Czytaj książkę: «Завтрак в 5:30»

ЗАВТРАК В 5:30

Глава 1. СБОРЫ И ДОРОГА

Буханка стояла во дворе распахнутая — обе задние дверцы откинуты, внутри пахло бензином, старой обивкой и прошлогодней листвой, которую забыли вычистить еще с осени. Сергей перекидывал корзины в заднюю часть, за второй ряд сидений, укладывая их плотно, чтобы не гремели в дороге. Катя ходила вокруг машины, пересчитывая вслух.

— Аптечка, фонари, спички в гермоупаковке, ножи, соль, вода, термос…

— Все взяли, — сказал Сергей, не оборачиваясь. Он стоял на коленях в грузовом отсеке, утрамбовывая вещи так, чтобы осталось место для корзин с грибами на обратном пути. В этом была вся разница между ними: она готовилась к катастрофе, он — к обычной поездке.

— Дождевики?

— Взяли.

— Запасные батарейки?

— Кать.

Она замолчала, но через минуту снова открыла дверцу и переложила аптечку поближе к краю. Сергей посмотрел на нее, покачал головой, но ничего не сказал. Он давно перестал спорить с ее тревогой. Бесполезно. Если что-то должно было случиться, она чувствовала это за три дня. Сейчас, кажется, не чувствовала — просто собиралась по привычке, перестраховывалась, как всегда.

Из дома вышел Илья, таща на плече рюкзак, из которого торчал спальник. Он закинул его в машину, поверх корзин, оперся руками о борт.

— Главное, в лесу не разделяться, — сказал он с серьезным лицом. — Там, где кончается асфальт, начинается зона.

Сергей бросил на него короткий взгляд.

— Закрой рот.

— Я серьезно, — Илья прижал руку к груди, изображая обиду. — По всем канонам жанра, если мы разделимся, начнут пропадать люди. Сначала самый молодой и красивый, потом…

— Илья, — Катя тронула его за плечо, улыбнулась, но тревога в ее глазах дрогнула. — Прекрати.

— Ладно-ладно. Я просто к тому, что у нас есть шанс переписать сценарий.

Сергей захлопнул задние дверцы. Звук получился тяжелым, металлическим, эхом ударил по двору.

— Сценарий у нас один, — сказал он. — Приехали, собрали грибы, уехали. Без приключений.

— Скучно живешь, брат.

— Нормально живу.

Илья хотел что-то ответить, но в этот момент из дома вышла Лена. Она появилась на крыльце с видом человека, который опаздывает, но делает вид, что все идет по плану. В одной руке термос, в другой — свой неизменный рюкзак, аккуратный, с застежками-молниями, не то, что Ильин мешок.

— Вы без меня даже грибы не найдете, — объявила она, спускаясь по ступенькам. — И машину поставите не в ту сторону, и в лес зайдете не с того края.

— Лен, мы уже третий год ездим, — сказал Сергей.

— И каждый раз я вас выручаю.

Она сунула термос в щель между корзинами, оглядела грузовой отсек хозяйским взглядом, поправила аптечку — ту самую, которую Катя уже перекладывала — и удовлетворенно кивнула. Катя переглянулась с Сергеем. Тот едва заметно пожал плечами: не обращай внимания.

Лена всегда так. Командует, потому что старшая сестра. Привычка, оставшаяся с детства, когда Катя была маленькой, а Лена — уже в пятом классе и знала, как правильно заваривать чай, как завязывать шнурки и по какой тропинке ходить за земляникой. С годами это никуда не делось, просто перешло на новый уровень. Катя давно смирилась. Иногда даже нравилось, что есть кому взять на себя организацию.

Из дома вышел Василий Петрович.

Он появился бесшумно, как это умеют старые охотники — не хлопнула дверь, не скрипнула ступенька. Просто вдруг оказался на крыльце, застегивая на ходу старый бушлат, потертый на локтях, но еще крепкий. На ногах — кирзачи, разношенные, мягкие. В руках — видавший виды компас на кожаном шнурке.

Он остановился на верхней ступеньке, оглядел небо. Солнце уже поднялось, но свет был какой-то нерешительный, будто день еще не решил, каким ему быть. Василий Петрович прищурился, повел носом — уловил запах утренней прохлады, сырой земли, бензина от машины.

— Батя, — Сергей подошел ближе. — Куда едем?

Василий Петрович не ответил сразу. Он спустился с крыльца, прошел к ветровому стеклу, достал из внутреннего кармана карту. Старую, советскую, еще с коричневыми пятнами на сгибах. Развернул прямо на стекле, придержал ладонью, чтобы не свернулась.

Все подошли ближе. Илья заглянул через плечо отца, Катя встала сбоку, Лена скрестила руки на груди и смотрела с видом эксперта, которому пока нечего добавить.

— Вот сюда, — Василий Петрович провел пальцем по карте. — Там грибные места. Я туда давно не заезжал.

— А когда ты там был, батя? — спросил Илья.

—Лет пятнадцать назад. Может, больше.

— И вы помните дорогу, Василий Петрович? — спросила Лена.

Он поднял голову, усмехнулся в усы. Усы у него были седые, густые, и когда он улыбался, они шевелились как-то по-своему, отдельно от лица.

— Лес не город, Лена, — сказал он. — Город через год не узнаешь, а лес всю жизнь помнишь. Дороги там не меняются.

Он сложил карту, убрал во внутренний карман. Компас повесил на шею, поправил под бушлатом, чтобы не болтался.

— Ну что, поехали, — сказал Сергей, открывая водительскую дверь.

— Погоди, — Василий Петрович кивнул на пассажирское сиденье. — Я спереди сяду. Дорогу показывать.

Сергей кивнул. Лена уже забиралась на заднее сиденье, усаживаясь посередине — так, чтобы видеть дорогу вперед и командовать по всем направлениям сразу. Илья плюхнулся слева от нее, прижавшись плечом к стеклу. Катя села справа, рядом с сестрой.

Василий Петрович занял переднее пассажирское, положил руки на колени. Сергей повернул ключ зажигания. Двигатель чихнул, закашлялся, потом взял ровно.

Машина выехала со двора, и двор остался позади — с его покосившимся забором, старой бочкой для дождевой воды, яблоней, которая каждую осень ломилась от плодов, но в этом году стояла пустая. Катя посмотрела на нее через заднее стекло и почему-то подумала, что это плохая примета. Но вслух не сказала.

Грунтовка потянулась от поселка сразу, как только кончился асфальт — ровно через три километра после моста через речку. Сергей сбросил скорость, машина зашуршала колесами по сухой земле, из-под днища потянуло дорожной пылью. Василий Петрович сидел с правой руки, положив левую на карман с картой, и смотрел вперед на лес, который надвигался с обеих сторон.

— На развилке влево, — сказал он, когда впереди показалась расщелина между соснами.

Сергей кивнул, не отвлекаясь от руля. Развилка оказалась через минуту — две колеи, одна уходила правее, в низину, вторая левее, в горку. Он свернул на левую, и буханка, натужно рыкнув, полезла вверх.

В салоне было тесно. Катя сидела справа, у боковой двери, и смотрела в окно на лес, который то отступал от дороги, то сходился вплотную. Лена расположилась посередине и поглядывала вперед через лобовое стекло с видом человека, который оценивает местность на предмет грибных мест, хотя пока вокруг был только сосняк да папоротник. Илья слева откинулся на стенку, вытянул ноги в проход — насколько это вообще было возможно в буханке, — и травил байки про свою студенческую практику.

— …и он выходит из кустов, представляете, с красным лицом, в одной кроссовке, и говорит: «Ребята, там медведь». А мы ему: «А где кроссовка?» А он: «Так медведь и утащил».

— И что, правда утащил? — спросила Катя.

— Неправда. Он сам ее в болоте утопил, пока от комаров убегал. Но медведь был. На следующий день егерь показал следы.

Лена фыркнула.

— Это ты к чему? К тому, что мы сейчас в лесу, а ты без спасателей?

— Я к тому, что в тайге всякое бывает, — Илья приподнял бровь. — Но мы, слава богу, не на практике. У нас батя с нами.

Он кивнул на Василия Петровича. Тот не обернулся, но в зеркале заднего вида было видно, как шевельнулись его усы — то ли улыбнулся, то ли просто повел носом.

Сергей включил печку. Буханка грелась долго, и сейчас из дефлекторов потянуло теплом, смешанным с запахом горячей пыли и бензина. Катя поежилась, хотя в машине уже стало тепло. Ей всегда было зябко по утрам, даже в августе.

— Сереж, — сказала она. — Печку не выключай, я замерзла.

— Она и так работает.

— Я знаю. Просто напоминаю.

Лена покосилась на сестру, но ничего не сказала. Она знала эту Катину манеру — проговаривать вслух то, что и так очевидно. Способ успокоиться. Раньше, когда они были маленькими, Катя перед контрольной перечисляла вслух все правила, которые выучила, хотя помнила их наизусть. Сейчас она перечисляла вещи, которые уже лежали в машине, или напоминала о том, что и так сделано. Лена привыкла. Иногда это раздражало, но сегодня — нет. Сегодня лес за окнами был какой-то слишком плотный, слишком темный даже под солнцем, и Лена сама чувствовала легкое беспокойство, которое не хотела признавать.

— А чего мы вообще туда едем? — спросил Илья, ни к кому конкретно не обращаясь. — Ну, в смысле, я понимаю, грибы. Но почему именно туда? Там же глушь, дороги никакой.

— Место хорошее, — ответил Василий Петрович, не оборачиваясь. — Я туда раньше ездил. Грибов полно. Никто не знает.

— А почему никто не знает?

— Потому что я не говорил.

Илья хмыкнул.

— Батя, у тебя везде секретные места.

— Не секретные. Просто тихие.

Катя поймала себя на мысли, что Василий Петрович говорит о лесе так, будто тот живой. Не метафора — просто факт. Лес помнит, лес знает, лес молчит. Она слышала это от него не в первый раз и раньше не придавала значения. Старый охотник, что с него взять. Но сейчас, в этой машине, под гул мотора и шорох колес по грунтовке, его слова звучали иначе.

Она посмотрела в окно. Сосны стояли плотно, стволы уходили вверх, к небу, которое просвечивало сквозь кроны редкими пятнами. Между деревьями — папоротник, выше пояса, и сухая прошлогодняя трава. Ни одного просвета. Лес как стена.

Катя перевела взгляд вперед, на дорогу. Грунтовка петляла между деревьями, колеи глубокие, накатанные — видно, что здесь ездили, хоть и редко. Сергей вел машину уверенно, объезжая ямы, не сбавляя скорости там, где можно проскочить. Он всегда хорошо водил. Катя знала, что может положиться на него за рулем, и это было едва ли не единственное, в чем она не сомневалась.

— А птиц не видно, — сказала она вдруг.

Слова вырвались сами. Она и не думала об этом — просто в какой-то момент поняла, что уже давно смотрит в окно, а за стеклом ничего не происходит. Ни одна птица не пролетела, ни одна мошка не разбилась о ветровое стекло. Даже ворон, которые обычно висят над любой лесной дорогой, тут не было.

Все посмотрели в окна.

Сосны стояли плотно, стволы уходили вверх, к небу, которое просвечивало сквозь кроны редкими пятнами. Между деревьями — папоротник, выше пояса, и сухая прошлогодняя трава. Ни движения. Ни тени в глубине. Ничего.

— И правда, — сказала Лена негромко. — Я думала, показалось.

— Что показалось? — Илья повернулся к ней.

— Что лес пустой.

— Ну, лес и есть пустой. Это тайга, тут людей нет.

— Я не про людей, — Лена не стала объяснять. Просто смотрела вперед, и лицо у нее было спокойное, но губы сжаты плотнее обычного.

Сергей скосил глаза на зеркало заднего вида, потом снова на дорогу.

— Глухомань, — сказал он. — Далеко от поселка. Зверь не ходит днем. Птицы тоже.

— Птицы все разом не отдыхают, Сергей, — возразил Илья. Голос у него был спокойный, но нотка, которой не было минуту назад, в нем уже появилась. — И днем они не молчат. Это не городской парк.

—Может, и не молчат, — Сергей не стал спорить. — Ты их слышишь?

Илья прислушался. Двигатель гудел ровно, чуть надрывно на подъемах. Печка шуршала теплом из дефлекторов. Шины хрустели по грунтовке. Раздатка подвывала на поворотах.

— Не слышу, — сказал он. — Но я и не должен.

— Вот именно.

Илья хотел что-то добавить, но передумал. Сложил руки на груди и стал смотреть в окно — так же, как остальные.

Катя переглянулась с Леной. Та чуть заметно пожала плечами — не нагнетает, но напряжение чувствует. Они понимали друг друга без слов, как это бывает между сестрами, которые выросли вместе.

Василий Петрович молчал. Он смотрел в окно, и Катя видела его лицо в профиль — жесткое, скуластое, с глубокими морщинами от крыльев носа к углам рта. Он не оборачивался, не комментировал. Просто смотрел. И Кате показалось, что смотрит он не в лес вообще, а куда-то в одно место — между двух сосен, мимо которых они проезжали.

— Батя, — позвал Илья. — Ты чего?

— Ничего, — Василий Петрович отвернулся от окна. — Смотрю.

— А грибы-то будут?

— Будут.

Он ответил не сразу. Сделал паузу. На секунду, на две. Может, показалось.

— Ну вот, — Илья хлопнул ладонью по колену, разрушая тишину. — А вы накручиваете. Лес как лес, тихо, спокойно. Отдохнем от города.

— Тишина есть, — сказала Лена сухо. — Это не обсуждение, это наблюдение.

— Ну и что? Лес есть лес. Всякое бывает.

— Бывает, — согласился Василий Петрович.

Он произнес это так, что разговор сам собой иссяк. Не потому, что сказал что-то страшное или важное. Просто в его голосе появилась та интонация, которая не предполагала продолжения. Старший сказал. Остальные замолчали.

Сергей вел машину дальше. Грунтовка шла то в горку, то под уклон, огибала валуны, поросшие мхом, ныряла в низины, где колеи заполнялись прошлогодней листвой. Лес за окнами не менялся — сосны, папоротник, редкие березы с белой корой, которая светилась в полумраке. Но теперь Катя смотрела иначе. Она искала движение. И не находила.

Ни белки по стволу. Ни бабочки над травой. Ни ряби на воде в колее, хотя ветра вроде бы не было — а может, и был, в салоне все равно не слышно. Один раз ей показалось, что между деревьями что-то мелькнуло, и она подалась вперед, вглядываясь. Ничего. Просто тень от ствола легла под другим углом.

Она откинулась на спинку и больше в окно не смотрела.

Василий Петрович выпрямился на сиденье, вглядываясь вперед.

— Теперь прямо, — сказал он. — Километра три. Дорога упрется в лесовозный ус. Там и остановимся.

Сергей кивнул.

Катя посмотрела на часы на приборной панели. Они ехали уже сорок минут. За это время не встретили ни одной машины, ни одного человека. Только лес, дорога и они.

Сергей сбавил скорость перед очередным поворотом, и в этот момент из-за деревьев показался просвет. Дорога расширялась, колеи разъезжались в стороны, упираясь в старую лесовозную площадку — ровное место, заросшее травой, где когда-то разворачивались грузовики с лесом.

— Приехали, — сказал Василий Петрович.

Сергей заглушил двигатель

Печка еще секунду гудела, дотягивая остатками тепла, потом смолкла. Шины перестали хрустеть. И только тогда стало слышно, что не слышно ничего.

Ни птиц. Ни ветра в кронах. Ни комаров. Ни далекого стука дятла. Только собственное дыхание — и тонкий звон в ушах после дороги, от которого в первый момент закладывает перепонки.

Илья открыл рот, чтобы что-то сказать, но не стал. Просто сидел и слушал, как остальные.

Катя слышала, как Сергей медленно выдохнул через нос. Слышала, как Лена рядом с ней переложила руки, и ткань куртки шевельнулась. Слышала, как Василий Петрович — не глядя — поправил компас на шее, хотя тот и так висел ровно.

За окнами стоял лес. И лес молчал так, как будто они только что приехали к нему в гости — и он их ждал.

Василий Петрович открыл дверь первым, выбрался из машины и замер, оглядывая площадку. Катя отодвинула боковую дверь, спрыгнула на траву. Ноги затекли, она сделала несколько шагов, разминая колени, и только потом огляделась. Площадка была ровной, заросшей по пояс кипреем и жесткой травой, название которой она не знала. По краям — сосны, старые, в два обхвата, с корой, покрытой лишайником. Между ними — папоротник, выше человеческого роста. Солнце стояло высоко, но сюда, на площадку, оно доставало не полностью — кроны смыкались над головой, оставляя только лоскуты неба.

Лена вышла следом, поправила рюкзак на плече, огляделась деловито.

— Глухомань, — сказала она. — Но место красивое.

Сергей обошел машину, открыл задние дверцы.

— Батя, машину здесь оставляем?

Василий Петрович не ответил сразу. Он стоял, повернувшись лицом к лесу, и смотрел куда-то в глубину, между стволами.

— Здесь, — сказал он наконец. — Рюкзаки оставляем. Корзины берем.

Илья вылез из машины последним, потянулся, хрустнув позвоночником.

— Красиво, — сказал он, оглядываясь. — Жутковато, но красиво.

— А чего жутковато? — спросила Катя.

— Ну, тихо. И лес темный. Как в фильмах про ведьм.

Лена фыркнула.

— Илюш, перестань. Мы по грибы приехали, а не в хоррор играть.

— А я что? Я просто говорю.

Сергей достал из машины корзины, начал раздавать.

— Батя, куда идем?

Василий Петрович последний раз глянул на компас, спрятал под бушлат. Окинул взглядом опушку, потом перевел глаза на лес.

— Расходимся веером, — сказал он. — Илья, держись слева. Катя — между мной и Ильей. Лена — справа. Сергей — справа с краю, прикрываешь.

— Почему это я с краю? — возмутился Илья.

— Потому что ты самый шумный. Будешь грибы пугать.

Лена усмехнулась. Илья хотел возразить, но Сергей положил руку ему на плечо.

— Иди уже, Илюха.

— Я и так герой, — буркнул Илья, но послушно двинулся влево, обходя заросли папоротника.

Катя пошла вправо. Она оглянулась через плечо — Сергей стоял у машины, поправлял ремень. Он поймал ее взгляд, кивнул.

— Не уходи далеко, — сказал он.

— Я знаю.

Она шагнула в лес, и трава сомкнулась за ней. Сосны стояли часто, между ними — папоротник, мох, валежник. Солнце пробивалось сквозь кроны, и на земле лежали пятна света — теплые, золотистые. Красиво. Но тишина висела плотная, неестественная. Катя остро чувствовала это — стоять в лесу в середине августа и не слышать ничего, кроме собственного дыхания было не по себе.

Она пошла дальше, вглядываясь в землю. Грибов пока не было.

Глава 2. ТИШИНА

Илья сразу ушел дальше всех. Он любил быстрые переходы, не выносил медленного обшаривания поляны — ему казалось, что грибы надо прочесывать ходом, а не стоять над каждым кустом. Через десять минут он был уже метрах в пятидесяти от машины, и корзина его оставалась пустой.

— Да чтоб тебя, — бормотал он, пиная валежник. — Где они тут?

Ни подберезовиков, ни сыроежек, ни даже дурацких лисичек. Только мох, хвоя и папоротник, который лез со всех сторон, закрывая землю. Илья продирался сквозь него, злой и нетерпеливый.

— Илюха! — донеслось справа. Голос Сергея, спокойный, чуть насмешливый. — Не топай, как лось. Распугаешь.

— А чего их пугать, если их нет? — крикнул Илья в ответ, но шаг замедлил.

Сергей на правом краю двигался размеренно. Он не гнался за количеством, просто шел, осматривал землю, срезал то, что попадалось. Грибов ему встречалось немного — пара подберезовиков, один подосиновик с красной шляпкой, — но он не расстраивался. Сергей вообще редко расстраивался из-за ерунды. Он поглядывал влево, между стволами, где иногда мелькала фигура Лены — она держалась правее центра, не отставая от Василия Петровича, — и дальше, за ней, темный силуэт отца.

Василий Петрович шел в центре. Не быстро, не медленно — с той спокойной уверенностью, которая дается десятилетиями в лесу. Он не оглядывался, не окликал остальных, только иногда бросал взгляд на компас и чуть корректировал направление. Лена держалась за ним, но с интервалом — не лезла под ноги, не отвлекала вопросами. Только один раз не выдержала:

— Василий Петрович, а вы точно помните это место? Грибов что-то не видно.

— Будут, — ответил он, не оборачиваясь. — Иди спокойно.

Лена замолчала. Она знала, что с ним лучше не спорить.

Катя шла между Ильей и свекром. Ей не нравилось, что она одна — пусть и в пределах видимости, — но она старалась не думать об этом. Она сосредоточилась на поиске, и это помогло. Первый подберезовик она нашла под старой сосной, где мох был мягким и влажным. Второй — у корней поваленного дерева. Третий — просто в траве, на первый взгляд чистой, но стоило приглядеться — и шляпка выглянула из-под листа.

Грибы здесь были. Катя нарезала их один за другим, и постепенно тишина перестала казаться ей зловещей. Лес просто лес. Тихо — значит, нет зверья. Она почти убедила себя в этом.

Где-то слева хрустнула ветка — Илья, наверное. Катя подняла голову, прислушалась. Потом снова нагнулась к земле.

Примерно через час Василий Петрович свистнул — условный сигнал. Все остановились. Он поднял руку, показывая: меняем направление. Теперь чуть правее, туда, где лес редел, и между стволами проглядывало небо.

Катя выпрямилась, разминая спину. Корзина ее наполнилась уже на треть. Неплохо.

— Как у вас? — крикнул Илья.

— Нормально, — ответил Сергей. — У тебя?

— Да пусто пока. Но я свое найду.

Василий Петрович тронулся с места, и все снова двинулись за ним.

Смена направления принесла результат. Василий Петрович вывел их в низину, где между соснами стояли старые березы, а земля была покрыта мягким мхом. Здесь грибов оказалось больше — подберезовики лезли из-под каждого куста, сыроежки розовели на кочках, и даже Илья наконец перестал ворчать.

— О, маслята! — донеслось слева. — Серый, я нашел маслята!

— Молодец, — отозвался Сергей. — Не ори только.

Илья и не думал орать — он просто обрадовался. Маслята шли густо, целыми выводками, и за полчаса он набрал почти полную корзину. Теперь можно было идти спокойно, не дергаясь.

Сергей двигался размеренно. Грибов здесь было достаточно, но он не гнался за каждым, брал только крупные, крепкие.

Василий Петрович вел группу неспешно, иногда останавливался, оглядывался, проверял, не растянулись ли. У него корзина уже полнела — грузди, которых он искал в этой низине, попадались один за другим. Лена шла правее него, набирала свое, но время от времени поглядывала на него — не потому, что боялась отстать, а потому, что он казался ей странным сегодня. Не то чтобы хмурым — Василий Петрович всегда был немногословен, — но в его движениях чувствовалось что-то, чего Лена не умела назвать.

— Василий Петрович, — сказала она, когда они остановились передохнуть. — А что там, дальше? — она кивнула в глубину леса, куда они не пошли.

Василий Петрович поднял голову, посмотрел туда, куда она показывала. Лес там стоял гуще, сосны смыкались плотнее, и света между ними было меньше.

— Ничего, — сказал он. — Лес.

Он спрятал компас под бушлат и двинулся дальше. Лена пошла за ним, но теперь она знала: он смотрел туда не просто так.

Катя шла между Ильей и Василием Петровичем. Ей нравилась эта низина — мягкий мох, редкие березы, воздух, который казался здесь влажным и прохладным. Грибы попадались на каждом шагу, и она уже перестала считать, просто срезала и складывала в корзину.

— Кать, у тебя как? — крикнул слева Илья.

— Полная почти, — ответила она.

— А у меня — во! — он поднял корзину, показывая.

Катя улыбнулась, хотя он вряд ли видел — между ними были деревья. Она пошла дальше, нагибаясь за очередным подберезовиком, и в этот момент заметила, что Василий Петрович остановился. Он стоял впереди, метрах в двадцати, и смотрел не под ноги, а куда-то вглубь леса.

Катя замерла, прислушиваясь. Тишина. Та же самая тишина, которая была с самого утра, — ни птиц, ни ветра, ни треска сучьев.

— Василий Петрович? — позвала она негромко.

Он не ответил сразу. Стоял неподвижно, и Кате показалось, что он прислушивается к чему-то, чего она не слышит.

— Батя? — окликнул его справа Сергей.

Василий Петрович повернулся. Лицо у него было спокойное, обычное.

— Ничего, — сказал он. — Показалось.

Он двинулся дальше, но теперь Катя смотрела на него иначе. Она видела, как он идет — ровно, уверенно, но что-то в его спине, в том, как он держит плечи, говорило о том, что «показалось» ему не просто так.

Лена тоже заметила. Она переглянулась с Катей — та чуть заметно пожала плечами. Лена хотела что-то сказать, но не стала.

Они прошли еще минут двадцать. Грибы кончились так же внезапно, как и начались, — мох сменился сухой хвоей, березы расступились, и снова потянулись одни сосны. Василий Петрович остановился, огляделся.

— Хватит, — сказал он. — Собираемся.

Он свистнул — два коротких, один длинный. Сигнал к возвращению.

Собираться долго не пришлось — все были в пределах голоса. Илья вышел из-за деревьев первым, корзина его заметно потяжелела. За ним показалась Катя, потом Сергей. Лена уже стояла рядом с Василием Петровичем, когда он подал сигнал.

— Ну, как вы там? — спросил Илья, подходя.

— Нормально, — ответил Сергей. — У тебя вон сколько.

— Ага. Место хорошее.

Василий Петрович оглядел всех, убедился, что никого не потеряли, и кивнул в сторону машины.

— Пошли.

Дорогу назад он выбрал другую — не ту, которой заходили, а напрямик, через редколесье. Так короче. Шли все вместе, не растягиваясь, корзины несли в руках, изредка перебрасываясь короткими фразами. Илья хвастался маслятами, Лена рассказывала Кате, какие грузди нашла, Сергей молчал, поглядывая по сторонам. Василий Петрович шел впереди, уверенно ведя их между соснами.

Сумерки сгущались. Катя подняла голову — небо затянуло тучами, солнца не было видно, и свет стал серым, приглушенным. Она посмотрела на часы — половина одиннадцатого.

— Странно, — сказала она.

— Что? — спросил Сергей.

— Темно. Должно быть светло.

Сергей тоже глянул на небо.

— Погода портится, — сказал он. — Бывает.

— Но ведь только утро было.

— Лес есть лес.

Василий Петрович ничего не сказал. Он шел впереди, не оборачиваясь.

Через десять минут они вышли на площадку. Буханка стояла на том же месте, серая в сумеречном свете. Катя поставила корзину на землю, выпрямилась, разминая спину. У всех корзины были полные — даже у Ильи, который еще утром жаловался на пустоту.

Она огляделась. Небо висело низкое, тяжелое, но дождя не было. Тишина стояла та же — плотная, неестественная.

— Грузитесь, — сказал Василий Петрович. — Едем.

Сергей завел двигатель с пол-оборота — буханка рыкнула и взяла ровно. Он включил фары, и в их свете лес выступил из сумерек — стволы, папоротник, колеи, уходящие в темноту. Лена уже сидела на своем месте посередине, Илья слева, Катя справа у двери. Василий Петрович забрался на переднее пассажирское, молча пристегнулся.

— Поехали, — сказал Сергей и тронулся.

Грунтовка была та же, по которой они приехали, — две колеи, между ними высокая трава. Сергей вел машину уверенно, не сбавляя скорости на знакомых участках, но фары выхватывали только ближние деревья — дальше свет тонул в серой мгле. Катя смотрела на часы. Половина одиннадцатого. Должно быть яркое утро, а за окнами — глухие сумерки.

— Давно я такого не видел, — сказал Илья, глядя в боковое окно. — Чтобы в лесу в одиннадцать утра темно было.

— Тучи, — коротко бросил Сергей.

— Обычные тучи такого эффекта не дают. Это ж почти ночь.

— Илья, хватит, — сказала Лена. — Не накручивай.

— Я не накручиваю. Я просто говорю.

Он замолчал, но напряжение в салоне осталось. Катя чувствовала, как Лена сидит неестественно прямо, сцепив руки на коленях. Она и сама чувствовала то же самое — смутную тревогу, которая не имела причины, но не проходила.

Минут через десять езды двигатель начал работать неровно. Сначала это было едва заметно — легкое дрожание, которое передавалось через сиденье, потом падение оборотов. Сергей нажал на газ, но буханка не отозвалась — дернулась, чихнула и заглохла.

Тишина ударила в уши. Ни мотора, ни ветра, ни звуков леса.

— Что случилось? — спросила Катя.

Сергей не ответил. Он повернул ключ — стартер крутанул бодро, но двигатель не схватил. Еще раз. Та же картина.

— Бензин, — сказал он сквозь зубы. — Кончился.

— Как кончился? — Лена подалась вперед. — Ты что, не заправился?

— Заправился. Вчера залил полный.

— Значит, не полный, — голос Лены стал жестче. — Сереж, мы в тайге, надо было проверять.

— Я проверил. Стрелка на полном была.

— Мало ли что стрелка. У буханки бензобак — сорок литров. Куда они делись?

— Не знаю, — Сергей с силой ударил ладонью по рулю. — Но я заливал. Сам. До горла.

Василий Петрович молчал. Он сидел неподвижно, глядя через лобовое стекло в серую мглу, которую выхватывали фары. Катя смотрела на него, ждала, что он скажет.

— Василий Петрович, — позвала она. — Что делать?

Он открыл дверь, вышел из машины. Все замерли, глядя, как он обходит буханку, наклоняется к бензобаку. Потом выпрямился, постучал костяшками пальцев по стеклу водительской двери. Сергей опустил стекло.

— Дай шнурок или веревку, — сказал Василий Петрович. — Тонкую.

Сергей полез в бардачок, нашел моток капронового шнура, отмотал кусок. Протянул отцу. Тот открутил крышку бензобака, опустил шнурок внутрь, подождал секунду, вытащил.

Шнурок был сухой.

Василий Петрович показал его Сергею. Тот смотрел на сухую веревку, потом отвернулся к окну.

— Не может быть, — сказал он глухо. — Я же заливал.

— Сереж, — Катя положила руку ему на плечо. — Не сейчас.

Василий Петрович закрутил крышку, обошел машину, сел на свое место. Закрыл дверь.

В салоне было тихо. Илья смотрел на отца, потом на брата.

— И что теперь? — спросил он.

Сергей выключил фары, чтобы не посадить аккумулятор. В салоне осталась только подсветка приборов — тусклый зеленоватый свет, в котором лица казались бледными, чужими.

— Ждать смысла нет, — сказал Василий Петрович. — Бензин сам не появится.

Сергей повернулся к нему.

— Ты о чем?

— О том, что сидеть здесь — глупо. До дома километров двадцать, не больше. К вечеру дойдем.

— Пешком? — Лена округлила глаза. — Василий Петрович, у нас корзины с грибами, рюкзаки…

— Грибы оставим в машине. Рюкзаки возьмем. Воду, спички, ножи. Легкими пойдем.

— А машина? — спросил Сергей.

— Вернемся с канистрой.

В салоне повисла тишина. Илья смотрел на отца, потом на брата. Катя перевела взгляд на часы — без четверти двенадцать. За окнами по-прежнему стояли сумерки, но глаза уже привыкли, и в сером свете можно было разглядеть стволы деревьев, траву, колеи дороги.

— Мне надо выйти, — сказал Илья неожиданно.

— Куда? — спросила Лена.

— По нужде.

Он открыл дверь, вылез из машины. Свет в салоне зажегся на секунду — тусклый, салонный, — и погас, когда дверь захлопнулась.

Илья отошел в лес. Недалеко, шагов на десять — так, чтобы видеть светлое пятно буханки в сумерках. Справился быстро, уже застегивал ширинку, когда заметил в земле что-то странное. Не яма — провал. Металлический край, присыпанный хвоей и прошлогодней листвой. Люк.

Он замер. Сердце стукнуло раз, другой.

— Ребята, — позвал он, не оборачиваясь. — Ребята, идите сюда.

Глава 3. ЛЮК

Люк был старый. Это понимали все, хотя никто не сказал ни слова. Крышка — чугунная или из другого тяжелого металла — проросла мхом, и только по краям, где Илья ободрал зеленую шубу, проступала чернота. Чернота без ржавчины, без сколов.

— Ну и что? — спросила Лена. Она стояла дальше всех, почти у кромки леса. — Что там?

— Не открывал еще, — ответил Илья. — Ждал вас.

Он стоял на коленях у крышки, пальцы лежали на массивной ручке — кустарно приваренной, грубой, не заводской. Василий Петрович подошел, присел рядом, провел ладонью по мху.

— Давно здесь лежит, — сказал он.

— А подо мхом металл чистый, — Илья отогнул край. — Смотрите.

Василий Петрович посмотрел. Металл подо мхом был гладким, темным, без единого пятнышка. Он провел пальцем по поверхности — сухо, ни капли влаги.

Сергей подошел ближе, заглянул через отцовское плечо.

— Странно, — сказал он. — Для железа, которое в земле пролежало.

— Может, его недавно поставили, — неуверенно предположила Катя. — Лесники, геологи, мало ли.

— Лесники не ставят такие люки, — Илья поднял голову. В голосе его звучало возбуждение. — Это бункер. Военный. Или…

— Или что? — спросила Лена.

— Или НКВД.

Лена фыркнула:

— Начитался. Сидишь там в своем институте, теперь тебе везде НКВД мерещится.

— А ты откуда знаешь? — Илья встал с колен, отряхнул штаны. — В этих местах полно объектов. Строили в тридцатые, потом забрасывали. До сих пор находят.

— И что в них находят? — голос Лены стал выше.

— Всякое. — Илья пожал плечами. — Оборудование, документы, иногда горючее.

На слове «горючее» Сергей, который до этого смотрел на люк с ленивым интересом, повернул голову.

— Горючее?

— У таких объектов всегда были запасы, — Илья говорил быстро, чувствуя, что поймал внимание старшего брата. — Машины, генераторы. Если объект забросили, могли оставить. Канистры, бочки.

Сергей посмотрел на отца. Василий Петрович молчал, все так же сидя на корточках у крышки.

— Пешком нам часа четыре, — сказал Сергей. — Если по темноте — все пять. А если там внизу бензин…

— А если там внизу крысы? — перебила Лена. — И трупный яд? И радиация? Вы что, фильмов не смотрели? В такие люки лезут только идиоты, и в первой же серии…

— В первой серии идиоты разделяются, — спокойно сказала Катя и взяла сестру за руку. — А мы не разделимся.

— Катя!

— Лен, мы просто подумаем. Если есть хоть какой-то шанс, что там бензин — это лучше, чем пять часов пешком. Мы же не полезем сломя голову. Посмотрим, оценим.

Лена выдернула руку, но промолчала.

Василий Петрович поднялся. Он подошел к краю крышки, нагнулся, понюхал. Катя заметила это движение и невольно повторила его, хотя стояла в трех метрах. Запах был — слабый, едва уловимый, но странный. Не лес, не земля, не металл. Что-то горячее, наваристое.

— Щами пахнет, — сказала она.

Все обернулись к ней.

— Щами? — переспросил Илья.

— Не знаю. Может, показалось.

— Да ну, — Лена дернула плечом. — Из-под земли щами не пахнет.

— А еще из-под земли тепло не идет, — сказал Василий Петрович. — А здесь идет.

Он показал рукой на люк. Все прислушались. Лена шагнула ближе, нехотя, будто ее тянули. И правда — от щели между крышкой и землей тянуло теплом. Не паром, не сквозняком — ровным, сухим теплом, как из хорошо протопленной комнаты.

— Этого не может быть, — сказала Лена, но голос у нее сел.

Сергей подошел к люку, взялся за ручку.

— Открываю.

Он потянул на себя. Крышка не поддалась. Сергей уперся ногой в край, дернул снова. Илья подхватил с другой стороны. Вдвоем они навалились, и люк медленно, со скрежетом, пошел вверх. Лена отступила еще на шаг. Катя замерла на месте.

Из открывшегося проема пахнуло теплом. И запахом щей — теперь Катя была уверена. Горячих, свежих. Откуда-то из глубины шел слабый ровный гул.

Сергей опустил крышку на землю. Все заглянули внутрь.

Там было темно. Но темнота казалась плотной, густой — не такой, какая бывает в подвалах или колодцах. Сергей достал фонарик, щелкнул. Луч уперся в бетонную стену метрах в трех, скользнул по ней, высветил металлические скобы. Лестница уходила вниз, терялась в черноте.

— Метров десять, — прикинул Сергей. — Не больше.

— Ну что? — спросила Лена. В голосе ее слышалось напряжение. — Будем лезть?

Сергей посмотрел на отца. Василий Петрович сидел на корточках у края, вглядывался в темноту.

— Если там бензин, — сказал Сергей, — мы через час дома.

— А если нет? — спросила Катя.

— Тогда зря потеряем время. Но хотя бы узнаем.

— Или не узнаем, — сказала Лена.

Василий Петрович поднялся. Он посмотрел на небо — серое, плотное, хотя по часам было около полудня. Потом перевел взгляд на лес. Катя проследила за ним и только сейчас заметила, что сумерки сгустились. Не просто сгустились — они стали почти черными.

— Светает? — неуверенно спросила она. — Или темнеет?

Сергей глянул на часы:

— Без десяти двенадцать. Должен быть день.

— Какой день? — Лена оглянулась. За деревьями, в просветах между стволами, не было ни света, ни теней. Только чернота. — Что происходит?

Сергей направил фонарик в лес. Луч ушел в черноту метров на пять и пропал. Не высветил ни стволов, ни веток, ни земли — просто растворился.

— Не нравится мне это, — сказал он.

Лена вцепилась в Катину руку.

— Надо идти, — голос у нее был чужой, тонкий. — Сейчас. Пока мы хоть что-то видим.

— Куда идти? — спросил Василий Петрович. — Трасса в двадцати километрах. В такой темноте мы не сделаем и ста метров.

— По веревке! Друг за другом!

— Впятером на одной веревке? — Сергей покачал головой. — Лен, мы собьемся с дороги через пять минут. Упадем в овраг, потеряем друг друга.

— А внизу мы не потеряемся? — Лена почти кричала. — Мы полезем в эту дыру, где… где тепло из-под земли и щами пахнет!

— Внизу сухо, — сказал Василий Петрович. — Тепло. Есть свет — лампы, я видел.

— Откуда вы видели? — Лена повернулась к нему. — Вы туда не спускались.

— Лампы видно отсюда, — Василий Петрович кивнул на люк. — Присмотрись.

Лена шагнула к краю, заглянула. И правда — где-то в глубине, далеко внизу, мерцал слабый желтый свет. Не луч фонарика, не отблеск — ровное, спокойное свечение.

— Лампы горят, — тихо сказала Катя. — Под землей.

— Генератор, — быстро сказал Илья. — Если есть генератор и топливо, мы можем…

— Мы можем спуститься и переждать, — перебил Василий Петрович. — Пока наверху не станет светло. Или пока не найдем бензин.

Он обвел всех взглядом. Сергей стоял, сжимая фонарик, и смотрел в люк. Илья — рядом, нетерпеливый, готовый лезть. Катя — встревоженная, но спокойная. Лена — на грани.

— Слушайте меня, — сказал он. — Сейчас у нас два варианта. Первый — идти пешком в такую темень, не видя дороги, и надеяться, что мы не свернем в болото и не потеряем друг друга. Второй — спуститься вниз, где сухо, тепло и есть свет, осмотреться, найти бензин или другой выход и переждать эту черноту.

— А если там опасно? — спросила Лена.

— Если будет опасно — поднимемся. — Василий Петрович посмотрел на лес. Чернота стояла вплотную, и казалось — еще шаг, и она захлестнет. — Но наверху мы уже ничего не сделаем.

Лена переводила взгляд с Кати на Сергея, с Сергея на Илью. В каждом лице она читала одно и то же.

— Я не хочу туда, — сказала она, и голос у нее был детский, жалкий.

— Я знаю, — Катя обняла ее за плечи. — Я тоже не хочу. Но выбора у нас нет.

— Выбор всегда есть, — прошептала Лена.

— Есть, — согласился Василий Петрович. — Мы можем остаться здесь. Все вместе. Сидеть у люка и ждать, пока рассветет. Если рассветет.

Лена посмотрела на небо. Там, где должно было быть небо, была чернота.

— Я не хочу здесь, — сказала она.

— Тогда решено, — сказал Василий Петрович. — Спускаемся все. Вместе. Друг за другом. Никого не оставляем.

Он подошел к люку, взялся за лестницу. Перекрестился — быстро, украдкой, но Катя заметила.

— Держитесь близко, — сказал он. — Я первый. Илья за мной. Потом Лена. Катя, ты за Леной. Сергей замыкает. Не растягиваться. Если что — кричите.

Он перекинул ногу через край, нащупал первую скобу. Металл под ногой не скрипнул. Василий Петрович начал спускаться, и его голова медленно ушла под уровень земли.

Илья полез следом, не мешкая. Катя подтолкнула Лену:

— Давай.

Лена стояла, глядя в черный проем, и не двигалась. Чернота сзади, казалось, дышала. Катя взяла ее за руку, повела к лестнице.

— Смотри на меня. Не вниз. На меня.

Лена перешагнула край, нашла скобу ногой. Руки дрожали. Катя держала ее, пока не убедилась, что сестра стоит на лестнице.

— Теперь я, — сказала Катя Сергею. — Иди за мной.

Она спустилась быстро, не глядя по сторонам. Сергей задержался наверху последним. Поднял фонарик, посветил в лес — луч утонул в черноте. Лес молчал.

Он перекинул ногу через край, нащупал лестницу. Металл под руками был холодный, сухой. Сергей начал спускаться, и над головой у него, с глухим стуком, захлопнулась крышка люка.

Глава 4. ВНИЗ

Звук не рассыпался эхом, не ушел вверх, в лес — он остался здесь, в бетонной шахте, и повис в воздухе тяжелой, давящей тишиной.

Лена вскрикнула. Коротко, тонко, как ужаленная.

— Тихо, — сказал Василий Петрович снизу. Голос его звучал глухо, приглушенно, но спокойно. — Не останавливаться. Спускайтесь.

Сергей, который был выше всех, уперся спиной в крышку, толкнул плечом. Металл даже не дрогнул.

— Сережа! — крикнула Катя.

— Не поддается, — он толкнул еще раз, с силой. Крышка не шелохнулась. — Закрылась.

— Наверняка есть другой выход, — сказал Илья. Голос его в бетонной трубе звучал неестественно, с металлическим отзвуком. — Такие объекты всегда проектируют с запасными…

— Другой выход! — Лена говорила слишком громко, слишком быстро. — Какой другой выход? Мы заперты! Мы под землей, и люк закрылся, и…

— Лена, — Катя посмотрела вниз, в темноту. — Дыши. Мы вместе. Мы все здесь.

— Это не имеет значения, что мы все здесь! Если люк не открывается…

— Спускайтесь, — повторил Василий Петрович. Теперь в голосе его появилась жесткость, которой Катя раньше не слышала. — Стоять на лестнице и паниковать — лучший способ упасть. Сергей, спускайся.

Сергей помедлил секунду, толкнул крышку в последний раз — без надежды, скорее по инерции. Потом перехватил скобу руками и начал осторожно спускаться.

Катя чувствовала, как дрожит лестница от шагов Лены. Каждый шаг сестры отдавался в металле, и этот звук — глухой, тоскливый — казался слишком громким в тесной шахте. Катя считала про себя скобы, чтобы не думать о том, сколько их осталось.

Двенадцать. Тринадцать. Четырнадцать.

Воздух становился теплее. Не просто теплее — он становился теплым, почти домашним, как в избе, где топили печь. И гул, который они слышали еще наверху, теперь окреп, стал ровным, низкочастотным, он проходил сквозь тело, и Кате казалось, что гудит не где-то впереди, а у нее внутри.

Восемнадцать. Девятнадцать.

Запах усилился. Щи, горячие, наваристые, с капустой. Катя подумала о доме, о плите, о том, как Лена иногда варит суп по воскресеньям. Запах был такой реальный, такой живой, что на секунду ей показалось — стоит спуститься, и она увидит знакомую кухню, знакомые занавески, знакомое лицо.

Двадцать две. Двадцать три.

— Еще немного, — сказал Василий Петрович. Он стоял внизу, задрав голову, и Катя видела его лицо — серое, усталое, но спокойное. — Я принимаю.

Лестница кончилась. Илья спрыгнул первым, огляделся. Василий Петрович уже стоял внизу. Лена замешкалась на последней скобе, но все же спрыгнула — ноги у нее подкосились, и она оперлась на бетонную стену, тяжело дыша. Катя спустилась следом.

Сергей спрыгнул последним. Он сразу же повернулся к лестнице, посветил фонариком вверх. Свет ушел в черноту, растворился.

— Не видно, — сказал он. — Крышки не видно.

— Там темно, — ответил Василий Петрович. — Как наверху.

— Наверху темно, — повторила Лена. Голос у нее был чужой, безжизненный. — Внизу темно. Везде темно.

— Внизу не темно, — сказал Илья.

И показал рукой.

Все обернулись.

Они стояли в коротком тоннеле — метров семь, не больше. Стены — гладкий бетон, сухой, без единой трещины. В потолок, на равном расстоянии друг от друга, были встроены массивные плафоны. Стекло толстое, мутное от времени, но из-за него лился ровный желтый свет. Лампы не мигали, не гудели — они просто горели, спокойно и уверенно, будто их включили час назад.

— Не может быть, — сказала Лена.

— Может, — Илья шагнул вперед, задрал голову, рассматривая плафоны. — Аварийное питание. Автономные генераторы. Такие объекты строили с расчетом на долгую консервацию.

— На какую долгую? — спросил Сергей.

— Ну… — Илья запнулся, посмотрел на отца. — Годы. Может, десятилетия. Если система герметична, если есть источник энергии…

— Какой источник может работать десятилетиями? — Лена обернулась к нему.

— Дизель. Топливные элементы. Я не знаю, — Илья говорил быстро, будто оправдываясь. — Я историк, а не инженер.

— Историк, — Лена почти выплюнула это слово. — Историк завел нас в…

— Хватит, — сказал Василий Петрович.

Голос его был негромким, но Лена замолчала. Катя взяла сестру за руку, сжала — не больно, но крепко. Лена дышала часто, неровно, но молчала.

Василий Петрович осматривал тоннель. Он медленно повернулся на месте, разглядывая стены, потолок, плафоны. Провел ладонью по бетону — сухо, чисто, ни пылинки. Остановился перед лестницей, по которой они спустились, посмотрел вверх. Там, в черноте, ничего не было видно.

— Что? — спросил Сергей, заметив его взгляд.

— Ничего, — Василий Петрович отвернулся. — Кажется.

Он пошел вперед по тоннелю. Шаги его звучали глухо, но четко — никакого эха, будто бетон съедал звук.

— Держитесь вместе, — бросил он через плечо.

Илья двинулся за отцом, почти вприпрыжку, крутя головой. Катя потянула Лену за собой. Сергей замыкал, и перед тем, как двинуться, он еще раз посветил фонариком вверх, на лестницу. Свет лизнул бетонные стены, скользнул по металлическим скобам, уперся в черноту там, где должна была быть крышка люка. Чернота стояла плотная, непробиваемая, и Сергею на секунду показалось, что она не просто там, наверху — она опускается, течет вниз, заполняет шахту.

Он мотнул головой, прогоняя наваждение, и догнал остальных.

Тоннель кончился через несколько шагов. Впереди, в стене, была массивная дверь — металл, ржавый только по краям, и массивный штурвал посередине. На двери — пятно, где когда-то была краска, но что именно там писали, разобрать было невозможно. Василий Петрович остановился перед ней, провел пальцем по краю. Металл под пальцем оказался сухим, холодным.

— Гермодверь, — сказал Илья, подходя ближе. — Как в бомбоубежищах. Такие ставили в тридцатые, потом еще в пятидесятых…

— Откуда ты знаешь? — спросила Лена. Голос у нее все еще дрожал, но любопытство пересиливало страх.

— В институте показывали. На фото. — Илья шагнул к двери, тронул штурвал. — Смотрите, механизм ручной. Если внутри есть давление, оно ее прижимает. Но если давление выровнено…

— Мы не знаем, что внутри, — сказал Сергей. Он стоял чуть позади, посвечивая фонариком по сторонам. — Не знаем, сколько времени здесь все это… стоит.

— Лампы горят, — сказала Катя. — Свет есть. Тепло есть. Запах еды. — Она помолчала. — Может, здесь кто-то есть?

Лена резко обернулась к ней:

— Кто?

— Не знаю. Смотрители. Сторожа. — Катя пожала плечами. — Если здесь такой объект, его должны обслуживать.

— Кто его будет обслуживать в лесу? — спросила Лена. — Кому это нужно?

— А лампы? — спросил Илья. — А тепло? Это же не само собой появляется. Значит, есть генератор. Значит, кто-то его обслуживает.

— Или обслуживал, — поправил Сергей. — Автоматика. Такие вещи проектируют на долгий срок.

— И суп на плите автоматика варит? — спросила Катя.

Все замолчали.

Запах щей был здесь, у двери, сильнее, чем в тоннеле. И шел он— Катя принюхалась — откуда-то изнутри, из-за металла. Будто там, за дверью, действительно стояла кастрюля на плите.

— Может, там люди, — повторила Катя тихо. — Может, мы зря паникуем. Подойдем, спросим, как выбраться, может, у них есть бензин…

— Люди, — Лена криво усмехнулась. — Люди, которые живут под землей и варят щи в лесу. Нормальные люди.

— Всякие бывают, — сказал Василий Петрович. — Геологи, старатели, охотники. Мало ли кто мог обосноваться.

Он говорил спокойно, будто сам верил в то, что говорит. Но Катя заметила, как он сжал штурвал, как пальцы побелели на металле.

— Открываем, — сказал Василий Петрович.

Он потянул штурвал на себя. Механизм не поддался. Василий Петрович уперся ногой в стену, навалился всем телом. Штурвал медленно, с натужным скрипом, пошел по кругу. Металлический щелчок — и где-то глубоко внутри двери что-то щелкнуло, сработало.

— Помоги, — бросил он Сергею.

Сергей подхватился, взялся за штурвал с другой стороны. Вдвоем они довернули его до упора. Раздалось шипение — негромкое, ровное, будто откуда-то выпускали воздух. Лена отступила на шаг, вцепилась в Катину руку. Катя не отводила глаз от двери.

Шипение стихло. Василий Петрович потянул дверь на себя — та открылась легко, бесшумно, будто ее смазывали вчера.

За дверью была темнота.

Сергей поднял фонарик, посветил внутрь. Свет выхватил короткий коридор — стены облицованы белым кафелем, пол бетонный, потолок высокий. И в конце коридора — тусклый желтый свет, который лился откуда-то из-за поворота.

— Там есть свет, — сказал Илья. — Дальше.

— Вижу, — ответил Сергей.

Василий Петрович шагнул внутрь первым. Сделал несколько шагов, огляделся. Кафель на стенах был чистым — не просто чистым, а сияющим, будто его только что вымыли. Ни пыли, ни паутины, ни следов времени.

— Странно, — сказал он.

— Что? — спросила Катя, входя следом.

— Здесь должно быть грязно. Старость, сырость, плесень. А здесь…

— Как в больнице, — закончила Катя.

Илья вошел, крутя головой. Лена вцепилась в Катю, но тоже перешагнула порог. Сергей вошел последним, и дверь за ним, скрипнув, прикрылась сама.

— Смотрите, — сказал Илья и показал на стены.

На кафеле, на равных расстояниях, висели плакаты. Краски выцвели, бумага пожелтела, но изображения еще можно было разобрать. Рабочие у станков. Красноармейцы в шлемах. Лица, напряженные, волевые. И надписи — крупные, черные буквы, которые Илья начал разбирать вслух:

— «…пролетариев всех стран…» — он прищурился, шагнул ближе. — Здесь не хватает куска. А тут: «Бдительность — наше оружие».

— Это же тридцатые, — сказал Сергей. — Стиль такой. Сталинский ампир.

— Не только стиль, — Илья обернулся к брату. — Это агитация. Типичная для середины тридцатых. Значит, объект строили тогда.

— Или оформили тогда, — поправил Сергей. — А использовать могли позже.

— В любом случае, — Илья провел пальцем по краю плаката, подул на палец — пыли не было, — здесь все сохранилось. Бумага, краска. Как будто это повесили вчера.

— Или здесь хорошие условия для хранения, — сказал Василий Петрович. — Сухо, темно, постоянная температура.

— Темно? — переспросила Лена. — Здесь же лампы горят.

— Но не всегда, — Василий Петрович кивнул на плафоны в потолке. — Могли включаться по движению. Или по расписанию. Автоматика.

— Автоматика, — повторила Лена. — Автоматика варит щи, включает лампы, вешает плакаты. Скоро скажете, что здесь уборщица ходит.

— А что, если ходит? — тихо сказала Катя.

Лена посмотрела на нее. Катя переводила взгляд с плакатов на пол, с пола на стены.

— Пол чистый, — сказала она. — Совсем чистый. Ни пыли, ни песка, ничего. Мы с вами натоптали с улицы, а на полу нет ни следа. Кроме наших.

Все посмотрели под ноги. Сергей посветил фонариком. Бетонный пол был серым, ровным, и на нем отчетливо виднелись мокрые следы их обуви — от люка, через тоннель, через дверь. Но других следов не было.

— Никто здесь не ходил, — сказал Сергей.

— Или тот, кто ходит, оставляет другие следы, — сказал Василий Петрович.

Никто не спросил, что он имеет в виду.

Гул стал сильнее. Теперь, когда они оказались в коридоре, звук шел отовсюду — из стен, из пола, из потолка. Он был ровным, низким, и Лена, которая все еще держалась за Катю, поморщилась:

— Голова болит. У вас нет?

— Немного, — призналась Катя. — Гул этот.

— Генератор, — сказал Илья. — Если он большой, вибрация проходит через конструкции.

— Идем дальше, — сказал Василий Петрович. — Осмотримся. Найдем, откуда идет запах и звук. Может, там и выход.

Он двинулся по коридору, и остальные потянулись за ним. Кафель на стенах был белый, гладкий, отражал свет ламп, и от этого коридор казался длиннее, чем был на самом деле. Илья рассматривал плакаты, Сергей посвечивал фонариком вперед и по сторонам.

— Стойте, — сказал Сергей.

Он остановился у одной из дверей в коридоре — таких же металлических, как первая, но без штурвалов, с обычными ручками. Потянул ручку на себя. Дверь не поддалась. Он толкнул — тоже.

— Заперто, — сказал он.

Попробовал следующую. Заперто. Третью — ручка даже не повернулась.

— Все закрыты, — сказал Сергей. — Что это значит?

— Что здесь кто-то есть, — сказал Василий Петрович. — Или был. И не хотел, чтобы посторонние ходили.

— Или что здесь все законсервировано, — возразил Илья. — Такие объекты закрывают, опечатывают. Может, эти двери ведут в технические помещения, которые не использовались.

— А та, — сказала Катя и показала вперед.

В конце коридора, там, где он делал поворот, виднелась дверь. Не такая массивная, как гермодверь, — обычная, с простой ручкой. И она была приоткрыта. Из щели лился свет — такой же желтый, как от ламп в коридоре.

Василий Петрович подошел первым, заглянул внутрь. Секунду стоял неподвижно, потом шагнул за дверь.

— Что там? — спросил Сергей.

— Подсобка, — голос Василия Петровича звучал приглушенно. — Инструментальная.

Остальные вошли следом.

Комната была небольшой — квадратов десять, не больше. Стены крашеные, темно-зеленые, краска облупилась, но пол — бетонный, ровный, чистый. Вдоль одной стены — металлические стеллажи, вдоль другой — верстак. На верстаке — инструменты, аккуратно разложенные: молотки, отвертки, гаечные ключи, несколько столярных рубанков, тиски. Все без пыли, без ржавчины. Будто их только что положили и убрали руки.

Лена смотрела на верстак, на инструменты, и лицо у нее было белое.

— Их только что положили, — сказала она. — Ни пыли. Ни ржавчины. Будто хозяин вышел покурить и сейчас вернется.

— Может, так и есть, — тихо сказала Катя. — Может, здесь кто-то работает. Обслуживает генератор.

— Где он тогда? — Лена обернулась к ней. — Где этот кто-то?

— Не знаю.

Сергей подошел к верстаку, провел пальцем по столешнице. Чисто. Открыл ящик — там лежали те же инструменты, аккуратно разложенные: сверла, метчики, плашки, несколько надфилей. В углу ящика — коробка с гвоздями и шурупами.

— Все новое, — сказал Сергей. — Ну, не новое, но… как будто пользовались недавно. Гвозди не ржавые, шурупы без налета.

Илья подошел к стеллажам. Там стояли банки с краской — старые, с жестяными крышками, какие выпускали в советское время. Он взял одну, прочитал этикетку: «Эмаль АД-7. Серый. ОСТ 8162/1084». Поставил обратно. Рядом — кисти, свернутые в целлофан. Целлофан пожелтел, но кисти под ним выглядели чистыми.

— Все старое, — сказал Илья. — По маркировке — тридцатые, но состояние…

— Состояние как вчера купили, — закончил Василий Петрович.

Он стоял у противоположной стены, разглядывал что-то, висящее на крюках. Лена подошла ближе — это были спецовки. Две, темно-синие, хлопчатобумажные, с потертыми локтями. Рядом — рукавицы, брезентовые, почти новые.

— Здесь кто-то работал, — сказал Василий Петрович. — И недавно.

— Почему недавно? — спросила Катя.

— Потому что вещи не покрылись пылью, — он провел пальцем по спецовке, показал Кате. — Чисто. А должно быть — даже если здесь хорошая вентиляция — за год-два набегает.

— Может, здесь и есть хорошая вентиляция, — сказал Сергей. — Система фильтрации, кондиционирование. Для такого объекта могли сделать.

— И инструменты не ржавеют? — спросила Лена. — В подземелье? Где должна быть сырость?

— Здесь сухо, — сказал Илья. Он оглядывал стены, углы, потолок. — Вообще сухо. Никакой сырости. И тепло.

— От генератора, — сказал Сергей.

— От генератора тепло, — согласился Илья. — Но не сухость. Для сухости нужна вентиляция. Значит, система работает.

— Система работает, — повторила Лена. — А люди, которые ее обслуживают, — где?

Никто не ответил.

Катя отошла от верстака, прошлась вдоль стеллажей. Все аккуратно, все на своих местах. Ничего лишнего. Никаких личных вещей, никаких бумаг. Только инструменты, краска, спецовки.

— Странно, — сказала она.

— Что? — спросил Илья.

— Здесь нет ничего… личного. Нет дневников, нет записок, нет фотографий. Как будто здесь работали, но не жили.

— Может, так и есть, — сказал Василий Петрович. — Подсобка есть подсобка.

Он отошел от спецовок, осмотрел комнату еще раз.

— Пойдем, — сказал он. — Посмотрим, что дальше.

— Зачем? — спросила Лена. — Мы нашли, где можно переждать. Тепло, сухо, есть свет. Зачем нам идти дальше?

— Чтобы знать, где мы, — сказал Василий Петрович. — Что здесь есть. И есть ли другой выход.

— Другой выход, — Лена криво усмехнулась. — Вы верите, что здесь есть другой выход?

— Должен быть, — сказал Илья. — Противопожарный, аварийный. Такие объекты всегда проектируют с запасными выходами.

— Если это не тюрьма, — сказала Лена.

— Даже если тюрьма, — ответил Василий Петрович. — В тюрьмах есть выходы. Для своих.

Он вышел в коридор. Остальные двинулись за ним.

Коридор тянулся дальше, уходя в полумрак. Лампы здесь горели не все — через одну, и свет казался желтее, тяжелее. Шаги отдавались от стен глухим эхом, и Кате казалось, что где-то впереди, в темноте, эти шаги повторяются.

Она остановилась, прислушалась.

— Катя? — Сергей обернулся.

— Тихо, — сказала она.

Все замерли. Гул генератора, их дыхание, и — тишина. Ни шагов, ни голосов, ничего.

— Показалось, — сказала Катя. — Идем.

Она двинулась дальше, но чувство не отпускало. Кто-то был рядом. Или что-то. Она чувствовала это спиной, затылком, каждой клеткой.

Коридор кончился поворотом. За ним открылась новая секция — с такими же лампами, такими же кафельными стенами. Здесь плакатов не было. Вместо них — таблички на дверях. Илья читал их на ходу:

— «Оперативная». «Связь».

— Все закрыто, — сказал Сергей, дергая ручки.

— Кроме одной, — сказал Василий Петрович.

Он стоял в конце коридора, перед последней дверью. Таблички на ней не было. Дверь была приоткрыта — ровно настолько, чтобы просунуть руку. Из щели лился свет — ярче, чем в коридоре, и пахло оттуда иначе. Не бетоном и маслом, как в инструментальной, а чем-то горячим, наваристым.

Глава 5. СТОЛОВАЯ

Василий Петрович толкнул дверь, и она открылась шире.

За ней была большая комната. Света здесь было больше, чем в коридоре — лампы в потолке горели все, без пропусков, и комната казалась залитой ровным желтым сиянием. Длинные столы, сбитые из толстых досок, тянулись вдоль стен. Скамьи такие же массивные, грубые, но без единой щербинки. На столах — тарелки, глубокие, алюминиевые, кружки, ложки. Все расставлено ровными рядами, будто к обеду приготовили.

В углу — печь-плита, чугунная, черная, с круглыми конфорками. На плите — кастрюли, две большие, одна поменьше. Из-под крышек поднимались ровные струйки пара — и не двигались. Пар стоял неподвижно, как нарисованный.

— Чисто, — сказал Илья тихо. — Как будто здесь вчера убирали.

Лена стояла на пороге, вцепившись в косяк. Катя чувствовала, как дрожит ее рука.

— Заходим, — сказал Василий Петрович.

Он шагнул внутрь первым. Остальные потянулись за ним. Лена вошла последней и сразу прижалась к стене, оглядываясь.

Катя медленно двинулась вдоль столов, разглядывая посуду. Тарелки стояли вверх дном, прикрытые чистыми тряпицами. Кружки висели на крюках под навесным шкафчиком. Ложки — рядом, в жестяном подстаканнике. Все сухое, чистое, без пыли.

Она тронула тарелку пальцем. Тарелка была теплой. Не горячей, не холодной — теплой, будто ее только что вынули из шкафа.

— Здесь кто-то есть, — прошептала Лена. — Кто-то здесь живет.

— Или жил, — сказал Сергей. Он уже стоял у печи, наклонившись над кастрюлями. — Странно. Пар не должен так стоять. Он поднимается, или рассеивается, или… Да что угодно! Но не стоит на месте.

Василий Петрович медленно обошел столы, остановился у противоположной стены. Катя подняла глаза и увидела то, что заставило ее замереть.

Часы. Большие, круглые, с массивным деревянным ободом. Стрелки замерли на половине шестого.

А рядом с часами — календарь. Отрывной, типографский, с крупными цифрами, напечатанными черной краской. Лена подошла ближе, прочитала вслух:

— «19 сентября 1937 года. Воскресенье».

Голос у нее сел. Она обернулась к остальным, и лицо у нее было такое, будто она увидела что-то, чего не должно существовать.

— Этого не может быть, — сказала она. — Этого просто не может быть.

Лена стояла перед календарем, не отрывая глаз. Катя подошла к ней, встала рядом. Бумага была плотной, чуть пожелтевшей по краям, но не истлевшей. Цифры четкие, ровные.

— Девятнадцатое сентября, — повторила Лена. — Семьдесят… — она запнулась, считая в уме. — Восемьдесят шесть лет? Девяносто?

— Восемьдесят четыре, — сказал Илья. Он подошел с другой стороны, разглядывая календарь. — Сейчас двадцать первый. Значит, восемьдесят четыре года.

— Восемьдесят четыре года, — Лена обернулась к нему. — И бумага не пожелтела? И краска не выцвела?

— Могли не снять, — сказал Сергей. Он отошел от печи, подошел к календарю, провел пальцем по краю. — Забыли. Или специально оставили.

— На восемьдесят четыре года? — Лена говорила слишком громко, слишком быстро. — Ты видишь, где мы? Это подвал! Здесь должна быть сырость, плесень, крысы должны были сожрать эту бумагу за первые десять лет!

— Здесь сухо, — сказал Илья. — Мы уже заметили. И тепло.

— Сухо! — Лена почти выкрикнула. — Сухо и тепло восемьдесят четыре года? А лампы? А генератор? А щи на плите?

Она показала рукой на кастрюли, над которыми все еще стоял пар — неподвижный, ровный, как будто его нарисовали.

— Как это может быть? Как это может быть?

— Не знаю, — сказал Илья. Голос его был спокойным, но Катя видела, как он побледнел. — Но это факт. Мы это видим.

— Может, здесь действительно хорошие условия для хранения, — сказал Сергей, но в голосе его не было уверенности. — Герметичный бункер, постоянная температура, вентиляция…

— Вентиляция, — перебила Лена. — А люди? Кто все это обслуживает? Кто лампы меняет? Кто генератор запускает? Кто щи варит?

Сергей не ответил.

Катя перевела взгляд на часы. Стрелки замерли на половине шестого. Она посмотрела на свои — электронные, маленькие, на запястье. Цифры показывали 12:17. Она перевела взгляд на настенные часы. Стрелки не двигались.

— Сколько мы здесь? — спросила она.

— Минут двадцать, — сказал Сергей. — Может, полчаса.

— А они, — Катя кивнула на часы, — показывают половину шестого.

— Может, сломались, — сказал Сергей.

— Или стоят, — сказал Илья. — И стоят давно. Судя по календарю — с сентября тридцать седьмого.

— Девятнадцатое сентября, — тихо сказал Василий Петрович.

Все обернулись к нему. Он стоял перед календарем, не двигаясь, и лицо у него было серое, какое-то чужое.

— Батя? — позвал Сергей.

— Девятнадцатое сентября тридцать седьмого, — повторил Василий Петрович. Он поднял руку, но не тронул календарь, только провел пальцем в воздухе по краю листка. — Воскресенье.

— Ваш дед, — тихо сказала Катя. — Он пропал в тридцать седьмом.

Василий Петрович кивнул.

— Мой дед. — Он говорил медленно, будто слова давались с трудом. — Иван Васильевич. Старший лейтенант. В тридцать седьмом пропал без вести. Мать говорила — забрали, а потом — ничего. Ни письма, ни вызова, ничего.

— Вы думаете, это как-то связано? — спросила Лена.

— Не знаю, — сказал Василий Петрович. — Я всю жизнь искал хоть какой-то след. В архивы писал, запросы делал. Ничего. Только фотография осталась. В форме. С петлицами.

Он посмотрел на плакаты на стенах. Красноармейцы в таких же формах, такие же петлицы. Те же лица — напряженные, волевые.

— Та же форма, — сказал он. — Та же, что на фото.

— Это не значит, что он здесь служил, — сказал Сергей. — НКВД — большая организация. Мог быть в другом месте.

— Мог, — согласился Василий Петрович. — Но календарь… — он замолчал, покачал головой. — Календарь показывает тот год. Тот самый.

Лена шагнула назад, наткнулась на скамью, села.

— Я не понимаю, — сказала она. — Мы в каком году? Сейчас какой год?

— Сейчас двадцать первый, — сказал Илья.

— А здесь?

Никто не ответил.

Катя отошла от календаря, прошлась вдоль столов. Все аккуратно, все на своих местах. Тарелки прикрыты тряпицами, чтобы пыль не садилась. Кружки висят ровным рядом, ручками в одну сторону. На одном из столов — солонка, деревянная, с крышкой на петле. Катя подняла крышку — внутри соль, крупная, серая, без комков.

— Соль, — сказала она. — Не слежалась.

— Восемьдесят четыре года, — сказала Лена. — Соль должна была превратиться в камень.

— Здесь ничего не превращается, — сказал Илья. Он подошел к плите, снова поднял крышку кастрюли. Пар все так же стоял — ровные вертикальные струйки, застывшие, как на старой фотографии. — Смотрите.

Он поднес руку к пару. Катя ожидала, что он отдернет ее, обожжется, но Илья держал ладонь прямо над кастрюлей, не двигаясь.

— Что ты делаешь? — окликнула Лена.

— Пар не жжет, — сказал Илья. — Он… не знаю, как сказать. Он есть, но его нет.

— Отойди оттуда, — сказал Василий Петрович. Голос его был резким, командирским. Илья отдернул руку, отошел на шаг.

— Не надо ничего трогать, — сказал Василий Петрович. — Не надо пробовать. Мы не знаем, что это.

— А что это может быть? — спросила Лена. — Что это, если щи горячие восемьдесят четыре года?

Василий Петрович не ответил. Он подошел к плите, наклонился, заглянул в кастрюлю. Щи как щи — капуста, мясо, морковь. Все как положено. Пахнет свежим, наваристым.

Он выпрямился, оглядел столовую. Столы, скамьи, печь, плакаты, часы, календарь. Все как в музее. Но музейные экспонаты не дышат паром.

— Запах, — сказала Катя.

Все обернулись к ней.

— Чувствуете? — сказала она. — Кроме щей, чем-то еще пахнет.

Лена принюхалась, поморщилась.

— Формалин, — сказала она. — Медицинский. Как в анатомичке.

— Точно, — сказал Илья. — Я в институте в морге был на экскурсии — такой же запах.

— Зачем формалин в столовой? — спросил Сергей.

Никто не ответил.

Катя отошла от столов, обошла печь. За печью — узкий проход, ведущий в маленькую нишу. Там стоял металлический шкафчик, низкий, широкий. Она подошла, потянула ручку. Заперто.

— Что там? — спросил Сергей.

— Не знаю. Заперто.

— Может, посуда, — сказал Илья. — Или припасы.

— Или не припасы, — сказала Лена. Она сидела на скамье, обхватив себя руками. — Или не посуда.

Катя оставила шкафчик, вернулась к столам. Запах формалина стал сильнее, когда она отошла от печи. Или ей показалось.

Василий Петрович стоял у календаря, все так же глядя на дату. Катя подошла к нему.

— Василий Петрович, — позвала она тихо.

Он обернулся. Лицо его было спокойным, но глаза — Катя никогда не видела у него таких глаз. Пустых, далеких.

— Да, — сказал он.

— Вы как?

— Нормально, — он помолчал. — Дед. Иван Васильевич. Я его не помню, конечно. Мать говорила — меня еще не было, когда его забрали. Она ждала. А он не вернулся.

Он посмотрел на календарь.

— Девятнадцатое сентября. Воскресенье. Может, в этот день. Может, здесь.

— Мы не знаем, — сказала Катя. — Мы ничего не знаем.

— Знаем, — сказал Василий Петрович. — Знаем, что это место — не просто бункер. И что время здесь — не такое, как там, наверху.

Он поднял глаза на часы.

— Половина шестого. Утра или вечера? Или того дня? Или каждого дня?

Он замолчал. Катя не знала, что сказать.

В столовой было тихо. Гул генератора слышался теперь откуда-то издалека, будто стены приглушали его. И в этой тишине Кате показалось, что она слышит что-то еще. Шаги. Где-то в коридоре, за дверью.

Она обернулась. Дверь была открыта, в коридоре горели лампы, никого.

— Слышите? — спросила она.

Все прислушались. Ничего. Только гул.

— Показалось, — сказала Катя.

Но она знала — не показалось.

Сергей первым нарушил тишину.

— Бензина здесь нет, — сказал он. Голос его звучал глухо в просторной комнате. — В подсобке нет, в столовой тем более. Мы спустились за бензином — его нет.

Лена подняла голову. В глазах ее появилась надежда.

— Значит, нам здесь делать нечего, — продолжал Сергей. — Наверху темно, но мы можем переждать в машине. В буханке есть сиденья, одеяла, запас воды и еды. Это лучше, чем ночевать под землей в чужом бункере.

— Люк закрылся, — напомнил Илья. — Может, не откроется.

— Проверим, — сказал Сергей. — Вчетвером навалимся — откроем.

Он посмотрел на отца. Василий Петрович стоял у календаря, все еще глядя на дату, но, почувствовав взгляд, повернулся.

— Батя?

— Идем, — сказал Василий Петрович. — Сначала попробуем выбраться. Если не получится — вернемся.

Лена встала со скамьи. Катя взяла ее за руку, сжала.

— Все будет хорошо, — сказала она. — Сейчас откроем и уйдем.

Лена кивнула, но лицо у нее было белое.

Они двинулись к выходу. Сергей шел первым, за ним Илья, потом Катя с Леной, Василий Петрович замыкал. В коридоре шаги звучали глухо, гул генератора становился то громче, то тише, будто они проходили мимо источника звука.

Гермодверь стояла открытой, как они ее оставили. Сергей пропустил остальных вперед, сам вошел последним, оглянулся на коридор. Пусто. Лампы горели ровно.

— Идем, — сказал Василий Петрович.

Они прошли тоннель до лестницы. Сергей полез первым, тяжело ступая по металлическим скобам. Илья за ним.

Катя осталась внизу, смотрела наверх. Сергей уперся спиной в крышку люка, толкнул. Крышка не поддалась. Он толкнул сильнее, с рывком — ноль.

— Заело, — крикнул он сверху. — Илья, давай сюда.

Илья поднялся на несколько скоб, встал рядом с братом. Они уперлись спинами в крышку, навалились вместе. Катя видела, как напряглись их ноги, как побелели пальцы, вцепившиеся в скобы. Металл даже не дрогнул.

— Не идет, — сказал Сергей, тяжело дыша.

— С разбегу, — предложил Илья. — Разом.

Они спустились на несколько скоб, переглянулись, рванули вверх. Глухой удар — и тишина. Крышка не шелохнулась.

Сергей повис на руках, отдышался.

— Не открывается, — сказал он. — Вообще.

Они начали спускаться. Сергей шел первым, Илья за ним. Катя видела лица — Сергей злой, стиснув зубы, Илья бледный, растерянный.

— Может, снаружи что-то привалило, — сказал Сергей, спрыгивая на бетонный пол. — Ветка упала, земля осыпалась.

— Или захлопнулось, — сказала Лена. Голос у нее сел. — И не открывается.

— С другой стороны должен быть выход, — сказал Василий Петрович. — Аварийный.

— Где? — Лена повернулась к нему. — Мы не нашли даже плана здания. Мы не знаем, где мы, что это за место, сколько здесь этажей, где выходы!

— Найдем, — сказал Василий Петрович. — Осмотрим все.

— А если не найдем?

Василий Петрович не ответил.

Лена посмотрела на лестницу, уходящую вверх, в черноту. Там, наверху, был лес. И машина. И одеяла, и вода, и еда. И небо, даже если оно черное и плотное, как стена.

— Мы заперты, — сказала она. — Мы заперты под землей. Нас никто не знает. Никто не ищет.

— Лен, — Катя обняла ее за плечи. — Мы найдем выход. Обязательно найдем.

— Когда? — Лена посмотрела на нее. Глаза у нее были сухие, блестящие. — Когда, Катя?

— Скоро. Мы только начали осматривать.

— А если не найдем? — повторила Лена.

Катя не знала, что ответить.

Сергей подошел к лестнице, еще раз посветил фонариком вверх. Свет ушел в черноту, растворился.

— Надо было брать веревку, — сказал он. — И альпинистское снаряжение.

— Кто ж знал, — сказал Илья.

— Никто не знал, — сказал Василий Петрович. — Но теперь знаем. Теперь надо искать другой выход.

Он повернулся и пошел обратно в коридор. Остальные двинулись за ним.

В столовой было все так же — лампы горели, пар над кастрюлями стоял неподвижно, часы показывали половину шестого. Лена села на скамью, обхватила себя руками. Катя села рядом и обняла ее за плечи. Лена не плакала, не говорила ничего — просто сидела, глядя в одну точку.

— Мы заночуем здесь, — сказал Василий Петрович. — В столовой тепло, есть свет. Завтра утром систематически осмотрим весь бункер.

— А если не найдем выход? — спросила Лена. Голос у нее был ровный, чужой.

— Найдем, — сказал Василий Петрович. — Должен быть выход.

Он посмотрел на часы. Стрелки замерли на половине шестого. Он перевел взгляд на календарь. Девятнадцатое сентября 1937 года.

— Должен быть выход, — повторил он.

Никто не ответил.

Сергей и Илья сдвинули два стола, чтобы можно было лечь. Скамьи придвинули ближе. Катя сняла с вешалки у входа несколько спецовок — они висели там, чистые, сложенные — и расстелила на столах.

— Ложись, — сказала она Лене. — Отдохни.

Лена послушно легла, закрыла глаза. Катя накрыла ее своей курткой.

— А ты? — спросил Сергей.

— Посижу, — сказала Катя. — Не хочу спать.

Сергей кивнул, лег рядом с Леной, на другой стол. Илья устроился на скамье, подложив под голову свернутую спецовку. Василий Петрович остался сидеть за столом, глядя на календарь.

Катя села рядом с ним.

— Василий Петрович, — тихо сказала она. — Вы как?

— Нормально, — сказал он. Помолчал. — Иван Васильевич. Мой дед. Он здесь? В этом бункере? В тридцать седьмом?

— Мы не знаем.

— Знаю, — сказал Василий Петрович. — Я всю жизнь искал. А он, может, здесь. В стене. Или в шкафу за печкой.

Катя вздрогнула.

— Вы думаете, там…

— Не знаю, — перебил Василий Петрович. — Я ничего не знаю. Я знаю только, что это место — неправильное. И время здесь — неправильное. И запах.

Он замолчал. Катя смотрела на него, на его руки, лежащие на столе — крупные, с узловатыми пальцами, руки человека, который много работал. Сейчас они дрожали. Едва заметно, но дрожали.

— Ложитесь, — сказала Катя. — Вам тоже нужно отдохнуть.

Василий Петрович покачал головой.

— Не смогу, — сказал он. — Не здесь.

Он поднял глаза на часы.

— Половина шестого. Утра или вечера? Может, это время, когда они пришли? Или когда ушли?

— Кто?

— Те, кто здесь был. Кто варил эти щи. Кто повесил календарь. Кто запер все двери, кроме этой.

Василий Петрович провел рукой по столешнице. Чисто, ни пылинки.

— Они не ушли, — сказал он. — Они здесь.

Катя почувствовала, как холодок пробежал по спине.

— Почему вы так думаете?

— Потому что вещи не стареют, — сказал Василий Петрович. — Потому что еда горячая. Потому что время здесь стоит. А если время стоит, то и люди, которые в нем были, — они тоже должны стоять. Где-то рядом.

Он посмотрел на дверь, ведущую в коридор.

— Может, они выходят, когда мы спим. Или когда мы не смотрим.

— Василий Петрович, — Катя понизила голос почти до шепота. — Вы их видели? Когда спускались один?

Он покачал головой.

— Нет. Но чувствовал. Затылком. Спиной. Как будто кто-то стоит сзади и смотрит.

Он замолчал. Катя ждала.

— В коридоре, когда мы шли к столовой, — сказал он. — Я оглянулся. В конце, где лампы не горят, мне показалось… тень. Человеческая.

— Вы сказали Сереже?

— Нечего пугать людей, — сказал Василий Петрович. — Может, и показалось. Старый уже, глаза не те.

— А сейчас? — спросила Катя. — Вы видите что-нибудь сейчас?

Василий Петрович медленно обвел взглядом столовую. Столы, скамьи, печь, кастрюли с паром, плакаты на стенах. Часы. Календарь.

— Нет, — сказал он. — Сейчас пусто.

Он помолчал, потом добавил:

— Но они здесь. Я знаю.

Катя хотела спросить еще, но в этот момент из коридора донесся звук.

Четкий. Тяжелый.

Шаг.

Один.

Она замерла, глядя на дверь. Василий Петрович тоже замер, рука его легла на стол, пальцы сжались.

— Слышали? — прошептала Катя.

Он кивнул.

Они сидели не двигаясь. Катя чувствовала, как колотится сердце, как воздух в столовой стал тяжелее, будто кто-то вошел и встал у порога.

Сергей на соседнем столе пошевелился, открыл глаза.

— Что? — спросил он сонно.

— Тихо, — сказала Катя.

Они прислушались. Ничего. Только гул генератора, ровный, низкий.

Сергей сел, посмотрел на дверь.

— Что там?

— Не знаю, — сказала Катя. — Показалось, наверное.

Сергей встал, прошел к двери, выглянул в коридор.

— Пусто, — сказал он, возвращаясь. — Лампы горят, никого.

— Ложись, — сказал Василий Петрович. — Всем нужно отдохнуть.

Сергей посмотрел на отца, потом на Катю. Катя кивнула. Он лег обратно, закрыл глаза, но Катя видела — он не спит. Дышит ровно, но не спит.

Василий Петрович сидел неподвижно, глядя на дверь. Катя сидела рядом.

Шагов больше не было.

Но чувство, что кто-то стоит в коридоре и смотрит на них, не проходило. Катя чувствовала это спиной, затылком, каждой клеткой. Она не оборачивалась. Боялась увидеть то, что там стоит.

Она смотрела на часы. Стрелки замерли на половине шестого.

Она закрыла глаза, открыла — стрелки не двинулись.

Она подумала о том, сколько времени прошло с тех пор, как они вошли в столовую. Час? Два? А стрелки все так же показывают половину шестого.

Она не стала никому говорить.

В столовой было тихо. Лампы горели ровно. Пар над кастрюлями стоял неподвижно. И время стояло.

А за дверью, в коридоре, кто-то ждал.