Czytaj książkę: «Миллион граней жизни»

1

Когда жизнь остается позади, а половина пути уже пройдена, поздно и глупо смотреть по сторонам, но Андрей ничего не мог с собой поделать. Тонкий луч карманного фонаря выхватывал из темноты неокрашенные кирпичные стены и бетонную балку вместо потолка, а под ногами простиралась непроглядная черная бездна. До потолка можно запросто дотронуться рукой, дотянуться до стен гораздо сложнее.

Последнее не остановило неизвестных художников и поэтов, пишущих и рисующих в мрачном готическом стиле. «Ты идешь дорогой в АД» – гласила надпись, уместившаяся на четырех кирпичах по правую руку. Колени Зарубина невольно вздрогнули, стоило представить человека, выводящего две последние буквы.

Чтобы закончить фразу, нужно упереться рукой о кирпичную стену, иначе до нее попросту не дотянешься – и это при том, что ноги стоят на узком металлическом рельсе, под которым простирается темная глубина, состоящая из тридцати этажей пустого пространства. Велика вероятность, что человек, оставивший миру последнее послание, расслабил руку и уронил свое тело вниз.

Андрей задумался – стоит ли ему поступить подобным образом, но выгнал из головы непрошенную мысль, решив честно преодолеть последний путь. Под надписью «в АД» – на более достижимом расстоянии – уместилось граффити, изображающее дьявола. Огромное красное лицо, походящее формой на перезревшую тыкву, украшала плотоядная улыбка и хитрые глаза, которые, казалось, заглядывали в душу. Голова не имела туловища, или рогов, но князь тьмы получился отменно.

«Здесь был Игнат» – кричало с левой стороны, я рядом более серьезные тексты: «братья и сестры, увидимся в аду» и «пройди до конца, оставаясь человеком». Последняя фраза не имела восклицательного знака, но очень весомо мотивировала Андрея. «Здесь обрывается мой путь» – на уровне колен и красным мелом. Зарубин собирался сделать следующий шаг, когда на глаза попался последний заголовок.

Аккуратным почерком и простым карандашом, спрятанные от глаз среди цветных посланий, были выведены несколько строк, которые впечатались в мозг Андрея – «Делаю последний шаг, но сохраняю любовь к тебе, Света». Скорей всего Света не читала последние слова, пропитанные преданностью и искренней любовью. Стоило этой мысли прийти в голову, как внутри Зарубина разжалась пружина, по телу прокатилась волна дрожи.

Ладонь разжалась, выпуская фонарь, луч завертелся, удаляюсь в бездонную пропасть. Через несколько секунд свет внизу полностью растворился. Андрей прислушивался, но не услышал звука от падения ключей, он оказался в полной темноте, окруженный эхом собственного дыхания. Металлический рельс, на котором он стоял, имел в ширину не более двадцати сантиметров, а по бокам ровные стены из растрескавшихся кирпичей – никакой надежды, если оступишься. Впрочем, те немногие, кто приходил сюда, оставляли надежду в начале подъема.

Недостроенный завод, напоминающий гигантского робота, начинал существование в советскую эпоху. Большая часть ангаров развалилась несколько десятилетий назад, но башня-небоскреб грандиозно возвышалась на окраине города. На самом верху, как гласили городские легенды, начинался металлический желоб, обрывающийся в бездонный колодец.

«Тропа самоубийц» – кричали заголовки газет, когда общественность пыталась повлиять на городские власти. Дальнейшая история терялась в легендах. Или администрация не нашла деньги на снос здания, или все дело в жилых высотках, стоящих в стороне, но в зоне досягаемости здания-завода. Так, или иначе, но башня простояла еще несколько десятилетий, гостеприимно маня отчаявшихся романтиков.

Когда-то недостроенный завод отделяло от глаз жалкое подобие забора, но местные жители растащили его по частям, приспосабливая на лоджиях или общих балконах. Теперь в остов несостоявшегося небоскреба мог заглянуть любой мальчишка, наслушавшийся историй о призраках и не упокоенных духах. С вестибюля первого этажа вверх вели пологие ступени, которые обрывались на четвертом этаже, дальше начиналась отвесная лестница.

Целая вереница металлических скоб, похожих на рельсы, уводила в бесконечность, теряясь в полумраке высокого купола. Дальнейший трудный и тяжелив подъем мог осилить человек, находящийся в приемлемой спортивной форме. Многие поднимались с целью посмотреть, не имея суицидальных намерений, но – как гласили городские легенды – наверху ждала неминуемая смерть, никто из смельчаков обратно не спускался.

Зарубина удивляла подобная мысль, но в данном случае легенды не врали. Проезжая на своем мерседесе мимо заброшенного завода, повинуясь импульсу, Андрей остановился. «А что, если подняться?», – подумал он, и не задумываясь покинул салон автомобиля. Вблизи завод нависал и манил, приглашая заглянуть в открытые двери. Внутри пахло плесенью и отсыревшей штукатуркой, в воздухе кружили мелкие хлопья пыли.

Андрей пересек просторный вестибюль, направляясь к лестничным ступеням. Возникло желание подняться на четвертый этаж, и не задумываясь, он ему подчинился. С четвертого этажа – снова легенды не врут – начинались узкие металлические скобы. Преодолев десять или двенадцать из них, Зарубин вспомнил о брошенном автомобиле, – «Не хорошо. На дороге бросил. Нужно спуститься, и съехать на обочину».

Колени начали ныть ближе к пятидесятой ступени. При каждом движении, толкающем тело наверх, одно из колен задевало бетонную стену, – «знал бы сразу, штаны попроще одел», – продолжая карабкаться, подумал Зарубин. После сотой ступени он перестал считать, тело само выполняло простые движения: нога на скобу, рывок, и рука цепляется за верхнюю перекладину.

К концу подъема, когда показалась угловая плита, мужчина понял, что спускаться не придется. Глядя на лестницу сверху-вниз, Андрей понимал всю бессмысленность своей жизни. Состоявшийся и богатый журналист, но беспросветная пустота и сплошные разочарования.

Не имея религиозных убеждений, Зарубин все больше склонялся к выводу, что его судьбой управляет могущественная рука, подбирая события и нужных людей, и укладывая их вместе, как профессионал, играющий в тетрис. Геометрические фигуры его судьбы плотно и компактно прилегали друг к другу, но имели несочетающиеся цвета, отчего все достигнутое лишалось смысла.

Впереди виднелся темный квадрат, достав фонарик, Андрей медленно зашагал по гулкому коридору. Поворот, а затем еще поворот, и появилась бездонная шахта, – «неужели снова легенды не врут?», – с некоторой опаской подумал Зарубин, рассматривая в свете фонаря металлический рельс и неровную кирпичную кладку.

Стоя на узком куске арматуры в окружении непроглядной тьмы, Андрей вспомнил собственную статью в городской газете – «тридцать шагов по тропе самоубийц и головокружительный полет в пропасть», – «а сколько шагов я уже сделал?». Лишившись единственного источника освещения, в Зарубине зародился первобытный страх, ничего похожего ранее он не испытывал.

В темноте металлический рельс – чем бы он ни был – казался уже, подошвы ботинок едва ощущали его. Вестибулярный аппарат, не успевший приспособиться к полной темноте, посылал в мозг тревожные сигналы. Лево, право, низ, верх – ориентация в пространстве полностью исчезла. Мужчине пришлось поднять руки на уровень плеч, и вытянуть их в противоположные стороны.

Он осторожно завертел головой, пытаясь уловить малейшие признаки света. Бесполезно. В колодце царила кромешная темнота – снова так, как утверждали легенды. Появилось непреодолимое желание жить, и мозг заработал на полную мощность, – «ключи от автомобиля. Достать. Правый карман. На брелоке светодиодная лампочка. Тусклая, но лучше, чем ничего!».

Правая рука очень медленно скользнула вниз, ладонь захлопала по штанам в поисках кармана. Карман отыскался, а в нем нашлись и ключи, появилась слабая надежда на спасение. Вынув брелок, Андрей навел его в потолок, чтобы по нему сориентировать положение в пространстве, но кнопку, которую он нажимал много раз, трясущиеся пальцы никак не могли нащупать. Вдобавок к этому вспотела ладонь, и Зарубин попытался переложить ключи в левую руку.

Пальцы левой руки ухватили за брелок, но правая рука вцепилась в ключи мертвой хваткой. Чувствуя, как дрожь в коленях усиливается с каждой секундой, Андрей сделал глубокий вдох и мысленно приказал себе, – «расслабься!». И случилось чудо – это помогло – страх отступил на задний план, обе ладони одновременно разжались. Послышалось бряцанье металла о металл, и надежда на свет улетела в бездну.

Черт побери! – выругался мужчина вслух, слушая, как по тоннелю разносится гулкое эхо. «Я смогу вернуться назад! Пойду осторожно, и ничего со мной не случится!», – снова медленный и глубокий вдох, затем такой же медленный и прерывистый выдох. И появилась новая, ужасающая мысль, – «в каком направлении я двигался?».

Последним, что он видел, пока не уронил фонарь, была надпись с левой стороны, а значит – опирался при этом на правую ногу. «Вот и разобрался» – правая нога впереди, нужно развернуться, и двигаться обратно!». На разворот ушло не менее двух-трех минут, хотя время перестало иметь значение. Осторожно, нащупывая рельс при каждом следующем шаге, Андрей двинулся к своему спасению.

Впрочем, к спасению ли он шел – на это оставалось только надеяться. Теперь он считал каждый шаг, – «уже девятый, а сколько я до этого сделал?». При свете фонаря он не считал шаги, твердо зная, что тридцатый окажется последним. – Четырнадцать, пятнадцать, – шептал Андрей, и почувствовал на лице дуновение легкого бриза. На семнадцатом шаге легкий бриз превратился в ураган, грозящий скинуть с узкого рельса.

Зарубин остановился, мозг снова лихорадочно соображал, – «в прошлый раз не было никакого ветра… значит я выбрал неверное направление.», – подумал Андрей, и очень медленно развернулся обратно. На этот раз он двигался приставными шагами – носок-пятка, пятка-носок, не отрывая подошвы от металлической поверхности. Он насчитал двадцать восемь шагов, когда передняя нога провалилась в пустое пространство.

Опираясь на рельс левой ногой, Андрей замахал руками, сохраняя шаткое равновесие. «Кажется пронесло» – подумал он, и в эту секунду спина ощутила холодное и упругое дуновение ветра. Ветер ли то был, или кто-то толкал вперед – было неважно, в призраков мужчина не верил. Значение имело только одно – тело поменяло положение в темном пространстве. Голову и плечи с силой потянуло вперед, а следом за этим наступило свободное падение.

«Храбрый человек совершит полные тридцать шагов, и молча нырнет в темную бездну. Трусы не доходят до края тропы, падают с криком и бьются о стены.» – так заканчивалась его собственная статья, несколько лет назад опубликованная в газете. Падая, Андрей стен не задевал – точно так, как и гласили легенды – только дойдя до края тропы можно ощутить всю прелесть свободного падения.

Крика Зарубин не смог сдержать, а перед тем, как его тело разбилось о землю, в голове появилась последняя мысль, – «сколько жизней погубила моя статья? Скольких я столкнул в эту пропасть?». Удара он не почувствовал, лишь перепонки в ушах оглушило гулким и отчаянным эхо, после чего наступила полная темнота – темнота рассудка, если угодно.

2

– Мои поздравления, миссис Гуэрра, вы сова беременны! – на лице доктора Риччи заиграла вежливая улыбка, но проницательные глаза бесцеремонно и хищно следили за эмоциями на лице пациентки. В Мери проживают две тысячи человек, как говорится – на виду друг у друга. Небольшая провинция, спрятанная и затерянная на побережье Италии, не хранит секретов, а к чужим несчастьям здесь питают особую прелесть.

Анджелика ответила растерянной улыбкой, – «как такое возможно?», – спрашивали удивленные, затуманенные глаза, – какой срок? – сорвалось с губ, таким же будничным и безразличным тоном.

– Пять – шесть недель. Может, чуть больше, – врач продолжала пристально разглядывать ее лицо. – Как вы себя чувствуете? Вам не хорошо?! – последнее прозвучало с нескрываемым восторгом, и даже с надеждой. – «Услышав о беременности, впала в истерику», – лицо доктора Риччи более не скрывало предстоящих сплетен.

– Все нормально, – Анджелика попыталась сесть, свесив ноги с больничной кушетки. Желание подняться и уйти было сильным, а еще сильней хотелось выбежать из кабинета, на прощание хлопнув дверью, но женщина заставила себя молча сидеть, разглядывая высохшие разводы на штукатурке. – «Повод для сплетен уже готов», – подумала Анжелика, надеясь, что ее не подведут ослабевшие колени.

Беременность не пугала ее. Она сменила статус десять лет назад, став женой Рикардо Гуэрра и матерью юного Антонио. С тех пор она не раз задумывалась о малыше, но сейчас момент был, мягко говоря – неподходящий. Непутевый Рикардо напоил туриста и стянул кошелек, за что получил нешуточный срок – целых три года.

Последние полтора года законный супруг провел в тюрьме, и Анджелика снова задумалась, – «как такое возможно?!». С другими мужчинами она не была, не считая вибраторы, – «но это же не серьезно?». Мелькнула мысль, – «а не спросить ли врача», но миссис Гуэрра тут же представила разыгравшуюся сцену, – «я забыла надеть на вибратор презерватив, и кажется забеременела, понимаете, доктор Ричи?».

Анджелика попыталась расслабиться и дышать, но чувствовала, как плечи сотрясает приступ истеричного смеха. Соскочив с кушетки, женщина сделала несколько шагов по направлению к двери, но взявшись за ручку, не выдержала и обернулась. Старая дева в халате врача с завистью и восхищением смотрела ей в спину. По такому взгляду все читалось без слов – мисс Ричи знала о заключении Рикардо…

На улице ее встретил обжигающий знойный воздух. Цокая по булыжному тротуару на каблуках, Анджелика направилась в сторону рынка. Редкие прохожие, попадающиеся на пути, здоровались с ней и вежливо улыбались. Но в этих улыбках, и похотливых взглядах мужчин, миссис Гуэрра подозревала насмешки и сплетни. Нет, слухи не могли так быстро поползти, но в том, что доктор Риччи расскажет, Анджелика не сомневалась.

Через неделю на нее будут иначе смотреть – в маленьком городке не утаишь секретов. «И кто поверит, что я ни с кем не была, если я и сама в это не верю?», – размышляла на ходу привлекательная брюнетка. Но самое главное, – «что скажет муж?», – Рикардо ревновал по поводу и без повода.

В конце недели Антонио должен уехать в спортивный лагерь, и пробыть там до конца лета, а перед этим его нужно собрать. Сконцентрировавшись на этом, Анджелика продолжила путь к рынку. Но не давала покоя главная мысль, под стук каблуков она непрерывно задавалась вопросом, – «Как такое возможно? Как такое возможно?».

3

Долгое падение и пугающая темнота. тело стремительно несется навстречу смерти. «Успею почувствовать боль, или нет? Если успею, насколько сильна она будет?» А душу изнутри разрывает страх – «еще мгновение и удар, мгновение, мгновение» … И наконец спину сотряс болезненный толчок, но перед этим решительно прозвенел будильник.

Андрей Зарубин телефонов не признавал, пользуясь по старинке настольными часами. Лежа на полу, он смотрел на журнальный стол, где требовательно и громко разрывался будильник. Тррр-Тррр-Тррр – трели прерывались на несколько секунд, тишину сопровождало громкое тиканье. Вялой и непослушной после сна рукой Андрей дотянулся и щелкнул по кнопке.

Чувствуя, как от падения на пол затекла спина, Андрей попытался принять сидячее положение. Никогда в своей жизни Зарубин не пил, но ощущал себя, как будто с похмелья. С содроганием вспоминая вчерашний сон, мужчина подумал, – «приснится же такое!». Сны редко задерживались в его голове, пробуждаясь, мозг отторгал навязанные воспоминания.

Но только не этот ночной кошмар – подобного с Зарубиным еще не случалось. Он помнил все детали, вплоть до мелочей: металлический желоб и надписи на стенах. Но главное, что выделяло кошмарный сон среди сотен других благополучно забытых, было ощущение свиста в ушах, которое возникает во время падения.

Умывшись и соорудив завтрак из ветчины и яиц, Андрей снова и снова переживал неприятное ощущение. Он жил в квартире на десятом этаже, и никогда не задумывался – сколько метров под полом? Теперь же, усевшись в столовой, Зарубин боялся, что пол провалится. И он вместе со стулом рухнет вниз, пока не разобьется о бетонный фундамент. Эта глупая мысль ни в какую не желала покидать отяжелевшую голову.

Заперев ключом входную дверь, Андрей посмотрел на часы, – «начало девятого!». Понимая, что опаздывает на работу, мужчина, минуя лифт, направился вниз по лестничным пролетам. Остановившись на площадке четвертого этажа, Зарубин принялся перебирать содержимое сумки. Интуиция его не подвела: ноутбук, планшет, несколько ручек и диктофон, но ключей от машины среди них не оказалось.

Все также, по лестнице, вернувшись домой, Андрей осмотрел все полки в прихожей. – Очень странно, – бормотал он, не обнаружив ключей ни на полках, ни в карманах. Проверив обувь, – «может упали туда?», Зарубин уже начинал волноваться. В ночном кошмаре ключи выпали из рук, и упали туда… о чем лучше не думать…

Выгнав из головы непрошенные мысли, мужчина прямо в обуви прошел в зал, чего ранее никогда не делал. Запасной ключ обнаружился в серванте – спасибо педантичности матерого холостяка. Когда он во второй раз запирал входную дверь, часы показывали половину девятого. «Безнадежно опаздываю!», – подумал Андрей, нажимая на кнопку у двери лифта.

Через две минуты подъехал пустой лифт, и снова с Зарубиным случилось неладное. Ноги застыли, на лбу проступил холодный пот, взрослый мужчина так и не смог сделать шаг в кабину лифта. Решив оставить самобичевание на потом, Андрей начал долгий спуск по ступеням лестницы.

Большинство соседей разъехались по рабочим делам, Андрей долго обходил оставшиеся автомобили. Провалами в памяти он не страдал, но не мог вспомнить, где вчера оставил свою машину. Несколько минут Зарубин стоял посреди двора, пытаясь припомнить вчерашний вечер, но вместо этого всплывали кошмары из сна, с которыми мозг не пожелал расставаться.

Когда с другой стороны дома, и в соседнем дворе, его мерседеса не оказалось, Андрея снова прошиб холодный пот, хотелось сесть на землю и громко заплакать. Вместо этого мужчина достал сотовый телефон, и вызвал такси, используя приложение.

Через сорок минут бежевая волга остановилась у заброшенной стройки. Небритый таксист долго и с удивлением рассматривал пассажира, пытаясь сопоставить дорогой костюм с унылым подобием уцелевшего забора. – Вас подождать? – осведомился он, не надеясь услышать положительного ответа.

Лишь когда затих шум отъезжающего такси – водитель спешил на следующий вызов – Зарубин нашел в себе силы оглядеться по сторонам. Черным мерседес стоял на проезжей части, возле огромной дыры в заборе. «Происходящее напоминает сон во сне», – думал Андрей, подходя к мерседесу, – «кошмар не закончился, я все еще сплю. Проснусь, когда сяду за руль своей машины».

Почти бесшумно заурчал мотор, трогаясь с места Зарубин не проснулся. Андрей отвлекся на боковое зеркало, чтобы вклиниться в поток машин, и в последний момент заметил маленький черный сгусток, успевший прошмыгнуть под колеса. Ему не хотелось покидать салон, но что еще оставалось делать? Обойдя машину, мужчина заглянул под капот, и не сразу заметил черного котенка.

Никакие уговоры и угрозы не помогли, пришлось лечь на землю и ползти под капот собственного автомобиля. Маленькое черное существо, похожее на живой комок шерсти, жалось к теплому днищу машины. С трудом дотянувшись до него рукой, Зарубин поднялся с асфальта, и направился к заброшенной стройке.

У дыры в заборе он долго стоял, глядя на недостроенную башню небоскреба. «Один. Как и я», – подумал Андрей, и развернувшись на каблуках, быстро зашагал к черному мерседесу. – Садись, хвостатый, до дома подвезу, – проговорил он, захлопывая двери.

…

На обратном пути Зарубина не покидало чувство тревоги, причины которого он понять не мог. Было что-то неправильное в окружающем пространстве, на каждом перекрестке накатывало дежавю. Тормозя у желтого светофора, он смотрел на вереницу машин, проносящихся с другой стороны перекрестка, а мозг разрывался от мысли, – «я здесь уже был!».

Второстепенная дорога вела к его дому, и, без сомнений, Андрей не раз по ней проезжал. Но, как войти в одну реку – разве можно проехать дважды по одному перекрестку? И снова – без сомнений – он здесь уже был. Именно здесь, и в это время! Посмотрев направо, Зарубин отстраненно наблюдал, как проезжую часть переходит разномастная группа прохожих.

Мужчины и женщины, от студентов до стариков, спеша по своим делам, переходили дорогу. Обычное дело, но подвох состоял в том, что Андрей их уже видел – знал, или помнил, что должно произойти. На пешеходном переходе не хватало скейтбордиста, который должен столкнуться с мужчиной в бежевом пальто.

Светофор замигал, подгоняя пешеходов, и на дороге появился мальчишка-скейтбордист. Посмотрев по сторонам, нагловатый подросток ловко запрыгнул на роликовую доску и, оттолкнувшись от противоположного тротуара, быстро пересек проезжую часть. Пешеходный светофор загорелся красным, но тинэйджер не покинул скейтборд. Последние десять метров, а может и больше, он проехал под укоризненные сигналы машин.

На противоположной стороне дороги пожилой мужчина в бежевом пальто выронил бумаги и резко остановился, собирая с тротуара разлетевшиеся листы. «Сейчас случится», – подумал Зарубин, до хруста сжимая рукоятку передач. В следующие секунды – все, как предвидел – мальчишка на скейте, показывая водителям неприличный жест, в последней миг увидел мужчину и едва успел объехать его.

– Смотри куда едешь, – прошептал Зарубин, а секундой позже мужчина в пальто, не отрываясь от бумаг, крикнул эти же слова мальчишке в спину. Услышав позади настойчивое гудение, Андрей включил передачу и тронулся с места. «Я схожу с ума», – на оставшемся пути эта мысль доминировала в его мозну.

В домашней обстановке, в окружении привычных вещей, Зарубин снова почувствовал себя нормальным человеком. Появилось крохотное подобие надежды, что ему удастся пережить сегодняшний день, а завтра все забудется и мир снова станет таким, как был прежде. Отправляясь в супермаркет, за едой для кота, Андрей почувствовал небывалую легкость.

На улице разбушевался ветер и моросящий дождь. Зарубин придержал дверь, пропуская соседа – невзрачный мужчина, уже в годах, за последние месяцы пристрастился к спиртному. «Владимир. Недавно развелся с женой», – мысль, словно лампочка, озарила голову. Таких подробностей Андрей не мог знать, держась с соседями на изрядной дистанции – он никому не рассказывал о себе, соответственно, и другие ему ничего не рассказывали.

«Откуда я знаю?», – подумал Андрей, и посмотрел на соседа, чтобы поздороваться. Рот открылся, но слова повисли в воздухе, так и не сорвавшись с губ, Зарубин не мог отвести взгляд от лица приближающегося мужчины. Он часто слышал – «на человеке нет лица» – но видеть подобного до сих пор не доводилось.

Владимир – если с именем он угадал – приближался к подъезду неровными шагами. Заостренный подбородок и запавшие глаза, щеки покрывала трехдневная щетина, на правой ноге не зашнурованный ботинок. Все это Зарубин уже видел не раз, замереть неподвижно его заставило другое. Лишенное красок, серое лицо, и такая же серая, выцветшая крутка создавали впечатление, что к подъезду приближался не реальный человек, а черно-белая проекция из старого кинофильма.

Сосед подошел, не поднимая глаз, и также молча скрылся за дверью, а Андрей благодарил судьбу, что не успел закричать от страшного зрелища. Оказавшись вблизи, на расстоянии менее полуметра, голова пожилого алкоголика изменила черты, все человеческое и живое исчезло: выступающие скулы и остатки зубов, и пустые глазницы смотрели из черепа. Волна ледяного холода окатила Зарубина изнутри, он вздрогнул и заспешил к супермаркету.

Через полчаса, с трясущимися руками и постаревший на десять лет, нагруженный пакетами, Андрей возвращался к подъезду. Газель скорой помощи загораживала проход, пришлось кое-как протискиваться мимо. Напротив подъезда, что сильно бросалось в глаза, собралась толпа из жильцов и прохожих.

– Выбросился с балкона общего этажа, – услышал Зарубин чей-то вкрадчивый шепот. Тело мужчины прикрывала простыня, под которой расплывалась огромная лужа крови, а рядом валялся ботинок без шнурка, который Андрей недавно видел. Вспомнив неровную походку и череп вместо лица, Зарубин сжал зубы, и заспешил к подъезду.

Андрей не помнил, когда ему в последний раз снился сон, во всяком случае не запоминал сновидений. Не считая предыдущего ночного кошмара – если это был сон – в последний раз Андрею видел сны в далеком детстве. Во сне он снова оказался на заброшенной высотке, стоящим на краю темного колодца. Под ногами простиралась темная пустота, но никакого страха он не испытывал.

У Зарубина не было фонарика в руках, он и без света все видел отчетливо. Металлический подъемник с крюком на конце, который он принял за обломок рельса, возвышался над темной и манящей бездной, а по бокам проступали угловатые кирпичи, пестрящие рисунками и короткими надписями. «Здесь был Игнат» – прочитал Андрей и задумался над тем, чтобы добавить через запятую свое имя.

– Здесь многие окончили свой путь, – послышался голос, лишенный эмоций.

Человек, стоявший позади, мог столкнуть его вниз, но Зарубин вновь не почувствовал страха. Обернувшись, он увидел мужской силуэт – огромная фигура приближалась по затемненному коридору. Черты мужчины расплывались на глазах, становясь тенями и снова обретая форму. Лица Андрей разглядеть не мог, но руки больше походили на крылья.

«Я тоже здесь был», – подумал Андрей, а вслух спросил, – я разбился и умер?

Незнакомец молчал, и Зарубин, потеряв к нему интерес, вновь обратил свой взор на дно пустого колодца. Несмотря на полную темноту, что-то странное происходило со зрением. Внизу, на расстоянии тридцати пяти этажей, он отчетливо различал каждый булыжник, а у стены поблескивали автомобильные ключи, с логотипом мерседеса на треснувшем брелоке.

– Я умер, – произнес Андрей, скорее утвердительно, чем с вопросом.

– Ты есмь, – послышался ответ, все тем же лишенным интонации голосом.

– А после загробная жизнь? С того момента, как я проснулся? – Зарубин вглядывался в черты лица, но так и не смог разглядеть собеседника.

– Ты более жив, чем прежде, – возможно, то был акустический обман – обрывки эха, разлетевшегося по стенам, но Андрей услышал иронию в словах, и понял, что говоривший не лишен эмоций.

– Я не разбился? Ты меня спас? Или… ты вернул меня к жизни?

– Имеет значение? – снова с иронией, на этот раз Андрею не показалось.

– Вообще-то имеет. Во всяком случае, для меня это важно!

– Тогда считай, что все вместе.

Зарубин сделал три шага вперед, но не решился дотронуться до высокого незнакомца. Теперь он мог различить черты лица – идеальные пропорции правильной формы.

– Кто ты? – спросил Андрей, и продолжил, не дождавшись ответа, – почему из всех ты выбрал меня? Почему я?!

– Потому, что ты, – ответил незнакомец.

Зарубин собирался спросить что-то еще, горло распирало от множества вопросов, – «нужно поблагодарить, или нет? А если нужно, то в каких выражениях?». Но эти вопросы оказались незаданными. Мужчина из тени протянул ключи – оброненные ключи от черного мерседеса, с изогнутой трещиной на пластиковом брелоке.

Эта простая и привычная вещь что-то затронула в душе Зарубина, а когда он вновь поднял глаза, высокого незнакомца рядом не оказалось.

…

В последующие две недели Андрей трижды встречал «неживых людей». Этот термин, не лишенный иронии, появился и окреп в его мозгу, так было проще думать о людях, которых, фактически, уже нет в живых. Тех, кто решился на последнюю крайность, никто из прохожих в толпе не замечал, но Зарубин их видел ослепительно-четко.

Серые люди, с нечеткими лицами, иногда мелькали вокруг него. На фоне ярких улиц, горящих светофоров и разноцветных машин, одинокие призраки, решившие вычеркнуть себя из жизни, выглядели жалко и нереально. От них веяло холодом, безнадегой и обреченностью, хотелось немедленно отвести глаза.

Андрей поступил так дважды – просто отворачивался и проходил мимо, а ночью долго лежал без сна. Получив хорошее воспитание и дорогое образование, Зарубин избегал конфликтов и драк, и теперь, ворочаясь с боку на бок, впервые испытывал угрызения совести. «Мог ли я что-то сделать для этих двоих?», – и тут же задавался другим вопросом, – «а мог ли им помочь кто-то, кроме меня?».

Проваливаясь под утро в тревожный сон, Андрей не сомневался, что снова встретится с высоким мужчиной, в ангелов и демонов рациональный мозг поверить не мог. – «Я сохранил тебе жизнь, а что сделал ты в благодарность за это?!» – но подобного вопроса никто не задал. Ночь пролетела без таинственных сновидений, но тем сильнее утром мучало чувство вины.

На следующий день Зарубин бесцельно ездил по улицам, пока не увидел то, что искал. Коренастый бородач, с обветренным лицом и воспаленными глазами, переходил дорогу, направляясь в бар. Пешеходы, спешившие на противоположную сторону, шарахались в сторону от «неживого человека». «Не видят, но чувствуют», – подумал Зарубин, наблюдая, как двое крупных мужчин, едва не столкнулись лбами друг с другом, неосознанно отодвигаясь с дороги бородача.

Через час мужчина вышел из дверей бара. Андрей завел машину и медленно двинулся, направляясь за ним. На ходу бородача изрядно шатало, но не от этого спину Зарубина покрыл холодный и липкий пот. От серого человека, бредущего по тротуару, в воздух поднималась крупная пыль. Поднимаясь, она закручивалась в медленном вихре, и распрямлялась, принимала форму человеческой тени.

По мере того, как пыль отделялась от бородача, фигура человека таяла, на глазах уменьшаясь в размерах, а тень становилась плотной и твердой. Через десять или двадцать метров – было сложно сказать наверняка– силуэт бородача начал расплываться, как будто мужчина находился уже очень далеко.

Повернув в рабочий квартал, Андрей не выдержал, и покинул машину, решив продолжить преследование пешком. Ключи, оставленные в замке зажигания, и сам мерседес, остановившийся под знаком «остановка запрещена», в тот момент его совершенно не волновали. «Неживой человек» удалялся от него, как, должно быть, удалялся от жизни.

Зарубину удалось нагнать его лишь на мосту, перекинутому дугой через железнодорожные пути. Бородач опасливо перегнулся через перила, полы замызганной куртки устремились вниз, целясь в далекую щебенчатую насыпь. Из кармана выпала пачка сигарет и, кувыркаясь в воздухе, скрылась под мостом. Мужик безразлично смотрел на сигареты, сантиметр за сантиметром продвигаясь вперед.

«Стой, не нужно!», – крикнул Зарубин, и секундой позже понял, что слова прозвучали лишь у него в голове. «А что сказать? Как обратиться? Какие слова нужно подобрать?», – мозг продолжал лихорадочно думать, но, когда рука коснулась перилл, нужные образы пронеслись перед глазами. «Николай Истомин. Недавно освободился. Безработный, бездомный. В Хабаровском крае осталась жена и двое детей», – все в одночасье появилось в сознании Андрея, как будто перед глазами пролетел фильм.

– Коля, – крикнул он, удивившись высоте и силе собственного голоса, и зашагал к удивленному бородачу. – Это не выход, а о семье ты подумал? – макушка мужчины едва доставала Андрею до плеча, и он сверху-вниз рассматривал Николая, которого, казалось, знает очень давно.

Зарубин не задумывался, и не пытался подобрать нужные слова. Если бы он квидел себя со стороны, то сильно удивился, роль психолога давалась легко. Но Андрей видел только глаза незнакома – удивленно-раскрытые и испуганные глаза. Постепенно глаза бородатого подозрительно сузились, а вместо испуга излучали гнев. Руки оторвались от холодного металла, ладони сжимались, превращаясь в массивные кулаки.

– Совершенно не по-мужски, – последнее, что успел сказать Зарубин, прежде, чем правая рука метнулась к нему. Холодные и твердые, как металл, пальцы стальной хваткой вцепились в нижний край воротника. Бородач был ниже сантиметров на тридцать, и тяжелее на те же тридцать килограмм. Рывок, и Зарубин почувствовал, как подошвы ботинок потеряли асфальт.

Еще рывок, и свободная рука бородатого мужчины, описав по воздуху широкую дугу, с силой обрушилась на щеку Андрея. В последнюю секунду занесенный кулак нерешительно распался, и по лицу ударила раскрытая ладонь. Зарубин почувствовал, как на глаза навернулись непрошенные слезы, а в голове зашумели далекие колокола.

– Мужчина должен разобраться с проблемой, а прыгать с моста совершенно не по-мужски. – Голос Андрея остался ровный, – подло и безответственно, – закончил он.

Свободная ладонь бородача, пропахшая ликером и дешевым табаком, снова заняла исходной положение, пальцы до хруста сжались в кулак. Удивляясь отваге, а быть может и глупости, Андрей Зарубин отстраненно наблюдал, как продолжает рассказывать пьяному мужчине, все, что знает про его непутевую жизнь. Сжатый кулак, как заведенная пружина, покачивался в сантиметрах от лица Андрея, при этом страха он совершенно не ощущал.

Бородач не извинился, это было излишним, нечто похожее отразилось в его карих глазах. Убрав руку от воротника Андрея, он долго и пристально вглядывался в его лицо. Постепенно любопытство сменило уважение, смешенное с чем-то другим, чего Зарубин раньше не видел, поэтому не смог или не захотел понять.

Все, что интересовало улыбающегося Андрея – со слезящимися глазами и разбитой губой – в эту минуту находилось перед ним. Напротив него, смущенно переминаясь с ноги на ногу, стоял не серый, а самый обыкновенный – живой человек.

Вечером, покупая в магазине кошачий корм, Зарубин перехватил заинтересованный взгляд кассирши. Распухшие губы покрывала подсохшая корка, в скуле поселилась пульсирующая боль. Из отполированного до блеска витринного стекла, выставляющего напоказ алкогольные напитки, на Андрея смотрело побитое лицо. Лицо более подходило неудачливому боксеру, чем респектабельному журналисту, но Зарубин не сдержал широкую улыбку, впервые в жизни чувствуя себя по-настоящему живым.

4.

Рим, после Мери, казался напыщенным, грязным и шумным, вызывая отторжение и внутреннюю неприязнь. К концу второй недели, как и наделялась Анджелика, чувство дискомфорта начало проходить, но вместо восторга, как она ожидала, появилась нервозность и изнурительный страх.

Страх – именно он, а не тревога и депрессия – целый месяц неотступно преследовал Анджелику. Даже в Риме – а она-то надеялась – страх следовал за ней по пятам. Каждый звонок по сотовому телефону заставлял сердце сжиматься, а в позвоночнике появлялся электрический ток. В большинстве случаев это были случайные звонки, или напоминания от людей, именовавших себя друзьями, с одним вопросом, – ну как ты там?

Все началось после звонка Рикардо. Разъяренный супруг, теперь, видимо, бывший, звонил непосредственно из тюрьмы. На объяснения миссис Гуэрра и не надеялась, но все же попробовала что-то пояснить. Не вышло. Каждая фраза, выкрикнутая в гневе, неизменно оканчивалась двумя словами, -«гулящая проститутка», – кричал Рикардо, надрываясь до хрипоты.

Анджелика буквально чувствовала, как с этим криком вылетает слюна и морщилась при каждом упоминании проститутки. Но на этом ее супруг не остановился. Он клятвенно обещал испортить ей жизнь: натравить дружков, разлучить с сыном, отобрав у матери законные права. Связи у Рикардо действительно имелись, и постепенно обещания применились в жизнь.

Звонки и угрозы поступали ежечасно, и, как не удивительно, не исключая лечащего врача. Доктор Риччи, эта старая дева, звонила Анджелике несколько раз, волнуясь о ее душевном состоянии. – С прошлого визита вам не стало лучше? – спрашивала мисс Риччи. За постным тоном и лекторскими словами Анджелика слышала шелест бумаги и скрип авторучки, и гадала, какой диагноз добавила доктор Риччи в ее медицинскую карту?

Но хуже всего было даже не это. Она решила уехать в Рим после визита к родителям. Отец проституткой ее не назвал, но настоятельно советовал помириться с Рикардо, – умоляй о прощении, – добавила мать. Последнее жгло больнее огня и резало уши, как звук пощечины. Упаковав чемоданы за двадцать минут, Анджелика сбежала в объятия Рима.

Но в крупном городе, кроме шума и пыли, к ней приклеилось стойкое чувство вины и создавалось ощущение, что каждый прохожий следит за ней сквозь затемненные стекла очков. Стоило отвернуться от продавщицы на рынке, как спину обжигал подозрительный взгляд. И люди на улицах – незнакомые люди – бесцеремонно разглядывали растущий живот.

За каждым пристальным и неуместным вниманием Анджелике виделась зависть и корысть. Она пыталась победить внутренний страх, понимая, что навязчивые мысли ведут к паранойе. Но проиграла в этой борьбе, и к концу четвертой недели пребывания в Риме, выходила из дома в случаях крайней нужды – исключительно в аптеку, или ближайший магазинчик.

Страх постепенно сменился апатией. Прибывая в сонливости и вялой меланхолии, Анджелика просиживала часами в душной комнате возле запертого окна. За пыльными стеклами, украшенными трещинами и паутиной, виднелся узенький задний двор – такой же невзрачный и не менее пыльный. А ночью она почти не спала…

На сорок восьмой день пребывания в Риме – Анджелика зачем-то считала дни – появились и вовсе печальные мысли. «Зачем нужна такая жизнь?», – думала она, рассматривая кошку, идущую по карнизу. Но было предчувствие, что что-то произойдет. Плохое, или хорошее – Анджелика не знала, но продолжала терпеливо отсчитывать дни.

5.

Рассматривая отражение в запотевшем зеркале, Андрей не узнавал собственного лица. Вокруг левого глаза, покрасневшего и заплывшего, наливался огромный, набухающий синяк. Нижнюю губу, разделяя на две половины, перечеркивал толстый и уродливый шрам. Вдобавок, как будто этого было мало, длинная царапина украшала лоб.

Если смотреть правде в глаза – а это у Андрея получалось неплохо – зеркало отражало не известного журналиста, а неуклюжего боксера, которому каким-то чудом удалось продержаться на ногах на протяжении всех двенадцати раундов. Или запойного алкоголика, который пил на протяжении последних двенадцати лет.

Непрошенная мысль заставила улыбнуться. Чувствуя, как губы снова начинают кровоточить, Зарубин убрал в коробку бритвенный станок, решив в кои-то веки нарушить правила. С таким лицом, а вернее – с такой рожей, на щетину внимания никто не обратит. С трудом проглотив две таблетки аспирина, Андрей покинул ванную и отправился спать.

Несмотря на головную боль, и испорченный облик, Зарубин испытывал небывалый душевный подъем. Исчезла присущая ему меланхолия, тело казалось помолодевшим на несколько лет. «Более жив, чем прежде», – вспомнил Андрей, и только сейчас осознал, насколько правдивы эти слова. Несмотря на многолетний журналистский опыт, он бы не смог подобрать более точного и емкого определения.

Сон пришел сразу, живой и удивительно яркий. Андрей шагал по пустой улице, слушая эхо собственных шагов и чувствуя крупные булыжники под подошвами ботинок. Легкий ветерок, теплый и приятный, ерошил волосы и щекотал лицо, а вдалеке над горизонтом заходило солнце. На крышах домов и старомодных окнах поблескивали последний солнечные лучи, в воздухе пахло солью и рыбой.

В эту секунду Зарубин понимал, что ему снится сон, а он лежит на кровати, но сновидение продолжало затягивать. Здесь и сейчас он шагал по широкой улице, которую подпирали невысокие дома, вдыхал теплый воздух с запахом моря, и слушал далекие крики птиц. Прежде, чем солнце скрылось за горизонтом, последний луч, подобно персту, указал на купол ближайшего здания.

Проследив взглядом за направлением солнца, Андрей увидел высокие колонны, подпирающие массивный полукруглый балкон. Башня, возвышающаяся над балконом, напоминала часовню, а сверху виднелся почерневший крест. В архитектуре и религии Зарубин не разбирался, да и невзрачное строение, с посеревшей от времени и растрескавшейся штукатуркой, вызывало отталкивающий и не привлекательный вид, но внутренний голос настойчиво подсказывал, что он должен туда попасть, – «и как можно скорее, иначе может случиться беда».

Произойдет ли несчастье с ним, или с другим человеком – об этом Зарубин думать не стал. Ответ на этот вопрос больше не имел значения, и новый Андрей оглянулся по сторонам. Старинное здание и булыжную улицу он видел впервые, и заметив табличку на ближайшем доме, направился к ней. «Виа-дель-Позетото», – успел прочитать он прежде, чем звонок будильника вернул на кровать.

Через полчаса, вооружившись кофе и домашним ноутбуком, мужчина скрупулезно изучал интернет. Улица с таким названием имелась только в Италии, и, нужно заметить, нашлась не без труда. Дальше поиски пошли быстрее. Вооружившись интерактивными картами, Андрей двигался вдоль улицы, пока не увидел старинное здание из своего сна, – «Сан-Сильвестро-ин-Капите», – прочитал Зарубин, не имея понятие, что означает это название.

Через несколько минут, не сомневаясь и не задумываясь, он набирал номер справочной аэропорта.

6.

Пятьдесят три дня бессмысленного существования, Анджелика по-прежнему отсчитывала дни. Слезы иссякли, как прекратились звонки и угрозы. Никому ненужная и всеми забытая, она продолжала сидеть у окна, наблюдая как день сменяется ночью, и только под утро сон брал свое.

Равнодушие и тоска овладели женщиной. Ее более не волновала несправедливость мира, как не волновал вопрос, – «как такое могло произойти?». Факт оставался, она была беременна в то время, как муж находился в тюрьме. Даже, если бы ответы снизошли к ней, предъявлять претензии было глупо и некому, а раз так – зачем себя изводить?

Одиночество и тишина пустой квартиры натягивали нервы и сводили с ума. Не имея радио и телевизора – квартира соответствовала своей цене – она включала воду на кухне, чтобы на время не слышать монотонную тишину.

Иногда, во время приступов отчаяния, она вспоминала слова матери и задумывалась всерьез, – «быть может и правда приехать к Рикардо? Упасть на колени, сознаться в грехах?». Но гордость и достоинство извиняться не позволяли. «Я ни в чем не виновата», – шептала женщина, но это слышала и знала только она.

На пятьдесят четвертый день борьбы с одиночеством, она поняла, что проигрывает войну. Анджеликой овладели страх и отчаяние. Не в силах больше выносить тишину, женщина покинула тесную квартиру. Оказавшись на улице, она не задумывалась о своем пути, неосознанно выбирая немноголюдные переулки.

Проходя мимо кафе по узкому тротуару, она остановилась, разглядывая свое отражение в пыльной витрине – растрепанные пряди черных волос и округлившийся живот, обтянутый подолом тонкого платья. За грязным стеклом появилась тень. Мужчина средних лет, в униформе официанта, бесцеремонно разглядывал ее из кафе.

Серые глаза, бесстыже и сально, скользнули по ногам Анджелики, прошлись по талии и задержались на налившейся груди. Увиденное определенно понравилось официанту, на сонном лице появилась похотливая улыбка. Тонкие пальцы опустились в карман и вынули несколько смытых бумажек. «Чаевые», – отстраненно подумала Анджелика, а в следующий миг представила будущее, которое ей уготовила судьба.

Одна, в чужом городе, без средств к существованию. Без мужа, но с ребенком на руках. В глазах официанта она была уличной проституткой, и, надо полагать, это видел не только он. Рим знавал множество подобных историй, за одним исключением, Анджелика мало чем отличалась от брошенных женщин без чести и достоинства.

Чувствуя, как слезы появляются в глазах, Анджелика медленно отвернулась от окна. Выбор был прост: пополнить ряды уличных девок, или с честью и достоинством прыгнуть с моста, окунувшись в мутные воды Тибра. Иными словами, здесь не из чего выбирать. Муж ее ненавидел, а сын игнорировал. Родители… она сомневалась в отношении отца, но мать – тут не могло быть сомнений – предпочла бы увидеть свою дочь скорее мертвой, чем опороченной.

Страха она не испытывала, но от нахлынувших чувств, среди которых доминировали горе и отчаяние, по щекам катились горячие слезы. Чтобы сдержать рыдание, вырывающееся из груди, Анджелика до боли стиснула зубы. Улица расплывалась в глазах, а прохожие бросали заинтересованные взгляды, но никто не остановился и не предложил помочь, город поддерживал роковой выбор.

Медленно и качаясь, на негнущихся ногах, Анджелика перешла оживленную улицу. На углу разносчик продавал пирожки, от запаха выпечки женщине сделалось дурно. От дома – к дому, от дома – к дому, она добралась до шумной площади, над которой возвышалась базилика Святого Сильвестра.

Позже этот вопрос ее мучал не раз, – «случайно это вышло, или не случайно?», но у входа в католический храм Анджелика столкнулась с высоким мужчиной. Правильней было сказать, что мужчина столкнулся с ней, но миссис Гуэрра не знала об этом. У незнакомца было открытое лицо, но обаяние портил синяк и краснота под левым глазом.

Через несколько фраз – мужчина говорил по-итальянски с сильным акцентом – Анджелика поняла, что встретила друга. После двух часов за столиком в кафе, которые пролетели в одно мгновенье, с миссис Гуэрра, теперь уже окончательно и безнадежно – бывшей, случилось то, чего никогда ранее не случалось… Она поняла, что такое любовь.

7.

Жить полной жизнью – значит не помнить вчерашнего дня, Зарубин в этом утверждении не видел ничего дурного. За двенадцать лет супружеской жизни, в памяти Андрея сохранились только три момента, все остальное составляло мозаику, так называемого, тихого семейного счастья.

Из поездки в Италию он запомнил немногое, за исключением маленького кафе на площади Сан-Сильвестро. Столик на двоих, с липкой поверхностью, пропитавшейся запахом дешевого вина, и пряный аромат настоящей пиццы. Дальше жизнь полетела вперед, до следующего рубежа – рождения сына. Зарубин помнил глаза черного кота, когда Антона принесли из роддома.

Поездка в Мери к родителям жены и напряженная атмосфера начала знакомства. Тем же вечером, когда сын впервые увидел Средиземное море, на пляже произошел еще один случай, который Андрею запомнился навсегда, вызывая восторг и страх одновременно. Худощавый непоседа, соседский мальчуган, неудачно упал, ударившись рукой об острый выступ прибрежного камня.

Крики, кровь, испуганные глаза, и кисть руки с торчащей костью. «Вот бедняга», – подумал Андрей, молча наблюдая, как сын подходит к вопящему мальчишке. Случившееся дальше мозг отказывался понимать, защитный механизм пытался отделить увиденное от действительности. Антон склонился над покалеченной рукой и…

Что было дальше, Андрей не понял. Но несколько отдыхающих, в основном пенсионеры, гуляющие с детьми, в немом изумлении смотрели на исцеленную руку мальчишки.

Эпилог

Спустя год и семь месяцев, в холодном ноябре, Зарубин сидел в салоне своего мерседеса, слушая завывание ветра и барабанную дробь дождя. Крупные капли, отлетая от капота, размазывались пятнами по лобовому стеклу, а с крыши сбегали непрерывные водопады. Стекла запотели и вместе с дождем окрашивали мир сюрреалистическими тонами, но Андрей не включал дворники и не решался их протирать, отстраненно наблюдая и не вмешиваясь.

Мерседес остановился у красной ленты, натянутой поперек дорожного полотна. Сто пятьдесят метров мокрой ткани, привязанной к двум противоположным столбам, создавали иллюзию безопасной зоны, отделяя башню недостроенного завода от желающих приблизиться к ней. Лента промокла и тянулась к асфальту, узлы потрескивали от порывов ветра.

За лентой, в двух сотнях метров от черного мерседеса, под дождем суетились несколько мужчин, одетых в одинаковые бледно-желтые жилеты. Подрывники – Зарубин об этом знал, получив приглашение в качестве журналиста – проверяли заложенный взрывчатый материал. Двое мужчин обменялись короткими криками, но ветер донес лишь обрывки фраз, – «закончили проверку… по готовности», – услышал Андрей.

Высокий мужчина в каске и дождевике оглядел заброшенную строительную площадку, потом поискал непрошенных зевак. Последние отсутствовали – спасибо погоде – и взгляд зацепился за припаркованный мерседес. На мгновенье глаза Зарубина и мужчины встретились, – «прораб», – машинально отметил Андрей, делая пометку для предстоящей статьи.

Не отрывая взгляда от черного мерседеса, мужчина в мокром дождевике отдал приказ в наплечную рацию, но последнюю часть фразы заглушил далекий и раскатистый гром. Глянув вверх, на свинцовое небо, прораб молча махнул рукой, указывая команде двигаться в сторону ограждения. Пятеро промокших и озлобленных мужчин медленно зашагали в сторону дороги, а позади, из пустых темных окон, мрачно взирал обреченный завод.

Медленно тянулись секунды до взрыва. Время замерло, как прекратился и ветер. Лишь ноябрьский дождь, безразличный ко всему, продолжал барабанить по крыше автомобиля. Андрей ожидал, что вот-вот сверкнет молния, но этого не произошло. Из-под сиденья ушла земля, на краткий миг наступила невесомость, а вслед за ней грянул рукотворный гром. Завод вздрогнул и рухнул на землю.

Через несколько секунд на месте недостроенной высотки зияла пустота, заполненная серой и безликой пылью. Казалось, что гигант восстает из-под земли, намереваясь отомстить своим мучителям. Но ветер и дождь разогнали пыль, город избавился от мрачной легенды. Зарубин завел двигатель, и машина тронулась с места, разворачиваясь на пустой двухполюсной дороге.

«Что есть реальность?», – думал Андрей, бросив короткий взгляд в зеркало заднего вида. Вещие сны больше не терзали его, как не встречались на улицах «неживые люди». Может и не было их никогда, память избирательна и не постоянна. Подъезжая к дому, Зарубин выкинул из головы тревожные и не обязательные вопросы. Он прошел половину своего пути, но половина жизни оставалась непрожитой.

Отрывок из романа «Фрунзенск-19. Закрытый и мертвый»
Люди и судьбы

Любаня

Молодая девушка с несбывшимися мечтами. Одна в чужом городе. Такое кого-угодно вгонит в тоску, но Любочка была счастлива. Пьянящее чувство свободы и независимости заполняло разум, вызывало улыбку. Такое дано понять, увы, не каждому. Чтобы вкусить свободу, да еще в чужом городе, нужно родиться в небольшом провинциальном городке, а главное – в закрытом городе. Любино счастье началось с переезда и продолжалось по сегодняшний день.

Одиннадцать классов обид и насмешек, бессонные ночи плача в подушку, все это она оставила позади, вместе с городом, который тоже остался где-то в прошлом. Да и в медицинском колледже было не лучше, подросшие дети перестали дразнить, на смену сарказму и ярлыкам пришло брезгливое безразличие, с последним, к слову, смириться было не легче.

Она стремилась стать врачом, она мечтала быть богатой – открыть свою клинику, что может быть проще? Вакансии медсестер оставались не занятыми, но друзья Игоря высмеивали эту идею уже на корню. Распутная, нищая, в белом халате, – так пропел Гарик, и все смеялись. Игорь не смеялся, но его улыбка означала для Любы – твердое «нет». После этого она устроилась продавщицей, продавщиц друзья Игоря не высмеивали, про них не пелось и не писалось.

Молодая, закомплексованная девушка, слишком полная для своих лет, Люба выглядела гораздо старше своего возраста, не задумываясь многие ровесницы обращались к ней на «Вы», но только не Игорь. Именно он называл ее Любаней, так, как звали родители в детстве, и только он мог выслушать ее и понять. Что такое любовь, Люба поняла сразу после встречи с Игорем. Тихая помолвка в пустующем загсе, улыбки, роспись и дешёвые кольца сделали ее полноправной жительницей Санкт-Петербурга.

Квартира у Игоря выглядела паршиво: обшарпанные стены старой пятиэтажки, забитый машинами маленький дворик. Подъезд, знававший царскую власть, петлял темными коридорами на восемь квартир. В одной из них на первом этаже жили счастливые молодожены. Впрочем, вдвоём они оставались нечасто, кто-нибудь из многочисленных друзей или знакомых Игоря постоянно занимал одну из двух комнат старой квартиры. Эти сомнительные друзья и знакомые, половину из которых Игорь толком не знал, часто приносили с собой наркотики и спиртное, отчего квартирка становилась похожей на притон хиппи-наркоманов, но Любаня и это научилась любить.

Питер никогда не бывает скучным. Ей нравилась подземка с ее запахами и сквозняками, она любила автобусы и трамваи с вечными пробками, музеи и дворцы. В овощном киоске без дела не засидишься – знойная жара летом и ненавистный холод зимой, но даже последнее не портило впечатлений. Два года счастья кончились внезапно.

Сны – яркие, цветные и волшебные к Любочке приходили нередко. Счастливые люди видят во сне счастливые сны и ей снился Игорь. Иногда к ней подкрадывались эротические сновидения, обливая потом подушку, а щеки – румянцем. В таких снах ей снился Гарик. Тот самый небритый, хамоватый затейник, вечно бренчащий на дребезжащей гитаре одинаково-пошлые мотивы. Кустистые брови, кучерявый чуб и волосатая грудь выдавали в Гарике выходца с Кавказа, а то, как он раздевал ее глазами, не стесняясь ни друзей, ни Игоря, очень льстило молодой жене.

Этот сон эротическим не был, да и к счастливым снам его не отнести. Во сне Люба снова вернулась в свой город. На этот раз не девчонкой, но взрослой и состоятельной женщиной. Женой, но кого именно, Любочка во сне вспомнить не смогла. Беспамятство и город нагоняли на нее слезы – помнить название города, но забыть об имени мужа, ну как же тут не заплакать? Впрочем, в защиту города можно назвать одно «но» … Фрунзенск – как такое забудешь?

Фрунзенск не изменился, но во сне его улицы были пустынны, а с неба падали крупные хлопья пепла, похожего на снег, только теплые и сухие. Темное небо прорезали яркие вспышки молний, а вместо грома в отдалении рокотал молот – Убхх-Убххх, от этого звука сводило живот. После очередной вспышки молний с неба брызнули крупные капли дождя. Вода падала мимо, избегая Любы и рукотворных предметов, но все же одну каплю она ухитрилась поймать ладонью. Теплая, маслянисто-прозрачная жидкость, с мокрым чавканьем, как противный слизняк, переползла с руки на юбку и по дырявым колготкам сбежала к ногам. Любочка уже давно не носила колготок, джинсы и брюки заменяли ей юбки, но во сне на ней были именно колготки, в рваных дырках и темной крови.

Проснувшись, она поправила смятую простыню и стыдливо провела рукой в сторону Игоря, – не разбудила ли? Но его половина кровати пустовала. Кое-как выпрямив ноги на кривом топчане, служившим молодоженам спальным местом, Люба смахнула со лба слипшиеся волосы, шаря по тумбочке в поисках стакана с вином, который Игорь часто ставил рядом с собой на ночь. Мужа трезвым она не видела уже очень давно, а если на – то пошло, то видела ли она его когда-нибудь трезвым? Девушка не знала. Удивительно, почему эта мысль пришла к ней в голову именно сейчас, – успела подумать Любаня, прежде чем окончательно встать с кровати и отправиться на кухню в поисках воды. Недопитые бутылки со спиртным попадались в квартире часто, но вода текла только из крана.

Проходя мимо соседней комнаты, Люба остановилась. Из-за двери доносился скрип пружин и женские стоны, – удивительно, сами спим непонятно на чем, а гостям отдаем лучшее место! – успела подумать Любаня и тут же задумалась о том, кем могла быть эта, издающая неприличные стоны, девица, а главное – кто сейчас с ней?!

Осторожно приоткрыв дверь носком кроссовка, тапочек в этой квартире не признавал никто, девушка увидела своего возлюбленного – пьяно трудившегося на одной из подруг Гарика. «Светка, кажется? А может быть и не Светка», – отстраненно подумала Люба. Игорь не обратил на вошедшую никакого внимания, а его пассия, – «кажется, все-таки, Светка», встретившись с Любой глазами, еще шире раскинула ноги и издала горловой, неприличный звук, подтолкнувший Игоря к финальной кульминации. Муж, промычав что-то невразумительное, грохнулся прямо на Светлану, заставив последнюю ойкнуть и засмеяться.

Хорошо, что он у меня такой худой, – успела подумать Любаня и в этот момент Игорь встретился с ней глазами. Никакого укора совести в глазах мужа она не узрела, в них сквозила усталость, безразличие и пустота. «А было ли в них когда-нибудь что-то иное?» – подумала Люба и заорала.

– Вы что, совсем что ли пьяные? А ты, потаскуха, сиськи прикрой! – Любаня не раз видела такие моменты в кино, но сейчас совершенно не представляла, как ей себя вести и что делать.

Светка еще раз хитро хихикнула, но грудь, все-же, прикрыла. Не сильно, а так, чтобы рогатой жене глаза не мозолить. Будучи, мягко говоря, несколько полноватой женщиной, Любаня всегда гордилась размерами своей груди, но сейчас глядя на Светку она подумала с досадой, – «я тяжелей ее килограмм на тридцать, а сиськи у этой потаскухи меньше-то ненамного».

Игорь закурил, но по-прежнему хранил молчание и это больше всего взбесило Любаню. Ни угрызений совести, ни испытываемой вины, ни легкого неудобства – ничего, пустота и безразличие к собственной супруге. Нахально улыбаясь, Светка прижалась к нему под простыней, лишней в этой комнате оказалась именно Люба.

– «Уйди, не позорься!»

Она кричала что-то еще, но лежащие на диване не обращали внимания на ее слова.

– «Уйди, не позорь себя!»

Она кинула в них бутылкой, но, к счастью промахнулась и в глазах Игоря начало появляться раздражение, пока еще легкое, но хозяином квартиры был именно он. Наконец, она вняла голосу разума и пытаясь сохранить остатки достоинства, не спеша двинулась в свою комнату уже зная, что нужно сделать.

Чемоданов и сумок у Брониных не водилось, поэтому нижнее белье, обувь и платье пришлось распихивать по пакетам. Пакетов хватало, но дорогая новая дубленка и пуховик, прослужившие всего один сезон, влезать в пакеты категорически отказались.

– Да и черт с вами, подавитесь! – в сердцах выпалила Любаня, обращаясь к пустой комнате. Оборачиваться она не стала, в том, что Игорь не пойдет просить прощения, она уже не сомневалась.

Остановить ее никто не пытался, и не накрашенная, растрепанная женщина с размазанной тушью и заплаканными глазами вскоре выбежала на пустую лестничную клетку, всхлипывая и нащупывая ступеньки негнущимися ногами, и с хрустом распахнув парадную дверь, ворвалась на пустую и тёмную улицу. Теплая питерская ночь приняла Любаню в свои объятья, дальнейшего плана у девушки не имелось.

Дразня музыкой и мигая огнями, мимо подворотни промелькнуло такси, подав несчастной лихую идею, – «На вокзал, немедля!».

В поношенном кошельке нашлась «пятисотка» для водителя такси, оставалось еще полторы тысячи, но с учетом того, что в вагоне ехать двое суток, про билет на поезд можно было забыть. Маринку Люба сильно недолюбливала – такую завистливую сплетницу еще поискать, но именно она познакомила ее с Игорем, именно она была ее напарницей-продавщицей, и именно она жила на Василеостровской, неподалеку от Игоря. Прихватив поудобней – под мышки свои многочисленные сумки и пакеты, Любаня двинулась к дому подруги.

Ночной Питер блестел огнями и гудел клаксонами, где-то пела гитара, в стороне смеялись подростки. На одиноко бредущую, прихрамывающую женщину, внимания никто не обращал. Дом подруги нашелся не сразу, пришлось покружить по соседним домам, затем сделать крюк и выйти на знакомую улицу, благо – спешить теперь было не куда. Двадцать первая или двадцать третья? – вспоминала Любаня, прицеливаясь пальцем к кнопкам домофона, – а что если ошибусь? А что если спят? Но пути назад больше не было, не возвращаться же к Игорю со Светкой? Когда Люба, как ошпаренная выбегала из зала, Светкина рука под простыней массировала одряхлевший орган Игоря, пытаясь придать тому надлежащий вид, – а что, если они там снова? – от этой мысли Любу замутило. Наконец, решившись, девушка набрала в домофоне номер двадцать три и судорожно вздохнув, нажала на звонок.

Она не ошиблась, из динамика раздался заспанный голос подруги, недовольно и требовательно интересующийся, – кто там, черти б вас побрали?

– Марин, открой, это я, Люба, – предательские слезы подкатились внезапно, но все же голос Любы не дал слабину.

– Люба? – протянула подруга, после чего в домофоне повисло молчание.

Любаня словно услышала, как наверху копошатся мысли подруги, – Какая люба? Бронина? Случилось чего, или как? А мне-то до этого какое дело? – первый час уже на дворе! А если с Игорем что-то? Или еще чего интересного? Раз разбудила, придется открыть.

Через минуту замок щелкнул, извещая звонившую о том, что дверь больше не заперта. Любаня, вздохнув, вошла на темную лестницу, идти ей больше было некуда. Маринка встретила ее на втором этаже, – на этаж ниже собственной квартиры, – вспомнила Люба, и это ей уже не понравилось.

– Марин, я к тебе… это… тут, в общем, такое дело… видишь ли, мы с Игорем поругались… а переночевать мне больше негде… а поезд только утром…

Говоря все это подруге, Люба думала о том, чтобы не сболтнуть лишнего, о причине ухода от мужа Маринке знать не полагалось, но, с другой стороны, за ночным чаепитием она планировала попросить денег в долг – под зарплату, которая обещала случиться на днях, а это требовало информацию, которую так любила ее подруга.

– Подожди, у меня еще спят все, давай тут пока постоим, – остановила ее Марина, – рассказывай, что у тебя случилось.

И Любаня поведала все без утайки, вот только это ей не помогло. Глаза Маринки лихорадочно заблестели, услышав подробный рассказ про измену, но ответила она ледяным тоном:

– А чего ты ко мне сразу? Езжай в гостиницу, а если денег нет – то иди, вон, ночуй на вокзале. И зачем ты столько пакетов набрала? Это же Питер, а не деревня!

В одном Маринка была права, – с пакетами нужно было что-то делать. Такси приехало быстро, не прошло и пяти минут, а вот с целью поездки Любаня не определилась. Ночных магазинов она не знала, а кататься по всему городу – дороже обойдется.

– Вы знаете поблизости работающий магазин, где чемоданы продают? – нашлась Любаня.

– Знаю, это через квартал отсюда, туда и пешком дойти можно, – пробурчал недовольный водитель.

– Так мне нужно туда и обратно, за пятьсот довезете?

Чемоданы стоили дороже чем весили, пришлось ограничиться тремя вместительными спортивными сумками, водитель такси ждал возле входа. В чужой дом возвращаться не хотелось, но дубленка и пуховик не давали Любе покоя, к тому же под дубленкой должно висеть красивое строгое платье, купленное по случаю, для посещения театра. За два года своего проживания в Питере, в театр Любовь так и не сходила.

Звонить в дверь не пришлось, ключ неожиданно нашелся в кармане джинсов, – «на автомате прихватила или с вечера не вынула?», за дверью было тихо. «Ушли», – подумала Люба, но тут дверь зала приоткрылась и в проеме показался Светкин сосок, а за ним уже и сама Светка.

– А почему она вернулась? Она же в тебя бутылкой бросила, ты не выгонишь ее за это? – послышался из-за двери дребезжащий голос Светланы, говорила она нарочито-громко, Игорь ответил что-то неразборчивое.

– Сволочи! Это же я жена, а она – никто, она потаскуха! – хотелось крикнуть Любе, но она промолчала. Пятнадцать минут позора, и она навсегда покинет злосчастную квартиру Игоря, – терпи, – приказала она себе.

Платье для театра нашлось сразу, но с дубленкой возникли проблемы. Пуховик кое-как сложился и влез в свою сумку, а дубленка не лезла туда от слова «совсем», – оставить тут? На куски порежу и тут оставлю – пускай эта сучка от зависти лопнет!

Но следующая мысль была более удачной, – если дубленку порезать на куски, то она и в сумки запихнется. А если разрезать аккуратно по швам, то потом и обратно можно сшить. Тупыми ножницами, да трясущимися руками аккуратно отрезать не получилось, – но уж как есть, – удовлетворенно подумала Люба, распихивая куски дубленки по разным сумкам.

Красиво и гордо уйти не получилось, рука сама на прощанье потянула за край стеклянного серванта. Тот, потеряв равновесие, немного поплясав взад-вперед, решил все-таки опрокинуться на бок, расплескивая по комнате осколки своего содержимого. На звон стекла выбежал Игорь с висячим достоинством и гневом в глазах. Кулаки бывшего мужа угрожающе сжались, но, когда обвешанная сумками Любаня устремилась к выходу, Игорь смущенно отскочил в сторону. Муж был на голову выше, но она на двадцать килограмм тяжелей, – вот вам и лишний вес, – пряча улыбку подумала Люба.

Ранний автобус довез ее до работы, девушка вздохнула, посмотрев на часы. Впереди почти три часа ожидания, после которого предстоял неприятный разговор с начальством.

Бледное Питерское солнце лениво розовело на утреннем небе, мимо маленького неогороженного рынка к станции метро заспешили сонные пешеходы. За два года, проведенных в городе, Любане он совершенно не наскучил. Не успев нагуляться по его узким извилистым улочкам, хранящим историю нескольких поколений, не успев посетить даже половину намеченных музеев, не сумев надышаться этим восхитительно-влажным воздухом, обстоятельства вынуждали ее покинуть Санкт-Петербург.

Были конечно же и другие варианты – снять комнату у бабушки на задворках или устроиться жить тут же, в киоске. Последнее, кстати, имело свои перспективы в виде отсутствия платы за квартиру и наличия маленькой уборной – на большее с ее зарплатой рассчитывать не приходилось. Но стать посмешищем для всего рынка, на это Любаня осмелиться не могла.

Рынок оживал вслед за городом, многое киоски гремели металлическими решетками, переругиваясь между собой, грузчики таскали ящики и корзины, неприятно скрежеща дном по асфальту, мимо нее проволокли пузатый бочонок с квасом. Со стороны остановки к рынку шла Марина с подругами, по тому, как сверкнули глаза у бывшей подруги, Люба поняла, что посмешищем она уже стала. Ну что ж, осталось ждать недолго.

Ромин пикап уже стоял возле киоска, но самого хозяина видно не было. Люба зашла внутрь, пользуясь моментом поговорить с хозяином наедине. По-настоящему его звали не Рома, этот загорелый выходец с юга носил какое-то резкое звучное имя, произнести его правильно у продавщиц не получалось.

Сегодня, как и всегда, от Ромы пахло потом, пивом и дешёвым одеколоном, на лице сияла дежурная улыбка. Увидев Любу в тесном проходе, улыбка Ромы несколько угасла, он безошибочно умел понимать, когда разговор зайдет именно про деньги. Денег хозяин вечно недоплачивал, прикрывая себя вескими причинами, но сейчас Люба была настроена больше чем решительно.

– Привет, Рома, мне нужно с тобой поговорить! – как можно более дружелюбно начала девушка.

– Эээ, у меня сейчас времени нет, давай, слушай, поговорим после обеда, – в голосе Ромы появился южный акцент, как бывало с ним всегда в тех случаях, когда он хотел отвертеться от разговора.

– После обеда меня здесь уже не будет! – сухо отрезала Любаня, перекрывая, на всякий случай, корпусом основную часть прохода.

Рома с опаской покосился на дверь, прикрытую мощным Любиным торсом, и широко улыбаясь ответил:

– А почему, слушай, не получится, а? Рабочий день еще впереди!

– Я уезжаю. Сегодня. И мне нужны деньги. Сейчас. До зарплаты еще два дня, но я хочу получить деньги сегодня, за вычетом этих двух дней!

Люба всегда завидовала своим знакомым, которые умели вести разговор на повышенных тонах, не вдаваясь в крайности, без крика и истерик. Будучи человеком импульсивным, в минуты волнений она всегда начинала кричать или же подпускала слезы, но сейчас все это было не к месту.

– Слушай, зачем такая спешка, почему не хочешь два дня подождать? – издалека начал Рома.

– Не могу! Мне домой надо, мне тут жить негде, а билет на поезд дорого стоит, – выпалила Любаня и тут же пожалела о своей несдержанности, теперь Рома знал, что ей срочно нужны деньги и ждать два дня она не станет.

– И далеко ехать? – хитро прищурившись, спросил он.

– Так ты дашь мне зарплату? – Люба уже понимала каков будет ответ, и что она сама в этом виновата.

Глаза Ромы облизывали женскую грудь в том месте, где верхняя пуговица блузки, ввиду жары, оставалась неплотно застёгнутой. Сложно сказать, как сложился бы дальнейший разговор продавщицы с хозяином, будь первая немного смелей, но Любаня, перехватив Ромины хитрые глазки, быстро застегнула пуговицу на блузке, а по ее щекам расплылась пунцовая и досадливая гримаса.

– Денег нет! – Тут же сухо ответил Рома, – у меня в этом месяце знаешь расходы какие? Я хотел зарплату задержать на несколько дней, а через неделю вам премию выдать, но ты же не хочешь ждать?! – заметное ударение на последних словах не предвещало Любе ничего хорошего.

– Как нет? – растерялась девушка, – совсем нет?

– Есть кое-что, но мало, – уныло произнес Рома.

Его пухлый кошелек лоснился крупными банкнотами, но Любане он отсчитал пять зеленых – по тысяче.

– А остальное? – изумилась девушка, глядя как большая часть ее зарплаты оседает в кошельке хитрого Романа.

Зарплата продавщиц на рынке состояла из двух частей – по семнадцать тысяч два раза в месяц, итого, по Любиным подсчетам, она должна была получить никак не меньше четырнадцати тысяч, и это еще без учета премии, которую ушлый Рома не платил своим продавцам уже несколько месяцев к ряду. Протянутые пять бумажек по тысячи рублей показались девушке унижением и обманом.

– Где остальные? – требовательно повторила она.

– А остальные получишь в день расчета. У меня знаешь, какие затраты? Ты думаешь все, что тут, – Рома похлопал внушительным кошельком по своей загорелой ладони, – это мое, да? А за товар платить кто будет? Я же не знал, что тебе сегодня деньги понадобятся, вот если бы ты мне вчера позвонила…

Люба понимала, что позвони она Роме вчера – он бы сегодня вообще не приехал, оставалось только одно – постараться не расплакаться, принимая протянутые купюры.

И все же за билет на поезде этого хватило. Верхняя полка на боку у туалета оказалась незанятой, как обычно и случается с такими местами, но Люба была рада и этому. Домой, она возвращалась домой. Как ее примет отчий дом, для девушки оставалось загадкой, покинула она его не в лучших обстоятельствах. Тень младшей сестры нависала над Любой все детские годы. Такого не должно было случиться, такое положение было неправильным. Но оно было и Люба ничего не могла с этим поделать. Ксюшенька была на два года младше, но во всем остальном она смотрелась гораздо выгоднее, по сравнению со своей старшей сестрой. Стройная и спортивная, она с детства занималась гимнастикой, радуя родителей завоёванными наградами и призами. Училась она так себе, но уже в семнадцать лет Ксюша неожиданно выскочила замуж и уехала работать в Мексику. Когда младшая сестра объявила о своем бракосочетании, Любочка была вне себя от восторга. Нет, вовсе не радость за сестру заставляли девушку сиять и искриться, она живо представила реакцию родителей, главным из которых несомненно был отец. Мало того, что девушка выходит замуж в свои, едва исполнившиеся, семнадцать лет, да еще и улетает за океан к мужу. Да и муж – фрукт еще тот, надо же – Итальянец! Но ее муж был врачом, занимавшим вакантную должность в частной клинике в Мехико, и карьера младшей сестры обещала быть такой же убедительной. Отъезд Оксаны во многом и повлиял на дальнейшую судьбу самой Любы. Даже когда младшей сестры в доме не стало, ее все равно продолжали ставить в пример, – ну кто такое потерпит?

Мимо ее полка-места всю дорогу сновали помятые пассажиры, с тамбура тянуло запахом сигарет. Дверь туалета хлопала не переставая, но Люба ехала в собственных мыслях. Не предупредив родителей о прибытии, она ставила свое возвращение в весьма сомнительную ситуацию, к тому же, для того, чтобы попасть в город нужно получить разрешение коменданта. А без письменного уведомления кого-нибудь из членов семьи комендант мог и отказать во въезде. Вся в сомнениях и невеселых раздумьях, Любаня тряслась на своей верхней полке.

Отдельной станции с названием Фрунзенск в природе не существует, как отсутствует на картах и город с таким названием, вместо нее была грузовая технологическая станция с названием Подлесная, где поезда дальнего следования проходили беглый станционный осмотр и заправлялись питьевой водой. Двери вагонов во время стоянки на станции пассажирам не открывали, да и стоянка там редко превышала интервал более пятнадцати минут. Для того, чтобы покинуть поезд, Любане пришлось побеседовать лично с поездным бригадиром. Письменного разрешение на руках у нее не имелось, но после пяти минут слез, мольбы и уговоров краснолицый, усатый здоровяк соизволил набрать номер коменданта станции и тот выслал наряд для встречи. Наряд состоял из одного полицейского, в сопровождении двух вооруженных солдат, никого из встречающих Любаня не знала. Но в душной комнате, расположенной на втором этаже здания вокзала, девушку встретил знакомый с детства друг отца – улыбающийся дядя Лёня.

Леонид Васильевич за два года совершенно не изменился, разве что набрал лишние килограммы, но его солидную мужскую фигуру они не сильно испортили, чего никак нельзя было сказать о Любане.

– Ну здравствуйте, Любовь Николаевна! На время к нам приехали, или как?

– Или как, – не сдержав улыбку, ответила Люба, – надеюсь, что так. Но я о своем приезде заранее не предупредила, это ведь не будет проблемой, дядя Лёня?

– Нарушаете, Любовь Николаевна! – сурово ответил комендант, но его глаза говорили обратное.

– Ну, вот я и дома! – подумала Люба. Она попыталась оживить в памяти такое родное и знакомое лицо Игоря и вдруг поняла, что совершенно его не помнит. Она помнила Питер, помнила его улицы и дома в тех местах, где ей часто приходилось возвращаться домой с работы, помнила запах станций у питерской подземки, да-да, для Любы каждая станция имела свой собственный, неповторимый питерский запах, не слушая диктора, с закрытыми глазами, девушка могла безошибочно определить станцию, где находится, но лицо и квартира бывшего мужа навсегда стерлись из Любиной памяти.

– Надо же! Целых два года я думала, что обретаю свободу, а прожила, как в бреду…

– Ну будет тебе, будет! – заботливо похлопал по плечу улыбающийся Леонид Васильевич, – отец побурчит и примет, ну ты же знаешь его!

Кирилл

В «Бородаче» было шумно. Крутящиеся шары цветомузыки пестрили ярким, мигающим светом, лезли в глаза, заставляя Кирилла противно морщиться, – эдак и до мигрени не далеко, а настроение и без того паршивое. Молодой человек не любил дни рождения – хорошие подарки все равно не подарят, приходилось сидеть и делать вид, что тебе очень весело. Настоящих друзей у него было немного, а вернее сказать – почти никого, кроме Борика, разумеется. Борик, впрочем, сам в друзья никогда не набивался, но так случилось, что кроме него Кирилл совсем ни с кем не общался, естественно, не считая работы. По настоящему его звали Вячеслав Борисов, но, ни настоящее имя, ни его фамилия, Борику совершенно не подходили. Это он вытащил Кирилла посидеть в баре, а заодно и сыграть в боулинг, – не сидеть же тебе одному дома в свой день рождения?!

Бары Кирилл не любил органически, к спиртному его организм относился скептически, особенно на другой день после праздников, да и боулинг он, мягко говоря, недолюбливал. Если на-то пошло, Кирилл совсем не любил шумные места и шальные компании, но Борик не оставил ему права выбора.

– Выбирай, Кирюха, или бильярд, или боулинг! А не то, мы с девчонками к тебе в хату завалим и проведем там всю ночь, не выставишь же ты нас за порог? Ночью. Пьяными.

Из двух зол выбирают меньшее, и Кирилл решил, что его игра в боулинг не наделает столько смеху, сколько могут принести неумелые действия в тесной бильярдной. Он просил своего друга забыть про нелепую затею с девчонками, но Вячеслав был непреклонен.

– Пора, Кирилл – что б больше не курил! – ответил он на прощанье, когда они в пятницу уезжали с работы.

Кирилл и без того не прикасался к сигаретам, – но от таких дней рождения можно и запить, – грустно подумал он, ожидая за заказанным столиком Славку с девчонками. В последний раз они сидели вместе с Бориком в преддверии Нового Года в этом же самом «Бородаче», за этим же самым столиком. Вячеслав без труда находил себе новую девушку, когда его неуемный юмор начинал раздражать бывшую «Миссис-Борик», а заодно и знакомил Кирилла с «подружками невесты». На новый год он привел двух высоких подпитых девиц с улыбками до ушей, и с одной из них познакомил Кирилла. Алла, или Алена? – Кирилл не помнил, но зато хорошо запомнил пьяные выходки своей предполагаемой новой подруги.

– У тебя Гогольский профиль! – это был единственный из самых осмысленных комплиментов его несложившейся половинки.

Кирилл сомневался, что размалеванная блондинка имеет представление о том, кто такой этот Гоголь, но комплимент удался, посетители соседних столов ржали, как кони. После того, как Алла-Алена обмакнула ноготь в его бокале с шампанским, Кирилл не выдержал и под предлогом уборной, через заднюю дверь просочился на улицу.

…

Настенные часы показывали уже четверть пятого, Борик задерживался. В семь часов вечера Кирилл непременно должен быть дома – ровно в семь позвонит отец! Его родители почему-то не признавали существование сотовых телефонов и по старинке пользовались городским.

Неклюевы старшие вот уже неполных два года обитали в Москве, его отцу – доктору биологических наук предложили работу в одном из престижных институтов столицы, и тот вместе с супругой перебрался туда. Сына решено было оставить во Фрунзенске, – «ты должен доказать, сынок, что не просто сын Неклюева, но и сам являешься важной и незаменимой ячейкой современного научного общества», – так напутствовал отец перед отъездом. Григорий Данилович являлся занятым и целеустремленным человеком – воплощение ума и спокойствия, и эти качества он намеревался увидеть в сыне. Мать скучала и под разными предлогами звонила Кириллу по несколько дней в неделю, но отец был непреклонен, – «ты его слишком балуешь, а он, знаешь ли, уже не мальчик!». И звонки родителей стали реже, теперь Кириллу звонили только с поздравлениями – Рождество и день рождения.

В половине пятого, нетвердой походкой и в окружении двух девиц, в шумный «Бородач» ввалился изрядно подвыпивший Борик.

– Кирюха-брат, он мне так рад! – закричал он с порога, тыча пальцем в одинокого Кирилла, к счастью, большинство посетителей бара-боулинга не обратили на это свое внимание.

– Мне в семь часов нужно дома быть, не забыл? – спросил Кирилл у товарища

– Да тут идти-то минут десять, выйдешь без пяти и в семь уже дома будешь. Знакомиться, кстати, это – Ира, – представил Славка одну из двух девушек в короткой мини-юбке и с загорелыми ровными ножками, – Но ты сейчас не на нее смотри, она со мной, не облизывайся. А это Катя! – представил он вторую спутницу.

Кирилл встал и галантно пожал девушке руку, Катя оказалась на полголовы выше его, с застенчивыми глазами и скромной улыбкой. На Катерине красовалось белое платье, скрывающее ноги, но выставляющее на показ соблазнительное декольте, не опускать взгляд ниже карих глаз для Кирилла было совсем не просто.

– Ну, чего затих, замысловатый лирик? – Набросился на него Вячеслав, видя, как его друг неловко краснеет, – где же твои комплименты? Я знаю, ты их еще с вечера заготовил.

–«Редкостная скотина, этот Борик», – подумал Кирилл, изо всех сил пытаясь сохранить улыбку и не выплеснуть содержимое своего бокала в лицо другу.

– Рада нашему знакомству! – выручила его Катя, и сердце юноши дало сбой.

К вечеру народу в баре прибавилось, за соседним столом над глупой шуткой смеялась пьяная шатенка, кто-то безжалостно фальшивил в караоке. Когда-то в этом городе и сходить было некуда, но за последние десятилетия Фрунзенск окреп и разросся. «Мы живем в неправильном шахтерском захолустье», – сказал как-то старый друг отцу Кирилла, и у Неклюева-старшего стало одним другом меньше.

– Ну как, Кирюха – голова, два уха, готов к тому, что я тебя в боулинг разгромлю? – после очередного тоста за здоровье именинника и вытирая губы рукавом рубашки, вставая с места спросил Борик.

Прихватив бокалы, компания молодых людей отправилась к купленной дорожке. Глядя на мощную спину своего товарища, пьяно шатающуюся из стороны в сторону, как полосатый маятник, Кирилл в очередной раз подумал о превратностях судьбы. Кто бы мог предположить из посторонних людей, наблюдавших, как пьяный Борик, извиняясь и чертыхаясь, отпуская во все стороны сальные шутки пробирается к освещенной дорожке с шарами для боулинга, что этот неряшливо одетый и небритый молодой человек работает аспирантом в Научно-исследовательском институте имени Фрунзе?

Когда-то в этом слишком маленьком, слишком тесном городке почти все жители знали друга-друга, но с тех пор минуло более двух десятилетий. Нынешний город стал более многолюдным, и о том, что тебя непременно увидят соседи или товарищи по работе можно было беспокоиться не сильно, – хотя, какой там не сильно, Борика такие вещи навряд ли заботят.

Шары ребята катали по парам, что несколько подняло унылое настроение Кирилла. Пьяный Борик катал сильно, да и врожденная везучесть играла вместо него, но хохотушка Ирина мазала беспощадно, даже Кирилл по сравнению с ней выглядел на высоте. Катя, выбившая два Страйка подряд, принесла победу себе и Кириллу.

– Ребят, спасибо всем за отличнейший день рождения, мне было весело с вами! – искренне произнес Кирилл, – но долг зовет, в девятнадцать – ноль-ноль я обязательно должен быть дома.

Скорчивший недовольную гримасу Борик воздержался от комментариев, а Катерина изящно отказалась от предложения «проводить», после чего, улыбнувшись, добавила:

– Была бы рада встретиться снова!

И воодушевленный Кирилл без промедления побежал домой. До входной двери, запыхавшийся и усталый, он добежал без двух минут до назначенного времени, а ровно в семь зазвонил телефон.

Леший

Кажется, он не плакал, во всяком случае Алексею Татькову очень хотелось верить именно в это. Но восемь лет, – за что, ребята? Не убивал он этого мужика… или все-таки убил? Хотелось бы и на этот вопрос ответить утвердительно, хотя, кто теперь скажет точно? Да нет, не такой он человек, Татьков Леха рубаха-парень, он мог напиться и мог подебоширить, пошуметь, разбить витрину, но убивать человека – это уже совсем другой коленкор. У него же и до драк доходило-то редко, до настоящего махалова человек – на человека, хотя комплекция ему позволяла. Метр девяносто, ну, если бы не искривление позвоночника, да и в плечах – косая сажень.

Но труп был, и это факт. И пьянка была – ее ведь тоже не отменишь. После пьянки в доме обнаружили мертвое тело с воткнутым ножом под ребра, а в другой комнате беспробудным сном спал пьяный Леха. Очнулся он уже в тюрьме, верней в тесной камере два – на два метра, – в СИЗО, – пояснил ему равнодушный сосед. Хилый, тонкий, с жиденькой бородёнкой, макушкой Алексею едва до плеча доставал, а поди ж ты – тюрьмы не боится. Смотрит смело, даже с вызовом, такому все беды по карману. Ну а Леха приуныл. Нет, тюрьмы с побоями он не боялся, ну так, разве что только малость, но дверь с лязгом отгородила его от общества, да и решетки на окнах оптимизма не прибавляли.

– Да нет, не убивал я, гадом буду, – прошептал в усы горемыка-Леха.

Вот так он и на суде ответит, – товарищ … нет, не товарищ, гражданин судья, не убивал я, жизнью клянусь. У меня последняя драка-то была только в школе!

Были у Лехи драки и после школы, в ПТУ – хоть отбавляй, но по большей части все это было не его затея. Люди добрые, гражданин судья должен поверить!

…

Не поверил…

Но, кажется, Леха не плакал…

Две недели предварительного заключения выдались особенно долгими – в тесной камере, да в ожидании неизбежного – в душе-то он понимал, что свидетелей нет, вину свалить больше не на кого. Татьков держался. Не ел, не спал, но держался. Затем случился этап, то событие, о котором мужики по камере изолятора говорили часто и с разными эмоциями. Леха и это перенес стойко. Но когда за ним хлопнула тюремная дверь, Татьков обернулся и понял, что свобода и общество остались где-то далеко за плечами, теперь он изгой, враг общества. Подлый, презренный, коварный убийца, да еще и алкоголик.

– Радуйся, – сказал адвокат, – убийство-то с отягчающими, а тебе всего восемь лет дали!

Да только чему ж тут радоваться? И Леха заплакал. Когда к нему подошли первые, бритые на лысо нагловатые сокамерники, он едва сдерживал слезу.

– Как звать-то тебя, человече? – спросил коренастый в рваной майке, с куполами на предплечьях.

– А в натуре, как звать-то меня, вернее, как представиться? – пронеслось в голове у Татькова.

По имени? По отчеству? Или по фамилии? Подпольных кличек Леха не имел. Зеки ждали, неподвижно разглядывая Лехину одежду. Спешить им здесь было некуда.

– Лёшей, – неожиданно выдал Алексей свое по-детски уменьшительное имя.

Но язык и тут подвел его, предательские слезы навернулись на глаза, закрыв на миг его от угроз и от этого мира.

– Леший, – прозвучал его голос.

– Леший, – повторил коренастый.

Мужики за его спиной ехидно захихикали и вдруг умолкли. Леха обхватил голову руками, закрывая залитые слезами щеки, и завыл в полголоса. Кто-то взял его за локоть.

– Ну, проходи, Леший, вон те нары свободны!

Следующие полгода прошли как во сне. Как в страшном сне – так будет правильней. Утренний звонок выводил Татькова из полусонного ночного бдения, и после однообразного завтрака начинались полусонные будни заключенного. От работы он не отлынивал, потеть за деревообрабатывающим станком по восемь часов в сутки было утомительным, нелегким делом, но даже это было лучше, чем пребывание в общей камере тюремного барака, где занять себя развлечением представлялось задачей нерешаемой и тревожные мысли роились в голове, будто улей, – невиновный или убийца? Заслужил или невинно-посаженный? Но хуже прочих была жирная мысль о последствиях, – что будет дальше? Да и будет ли это «дальше» вообще, – Леха не знал.

Мучаясь без сна по пять – шесть ночей в неделю, переходящих в будни страдальца, Татьков не представлял, как долго он сможет терпеть подобное испытание. Очень часть ему грезилась скорая погибель и иногда эта мысль несла с собой утешение и покой, – «отмучаюсь, не иначе!». Но бывало, что мысль о небытие тревожила душу сидящего, ввергая того в непроглядные пучины паники. Не дотянет – понимал Леха, вздыхая сквозь слезы, – «не дотяну!».

Так пробегали дни, в этих мыслях проползали недели, и вот позади остались долгие три месяца, после чего Лехе должно было «полегчать немного», – как обещал ему сосед через койку.

Не полегчало. Татьков приобрел круги под глазами и сильно потерял в весе. То, что для других было «хатой», домом для него так и не стало. И более того, с каждым днем становилось все хуже – днем он теперь практически не разговаривал, отвечал однозначно, да и то лишь изредка, по необходимости, зато долгими ночами он часто беседовал сам с собой, представляя напротив себя невидимого собеседника из числа тех людей, которых знал в прошлой жизни. В жизни – до тюрьмы. О чем бы не велись эти беседы, Леха всегда пробуждался в слезах.

Везение пришло к нему неожиданно, спасение выглянуло оттуда, откуда он совершенно не ожидал его увидеть. Дело было в следующем. Будучи в третий раз за неделю ночным дежурным по мытью коридоров, исключительно по собственной инициативе, Татьков как-то ночью встретил начальника тюрьмы Ларионова. Нечасто такое случалось, но иногда положение обязывало Анатолия Дмитриевича совершать ночные обходы во вверенной ему исправительной колонии строгого режима, где имел величайшее несчастье отматывать свой срок горемыка-Татьков.

Дело было в Перелёшино, что по началу вызвало бурный смех у Татьковских сокамерников, – «Леший в Перелешино». Впрочем, Татьков и не знал названия места, где героически отбывал свое наказание. Слышал на суде, но не вдаваясь в подробности – какая разница, где стоит его шконка?

– Трудишься? – этот вопрос несомненно был адресован именно Татькову, за неимением в столь поздний час иных работающих единиц.

– Так-точно, товарищ начальник, тружусь! – попытался выдавить улыбку Леха.

– Да не начальник, палач…

Над этими словами Леха еще толком не успел задуматься, как начальник тюрьмы продолжил говорить непонятное.

– Напомни, Татьков, сколько лет тебе дали в целом?

– Восемь лет, товарищ начальник!

– Восемь, – задумчиво взвесил Ларионов и досадно поморщился, – да не называй меня так – «товарищ начальник», не на построении же!

– Виноват, Анатолий Дмитриевич, буду учитывать!

– «Виноват», – снова передразнил его начальник колонии, и многозначительно протянул, – в о с е м ь… а напомни-ка, как долго ты уже здесь отбываешь наказание?

Месяц? Два? Три? – Леха не помнил.

– Почти три месяца, Толь, – ответил за него кто-то из сопровождающих офицеров колонии.

– Почти три месяца, – снова повторил чужие слова начальник тюрьмы и переглянулся с ответившим офицером, оба понимали неизбежное – погибнет при попытке сбежать, или повесится.

– Ну вот что, Татьков, есть варианты получше! Ты про исправительные колонии, состоящие при химкомбинатах и тому подобное слыхал? У меня есть к тебе деловое предложение. Такое дело тут, значится… Скажем так, у тебя есть возможность перебраться отсюда в другое место. Работа тяжелая, врать не стану, но и условия отбывания, там соответствующие – деревня для заключенных или общежитие закрытого типа – я не знаю, но в любом случае, на тюрьму уже меньше похоже. Есть такой закрытый город в России – про Фрунзинск-19 слыхал? Там на ночь в камерах не запирают, а днем работа на открытом воздухе. Есть, правда, определенный риск, ну а куда ж без него, за все хорошее в этой жизни приходится расплачиваться! В общем, если такие условия по тебе, утром жду у себя в кабинете – приходи, в бумагах распишешься.

Следующие две недели прошли как в тумане – в такую удачу Алексей Татьков поверить не мог. Но ожидания его не обманули, этап действительно состоялся, только о конечном пункте назначения ему заранее никто не сообщал. Окно вагона покрывали трещины и толстые стальные прутья, о станциях, мимо которых проезжал поезд, можно было только догадываться. Хрипловатый динамик вагонного радио крутил по кругу сорок две песни и монотонный стук колес вносил больше разнообразия, чем эта унылая, пресноватая музыка. Отзвучали «городские цветы» и Татьков перевел взгляд на соседа напротив – широкоплечий бородач в очередной раз притопывал свою любимую – «что те надо» – топ, «что надо» – топ – но в глазах соседа эмоций не было. За окном медленно пробегали макушки сосен, а над ними проплывала луна.

В семь утра поезд остановился, но отголосков бормотания пассажиров, сопутствующих таким остановкам, в вагоне с решетками никто не услышал. Конвой дал команду, – «идти в сторону выхода», – и заключенные нехотя потянулись в тамбур. Кроме двенадцати небритых мужиков, укутанных в одинаковые казенные телогрейки, этим утром на станцию больше никаких пассажиров не вышло. Татьков обернулся и с удивлением отметил, что их вагон в какой-то момент оказался прицеплен к грузовому поезду.

Новый конвой действовал без промедлений, досматривать заключенных они не стали, личные вещи никто не проверил, и после короткой переклички фамилий, Татьков с попутчиками уже трясся в кузове военного грузовика.

Четверо сопровождающих солдат с автоматами, по виду – «срочники», как решил про себя Алексей, с расспросами к ним не лезли, но внимательно и с интересом рассматривали вновь прибывших. В их взглядах враждебности не просматривалось, лишь нескрываемое любопытство, а за солдатами начиналась свобода.

Серый брезент, туго-обтягивающий металлический остов кузова, заканчивался пустотой, открыто-зияющей прямо за спинами молодых парней с автоматами, и двенадцать заключенных смотрели туда с опаской и тайным вожделением. Впрочем, солдаты на эти взгляды никак не реагировали.

Грузовик, громко просигналив, остановился за воротами какого-то завода или комплекса, – поди ж их, разбери. Солдаты ловко выпрыгнули из кузова, одинаково топнув каблуками сапог по асфальтированной дороге. Заключенные переглянулись, но своих мест не покинули, перед этапом инструкции выданы четко и ясно, – «без команды не двигаться, а иначе – побег!».

– Ну, чего расселись, отдельного приглашения ожидаете? – высокий, поджарый мужик в погонах капитана заглянул в кузов с заключенными, – давайте, по одному и на выход.

Капитан старался говорить грозно, но веселые глаза выдавали говорившего с головой, а за его спиной весело перешептывался конвой. Из наплечной сумки он извлек лист бумаги и положив его поверх папки, стал быстро называть фамилии вновь прибывших.

Внутри огороженного забора оказался не завод, как Татьков выяснил позже, это была территория общежития для отбывающих наказание. Их повели к ближайшему зданию, Леха обернулся – забор выглядел более чем надежно: в высоту метра четыре бетонного монолита, поверх бетонки толстый моток колючей проволоки, но конвой за ними не двинулся и створ ворот, через которые только что проехал военный грузовик, закрывать не спешили, – иллюзия, но иллюзия свободы!

Внутри общежития витали ароматы казенных коек, на входе за полупустым обшарпанным столом скучал усатый сержант.

– Принимай, Терентьев! – обратился к нему капитан, протягивая лист бумаги с фамилиями заключенных.

Общежитие состояло из четырех этажей, Татькова разместили на третьем. Длинная, но узковатая комната была рассчитана на шестерых человек, Алексея разместили вместе с бородатым любителем рэпа. Четверо первых постояльцев уже заняли лучшие места, и новички приняли койки возле двери, знакомств в тот вечер никто не завязывал.

Стоящие боком к стене шкафы частично мешали ходить вдоль комнаты, но кое-как разделяли пространство, оставляя надежду на уединение личности, входная дверь осталась не заперта. Татьков не выдержал и протиснулся к окну. Отодвинув рукой пыльную занавеску, он долго всматривался в открывающийся мир. Мир, который не имел решеток.

Окно частично закрывал забор, но все равно, если смотреть поверх колючей проволоки, где-то вдалеке виднелись огни. Эти манящие, далекие огни означали близкое расположение города, где-то там за освещенными пятнами света жили люди. А последнее означало, что и Леха Татьков теперь снова мог жить. По-человечески, ну, или почти по-человечески. Этой ночью, впервые за несколько месяцев, Леший спал без кошмаров и сновидений.

Пролог

Ветер принес запах дыма и кукурузы, над растрескавшимся асфальтом расплывалось полупрозрачное дымное марево. Дождя не было вот уже несколько дней, но июльское солнце растекалось по дороге мутноватыми темными лужами. В лужах отражались неровные силуэты облаков и деревьев, но мальчишки знали, что это мираж. Немытые, нечёсаные, в синяках и царапинах, они теперь многое знали, эти повзрослевшие двенадцатилетние мальчуганы, старые подростки нового мира.

Жара – это плохо, но и дождь был не лучше. Вместе с черными, маслянистыми каплями, на улицах появлялись серые тени, похожие на нелепо вытянутые человеческие фигуры. Тени движутся рывками и медленно, но погибают от них уж очень мучительно, да и поди ж их разгляди, среди каплей дождя. На сколько в происходящем успели разобраться мальчишки, тени держатся в стороне от домов и асфальта, но опять-таки, кому захочется проверять такое на себе?

Подростки расположились на крыше четырехэтажного гаражного кооператива, гордо возвышавшегося среди заброшенных гаражей и сараев, приготовленных под снос. Вокруг гаражей простирался пустырь, заросший невысоким кустарником и бурьяном. Изредка, среди сорняков и мусора попадались невысокие кривые деревья с чахлой, пожелтевшей листвой.

Метрах в ста от гаражного кооператива, украшенная пошлыми рисунками и непристойными надписями, надежная и недоступная, располагалась одинокая трансформаторная подстанция. От крыши круглого гаражного кооператива к трансформаторной будке тянулся толстый моток кабелей, и Вадик знал, что рано или поздно кому-то из них придётся рискнуть.

С едой у них все было в порядке. Молодые, растущие организмы могли запросто питаться консервами, но с водой было плохо. Большинство одинаковых металлических ворот были заперты массивными навесными замками, надежными только с виду, и Пузырь с Пушкарем их сбили запросто, но некоторые гаражи запирались на хитрые врезные засовы, открыть последние у ребят не получалось. Да и навряд ли кто-нибудь из хозяев гаражей хранил внутри ящики с минералкой, а всевозможными консервами, соленьями и самогоном подростки уже успели разжиться, среди прочего, попались даже несколько бутылок дорогого марочного коньяка. Воду они тоже обнаружили – в пыльных банках и бутылках, сомнительного запаха и содержания, наверняка техническая, используемая только для мытья рук. Если ее пополам разбавить коньяком, то в горло она кое-как пролезала, но на третий день употребления детские организмы уже начинали грозить последствиями.

Изнывающие от жажды подростки, лежа на крыше рассматривали невысокую трансформаторную будку, с которой уже можно было рискнуть быстро добежать до ближайшего киоска. Денег у ребят с собой не было, да и кому теперь нужны деньги, когда, возможно, ни продавцов, ни хозяев уже и в живых нет? Да чего там продавцы-то, у них, возможно, уже и родители погибли, – подумал Вадик, косясь в сторону своих товарищей.

Пушкарь с Пузырем истолковали его взгляд по-своему, отчасти потому, что консистенция воды в самогоне сегодня была незначительной, а возможно, ребятам просто наскучило долго сидеть на одном месте.

– Как думаешь, Вадюх, выдержит? – в который раз спросил Сережа-Пузырь, кивая в сторону толстого провода, перекинутого с крыши на крышу.

От ответа Вадика избавил писклявый голос Вовки-Пушкаря:

– Пацаны, пацаны! Глядите, вон там, за трансформаторной будкой бежит кто-то… кажется?!

Ребята всматривались в то место, на которое им указал товарищ, но кроме высоких кустов репейника и бурьяна, ухватиться глазам было не за что. Пузырь уже собирался сказать другу, что тому показалось, как на тропинку, ведущую к гаражному кооперативу, выбежал невысокий коренастый мужчина в синей рубашке и брюках.

Человек, выскочивший из кустов, пробежал еще несколько метров, после чего замер, опустившись на корточки, и стал внимательно оглядываться по сторонам.

– Да это же Ленин! – выдохнул Серега, – глядите, у него же и ствол в руках.

Действительно, присмотревшись внимательней, Вадик различил в появившемся мужчине характерные черты местного участкового, за которые вся окрестная шпана прозвала его Лениным, и в руке участковый держал что-то очень похожее на пистолет. Не увидев ничего подозрительного, участковый встал, убирая пистолет в кобуру, и тут позади него в воздух взмыла стая ворон. Ух ты, а я-то думал, что они передохли, – пронеслось в голове у Вадима, а полицейский, резко обернувшись назад, снова потянулся к своему пистолету.

То, что за своей спиной увидел участковый от ребят скрывал высокий бурьян и серая трансформаторная будка, но Ленин вскрикнул, два раза выстрелил, а затем сильно изменившись в лице, что есть мочи помчался в сторону четырехэтажного монолита гаражей.

– Хрипуны?! – пропищал Пушкарь, – но что же он в стороне от асфальта, там же могут быть осы, неужели не знает?!

– Знает, – с уважением протянул Пузырь, гляди на то дерево, видишь? Оно тени не отбрасывает, он молодец, он его по дуге огибает!

Кусты на том месте, где только что находился участковый, зашевелились, но преследователи на дорогу не вышли, видимо потеряв всякий интерес к своей несостоявшейся жертве.

– К нам бежит! – радостно сообщил Пузырь.

Ленин находился уже метрах в десяти от входа в круглую башню с гаражами, он почти перешел на шаг, но все равно двигался слишком быстро чтобы вовремя разглядеть опасность, притаившуюся между двумя кустами репейника.

– Паутина, – еле слышно прошептал Вадик, но пока он собирался с духом, чтобы предупредить участкового, уже было поздно.

Не сбавляя шага Ленин двигался к темному зеву ворот, щуря глаза после яркого солнца, чтобы разглядеть что скрывает полумрак, и он не смотрел под ноги. Правая штанина форменных брюк в районе бедра легко коснулась тонкой паутины, выдававшей свое присутствие ярким блеском на утреннем солнце. Нога участкового прошла сквозь паутину, вернее Вадику так показалось. В то время, как верхняя часть бедра продолжила свое движение вперед, нижний кусок ноги, отделившись от туловища, упал к единственной оставшейся ноге полицейского. Последний не сразу понял, что вызвало причину его падения, а затем к человеку пришла боль.

Душераздирающий, нечеловеческий вопль поднял в воздух с раскаленного асфальта целые клубы пыли. Смешно, как раненый таракан, участковый, блестя отполированной лысиной поскакал в сторону распахнутых ворот, но не пройдя и половину пути закрутился волчком и упал, звонко стукнувшись затылком о дорогу. Ребятам показалось, что мужчина умер, но тут пистолет в руке участкового пришел в движение, рука поднялась и потянулась в сторону виска, грозя недвусмысленным жестом отдать последний раз честь сему бренному миру, но замерла, не сделав выстрела.

– Помер, кажись, – борясь с подкатившим комом выдавил Пузырь.

– Ага. Помер. А пистолет остался! – Пушкарь больше не пищал, в его голосе слышалось возбуждение.

– Ты чего, Вовка? Не нужно! – видя шальную улыбку на лице Пушкаря, попытался остановить товарища Вадик.

– Да не боитесь, пацаны, я туда – и обратно! Зато представьте, куда мы сможем со стволом дойти! – Пушкарь больше не слушал наставления друзей, он выпрямился и кинулся бегом в сторону лестницы.

– Зря он туда! – растерянно посмотрев на Вадима прошептал Пузырь, но остановить друга они больше не пытались.

Через несколько минут двое мальчишек со своей прогретой солнцем крыши наблюдали как их друг на карачках, как краб, подбирается неподвижному телу участкового. Вовка завладел пистолетом, задрав голову вверх скорчил рожу своим товарищам, и в этот миг рука участкового стальной хваткой схватила его за запястье. На какое-то мгновение их глаза встретились, затем Ленин передвинул ствол к своей груди и что-то хрипло приказал подростку. Вовка заплакал и замотал головой, мокрое пятно расползлось под его штанами.

– Ну же, жми, ссыкло! – донесся вверх резкий мужской голос, а за ним грянул выстрел.

Тело Ленина дернулось и обмякло, ребята на крыше облегченно выдохнули, представляя, что утешительного скажут товарищу, но, когда Пушкарь поднял вверх свое измученное, заплаканное лицо и встретился глазами с друзьями, они уже все поняли без слов.

– Не надо! – сказал Вадик, но опять только шепотом.

– Не нужно! – повторил Пузырь уже несколько громче.

Но Пушкарь, судорожно вдыхая, побежал в сторону трансформаторной будки, откуда несколькими минутами ранее появился участковый в помятой рубашке.

– Если добежит, то, наверное, приведет нам на помощь, – тихо проговорил Сережа, но тут раздался выстрел и по ушам ударил дикий мальчишеский вопль, оборвавшийся резко и внезапно.