надо ногами
Стажёр без оклада
В шестнадцать лет Максат выглядел для милицейского кабинета слишком юным. Днём работал токарем: плохо обточенную деталь видно сразу. Вечерами бесплатно стажировался в уголовном розыске. Здесь последствия ошибок иногда обнаруживались только спустя годы.
Первый день начался торжественно. Начальник завёл мальчишку в кабинет, где за столами сидели двое оперативников.
— Вот вам стажёр. Пусть ума набирается.
Дверь закрылась. Алишер листал бумаги. Кислов что-то писал. Стажёр сел на стул. Тишина становилась профессиональной. Взрослые люди умели не замечать посетителя с таким мастерством, будто это входило в инструкцию. Минут через двадцать Кислов наконец поднял голову.
— Ты чего сидишь?
— Я стажироваться пришёл.
— Тебя стучаться учили?
— Я стучался.
— Значит, неправильно. Ногами надо.
— Почему ногами?
Алишер посмотрел на Кислова, потом на юного гостя:
— Потому что руки должны быть заняты.
— Чем?
— Водкой, — ответил Кислов с видом преподавателя, наконец увидевшего способного ученика.
Максат хотел спросить, когда же они начнут следить за преступниками, но промолчал. Судя по уверенности наставников, сперва следовало выучить правила входа в кабинет. К оперативной работе допускали, наверное, на следующем занятии.
Максат принёс две бутылки. Наставники сразу стали приветливее, а казённый кабинет превратился в клуб по интересам. За столом сидели два опытных оперативника и шестнадцатилетний стажёр, пришедший учиться розыску преступников.
