Czytaj książkę: «Буфетчица для Комбайнёров»

Глава 1

Пыльный, видавший виды «Икарус», прозванный в народе «скотовозом» за свою тряску и специфический аромат, высадил меня на автобусной остановке, больше похожей на заброшенный сарайчик с выбитыми окнами.

Вокруг, насколько хватало глаз, простиралась бескрайняя, выжженная августовским солнцем степь, подернутая легкой сиреневой дымкой марева. Колхоз «Красный Рассвет». Звучало гордо, почти плакатно, но отсюда, с этой продуваемой всеми ветрами остановки, «рассвет» казался скорее выгоревшим дотла закатом.

Я, Зоряна Куделина, двадцатидвухлетняя обладательница огненно-рыжей копны волос, зеленых, как молодая трава, глаз и диплома повара-кондитера, оказалась здесь не по распределению и не в поисках лучшей доли.

Скорее, это был побег. От большого города, от липких объятий бывшего «покровителя» – толстого, лысеющего начальника треста общественного питания, который решил, что моя молодость и красота прилагаются к должности заведующей столовой. Когда его притязания стали слишком уж настойчивыми, а обещания «золотых гор» сменились откровенными угрозами, я просто собрала свой старенький фанерный чемоданчик, купила билет на первый попавшийся автобус, идущий в глушь, и вот – я здесь.

Тетя Груня, мамина двоюродная сестра, единственная моя родня, жила где-то в этих краях и когда-то звала в гости. Правда, было это лет десять назад, и адрес я помнила смутно.

«Милая, тебе куды?» – проскрипел рядом старичок в выцветшей гимнастерке, сгружая с крыши автобуса какой-то мешок.

«В «Красный Рассвет», дедушка. К Куделиной, Груне Игнатьевне. Не знаете такую?»

Старичок почесал седую щетину. «Грунька? Как не знать! Бой-баба, хоть и хворает нонче. Тебе, видать, в самый центр, к правлению. Токмо отсель далече будет, верст пять, не меньше. А попуток нонче не густо – вся техника в поле, страда ж, милая, страда!»

Страда… Слово это, такое емкое, такое весомое, я слышала и раньше, но только здесь, посреди этой раскаленной степи, под этим безжалостным солнцем, я начала понимать его истинный смысл.

Делать было нечего. Взвалив на плечо свой чемоданчик, который сразу показался неподъемным, я побрела по пыльной дороге в указанном направлении. Солнце пекло нещадно, ноги в городских туфельках вязли в пыли, а вокруг – ни души, только стрекот кузнечиков да заунывный вой ветра. Через час такой «прогулки» я была готова взвыть от отчаяния. Язык прилип к небу, платье промокло от пота, а рыжие волосы, обычно моя гордость, превратились в спутанную, липкую паклю.

И тут, словно мираж, из-за поворота вынырнул… комбайн. Огромный, красный, похожий на какое-то доисторическое чудовище, он медленно, но уверенно двигался мне навстречу, поднимая клубы пыли. За штурвалом сидел парень, молодой, широкоплечий, в выгоревшей на солнце кепке. Увидев меня, он притормозил, и его лицо, загорелое до черноты, расплылось в удивленной улыбке.

«Эй, красавица! Потерялась, что ли?» – крикнул он, перекрывая рокот мотора. Его голос был сильным, с веселой хрипотцой.

Я молча кивнула, не в силах вымолвить ни слова.

«А ну, прыгай сюда!» – он махнул рукой в сторону кабины. – «Подвезу, куда скажешь. Негоже такой рыжей бестии по степи пешком мыкаться!»

Я с благодарностью посмотрела на него. Это был Клим Задорин, как я узнала позже, первый парень на деревне, передовик и гроза местных девчат. Он спрыгнул с комбайна легко, как кот, подхватил мой чемоданчик, словно тот был пушинкой, и помог мне забраться в тесную, пахнущую соляркой и горячим металлом кабину.

«Куда путь держишь, огненная?» – спросил он, снова усаживаясь за штурвал. Его синие, как васильки, глаза бесцеремонно разглядывали меня с ног до головы, и я почувствовала, как краска заливает мое лицо.

«К тете, Груне Куделиной. Она в «Красном Рассвете» живет».

«Грунька – тетка твоя? Ну, дела!» – присвистнул он. – «Знатная баба была, жаль, сдала в последнее время. А ты, значит, Зоряна? Слыхал, племянница у нее городская есть, рыжая, как ты. Значит, доехала все-таки».

«Доехала», – выдохнула я, чувствуя, как понемногу отпускает напряжение. – «Спасибо вам, Клим…»

«Просто Клим», – подмигнул он. – «Для такой красавицы – всегда пожалуйста. А ты, Зоря, надолго к нам? Или так, погостить?»

«Пока не знаю», – честно ответила я, глядя на его сильные, загорелые руки, уверенно лежащие на штурвале. – «Может, и насовсем останусь, если работа найдется».

«Работа?» – Клим снова расхохотался. – «Да для такой девки, как ты, здесь любая работа найдется! Хочешь – в поле, хочешь – на ферму. А хочешь – ко мне в комбайн, помощницей! Будем с тобой вдвоем рекорды ставить, а ночами…» Он многозначительно замолчал, снова окинув меня своим наглым, оценивающим взглядом.

Я почувствовала, как снова краснею. «Я вообще-то повар-кондитер», – сказала я как можно строже.

«Повар?» – Клим присвистнул. – «Так это ж клад! Нам в полевой стан как раз буфетчица нужна! Старая Потаповна на пенсию ушла, а заменить некем. Мужики на сухомятке сидят, ворчат. А ты, Зоря, кабы согласилась… Да они б тебя на руках носили! И я первый!» Он снова подмигнул, и в его глазах блеснули такие озорные искорки, что я невольно улыбнулась.

Так, благодаря случайной встрече с Климом, я и оказалась буфетчицей на полевом стане колхоза «Красный Рассвет». Тетя Груня, действительно, сильно сдала, но моему приезду обрадовалась. Выделила мне маленькую, но чистую комнатку в своем домике и благословила на новую работу.

Полевой стан представлял собой несколько дощатых вагончиков, сколоченных на скорую руку, да навес со столами, где комбайнёры обедали и ужинали. Мой «буфет» был самым большим из вагончиков, с небольшой кухней и прилавком.

Первые дни я только и делала, что отмывала его от многолетней грязи и копоти, расставляла посуду, принимала продукты. Работа была тяжелой, но я чувствовала какое-то странное удовлетворение. Здесь, посреди этой бескрайней степи, под этим огромным небом, я дышала полной грудью.

Комбайнёры – молодые, сильные, загорелые мужики – быстро оценили мои кулинарные таланты. После пресной и однообразной еды старой Потаповны мои борщи, котлеты, пирожки и компоты казались им царским угощением. Они приходили в буфет шумной, голодной ватагой, и их грубоватые шутки, их громкий смех, их нескрываемое восхищение моей стряпней согревали мне душу.

Клим, конечно, был первым среди них. Он появлялся в буфете, как ураган, сметая все на своем пути. Отпускал соленые шуточки, пытался ущипнуть меня за бок, когда я наливала ему щи, рассказывал похабные анекдоты, от которых краснели даже самые бывалые механизаторы.

Но в его наглости не было злобы, скорее – какая-то безудержная, первобытная жизнерадостность. И я, хоть и отбривала его острым словом, в глубине души чувствовала к нему какую-то необъяснимую симпатию. Его мужская сила, его напор, его уверенность в себе – все это волновало, будоражило кровь.

«Зоренька, рыбонька моя золотая!» – гремел он, усаживаясь за стол. – «Чем сегодня своего Климушку побалуешь? А то я так наработался, так умаялся, что сил нет никаких! Только твои пирожки с капустой меня и спасут! Да поцелуйчик твой жаркий, как полуденное солнце!»

«Обойдешься, Задорин!» – смеялась я, ставя перед ним тарелку с дымящимися пирожками. – «Сначала работа, потом поцелуйчики. Да и то, не для тебя моя ягодка созревала».

«А для кого ж, если не для меня, Зоренька?» – он хитро прищуривал свои синие глаза. – «Аль есть тут кто посмелее да поудалее Клима Задорина? Покажи мне его, я с ним по-мужски поговорю!»

И он обводил взглядом остальных комбайнёров, которые только посмеивались в усы. Все знали, что Клим – первый парень на деревне, и тягаться с ним решались немногие.

Но был один, кто не смеялся и не участвовал в общей суете. Тихон Ветров. Он всегда приходил последним, садился в самый дальний угол, ел молча, не отрывая взгляда от тарелки.

Высокий, крепко сбитый, с темными, почти черными волосами, падающими на высокий, задумчивый лоб, и серьезными, глубокими карими глазами. От него веяло какой-то скрытой силой, какой-то затаенной печалью.

Он никогда не пытался со мной заигрывать, не отпускал шуточек, только иногда, когда я подходила к его столу, чтобы убрать посуду, он поднимал на меня свой пристальный, пронзительный взгляд, и мне казалось, что он видит меня насквозь, читает все мои мысли, все мои тайные желания. От этого взгляда у меня по спине пробегали мурашки, и я торопливо отворачивалась, чувствуя, как кровь приливает к щекам.

Он был загадкой, этот Тихон. Клим, при всей своей наглости, был понятен, как раскрытая книга. А Тихон… он был как тихий омут, в котором, как известно, водятся черти. И почему-то этот омут притягивал меня с какой-то необъяснимой силой.

Однажды вечером, когда все комбайнёры уже разошлись по своим палаткам или уехали в деревню, я задержалась в буфете, чтобы навести порядок. Вдруг дверь тихонько скрипнула, и на пороге появился Тихон. В руках у него был маленький, чуть помятый букетик полевых ромашек.

«Это… тебе, Зоряна», – сказал он глухо, протягивая мне цветы. Его щеки были чуть тронуты румянцем, а взгляд… такой растерянный, такой беззащитный. – «Просто так. За вкусные обеды».

Я взяла цветы, мои пальцы случайно коснулись его горячей, загрубевшей руки. И снова – этот электрический разряд, от которого замерло сердце.

«Спасибо, Тихон», – прошептала я, не зная, что еще сказать. – «Очень красивые».

Он молча кивнул и уже собрался уходить, но я остановила его: «Постой! Может, чаю выпьешь? У меня тут свежий, с чабрецом».

Он колебался секунду, потом снова кивнул. Мы сидели за маленьким столиком в моем буфете, пили горячий, ароматный чай и молчали. Но это молчание не было гнетущим. Наоборот, в нем было что-то уютное, доверительное. Я смотрела на его сильные руки, на его волевой подбородок, на его густые ресницы, бросавшие тень на загорелые щеки, и чувствовала, как во мне просыпается что-то новое, незнакомое. Не такое бурное, как от Клима, но более глубокое, более трепетное.

«Ты… не жалеешь, что приехала сюда, Зоряна?» – спросил он вдруг, его голос был тихим, почти неразличимым на фоне стрекота кузнечиков за окном.

«Нет», – честно ответила я. – «Не жалею. Здесь… здесь как-то по-настоящему все. Люди, работа, жизнь…»

«Да, жизнь здесь настоящая», – усмехнулся он, и в его усмешке была какая-то горечь. – «Суровая только очень. И не всегда справедливая».

Он замолчал, и я не стала его расспрашивать. Я чувствовала, что за его молчанием скрывается какая-то боль, какая-то тайна. И мне почему-то захотелось его утешить, прижать к себе, сказать, что все будет хорошо. Но я только долила ему чаю.

Когда он уходил, то снова посмотрел на меня своим долгим, пристальным взглядом. И в этом взгляде я увидела не только печаль, но и… что-то еще. Что-то похожее на надежду. Или на желание.

Я осталась одна, вдыхая тонкий аромат полевых ромашек. Сердце мое билось так сильно, словно хотело выпрыгнуть из груди. Клим. Тихон. Огонь и вода. День и ночь. Два таких разных мужчины, и оба… оба так сильно волновали меня.

Я подошла к зеркалу. Рыжие волосы огненным нимбом окружали мое лицо. Зеленые глаза блестели лихорадочным огнем. Губы были припухшими, словно от поцелуев. Я провела рукой по своей груди, чувствуя, как под тонкой тканью платья напряглись соски. Жар охватил меня.

Образы были четкие, реальные. Вот Клим, с его наглым, всепоглощающим взглядом, его сильными руками, которые сжимают мою талию, его горячими губами, которые впиваются в мои, требуя ответа. Я чувствовала его запах – запах пота, солярки, степного ветра. Я слышала его хриплый смех, его грубоватые, но такие возбуждающие комплименты.

А вот Тихон. Его молчаливое, но такое красноречивое присутствие. Его глубокие, печальные глаза, в которых тонет моя душа. Его сильные, нежные руки, которые так бережно коснулись моих пальцев. Его тихий голос, который проникает в самое сердце. Я представляла, как он целует меня – не так, как Клим, не грубо, не напористо, а медленно, трепетно, словно боясь спугнуть. Как его руки исследуют мое тело – нежно, благоговейно, пробуждая во мне самые потаенные желания.

Я легла на свою жесткую койку, но теперь мои фантазии были более смелыми, более откровенными. Я представляла себя между ними. Клим берет меня силой, его страсть обжигает, его напор сносит все преграды. А Тихон… Тихон смотрит на это своими печальными глазами, и в его взгляде – смесь боли, ревности и… желания. И вот он подходит, отталкивает Клима, и его руки, такие нежные, такие сильные, начинают ласкать меня, утешать, дарить наслаждение другого рода – глубокое, чувственное, всепроникающее.

Мои пальцы скользнули между ног. Там все было мокро, горячо. Я стонала, извивалась, мое тело жаждало прикосновений, жаждало этих двух мужчин. Я представляла, как они оба ласкают меня, их руки, их губы, их… О, Боже, о чем я думаю! Но остановить этот поток греховных фантазий было уже невозможно.

Оргазм накрыл меня с всепоглощающей силой. Я закричала, зарывшись лицом в подушку, мое тело билось в сладких конвульсиях, изливая из себя всю накопившуюся страсть, все невысказанные желания.

Когда все закончилось, я долго лежала без сил, тяжело дыша, чувствуя, как по щекам катятся слезы. Слезы облегчения? Стыда? Или просто от переизбытка чувств? Я не знала.

Знала только одно – моя жизнь в «Красном Рассвете» уже никогда не будет прежней. Эти двое комбайнёров, такие разные, такие непохожие, пробудили во мне что-то такое, о чем я и не подозревала.