Czytaj książkę: «На морозную звезду»

Maria Kuzniar

Upon A Frostd Star

* * *

Copyright © M. A. Kuzniar, 2023

International Rights Management: Susanna Lea Associates and the Van Lear Agency

© В. Корчевая, перевод на русский язык, 2025

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2025

* * *

Моему мужу, Майклу Бротвуду. Я буду любить тебя, пока не покинет небеса луна и не погаснут звёзды

Пролог

Эти вечеринки всегда начинались одинаково.

Когда ночи удлинялись, с каждым днём всё раньше поглощая дневной свет. Когда зима начинала нашёптывать свою морозную песнь земле и обещание скорых первых снегопадов витало в воздухе…

Тогда, и только тогда особняк на утёсе распахивал свои величественные двери.

На приглашениях никогда не было адреса. Никто не разносил по соседнему сонному городу вести о предстоящем вечере. Из года в год день проведения вечеринки менялся. И из года в год в эти двери входили все роскошно одетые, богатые и влекомые любопытством.

Всё начиналось с шёпота, приятного волнения и искрящегося, словно пузырьки шампанского, предвкушения, приправленных щепоткой разыгравшегося воображения. Слухам о таинственном вечере, не похожем ни на одно привычное празднество, хватало всего нескольких часов, чтобы взбудоражить людские умы, разжигая желание во что бы то ни стало увидеть всё собственными глазами.

Всё заканчивалось, когда рассвет розовым вином разливался по небу и гости расходились, переполненные полученными в царстве декаданса¹ эмоциями.

Но что же было дальше? Не проходило и минуты, как последний человек переступал порог особняка, а двери уже были закрыты, вновь надёжно разделяя два мира.

Об этих вечеринках ходили легенды. Они были средоточием безрассудства, порождённого дерзкими мечтами и дивными наслаждениями.

А, бывало, и одержимостью.

Часть 1
1922

Стоит только усомниться в способности летать, как она пропадает навсегда.

Джеймс Мэтью Барри «Питер Пэн»

Глава 1

Поздней ноябрьской ночью, когда ветер холодным дыханием Борея проносился над почти замёрзшей Темзой, Форстер задумался о том, не проклят ли он.

Он начал свой день, сидя на крыле кухонной раковины. Неловко положив альбом для рисования на колено, Форстер пытался запечатлеть ласковые солнечные лучи, проникающие в окно их полуподвального этажа и подсвечивающие оставленные со вчерашнего вечера стаканы из-под виски. Будто растопленное масло. Когда половина натюрморта уже была выполнена тушью, солнечный луч сместился, и Форстеру пришлось отказаться от своей идеи. Он успел начать и в скуке забросить ещё пять эскизов, пока ближе к вечеру не сгустилась тьма, вторящая его унынию. Вскоре после этого маленькие часы на каминной полке пробили шесть, напомнив о давно оговоренной прогулке с соседом по квартире, и Форстер поспешил окунуться в отрезвляющую прохладу улицы.

Ноябрь ворвался в Лондон подобно урагану, покрыв инеем купола и шпили и вместе с этим пробудив совершенно детскую тоску по первому снегу. Это чувство усиливалось ароматом жареных каштанов, разносившимся над набережной. Форстер отправился на поиски тележки и расстался с парой монет, обменяв их на свёрнутый уголком бумажный кулёк с каштанами. Покупка согрела ему руки, и он направился к скамейке с видом на реку. Свет расположенного рядом одинокого уличного фонаря падал на булыжники мостовой, пока он наблюдал за проплывающими по течению лодками, так похожими на неспешное течение мыслей самого Форстера. Лодки освещали тёмные воды уютным светом фонарей, и ему захотелось, чтобы хоть одна встала на якорь.

Может, ему стоило научиться ходить под парусом? Тогда он бы купил небольшое подержанное судёнышко, потратил время на то, чтобы его отремонтировать, и отполировал до блеска так, чтобы оно сияло среди волн, подобно жемчужине. Он спал бы на палубе, любуясь звёздами, рассыпанными по небесному куполу. Но как тогда быть с его решением посвятить жизнь искусству? Большую часть этого года он провёл в попытках отыскать хотя бы маленькую искорку утраченного вдохновения, но все музы отвернулись от него, и его альбомы были заполнены незаконченными рисунками. Быть может, какое-то невидимое, скрытое от глаз зло прокляло его, обрекло его наброски на то, чтобы так и остаться незавершёнными. Иногда они обретали плоть и прокрадывались к нему в кошмары. Он видел женщину без лица, видел недостроенный город и лишь слегка прорисованную мужскую фигуру. Кошмары участились с прошлого месяца, когда Форстеру исполнилось двадцать девять. Третий десяток подходил к концу, а он так и не оставил своего следа в этом мире.

– Если будешь так усиленно думать, из ушей повалит дым, – раздался знакомый голос.

Форстер отвлёкся от размышлений и увидел, что рядом с ним стоял его сосед по квартире, Марвин.

– Ты когда-нибудь чувствовал неудовлетворённость жизнью? – поинтересовался Форстер.

Марвин оглядел его с головы до ног мутно-голубыми глазами и выдохнул облачко пара, отчего кончик его носа слегка порозовел.

– О чём мечтаешь на этот раз? Написать величайший роман? Стать шеф-поваром? Или… – Марвин вытянул из бумажного кулька один из каштанов, и, зажав между пальцев, повертел его, словно в поисках вдохновения. Взгляд с озорным огоньком в самой глубине остановился на реке. – Сбежать куда-нибудь под парусом?

– Ничего подобного, – солгал Форстер, отправив в рот мягкий, как сливочное масло, каштан, вкус которого принёс воспоминания о Рождестве. Он проигнорировал вкрадчивый шёпот искушения, эхом отозвавшийся на слова Марвина, обрисовавший в мыслях образ самого Форстера, создающего произведения искусства из любых ингредиентов и составляющего рецепты как поэмы. – Самый обыкновенный недостаток вдохновения, вот и всё.

Марвин глубоко вздохнул, в нём чувствовалась такая же ноющая, отзывающаяся в самых костях усталость.

– Значит, он у нас обоих, старина. Артур отверг все мои сегодняшние предложения. Мне нужно что-то стоящее, что-то, что заставит его пожалеть, что он не обратил на меня внимания. Но каждый раз, как мне в голову приходит идея или тема для статьи, я натыкаюсь на препятствие: либо над ними уже кто-то работает, либо кто-то осветил их лучше меня, либо у кого-то имеется доступ к более достоверным источникам. Я устал гоняться за обрывками информации.

Оставалось только искренне посочувствовать другу. Они познакомились, когда Форстер перебрался в Лондон из родного Нортгемптона. Тогда он был в поисках приличной квартиры, которую смог бы позволить себе пополам с кем-нибудь. Это было условием, чтобы сохранить часть пособия и комфортно жить, пока он не определился, чем ему бы хотелось заниматься по жизни. Когда Форстер был моложе, его мечты пестрели сотнями возможностей. Он видел себя в свежевыглаженном мундире и начищенных сапогах, бесстрашно марширующим в самое пекло войны. Видел себя среди парижской богемы, пишущим картины, достойные того, чтобы украшать стены выставочных залов. Видел себя в окружении созданной им семьи, любящих людей, которые расплывались бы в улыбке каждый раз, как он заходил в комнату роскошного новенького особняка. Теперь же Форстеру почти тридцать, на нём грузом лежат оставленные позади мечты и холодный ужас осознания, что на самом деле несёт с собой война, пусть он никогда и не участвовал в сражениях. Оказавшись вдали от кровных родственников, он обрёл семью – или, по крайней мере, что-то наиболее близкое к тому, чтобы называться семьёй, – в Марвине. В январе прошлого года, почти два года назад, старый школьный друг Форстера поспособствовал, чтобы между ними завязалось знакомство. Марвин разделял заветное желание Форстера сделать себе имя, и между будущим журналистом и начинающим художником быстро возникла крепкая дружба.

По установившейся между ними традиции они вдвоём прогуливались по набережной. Густой туман стелился вдоль реки, постепенно заполняя улицы, окутывая фонари и гася их мерцание.

– Пугающе готично, – Марвин, дрожа от холода, поднял повыше толстый шерстяной воротник и поправил свою шляпу порк-пай², которая, как ему казалось, делала его похожим на Бастера Китона³, этакого представителя светского общества.

Здание Парламента нависало над ними, впечатляющее своим перпендикулярным готическим стилем и обветшалой каменной кладкой. Молодые люди старались держаться на некотором расстоянии на случай, если со стен упадёт крупный камень, как это случилось пару лет назад с Башней Виктории. Когда Форстер поднял взгляд на подсвеченный циферблат часов, что-то белое прошелестело у него над ухом, вместе с тем слишком мягкое, маленькое и невесомое, чтобы быть камнем.

– Неужели снег идёт? – удивился Форстер и, стоит заметить, далеко не первый раз за этот год оказался неправ.

Он снял шляпу и прищурился, вглядываясь в белёсый туман. В воздухе кружились сотни бумажных свёртков, плавно и изящно, как крохотные лебеди.

– Это свитки, перевязанные лентой, – озвучил он свои мысли.

– Ну, не будем просто стоять и смотреть на них… Давай поймаем один, – придерживая шляпу, Марвин подпрыгнул, но вместо желаемого ухватил воздух: свёртки упорхнули из-под его пальцев и растворились в ночи, к его явному неудовольствию. Со смешком Форстер вытянул руку и без особых усилий поймал свиток, чем заслужил сердитый взгляд от своего спутника. Марвин нетерпеливым жестом поторопил его, но Форстеру нравилось растягивать удовольствие, наслаждаться каждой деталью момента. Он не спеша развязал чёрную ленту, отмечая мягкость бархата, и только после этого развернул свиток. Бумага оказалась плотной, явно дорогой, и это разожгло его интерес. Он прочёл содержимое вслух:

От второй звезды направо, и прямо до утра.

– Занятно, – пробормотал Форстер. – Интересно, на них на всех написано одно и то же? – Он стал ловить свитки, развязывать их, но остановился, прочитав содержимое ещё четырёх. Они действительно были одинаковыми. Повернулся к Марвину: – Что всё это значит? Своеобразный анонс театральной постановки? Или романа? Я «Питера Пэна» читал довольно давно…

Он осёкся, заметив пристальный взгляд Марвина, непривычно молчаливого и погружённого в собственные мысли.

– О, я точно знаю, что это значит.

Глава 2

– Я ведь говорил, что будет здорово, старина! – прокукарекал Марвин, подражая Потерянному Мальчишке, в которого сегодня нарядился.

Пройдя двери особняка, они влились в поток людей. Форстер вытянул шею, чтобы полюбоваться высокими сводчатыми потолками, где облачённые в сверкающие костюмы пятиконечных звёзд гимнасты танцевали, раскачиваясь на воздушных полотнах. Время от времени кто-то из них перелетал с трапеции на трапецию, словно падающая звезда.

– Мне всё ещё неясно, как ты понял, о чём говорилось в свитках. Там не было ни адреса, ни какой-либо другой подсказки.

Марвин наклонился к нему:

– Два года назад до меня дошёл слух о вечеринке, что устраивают в таинственном поместье на утёсе. Тогда приглашения были написаны на ракушках, которые находили в фонтанах по всему Лондону. В них говорилось: «Приходите на бал к Морской Королеве». Впрочем, в тот раз был указан и адрес. Как раз этого особняка.

– И люди правда пришли? – поразился Форстер.

– Их пришло так много, что в прошлом ноябре, когда подсказка была напечатана на бумажных пакетах с пряниками, которые раздавали с тележек на Риджент-стрит, никакого адреса уже не указали. То была первая вечеринка, на которой я присутствовал. И сегодня здесь будут все, кто имеет хоть сколько-нибудь значимое положение в обществе. – Марвин замолчал, стоило только официанту с выкрашенной в оливково-зелёный цвет кожей и маской крокодила на лице предложить им коктейли. С благодарным кивком Марвин взял с подноса два бокала и протянул один Форстеру.

– Почему я этого не помню?.. Где в то время был я? – Форстер нахмурился, принимая из рук друга коктейль.

Марвин поколебался и, понизив голос до шёпота, объяснил:

– Ты тогда улаживал свой семейный вопрос.

– А, – только и сказал Форстер. Каждый раз, когда эти воспоминания всплывали на поверхность его сознания, тело Форстера реагировало на них рефлекторно: знакомые боль и сожаление комом вставали в горле. Желая отвлечься, он отпил из бокала. Тот был завёрнут в пальмовый лист, подвязанный золотой нитью, а свисающая с ножки бирка сообщала, что данное лакомство называлось «Пыльца Фей». – Мы нашли подсказку только сегодня вечером. Как все остальные, присутствующие здесь, узнали дату и время проведения вечеринки?

Пробежавшись взглядом по толпе, он увидел всего парочку знакомых лиц, несмотря на то что Марвин таскал его за собой во все модные рестораны и клубы Лондона, куда только мог получить приглашение во имя своей карьеры. «Сити Стар» был новым перспективным таблоидом, стремящимся громко заявить о себе. Как, по-видимому, и половина Лондона. Война закончилась, и появились возможности сколотить себе состояние. А знаменитостям хотелось блистать и поражать своим великолепием. Быть может, они считали, что если будут достаточно ослепительными и настойчивыми, то смогут залить светом все мрачные траншеи своей коллективной памяти.

– Тот, кто находит подсказку, сообщает о ней нужным людям, и далее слухи разносятся довольно быстро.

– Действительно, быстро, – прокомментировал Форстер. Толпа становилась всё плотнее, людям не терпелось попасть внутрь. – И кто организатор?

Марвин беззаботно пожал одним плечом, его внимание уже приковала к себе группа фей, чьи крылья замерцали, когда холодный ветерок пронёсся по залу.

– Никто не знает. Я слышал, первые несколько вечеринок провели ещё во время войны, и они были скромнее. Ты и сам знаешь, как это обычно бывает: половина людей утверждает одно, а другая рассказывает совсем другое. С этими вечеринками связано слишком большое количество слухов, и найти зерно истины непросто. Как бы то ни было, самое время сбросить маску серьёзности, которую ты в последнее время не снимаешь. Расслабься. Выпей, потанцуй, повеселись. Сегодняшняя ночь, Форстер, – одна на миллион. – Марвин высоко поднял руки и развёл их в стороны с боевым кличем, когда они прорвались в бальный зал.

Толпа расступилась, и Форстер увидел живое бьющееся сердце этого вечера. В лагуне из шампанского покачивалась большая копия «Весёлого Роджера», неистово рокотали барабаны, под потолком раскачивались звёзды, а по краям бального зала росли папоротниковые джунгли, в их зарослях затерялись маленькие хижины, приютившие небольшие группы гостей. От этого зрелища Форстер потерял дар речи. Один-единственный вечер перенёс его из всепоглощающей скуки в мир, наполненный волшебством. Сердце в груди забилось сильнее, посылая по венам электрические разряды. Он проживал дни за днями в состоянии сомнамбулы, его жизнь напоминала пустой, лишённый любых красок холст. А сейчас Форстер словно проснулся в завораживающе прекрасной реальности.

– За ночь на миллион! – Марвин залпом допил «Пыльцу Фей» и потянулся за новыми бокалами для себя и друга.

Форстер сделал большой глоток коктейля. Этой ночью он станет одним из Потерянных Мальчишек. Его потрёпанная, залатанная одежда и грязно-зелёная краска на лице перестанут быть всего лишь костюмом, они станут отражением запертого внутри тела безумия. В бархатно-мягком коктейле сладость мешалась со вкусом какого-то незнакомого фрукта, и как только Форстер осушил бокал, вечер взорвался оглушительным весельем. Воздух внутри был настолько влажный, будто кто-то тайно доставил в особняк клочок тропического леса. Среди пальм мерцали крошечные огоньки, и Форстеру подумалось, что это феи рассыпают свою волшебную пыльцу, растворяя в ней все его переживания и страхи. Освобождая его. Они с Марвином обменялись ухмылками.

Какое же это было захватывающее дух чувство! Не ощущай себя Форстер настолько живым, он бы забеспокоился, что всё происходящее вокруг – лишь сон. Что-то глубоко запрятанное внутри него пробуждалось, открывая глаза после глубокой дрёмы.

Капитан Крюк разразился хохотом, когда несколько Потерянных Девочек поймали его в сети, свисающие с одной из пальм, и украли его крюк. Ветхие деревянные плоты заскользили по шампанским водам лагуны к пиратскому кораблю, чья верхняя палуба служила танцевальной площадкой. Мужчины и женщины со слюдяными искристыми крыльями за спиной пронеслись мимо Форстера, и до него долетели обрывки их разговора:

– Вы видели хозяина вечера?

– Нет, где же он?

– Я слышал, это хозяйка, до неприличия богатая наследница…

– В самом деле? Кое-кто сообщил мне, что это иностранный принц…

Снаружи продолжался снегопад. В Лондоне снега не было, но здесь, всего в часе езды от столицы в глубь сельской местности, природа была в крепких объятиях зимы. Толстое белое одеяло укрывало землю. Здесь Форстер мог оставаться вечно юным. Мог стать Питером Пэном во плоти. Очарованный, он бродил по праздничному залу. Остановился у пожирателя огня, оставившего пламенную надпись: «Никогда не взрослей».

«Не буду, – подумал Форстер, хватая с подноса очередной коктейль. – Я буду жить в сейчас вечность, пока мир не перестанет истекать кровью времени…»

Фея с крыльями, вобравшими в себя лунный свет, внезапно возникла перед ним и вручила пергамент.

– Удачи, – пожелала она и подмигнула.

Пергамент оказался пиратской картой с неровными краями, заляпанной коричневыми пятнами чая. На ней красовался манящий крестообразный знак. Форстер рассмеялся от восторга и отправился на поиски. К нему вскоре присоединилась Потерянная Девочка, её улыбчивое и нежное смуглое лицо с медовыми глазами не могло скрыть азарт соперничества. Ночь сгущалась, коктейли действовали как по волшебству, а Форстер с Потерянной Девочкой гонялись друг за другом, прорываясь сквозь царившее вокруг безумие. В какой-то миг Форстер, спотыкаясь, запрыгнул на один из плотов, и тот закачался на волнах, отчаливая от берега. Пришлось покрепче вцепиться в брусья, чтобы не свалиться в шампанское. Празднующие с соседних плотов одобрительно заулюлюкали, опуская бокалы в шипучие воды, чтобы вновь наполнить их.

– Порядочные джентльмены так не поступают. – С берега донёсся смех Потерянной Девочки.

Опустившись на колени, Форстер заметил в центре плота очертания квадрата. Да это же люк! Он с победным кличем открыл его.

– Прошу прощения! – прокричал он через плечо, заглядывая внутрь тайника. – Я растерял все свои манеры от золотой лихорадки!

Форстер поднял над головой найденные золотые слитки.

Потерянная Девочка прыгнула в лагуну и доплыла до него. Дальнейшее изучение слитков показало, что под золотой обёрткой скрывался тёмный шоколад. Феи с соседнего плота покинули его, чтобы искупаться в водах лагуны. С грохотом, с каким стреляют пушки, вверх взлетел праздничный фейерверк. Ещё один, и ещё, они заполняли собой пространство бального зала, пока не стало так ярко, что на миг Форстер решил, что оказался в котелке с волшебным сверкающим зельем. Под бой старинных часов Форстер пил и танцевал, кружился в танце и снова выпивал. В костюме, что сиял ярче самого солнца, с потолка, кружась, спустилась одна падающая звезда. Она приземлилась ровно на штурвал «Весёлого Роджера», подсвеченный вспыхивающими фейерверками.

Это было последнее, что Форстер запомнил с того вечера.

В водах лагуны плескалось шампанское, Питеры Пэны и Венди Дарлинги отбивали каблуки на палубе «Весёлого Роджера», и Потерянные Девочки в подбитых мехом накидках соприкасались с тайнами, что несла в себе ночь. Мой дом пропитывался воспоминаниями о юности, украденных поцелуях, душераздирающих мечтах о любви. В течение одной короткой ночи мы вступали в чарующий мир, полный надежд и возможностей.

Кем же была я?

Я была девушкой, сотканной из блеска и желаний. Полночным видением, явившимся из самой холодной зимы. Уже завтра меня здесь не будет. Но сегодня, в эту самую ночь, я буду пить шампанское, пока оно бурлящими потоками золота не потечёт по моим венам. Буду танцевать, пока в моём сердце не растает лёд. Буду целоваться, пока от поцелуев не припухнут губы. Буду жить, пока не станет больно.

Глава 3

Спустя четыре недели Рождество опустилось на Лондон подобно праздничной накидке. На улицах мерцали нити электрических огней, каждый уголок города гудел в радостном предвкушении. В Ковент-Гарден привозили на продажу вечнозелёные ели, на вокзал Паддингтон прибывали огромные мешки с рождественской почтой, а родители толпились в очередях на вход в «Гемеджес» на улице Холборн, чтобы пройтись по торговым рядам и приобрести игрушки в подарок для своих чад.

– Так куда направляемся? – Форстер потер шею, разминая скованные напряжением мышцы. Он провёл ещё один день, сидя перед чистым листом бумаги, вспоминая падающую звезду и лицо, которое то появлялось во снах, то исчезало, словно мираж.

Марвин прикурил турецкую сигарету. Эта была пачка с ароматом «Хабанита»⁴, сладковатым и дымным, с лёгкими землистыми нотками. Он словно перенёс их на базар в Марокко, где можно было полюбоваться выставленными на прилавках кожаными сандалиями и яркими, цвета закатного солнца, специями. Но они с Марвином спускались в самое подбрюшье города, где спёртый горячий воздух был наполнен грохотом поездов, проносящихся по тоннелям. Форстер вдруг осознал, что прослушал, о чём говорил Марвин.

– Ты видел, под каким впечатлением от той вечеринки были люди весь прошлый месяц, – продолжал тот. – Публику привлекает подобный ажиотаж, – он указал сигаретой, – и знаешь, почему?

– Почему же? – спросил Форстер.

– Потому что всех интересует не только само мероприятие, но и те, кто его посетил. Подумай сам, люди отбрасывают лишние ограничения и условности, изливают души за коктейлями. Их тёмные секреты всплывают наружу. Становится всё более очевидным, что люди жаждут подробностей такого рода вечеринок… Даже не так, люди жаждут подробностей о людях, которые их посещают. Всё сходится. В конце концов, именно по этой причине ложи в театрах обращены скорее к зрителям, чем к сцене.

– Тогда, полагаю, на галёрке сидят боги современного общества. – Форстер на мгновение подумал, что это хороший сюжет для картины, но отмёл эту идею. – Так и что ты намереваешься сделать? Стать доверенным лицом для богатых и знаменитых? Дерзкая мысль, даже для тебя. Весь этот план перестанет работать в ту же секунду, как ты напишешь о них статью. И мне казалось, что ты больше заинтересован в освещении политики? С чего такие перемены?

Поезд остановился, скрипя тормозами. Они сели в вагон, наклонившись друг к другу поближе, чтобы продолжить разговор.

– Похоже, моё начальство постепенно склоняется к другому направлению, всё дальше уходит от политики, – в голосе Марвина отчётливо слышалось раздражение. – Такими темпами мне лучше стать светским обозревателем, чтобы сделать себе имя. Буду собирать информацию у хорошо осведомлённых источников, посещать модные светские мероприятия и писать о них. Начну с того, что дам засветиться в газетах тем, кто хочет быть в центре внимания – считай, взаимовыгодное сотрудничество. А как поднимусь, смогу писать о том, что мне действительно важно.

– Думаю, вполне приемлемое решение, – Форстер кивнул. И хотя он был рад, что у Марвина есть чёткий путь к намеченной цели, он не мог не позавидовать его уверенности и настойчивости. Та вечеринка всколыхнула что-то в душе Форстера, и он надеялся, что это ознаменует для него перемены. Вернёт вдохновение. Станет первой страницей в его новой жизни. Как это было наивно с его стороны. С тех пор как он покинул поместье на утёсе, его жизнь вновь свелась к монохромной палитре. Ни один из холстов перед ним так и не наполнился безумными яркими красками, которые Форстер надеялся привнести в свою жизнь.

– Значит, и у нашей сегодняшней прогулки есть вполне определённая цель?

– Дуглас Фэрбенкс и Мэри Пикфорд⁵ вызвали бурю эмоций среди своих поклонников, когда на прошлой неделе вместе появились на публике, – взволнованно зашептал Марвин, – и мне доподлинно известно, что сегодня пара планирует заглянуть в клуб «Ректор».

Друзья вышли на Тоттенем-Корт-роуд, где их уже ждала Роуз, прислонившись плечом к фонарному столбу. Впервые они познакомились с самопровозглашённой светской красавицей на благотворительном вечере в бальном зале «Клариджес», куда газета отправила Марвина в прошлом году. Роуз Райт обладала очаровательным задором и всегда была не прочь приятно провести вечер. Выглядела она очень эффектно: большие золотисто-карие глаза, волосы шоколадно-каштанового оттенка, уложенные в модную причёску с подколотыми вверх локонами, и платье прямого силуэта с заниженной талией и пышной юбкой на кринолине, такого насыщенного цвета индиго, который Форстеру захотелось попробовать перенести на холст. Марвин не мог оторвать от неё глаз.

– Рада, что вам нравится. – Роуз одарила их прелестной улыбкой и покрутилась на месте. Юбка приподнялась, и подуй ветер посильнее, он мог бы подхватить девушку и пронести высоко над крышами Лондона. – Удивительное везение, не находите? Ведь я заказала его из Парижа, и оно пришло как раз к сегодняшнему вечеру.

Её улыбка стала шире, она подала мужчинам руки, и те с готовностью приняли их. В клуб они зашли вместе.

Внутри их ожидал столик с накрахмаленной белой скатертью, притулившийся в углу в задней части зала. Музыканты играли что-то пронзительное и дерзкое, Форстер не мог не узнать этот стиль. Джаз пробрался в Лондонские ночные клубы, прибыв с жаркого Американского Юга и пройдя через спикизи⁶ Чикаго и Нью-Йорка. Форстер наклонился, чтобы получше рассмотреть играющих, но не вышло – всему виной было неудобное расположение занятого ими столика.

– Отсюда удобно наблюдать, – объяснил Марвин, лукаво подмигнув своим спутникам. – Люди всегда смотрят вперёд, никто даже не предполагает, что кто-то может наблюдать за ними со спины.

– М-м, это так волнительно, дорогой, мы будто тайные агенты, – хихикнула Роуз, поправляя причёску. – Может, закажем что-нибудь выпить?

– Я принесу. – Марвин вскочил на ноги. – Чего бы вы хотели?

Форстер спрятал улыбку. Восхищённые взгляды Марвина, прикованные к Роуз, становились всё более очевидными, и он не мог понять: то ли Роуз действительно их не замечала, то ли притворялась.

Выпив по две порции джин-кобблера, они встали со своих мест и присоединились к танцующим. Но Форстер не ощущал тех электрических разрядов, что пронизывали тело в ночь вечеринки. Вскоре он вернулся за столик и погрузился в меланхолию: Рождество не за горами. Ещё одно Рождество, которое он проведёт в компании Марвина, поскольку за последний год отношения с собственной семьёй у Форстера окончательно разладились. Можно даже сказать, закончились: ближайшие родственники стали для него чужими. Печальные воспоминания, цепляясь друг за друга, вытягивали на поверхность другие, ещё более угрюмые. И как только они оседали, Форстер был готов задохнуться от боли.

Он потерялся в собственной жизни.

Из грустных размышлений его вырвал Марвин, вручив очередной коктейль.

– Забудь о них, – он перегнулся к Форстеру через стол, чтобы перекричать нарастающий ритм джаза. – Они и мизинца твоего не стоят, и если они не способны принять тебя таким, какой ты есть, значит, они поголовно дураки. Ты заслуживаешь лучшего.

Горло перехватило от его слов.

– Спасибо. – Форстер сделал глоток и указал рукой с бокалом в сторону танцевальной площадки, где, встряхивая волосами, покачивалась в такт музыки Роуз. – Видел уже знаменитую пару?

– Нет. Судя по всему, мой источник ошибся. А может, у них изменились планы. Это в любом случае не имеет значения, рано или поздно я найду, о чём написать.

Форстеру оставалось только кивнуть, его взгляд стал пустым, стеклянным.

Быть может, ему следовало остаться дома и написать пару картин с праздничными пейзажами Лондона. Изобразить домики в георгианском стиле с венками омелы на выкрашенных в красный дверях, или окна, бросающие на прохожих свет, или детей, прижимающихся носами и ладошками к витринам магазинов игрушек, или пухлых малиновок на заснеженных ветвях деревьев. Все эти картины потом можно было бы продать на уличном вернисаже. И всё же глубоко внутри, в тёмном месте, где единственным звуком было его сердцебиение, Форстер уже знал: он бы не сделал ничего из этого. Нет, он бы остался дома ради того, чтобы пораньше лечь спать и увидеть сон о той ночи в поместье на утёсе. Ночи, где под неистовый ритм барабанов сверкали звёзды и переливались волны шампанского в лагуне. Ночи, где было совершенно неважно, что он Потерянный Мальчик. Ночи, где его бесцельные блуждания одобрили, где в награду за них он получил карту сокровищ. Ночи, пронизанной волшебством, которое впиталось в самого Форстера и проникло в его мысли наяву, словно преследуя и не давая думать ни о чём другом.

Быть может, в одном из этих снов он всё же запомнил бы её лицо.

Часть 2
1923–1924

Но волшебство должно спешить дальше, а влюблённые остаются…

Фрэнсис Скотт Фицджеральд. «Прекрасные и проклятые»

Глава 4

Роуз, держа мундштук с сигаретой в одной руке, второй резко вывернула руль, чтобы вписаться в крутой поворот на узкой дороге.

– Осторожнее, леди. – Марвину, находящемуся на заднем сиденье, пришлось придержать свою федору⁷, когда его по инерции сильно качнуло в другую сторону. Форстер, сидящий впереди, рядом с Роуз, рассмеялся.

– Простите, мальчики, за рулём я порой бываю так же несдержанна, как и с выпивкой. – Роуз подмигнула Марвину в зеркало заднего вида.

Форстер был рад выбраться из Лондона. Ещё недавно зеленело лето, и не успел он моргнуть, как наступила осень и нарядила природу в яркие одежды. Здесь, в сельской местности, деревья были облачены в золото, а воздух имел вкус лесных ягод. Форстер глубоко вдыхал его, расслабленно прикрыв глаза, пока ветерок трепал его зачёсанные назад кудри. Может, сегодняшний день и выдался слишком прохладным для поездки на «Форде-T»⁸ с откидным верхом, принадлежавшем Роуз, но он был великолепен и сладок, как красное налитое яблоко. Сзади был пристёгнут сундук-кофр со всем необходимым для предстоящего празднования дня рождения Форстера. Рядом на сиденье стояла корзинка для пикника из «Фортнум энд Мэйсон», в которую Роуз строго-настрого запретила заглядывать. Марвин расположился рядом с ней под предлогом охраны содержимого, но до переднего сиденья то и дело доносился аромат французской выпечки, и Форстер начал подозревать, что его друг тайком отщипывал от чего-нибудь кусочки.

Показалась линия деревьев, перерастающая в плотную стену леса. Роуз слегка сбавила ход. Листья, окрашенные в огненную палитру осени, переливались жгучим оранжевым, шафраново-жёлтым и красновато-рыжим. Воздух стал более густым, пахнущим мхом. Время, казалось, замедлило свой бег. Если бы не гул мотора, сопровождавший их на грунтовой дороге, что, изгибаясь, вела в затаённое сердце леса, Форстер мог бы поклясться, что они проскользнули сквозь какую-то трещину во времени. Попали в далёкий древний мир. Полог стал гуще, папоротники задевали колёса, день клонился к ночи. Оскалился осенний ветер, и Форстер поёжился, плотнее запахивая шерстяную куртку, чтобы уберечься от его укусов.

– Может, всё-таки скажешь, где это мы? – поинтересовался он. Роуз улыбнулась и перевела на него озорной взгляд вместо ответа, перестав следить за дорогой, на что Форстер поморщился и поспешно предупредил: – Осторожнее, тут ствол поваленный.

Роуз, как и всегда, оставшись невозмутимой, резко повернула руль, объезжая препятствие.

– Мрачное местечко, не правда ли? Погодите, это вы ещё не видели дом. Мы почти у цели, он должен быть где-то… Ах, вот и он.

В конце широкой подъездной дороги стоял старый охотничий домик, принадлежавший семье Райт.

Марвин наклонился вперёд, закинув руку на спинку сиденья Форстера, и оба они оглядели строение – здание восемнадцатого века из красного кирпича, с тремя килевидными фронтонами, которые возвышались над окружающими деревьями, как башенки сказочного замка. За прошедшие столетия лес подступал всё ближе, и теперь, казалось, вот-вот – и поглотит дом целиком. Толстые корни деревьев тянулись через весь внутренний двор, испещрённый ими, как трещинами, а ветки царапали оконные стёкла.

– Это идеальное место для нашего праздничного уик-энда, – заверила Роуз, посылая Форстеру воздушный поцелуй. – Оно полностью в нашем распоряжении и такое же очаровательно-меланхоличное, как наш дорогой Форстер.

Марвин фыркнул.

– Давайте заглянем внутрь. – Форстер спрыгнул на землю, отстегнул сундук-кофр и направился ко входу, предоставив Марвину забрать корзину для пикника и поднять крышу «Форда».

Внутри домик оказался меньше, чем ожидал Форстер, и холоднее, как будто среди полуразрушенных каменных стен скрывался какой-то призрак. Роуз принялась зажигать свечи, пока Форстер бродил по комнате, восхищаясь тёмно-зелёным цветом краски, покрывавшей стены, и картинами в старомодных рамках.

– У этого дома есть душа, – сказал он Роуз, размышляя, не следовало ли ему захватить с собой альбом для рисования. Однако за этот год он не закончил почти ни одной работы. Его альбом превратился в сросшуюся с прикроватной тумбочкой реликвию, что изо дня в день преследовала Форстера своими нетронутыми листами, пока он не ужаснулся осознанию утраченного времени. Завтра утром, когда он проснётся, ему уже будет тридцать.

«Уже тридцать, а похвастаться нечем», – пожаловался он Марвину всего неделю назад. Именно эта жалоба послужила катализатором «коварных» замыслов его друзей. Форстер позволил им шептаться и обсуждать их планы, надеясь, что ему удастся раздобыть хотя бы бутылку приличного шампанского. Он никак не мог ожидать ни охотничьего домика, ни неподдельного энтузиазма со стороны Роуз и Марвина. Впервые за этот год в нём пробудился интерес. Хорошие друзья были подобны свету звёзд в самую тёмную ночь, они наполняли сердце Форстера благодарностью.

– Вы ещё самого интересного не видели, – объявила Роуз, когда Марвин присоединился к ним, и упорхнула в полутёмный коридор. Малиновый пояс на её платье ярким ориентиром маячил впереди, пока они поднимались по винтовой лестнице, ступени которой стали гладкими по прошествии многих лет.

Они дошли до самой высокой точки, где кирпичные стены уже превратились в руины, и Форстер оказался прямо под пылающим огнём закатным небом, а лес под ним раскинулся во все стороны. Роуз хлопнула в ладоши.

– Сюрприз! Мы устроим ужин под открытым небом и выпьем за последнюю ночь твоего третьего десятка!

Подчиняясь собственным прихотям, они переоделись в тёплые пижамы, водрузили на головы цилиндры и расселись на ковре, чтобы полакомиться привезёнными с собой толстыми ломтями хлеба, обильно смазанными солёным маслом, острыми треугольниками чеддера, сливочным сомерсетским бри и помидорами с начинкой из трав. Всё это, впрочем, было лишь прелюдией для десерта – большого яблочного пирога со взбитыми сливками. Они запивали всё это марочным шампанским, пока небо не окрасилось в чёрный. Форстер откинулся назад, расслабленно потягивая напиток из бокала. С их места ему открывался прекрасный вид на небо: он разглядывал звёзды, сверкавшие ярче драгоценных камней над верхушками деревьев, мысленно соединяя их в созвездия.

– Хотела бы я потанцевать среди звёзд… – Роуз притворно вздохнула. Она часто старалась изобразить из себя романтичную и легкомысленную, но в то же время мудрую даму, и Форстер находил это очаровательным. Утончённость её натуры была сродни эстетике его незаконченных работ, но под всем этим билось самое доброе и верное сердце, которое он когда-либо встречал.

Марвин с готовностью протянул руку, но Роуз отмахнулась от неё:

– Нет-нет, милый, я слишком много съела, чтобы выделывать на крыше танцевальные па. Вдруг я упаду и разобьюсь?

– Тогда, надеюсь, твой призрак будет навещать меня до конца моих дней, чтобы я не скучал по тебе слишком сильно. – Марвин драматично развёл руками, глаза Роуз загорелись от восторга, а Форстер чуть не подавился шампанским.

– Ты веришь в такого рода сверхъестественные явления? – спросил Форстер. – В духов и призраков?

Перед глазами возник непрошенный образ воинской могилы отца, но он прогнал его. Он подумал, вспомнила ли мать о том, что завтра у него день рождения. Позволяла ли она мыслям о нём посещать её голову. Занимал ли он по-прежнему место в её сердце. Форстер сделал ещё глоток из своего бокала, надеясь, что пузырьки растворят комок в горле, возникший, когда он представил лицо матери. То, каким оно было много месяцев назад в их последнюю встречу – искажённое горем и жестокостью, когда она ополчилась на него. Их отношения ухудшались постепенно, они медленно накалялись, пока не вылились в разлад, со страшной силой ударивший по Форстеру. От которого он так и не оправился. И вряд ли когда-нибудь сможет. Её слова ранили самые потаённые, самые нежные уголки его сердца, её предательство ядом просочилось в его душу. Дрожащей рукой он отставил бокал, заставив себя задвинуть эти воспоминания на задворки сознания и сосредоточиться на словах Роуз.

– Моя дорогая подруга Летиция в прошлом месяце обратилась к медиуму, и, я вам скажу, она была совершенно уверена, что слышала голос своего покойного брата из её уст. – Роуз выпрямилась, наливая себе ещё шампанского.

– Все они шарлатаны. – Марвин забрал бутылку у Роуз, чтобы наполнить свой бокал и долить Форстеру.

– Я бы не была столь в этом уверена, Марвин. – Роуз в задумчивости сделала глоток. – Она не рассказала этой женщине ни слова о бедном Дэвиде. Откуда же та могла узнать, что нужно говорить на диалекте Уэст-Кантри?

– Может, ей было достаточно послушать речь Летиции, чтобы сделать некоторые выводы? – насмешливо сказал Марвин.

– Иногда мне кажется, что в жизни должно быть что-то бо́льшее, – Форстер перевёл взгляд обратно на звёзды. Он устал ждать чуда, какого-то знака, хоть чего-нибудь. Устал от того, что его ожидания не сходились с реальностью. Устал от того, что так и не смог достичь тех целей, которых рассчитывал достичь к этому моменту своей жизни.

– Чувствуешь уныние накануне юбилея, старина? – Марвин легонько подтолкнул его локтем. – Всё не так уж и плохо тут, за отметкой в тридцать. Взгляни на меня: мне тридцать два, а я всё такой же красавчик!

Роуз рассмеялась, и Форстер не смог сдержать улыбки. Марвин и Роуз были его обретённой семьёй – семьёй, которую он выбрал сам. Семьёй, настоявшей на том, чтобы отметить его юбилей. Семьёй, горячо поддерживающей его независимо от того, куда Форстера заводят собственные мысли.

Ближе к полуночи Роуз приготовила роскошный торт с шоколадным кремом и тремя свечками, которые мерцали, как крошечные фейерверки. Когда Форстер задул их, они с Марвином зааплодировали.

– Теперь загадай желание, – велела Роуз.

Форстер наблюдал, как дымок от свечек поднимался в небо и растворялся в бархате ночи. Шампанское бурлило в его жилах, дарило лёгкость. Словно он восседал на спинке одного из порхающих рядом мотыльков. Те знай себе размахивали невесомыми крылышками и кружили у источника света. На дворе стоял октябрь, а ему уже почти целый год снилось лицо девушки, которое он не мог вспомнить, с той единственной ночи, что случилась одиннадцать месяцев назад и никак не покидала его мыслей. И он не знал, почему.

Глубоко в лесу, в ведьмин час, когда в небе перемигивались мириады звёзд, Форстеру исполнилось тридцать, и он задумался, а не околдовали ли его. Он прикрыл глаза и подумал о желании, которое только что загадал – увидеть ту девушку ещё раз.

Глава 5

Ноябрь был странным месяцем. По мере того, как день годовщины той вечеринки приближался, а затем прошёл, Форстер становился всё более беспокойным. Каждый день, уже ближе к вечеру, когда на улицах зажигались фонари, он отправлялся на прогулку по лондонским улицам. Поначалу Марвин находил данное времяпрепровождение занимательным, он стремился быть тем, кто первым найдёт приглашение, тем, кто разнесёт весть о приближающемся торжестве, тем, кто прибудет в поместье в числе первых. Но пошла третья неделя ноября, а затем четвёртая, и Марвин стал чаще отказываться от их совместных, ставших традицией прогулок, в пользу посещения необходимых для его карьеры светских мероприятий.

Но Форстер продолжал блуждать по городу, заглядывал в каналы и фонтаны, прогуливался по паркам и улицам. Он повторял про себя всё, что ему известно о предыдущих приглашениях, будто зачитывал легенду. Легенду, которая обязательно станет явью, если рассказать её достаточное количество раз. Ракушки в фонтанах, бумажные пакеты из тележек с имбирными пряниками и свитки, падающие у Биг Бена – последние им с Марвином выпала удача обнаружить самостоятельно. Может, были и другие варианты подсказок, дававшиеся на первые, скромные вечеринки, но Форстер о них ничего не знал. Каждый вечер он неустанно продолжал свои поиски до тех пор, пока вечерняя тьма не становилась такой густой, что едва ли в ней можно было что-то различить. Пока не становилось ясно, что и в этот раз никакого приглашения не появится. Только тогда он спешил домой, возвращаясь в их с Марвином квартиру часто в то же время, когда тот приходил с открытия клуба или какого-то другого приёма. И видел одно и то же – Марвина, качающего головой в ответ на его немой вопрос: «Нет. Сегодня тоже без новостей».

– Значит, это не ежегодное мероприятие, – сделал вывод Форстер в последний день месяца. – Или оно никак не связано с ноябрём.

– Да, – ответил Марвин, хмуро глядя на календарь. – Похоже на то.

Ноябрь закончился почти так же, как и начался: дождь стекал по оконным стёклам, а небо превратилось в бесконечное серое море.

Но первого декабря ударили морозы.

Иней хрустел под ногами, как сахар, рисовал красивые узоры на листьях и траве, холод затруднял дыхание. Суббота выдалась кристально чистой и ясной, как хрусталь. И Роуз, и Марвин, несмотря на выходной день, вызвались сопровождать Форстера на его прогулке. Темнело, а они бродили вокруг озера в Сент-Джеймсском парке в поисках тех самых подсказок и пеликанов, которых можно было здесь встретить. Деревья, растеряв всю листву, выглядели голыми и довольно корявыми, покрывшись белой наледью. Старый королевский парк, казалось, затаил дыхание в ожидании первого снегопада.

– Если вы планируете дальнейшую прогулку в моём обществе, то мне срочно требуется что-нибудь согревающее, – объявила Роуз в тот момент, когда Форстер приметил маленький киоск с розовым шампанским, приютившийся под фиговым деревом.

– Я принесу. – Марвин направился к киоску, перейдя на лёгкий бег, а Роуз с Форстером неспешно продолжили свой путь по берегу озера.

– Ты вообще собираешься что-нибудь менять? – Взгляд Форстера, брошенный на девушку, был крайне многозначительным.

Роуз теребила меховые манжеты своего пальто. Сапфирово-синее, оно было по последней моде, с запáхом и заниженной, но подчёркнутой поясом талией. Ниспадая до икр, оно открывало вид на зашнурованные ботинки и в целом очень сочеталось с персиковым цветом лица и золотисто-карими глазами Роуз. От внимания Форстера не ускользнуло, что Марвин не один раз задерживал на ней свой взгляд.

– О чём это ты? – притворилась непонимающей она.

– Не играй с ним, Роуз. Только не с ним, – Форстер понизил голос, слегка повернувшись к ней. – Он рискует отдать тебе своё сердце.

Её взгляд заметно смягчился:

– Я понимаю.

Форстер внимательно смотрел на неё. На её порозовевшие щёки, на то, как Роуз прятала от него свой взгляд, как нервно заламывала пальцы. Смотрел и не мог понять, какова же природа её чувств. Прежде чем он смог её определить, с неба упали первые снежинки.

– Ах, – тихо изумилась Роуз, когда они с Форстером одновременно запрокинули головы. Пока они гуляли, небо затянуло облаками, и теперь на них посыпались снежные хлопья, которым не было видно конца и края. Форстер заулыбался: снег всегда заставлял его чувствовать себя семилетним ребёнком, который проснулся в рождественское утро и поспешил к окну, чтобы посмотреть на обряженные в белое улицы.

Марвин вернулся с тремя бокалами.

– Их раздавали бесплатно, – пояснил он, пожимая плечами и передавая один Роуз.

Её ответная улыбка вышла лёгкой и нежной, и уголки губ Марвина отозвались на неё, растянувшись шире и застыв в приподнятом положении. Чёрные кожаные перчатки Форстера со скрипом сжались вокруг ножки бокала. Он предоставил парочке немного уединения, отвернувшись и прислонившись плечом к фонарному столбу. На его глазах вода в озере темнела, словно мокрый шёлк. День ото дня, чем ближе было зимнее солнцестояние, тем раньше ночь опускалась на Лондон.

– Ох, – на личике Роуз появилось недовольство, – видимо, это очередная акция от общества трезвости.

Она показала своим спутникам донышко её бокала, где была выгравирована маленькая маскарадная маска с надписью: «Про́клятые».

Марвин разразился обличительной речью в адрес общества трезвости и всего движения воздержания от алкоголя, но Форстер его даже не слушал. В душе затрепетала надежда, она взбудоражила его сердце, и Форстер не мог поверить в свою удачу. Он выплеснул остатки шампанского в озеро и принялся разглядывать дно своего бокала. Форстер будто знал, что непременно найдёт то, что искал – его взгляд удовлетворённо наткнулся на маскарадную маску. Впрочем, его надпись оказалась другой: «Прекрасные». Он безудержно рассмеялся, не в силах остановиться, чем заслужил обеспокоенные взгляды со стороны Роуз и Марвина.

– А я буду всё так же блистать, как лишённая всякого смысла фигура в совершенно бессмысленном мире, – процитировал он, наблюдая за тем, как к Роуз приходит осознание.

– «Прекрасные и Проклятые», – поражённо выдохнула она.

– Нам явно налили что-то не то, – Марвин подозрительно покосился на бокал в своих руках.

– Нет же, дурачок, мы только что нашли приглашения на вечеринку! – Роуз подхватила смех Форстера и не удержалась от того, чтобы подразнить Марвина. – Ты что, не читал классику?

Марвин недовольно отмахнулся от неё, но Роуз даже не заметила, всё внимание сосредоточив на более тщательном изучении рисунка на донышке.

– Должно быть, маска – тоже подсказка. Я думаю, чтобы пройти на вечеринку, нужно будет скрыть свои лица. Бал-маскарад, подумать только! Чудесно.

Форстер переключился на идущий снегопад, подняв глаза к холодному чёрному небу.

– Марвин, а ведь в прошлом году, когда мы нашли свитки у Биг-Бена, в Вутерклиффе⁹ шёл снег.

– Ну да… – Марвин задумчиво нахмурился.

– Мы ошибались! – захлёбываясь восторгом, продолжил Форстер. – Эти вечеринки никогда не устраивали в одно и то же время, поэтому она и не состоялась в ноябре. Приглашения появляются с первым снегом. Эти вечеринки знаменуют начало зимы.

Теперь, когда его осенила эта догадка, Форстер не понимал, как он не додумался до этого раньше. Разумеется, такое воистину волшебное мероприятие следовало не календарю, а смене сезонов и неосязаемой магии, что приносил с собой первый снегопад.

– Любопытно, – подхватил Марвин. – Может, они призваны отвлечь от наступающих холодов и длинных ночей.

– Предлагаю сейчас не зацикливаться на этом, нам нужно собираться, – терпение Роуз стремительно таяло. Она уверенно зашагала обратно. – Этот бал будет декадентской сказкой, и будь я проклята, если мы не будем выглядеть соответствующе.

Глава 6

Как Форстер и мечтал, он снова вошёл в двери особняка на утёсе. Сегодня тот сиял нитями электрических огней, наполняясь мелодией джаза, и ночь обещала бодрые танцы под зажигательную музыку.

Высокие вазы, расставленные вдоль стен зала, пестрели масками – шедеврами кутюрье из шёлка и атласа, переливающимися яркими красками и сверкающими блёстками. Каждая таила в себе ещё не рассказанную историю. Благодаря Роуз их трио прибыло уже в масках. Мутно-голубые глаза Марвина смотрели сквозь прорези маски рыжего лиса, и уголки его усатого рта подёргивались, когда он брал с подноса проходившего мимо официанта бокал с шампанским. Оно сверкало и пузырилось, такое же золотистое, как маска официанта. Роуз отдала предпочтение цветку, имя которого она носила, и её маску украшали нежно-розовые лепестки роз. Форстер отказался от её предложения выпить шампанского, решив сохранить ясную голову в этом году. Зарисовать некоторые мельчайшие детали вечера до того, как образы этой ночи ускользнут к утру из его памяти, – лунный блеск жемчуга, украшающего стройную шею, шелест снега за свинцовыми переплетами окон, огни, мерцающие, как мириады звёзд, – было не единственной целью Форстера. Он хотел найти Её. Обладательницу лица, которую он мог встретить лишь в своих снах. Форстер нахмурился под своей атласной маской полуночно-чёрного цвета. Он поправил её, устраивая на круглых очках в тонкой оправе, чтобы скрыть беспокойство, отразившееся на его лице. Все вокруг были в масках. Его осенило, что он может и не узнать лица той девушки, если оно будет скрыто от посторонних глаз. Сердце больно забилось в такт неровному ритму джаза, и все желания и сомнения Форстера померкли на фоне одной-единственной мысли: таинственная девушка могла даже не появиться на этой вечеринке.

– Дорогой, ты хорошо себя чувствуешь? – Роуз обеспокоенно дотронулась до его руки.

Форстер кивнул и выдавил из себя слабую улыбку, когда им разрешили пройти в бальный зал. Бал-маскарад был в самом разгаре. Шуты танцевали фокстрот с кошками, трио бабочек порхало неподалёку в бирюзовых и фиолетовых шифоновых платьях, расшитых бисером, и по их обнажённым рукам скользили шёлковые шали, ниспадая с плеч, когда девушки двигались в ритме знойного джаза. Глядя на разворачивающееся перед глазами торжество, никто бы и не подумал, что снаружи снег окрашивал мир в белый цвет.

– Ох, какая красота. Взгляните. – Пальчики Роуз сжались на локте Форстера, когда она запрокинула голову. Сегодня под сводчатым потолком был разбит прекрасный сад. Над ними росли ухоженные живые изгороди, цветущие кусты и декоративные деревья. Артисты с ангельскими крыльями за спиной расположились на ветвях и разливали шампанское, а люди толпились внизу, чтобы поймать искрящиеся капли бокалами или ртами.

Один из ангелов с неуловимой, почти театральной грацией сорвался с ветки. Роуз испуганно ахнула, сердце Форстера замерло в груди. За несколько мгновений до того, как разбиться о мрамор, ангел расправил крылья, демонстрируя специальные тросы, замедлившие его падение. Коснувшись ногами пола, ангел улыбнулся. Улыбка его показалась совершенно дьявольской, когда тросы, что недавно спасли от смерти, оторвали ему крылья. На глазах у собравшихся вокруг него зрителей он достал пару рожек и, надев их, слился с толпой танцующих. Форстер весело фыркнул, позабавленный действом.

– Предлагаю к нему присоединиться. – Марвин за один глоток допил своё шампанское и шагнул в сторону танцующих девушек, на чьих головных уборах страусиные перья покачивались в такт музыке. – Роуз, пойдём потанцуем.

У Роуз вырвался мягкий смешок. Она послала воздушный поцелуй Форстеру.

– Не забудь повеселиться. – И, подхваченная рукой Марвина, растворилась в толпе. Они скрылись из виду в вихре перьев, принадлежавших гостям в масках, и за пирамидами из бокалов, по которым каскадом лилось шампанское.

Не успел Форстер двинуться дальше, как на его предплечье легли изящные пальцы в шёлковой перчатке.

– Потанцуйте со мной. – Окликнувшая его золотоволосая кокетка приподняла идеально выщипанную бровь над маской, бросая ему вызов.

Форстер подумал о спрятанном в кармане пиджака альбоме. И он, и Марвин пришли на эту вечеринку с единственной целью – выведать её секреты. Марвин был полон решимости добыть скандальную сплетню или сенсационную новость, а Форстер тянулся к чему-то более чувственному, искреннему. Он жаждал уловить суть этого вечера, перенести его магию на кончике карандаша на бумагу. Эта ночь могла стать ключом к раскрытию его воображения. Девушка расценила его молчание как согласие и увлекла за собой в центр толпы, где танцоры двигались как единый организм, по венам которого растекался джаз, тягучий, подобно мёду. Пока мыслями Форстер витал где-то далеко, его ноги сами повторяли заученные движения фокстрота. Ярко накрашенные красным губы золотоволосой модницы расплывались в игривых улыбках, и её карие глаза блестели под маской из тончайшего кружева. За её спиной красовалась пара крыльев лавандового цвета, которые трепетали от движений, как лепестки цветов. Форстер наклонился к ней, желая узнать её имя, как мельком заметил рыжую лисью маску Марвина. Друг послал ему вульгарный одобрительный жест. Внутри Форстера что-то неприятно сжалось, мысли захлестнуло чувство вины. Ведь в центре его груди билось сердце неисправимого романтика.

– Прошу меня извинить, – пробормотал он и отступил, теряясь в толпе. Он пробирался сквозь бальный зал, всматриваясь в закрытые масками лица в поисках одного-единственного. Её. Форстер не мог позволить себе отвлекаться от цели.

Он шёл мимо женщин, танцевавших в огромных бокалах для шампанского, мимо фонтана расплавленного шоколада, куда гости окунали тепличную клубнику и угощали друг друга. До него долетел обрывок приглушённого разговора.

– Я слышала, что она – потерянная великая княжна Российской империи, – вздохнула одна из сплетниц в платье с бахромой.

– Нет-нет, она богатая наследница, у которой зимой должна была состояться свадьба, но её возлюбленный трагически погиб, – возразила другая, с мечтательным видом перебирая пальцами своё жемчужное ожерелье.

– Вы обе неправы, – объявила третья, облачённая в изумрудный шёлк. – Кое-кто сообщил мне, что её наняли отыграть роль, не более. Всё это мероприятие – всего лишь спектакль. Фарс.

Форстер проигнорировал их и продолжил свой путь. И всё же сплетни лентами вились по всему бальному залу, спутываясь во всевозможные узлы.

– Ну а я слышала, что предыдущий владелец этого особняка умер и оставил его в наследство троюродной сестре, которая ни разу сюда не приехала, но не поскупилась на смотрителя поместья. Может, это и есть ваша таинственная балерина? – предположила женщина с тусклым нимбом над головой.

– Кто, смотритель? – съехидничал её собеседник, и парочка разразилась хихиканьем.

Выходя из бального зала, Форстер в безмолвном отчаянии поднял голову. И наткнулся на взгляд тех самых глаз. Те самые серо-голубые глаза в обрамлении белой маски смотрели на него с другого конца бального зала. Их взгляд был пронзительным, глубоким, точно древний безбрежный океан. На секунду Форстер застыл, утопая в его глубинах – серо-голубые воды сомкнулись над его головой. Но стоило ему моргнуть, как они исчезли, словно развеявшееся далёкое воспоминание. И всё же он помнил их. Миг – и он перенёсся на год назад, в то самое мгновение, когда падающая звезда, покружившись в воздухе, приземлилась на штурвал «Весёлого Роджера». Ленты балетных туфелек обвивали стройные ноги, смеющиеся серо-голубые глаза остановили на нём взгляд, и стоило незнакомке начать танцевать, как его сознание поглотила тьма.

Форстер прокладывал себе путь через зал, лавируя между парами, что флиртовали и обменивались любовными признаниями, приправленными сладостью клубники в шоколаде и анонимностью ночи. Ритм джаза ускорился, стал обольстительным. Музыка подталкивала Форстера вперёд. Идти против потока было трудно, танцоры окружали его всё плотнее, оттесняя назад. Как раз когда он, охваченный отчаянием, собирался сорвать с лица маску, бальный зал погрузился в тень.

Огромные зелёные изгороди опускались на гостей с потолка, выстраиваясь в замысловатые узоры. В общую мелодию джаза добавился скрипучий голос саксофона, музыканты переместились ближе к сцене, но игры не прекратили. Танцующие расступились, обнаружив на полу какие-то отметки. Форстер осознал, что под его ногами всё это время была карта лабиринта, уже будучи окружённым высокой живой изгородью, с глухим стуком опустившейся на мраморный пол.

Музыка джаза затихла в густой зелени. Форстер присмотрелся к потолку. Часть сада осталась там, зеркально отражая строение лабиринта. Разум Форстера лихорадочно просчитывал пути выхода из него.

Он не собирался упустить ту незнакомку и в этот раз.

Глава 7

Форстер устал. На то, чтобы выбраться из лабиринта, ушло больше времени, чем он предполагал. Его цветущие уголки таили в себе множество тайн: демоны поджидали на поворотах и загадывали загадки, на которые требовалось дать ответ, чтобы пройти дальше; иногда проходы заводили его в тупики или сужались, образуя туннели, по которым Форстеру приходилось ползти; путь изредка преграждали гигантские бокалы для шампанского, и пока он пробирался мимо них, задорные танцовщицы внутри посылали ему воздушные поцелуи, перья соблазнительно покачивались в такт их движениям.

Ему была необходима передышка.

Именно поэтому он начал подниматься по лестнице.

Шепчущиеся между собой парочки, не заботясь о том, чтобы поправить маски на лицах, торопились уединиться в тёмных закутках особняка и пустых комнатах. Внизу воздух разогревала музыка джаза, прерываемая криками тех, кто заблудился в лабиринте. Пока Форстер пытался найти из него выход, выяснилось, что крутая лестница вела на балкон, с которого открывался вид на холл и бальный зал – соответственно, и на лабиринт, и на всех находящихся внизу гостей. Идеальная точка обзора.

В дальнем конце бального зала распахнулись французские двери¹⁰, позволяя старому особняку поделиться своими тайнами с бархатным уличным мраком. Внутрь задуло снежинки. Они протанцевали над лабиринтом, мимо ангелов, сидящих в саду под потолком, ожидающих своей очереди присоединиться ко всем проклятым внизу, и достигли балкона. Форстер протянул руку и поймал одну из них на рукав пиджака. Её замысловатый узор успел растаять, пока он обдумывал, какие краски пришлось бы смешать, чтобы оживить её хотя бы на бумаге. Кремовая слоновая кость, кружево шантильи¹¹ и бледно-серый цвет голубиного пера. Однако снежинка уже оставила после себя только маленький мокрый след на ткани пиджака.

– Они такие красивые, не правда ли? – из-за спины донёсся голос с дразнящими нотками, и Форстер обернулся. – Говорят, каждая снежинка уникальна и неповторима.

Таинственная обладательница серо-голубых глаз полулежала на бархатной кушетке, спрятанной в нише в дальней части балкона, которую Форстер даже не заметил. У него перехватило дыхание. На незнакомке было платье насыщенного тёмно-синего цвета, расшитое серебряными кристаллами, мерцавшими, как осколки лунного света – наряд, достойный спустившейся на землю богини ночи. Жемчужный головной убор не смог полностью скрыть отливающие рыжим локоны, волнами струящиеся по плечам. А её глаза… Обрамлённые украшенной перьями белой маской, они навевали Форстеру образы окутанного туманом леса, кристально чистого вечернего неба после дождя и глубокого озера, бережно хранящего свои тайны, так и манившие непременно их разгадать. Впервые за долгое время пальцы Форстера задрожали от едва сдерживаемого желания увековечить её образ маслом на холсте. И в этот миг его мысли наполнились буйством красок.

– Мне кажется, мир меняется, когда начинает идти снег. Я бы даже сказал, для меня снег – самое яркое и доступное проявление волшебства, – стоило словам сорваться с губ Форстера, как он тут же пожалел о них. Это ведь была она. Он всю ночь искал её среди развернувшегося хаоса, а когда нашёл – так невовремя лишился дара речи, будто незнакомка околдовала его.

– Будьте осторожны со своими желаниями, не всякое волшебство приносит радость. – Её плечи вздрогнули едва заметно. Это бы ускользнуло от внимания кого угодно другого, но только не Форстера, выше сил которого было перестать смотреть на неё.

– Простите мне моё любопытство, но вы говорите так, будто знаете об этом наверняка, – сказал он. Девушка не ответила, лишь одарила его мягкой улыбкой, только сильнее разжигая его интерес.

– Вам нравится сегодняшний вечер?

– Прямо сейчас он мне нравится гораздо больше, – признался Форстер. Незнакомка поднялась со своего места, не отводя взгляда. Воздух между ними истончился, нагрелся, зашипел. Её близость действовала на него сильнее, чем выпитый до последней капли магнум шампанского¹². Их взгляды оставались прикованными друг к другу всё то время, что девушка, шаг за шагом, сокращала между ними расстояние. Форстер не осмеливался даже помыслить, что на неё этот затянувшийся миг мог произвести точно такой же гипнотический эффект.

– Признаться, как это ни странно, мне тоже, – от её шёпота в животе Форстера всё перевернулось. Но прежде чем он успел заинтересовать её каким-нибудь остроумным анекдотом или занимательным наблюдением, которые ему ещё предстояло сочинить, в холле пробили старинные часы. – Я уверена, мы ещё встретимся, – от её многозначительной улыбки у него пересохло во рту. Девушка прошла мимо него к лестнице.

Это развеяло пленившие Форстера чары.

– Погодите, – он устремился к перилам балкона, – я даже вашего имени не знаю.

Она бросила на него озорной взгляд через плечо.

– Пусть пока останется секретом.

Форстер сжимал поручень балюстрады и смотрел, как так и оставшаяся незнакомкой девушка, выпрямив спину, спускалась по лестнице, скользя изящными пальчиками по отполированным перилам.

– Ну и ну, какая интригующая молодая особа. – Голос Марвина раздался за спиной столь неожиданно, что сердце Форстера второй раз за вечер пропустило удар и понеслось вскачь.

– Обязательно было так подкрадываться? Где ты был?

– Искал тебя вместе с Роуз.

Взгляд Форстера словно прикипел к девушке, с необычайной грацией продолжавшей спускаться по лестнице. Её платье при движении струилось шёлковой рекой.

– Прости, что заставил беспокоиться. Ты нашёл что-нибудь заслуживающее внимания?

– Саму вечеринку. Ничего более заслуживающего внимания я бы не нашёл. – Марвин указал подбородком в сторону девушки, к тому моменту уже преодолевшей лестницу и остановившейся в центре выложенного чёрно-белым мрамором зала. – И кто же она?

– Не имею ни малейшего представления, – вздохнул Форстер, не сумев скрыть разочарование.

Марвин хохотнул:

– Она прямо-таки вскружила тебе голову, как я погляжу. Скажи мне, что тебе удалось узнать её имя или адрес. Хоть что-нибудь.

– Мне жаль, но придётся тебя разочаровать. – Форстер перегнулся через балюстраду, высматривая в толпе блестящие локоны девушки, томно закружившейся под ставшие медленными и тягучими звуки музыки. Её руки обнимали воздух так, словно она ласкала плечи возлюбленного.

– Посмотри на толпу. – Марвин внезапно схватил его за локоть.

Гости внизу расступились, образовав кольцо вокруг таинственной незнакомки. Она вытянула одну ногу, и расшитое кристаллами платье цвета полуночного неба приподнялось, открыв взору икры и балетные туфельки в тон. Вышитые на них серебром перья сочетались с маской, и на мгновение Форстеру показалось, что девушка вот-вот взлетит.

– Кто же она? – зачарованно прошептал он. Девушка подняла взгляд своих серо-голубых глаз на стоящего на балконе Форстера. Встала на пуанты, взмахнула руками и, удерживая на нём взгляд, сделала первый пируэт. Каждый её шаг был как затягивающийся узелок в плетении чар, перед которыми Форстер оказался совершенно бессилен. Музыка джаза стихла, и вперёд вышел одинокий скрипач.

Марвин с шумом втянул в себя воздух:

– Помнишь, на прошлогодней вечеринке тоже была балерина? Под маской наверняка скрывается одна из известных артисток. Я обязан взять у неё интервью, Форстер.

Форстер не обратил на него никакого внимания. Танец этой девушки словно раскрывал перед ним её душу. В её глазах застыла печаль, которую он никак не ожидал там увидеть, а лицо исказила тоска. Она отдавалась танцу под надрывную, грустную мелодию одинокой скрипки единственного аккомпанирующего ей музыканта. Порхала по залу лёгкими быстрыми шажками или застывала, выполняя арабеск¹³. Платье вилось за ней, текучее и невесомое, как и его обладательница, будто вытканное из лунного света. Постепенно музыка нарастала, наполняясь силой и величием, и девушка безмолвно вторила ей, подстраиваясь под аллегро¹⁴, когда оно достигало пронзительных крещендо¹⁵. Девушка потеряла себя в нарастающих и опадающих нотах, в прыжках и пируэтах. Вращение, прыжок, вращение, прыжок – обнажающее душу страстное желание недостижимого, выражаемое её телом, отразилось и на лице.

Мерцая, тысячи крошечных серебряных звёздочек начали сыпаться с потолка прямо на восхищённых гостей, совсем как падающий снег. Они серебрили локоны балерины, а она, в свою очередь, украшала ночь своим танцем.

– М-м! Попробуйте! Это сахарные звёзды! – воскликнул один из зрителей, и как по команде, остальные собравшиеся вытянули руки, желая поймать и испробовать сладость.

– Потрясающе, – прошептал Марвин, сняв одну с рукава своего пиджака. Но Форстер даже не пошевелился, чтобы стряхнуть лакомства, прилипшие к его волосам. Даже падающие с потолка сахарные звёзды не могли сравниться с очарованием балерины. Она танцевала так, как он мечтал рисовать – вкладывая ничем не прикрытые эмоции и потаённые чувства. В её танце сливались воедино невидимая сила и трепетная уязвимость, переплетались друг с другом неземная красота и проникновенная печаль – и это столкновение грозило сбить луну с небес.

– Кажется, её выступление подходит к концу. Пойдём спросим, согласится ли она дать мне интервью. – Марвин подтолкнул Форстера к первой ступеньке, выражение его лица было суровым, как у охотника, почуявшего добычу. И всё же не ради него Форстер сбежал по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки зараз. Его подгоняло желание не дать ей ускользнуть от него вновь. Резко повернувшись, будто имитируя один из изящных пируэтов, Форстер бросился сквозь толпу, когда услышал, что музыка изменилась. В лабиринтах бального зала снова зазвучал мягкий джаз, сопровождаемый приторным смехом и непринуждёнными разговорами, к которым вернулись гости после выступления.

Балерины среди них уже не было.

Марвин, поравнявшись с другом, выругался.

– Вы не видели, куда она пошла? – обратился он к стоящей поблизости девушке. Её слегка растрёпанные волосы взметнулись, когда она покачала головой, невольно отстранившись от его напряжённого тона. Марвин повернулся, чтобы задать вопрос следующему человеку, и в этот момент Форстер заметил мелькнувший у парадных дверей тёмно-синий шёлковый подол. Он выбежал на улицу.

На круговой подъездной дорожке скопились автомобили и несколько экипажей. Какая-то женщина пронзительно закричала, пробегая мимо величественного фонтана, ледяная вода в котором напоминала по цвету чёрную смородину, отражая первые проблески рассвета. По земле стелился иней, украшая её подобно глазури на торте, вплоть до вершины утёса – а за его пределами мир обрывался. Форстер прищурился, но так и не выцепил взглядом ни одного прогуливающегося вдоль края человека. Чуть далее по дороге голоса шумно отъезжающих гостей в различной степени опьянения слились в единую какофонию. Вокруг Форстера не было ничего, кроме густых зарослей, сквозь которые он разглядел далёкое озеро, чьи воды поглотили последние отблески звёздного света.

Балерина растворилась в окружающей ночи, словно облачко пара, что, сорвавшись с губ, тает в морозном зимнем воздухе.

Слухи льнут ко мне, как облегающее шёлковое платье льнёт к моему телу. Их бесчисленное множество, как кристаллов, нашитых на его корсаж. В одних слухах я потерянная принцесса. В других – чудом спасшаяся великая княжна некогда Российской империи. В третьих – моя семья бежала от войны. Одни утверждают, что я самозванка, шарлатанка. Другие видят во мне призрака, сошедшего со страниц романов Диккенса, устраивающего вечеринки в день, когда должна была состояться моя предполагаемая свадьба. Очевидно, последние не были достаточно внимательны к тому, когда я устраиваю эти вечеринки.

Когда-то я жаждала внимания, мечтала танцевать в свете прожекторов, под взглядами сотен зрителей. Теперь я чувствую эти взгляды – любопытные, пытливые, голодные, и это душит меня. Иногда я думаю, что сама загнала себя в ловушку. Но тут выпадает снег, и я не могу удержаться от того, чтобы не устроить ещё одно торжество. Вечеринку. Но это слово слишком малозначительное. Это целое представление, спектакль. Который сияет в тысячу раз ярче, чем любой другой, который Он мог бы организовать. Мои представления будут грандиознее, масштабнее и зрелищнее, чем Его. Потому что я отказываюсь быть запертой в клетке Его наследия.

Я вышла в вихрь из снежинок. Углубилась в морозную ночь, с улыбкой сбегая от шумного веселья. Многие из этих слухов я распустила сама. Умы посещающих мои вечеринки гостей столь податливые, что не составляет никакого труда направить их мысли в том направлении, в котором я пожелаю. Охота за сплетнями затмевает любую правду, и поэтому я подпитываю их выдумками. Для них это лакомый кусочек, которым можно поделиться и кому-нибудь скормить. И так эти слухи распространяются, со временем изменяясь до неузнаваемости. Но это хорошо, потому что они – всего лишь рассказанная история. Они – не я.

Никому не дозволено увидеть чудовищную реальность, скрытую за блеском, шампанским и звёздами.

Глава 8

– Поторопись, Роуз скоро проснётся. И ей будет очень интересно, куда мы пропали, – вполголоса подгонял друга Форстер.

– Я только посмотрю, – отозвался шёпотом Марвин, изучая запертую дверь особняка. – К слову, учитывая, сколько шампанского она сегодня выпила, проснётся она точно нескоро.

Форстер потоптался, перекатываясь с пятки на носок, теплом дыхания пытаясь согреть онемевшие от ночного холода руки.

Они вернулись к особняку, в котором не осталось ничего от праздничного очарования. Атмосфера торжества разлетелась вдребезги, как разбившаяся о мрамор хрустальная безделушка. Наступившее утро принесло с собой унылый белёсый туман, накрывший мутной пеленой весь блеск и шарм. Из автомобиля Роуз они смогли понаблюдать за тем, как с подъездной дорожки выехало несколько фургонов и повозок, доверху набитых реквизитом и декорациями, которые работники предварительно разобрали и вынесли из особняка. Марвин попытался разговорить одного из падших ангелов, курившего сигарету в ожидании, когда погрузят живую изгородь, но тот не знал ничего стоящего внимания. Вскоре после этого несколько крепко сбитых мужчин заперли входные двери на засов и уехали на фургоне, на борту которого было написано: «Частное охранное агентство „Вотчерс“, 1884».

Особняк опустел.

И тогда Форстер с Марвином обменялись заговорщицкими взглядами. Роуз, едва заметив их переглядки, зевнула:

– Ладно, мальчики, развлекайтесь, как вы это обычно делаете, потом вернётесь за мной, – и незамедлительно заснула, растянувшись на заднем сиденье.

Марвин продолжил осмотр висячего замка, в то время как Форстер отошёл подальше, обходя особняк. Что-то манило, звало его заглянуть внутрь и выведать секреты, что хранят в себе эти стены. Здесь должна была быть какая-то тайна. Вспомнились все те слухи, витавшие среди гостей на протяжении непроглядно-снежной ночи. Быть может, зря он отмахнулся от них, как от пустых сплетен.

Туман клубился вокруг стен особняка, из-за чего окружавшие его деревья, теряясь, приобретали призрачные очертания. Его холодные щупальца пробирались под пиджак и рубашку Форстера, лишая тепла ловко, словно пронырливый вор. Построенный на высоком утёсе особняк в якобинском стиле со сводчатыми окнами представлял собой внушительную громаду из камня медового цвета, который за долгие годы обтесали стихии. Одно из окон оказалось слегка приоткрытым. Форстер подошёл поближе. От времени и непогоды деревянную створку покоробило и перекосило, и она перестала плотно закрываться. Просунув в зазор пальцы, Форстер потянул створку на себя. Та не уступила: особняк был решительно настроен сохранить свои секреты. Форстер же был решительно настроен их выведать, а потому, уперевшись ногой в камень стены, потянул сильнее. В конце концов створка поддалась с протестующим жалобным скрипом. Победно усмехнувшись, Форстер тихо свистнул Марвину и, не дожидаясь его, забрался внутрь. Окно привело его в дальний конец большого зала.

Невозможно было поверить, что всего несколько часов назад здесь проходил шумный декадентский праздник. Он ожидал увидеть ковёр из раскрошенных сахарных звёздочек и сотни сброшенных личин, смотревших на него с пола – оставленные за ненадобностью маски, бывшие владельцы которых к концу вечера вернулись к своим истинным личностям. Вместо этого полы уже были чисто выметены и отмыты, а мебель закрыта чехлами. Как будто праздник был всего лишь прекрасным сном. Игрой воображения. Форстер прошёл через большой зал, чтобы провести рукой по роскошной каминной полке. Старинное здание особняка, судя по всему, было отреставрировано в позднегеоргианский период и сохранило изящные черты и лепнину палладианского¹⁶ архитектурного стиля. Владелец бережно отнёсся к позолоте эпохи Регентства и к стенам, выкрашенным в оттенки первого дыхания весны: нежный лазурно-голубой, бледно-жёлтый, лавандовый и кремово-белый.

Кряхтя, Марвин влез в окно следом за другом. Он поправлял пиджак, пока они молча шли через большой зал, зорко осматриваясь по сторонам.

Поднявшись по лестнице, они обнаружили, что, хоть верхние комнаты и были закрыты, обстановку в них покрывал толстый слой пыли, хорошо заметный в тусклом утреннем свете. Форстер оставил Марвина осматривать кабинет, а сам вышел в гостиную. Сомнения, охватившие Форстера, нависали над ним подобно грозовому облаку, оловянно-серому и тяжёлому. Когда они только пробрались в особняк, проникновение не казалось делом такой уж важности – всего-то обычная шалость! Но, оказавшись внутри, Форстер почувствовал на себе дыхание этих стен, пропитанное одиночеством, и не мог не задаться вопросом: что же произошло? Откуда эта тягучая атмосфера упадка и печали?

Гостиная когда-то была оформлена в фисташково-зелёных тонах и отделана золотом. Теперь же люстра была затянута паутиной, а когда Форстер откинул чехол с ближайшего шкафа, то обнаружил покрытые пылью книжные полки. Это был особняк, о котором позабыло само время. Словно сошедший со страниц готического романа, которым бы зачитывалась Кэтрин Морланд¹⁷, вышедшая из-под пера Джейн Остин. Мельком взглянув на одно из названий на переплёте, Форстер по-доброму усмехнулся себе под нос. Осторожно взял книгу с полки и сдул с неё пыль. Полистал. Зажатая между страниц газетная вырезка выскользнула из своей клетки и, кружась, опустилась на пол. Это был фрагмент новостной статьи, опубликованной в местной газете. Вутерклифф, 15 апреля 1912 года:

НЕПОТОПЛЯЕМЫЙ ЛАЙНЕР ПОШЁЛ КО ДНУ

По оценкам, крушение печально известного «Титаника» унесло жизни 1800 человек. Среди них чета лорда и леди Лейкли из Вутерклиффа вместе с дочерью, Одеттой Лейкли.

Внизу страницы была напечатана небольшая фотография молодой семьи, возможно, последняя перед тем, как они поднялись на борт судна, обречённого встретить конец среди льда и холодных вод. На ней была глубокая линия сгиба. Даже на чёрно-белом снимке глаза девочки не теряли своей живости. Особняк позади её родителей и тот, в котором сейчас находился Форстер, был одним и тем же.

Сердце трепетало, будто крылышки мотылька, пока Форстер любовался девочкой, что однажды станет балериной и ускользнёт от него с первыми рассветными лучами. Целый год он видел её глаза в своих снах и узнал бы их из тысячи. Одетта.

– Так вот как тебя зовут, – прошептал Форстер, взволнованный тем, что наконец-то узнал хоть что-то об этой таинственной девушке. Он затряс головой: это было невозможно. Ему жизненно необходимо узнать, кто же она. И почему в газете говорится, что она мертва. Не может же быть «призрак» единственным возможным объяснением? Форстер нервно хохотнул, не зная, чему верить. Впрочем, кое-что ему было известно наверняка: Одетта вдохнула в него жизнь, и он обязан увидеть её снова.

В холле послышались шаги. Сложив вырезку, Форстер вернул её на прежнее место между страниц за несколько секунд до того, как Марвин вошёл в гостиную.

– Нашёл что-нибудь интересное?

Форстер поставил «Нортенгерское аббатство» обратно на полку, чувствуя, как сердце бьётся загнанным зверем в груди.

– Ничего. За исключением коллекции готической литературы. Если так подумать, она сюда идеально вписывается, – сухо отчитался Форстер. Он никогда не лгал Марвину вплоть до этого момента, и теперь опасался, что выражение его лица выдаст ложь так же явно, как дорожный указатель – направление. Не столь важно, какую правду скрывала балерина, у Форстера не было права разглашать её секреты. Он жаждал воплотить её образ на холсте, узнать, почему в её танце бушевали волны тоски, страсти и горя. Были ли эти чувства обращены к её утраченной прежней жизни? Устраивались ли вечеринки каждый год в день, когда зима добиралась до особняка, сковывая его льдом и замораживая залы, чтобы выпустить на свободу обитающих в доме призраков?

Спускаясь за Марвином, сетующим на то, что ничего нового он не узнал, Форстер испытывал странное ощущение: его пальцы так и чесались взять карандаш, а в голове роились идеи, которые, взмахивая посеребрёнными крыльями, принесло ему вдохновение. Он хотел создать что-то значимое, наполненное смыслом. Впервые за много лет ему захотелось оказаться перед чистым холстом.

Глава 9

Заброшенный особняк, признанная мёртвой девушка и ежегодные вечеринки, славящиеся своими сказочностью и распущенностью. Словно являя собой разрозненные кусочки мозаики, они складывались в увлекательнейшую из тайн. Форстер, разумеется, был заинтригован.

Эта тайна разожгла его любопытство, а следом за ним – воображение. Разгоревшийся огонь передался творчеству, оно стало ненасытным пламенем, чьи языки поднимались всё выше и выше, пожирая дневной свет, чего Форстер совершенно не замечал, до глубокой ночи не отрываясь от мольберта. Его полотна покинули пределы спальни и начали занимать пространство общей гостиной, выстроившись вдоль стен. На каждом – воссозданный в красках фрагмент той знаменательной ночи. Бал-маскарад, запечатлевший декаданс нового яркого десятилетия, того самого, о котором писал Фицджеральд. Балерина, затерявшаяся среди живых. Туманный рассвет, скользящий по внезапно опустевшему поместью. Наступил февраль 1924 года, прошло два месяца со дня вечеринки, а взгляд серо-голубых глаз неустанно преследовал Форстера во снах. Он просыпался резко, вздрагивая всем телом, и пальцы сразу же тянулись за карандашом, кистью и мастихином. Это продолжалось до тех пор, пока однажды утром сонный Марвин не споткнулся о холст и не разлил на их радиоприёмник кофе из кружки. Детекторный радиоприёмник¹⁸ среагировал мгновенно, и Мэрион Харрис затянула песню о том, что у неё никого нет¹⁹.

– Ради бога, Форстер, избавься уже хотя бы от части из них, – рявкнул Марвин, бросаясь к аппарату с тряпкой.

Немногим позже в тот же день Форстер, чьи ботинки промокли едва ли не насквозь от подтаявшего льда, с трудом забрался в омнибус²⁰ со связкой холстов. К моменту прибытия в Блумсбери его спина под тёмно-синим пальто взмокла, кудри растрепались, а при высадке очки съехали на самый кончик носа.

– Должна заметить: это весьма неожиданно. – Вивиан Блейк, попыхивая сигаретой в серебряном мундштуке, рассматривала его картины. Форстер оглядел гостиную, пытаясь унять нервозность, окрашивающую всё вокруг в оттенки мышьяка и отравляющую его веру в себя и свои способности.

Вивиан, перешагнувшая 75-летний рубеж, но утверждавшая, что ей не больше пятидесяти, проживала в роскошной квартире с видом на Рассел-сквер и занималась торговлей произведениями искусства. Можно даже сказать: искусство её окрыляло, а она им жила. Её волосы были убраны под фиолетовый тюрбан, гармонировавший по цвету со стенами её дома. Квартира Вивиан представляла собой воплощение пещеры дракона, где хранились настоящие сокровища, собранные ею на протяжении всей долгой и увлекательной жизни: всё пространство было заставлено работами различных художников, которым повезло получить её покровительство. Форстер стал исключением, поскольку у него не было никакого специального образования, но благодаря приличному ежемесячному пособию, завещанному его покойным дедом, ему посчастливилось покрыть самое дорогое в обучении – время. И вот он учился, познавал новое и практиковался, пока не отточил свой необработанный талант до такой степени, что он засверкал как драгоценный камень. Дал ему шанс показать себя. В первый год жизни в Лондоне, одним осенним днём, когда он сидел на скамейке на Рассел-сквер и рисовал при свете фонаря, на его блокнот упала тень. Вивиан Блейк внесла его в свой список юных талантов, и перед Форстером забрезжили первые проблески надежды. Маняще жёлтой, как цветущие нарциссы, окутавшей его, как тёплый солнечный свет. Будучи активным меценатом, она была ответственна за становление многих известных художников, которых теперь причисляла к своим самым дорогим друзьям. Легенда гласила, что эту женщину даже завербовало управление внешней разведки во время Великой войны²¹, но Форстер не удивился бы, узнав, что она сама распускала эти слухи.

Изучающий взгляд Вивиан переместился на Форстера, и он невольно сжался под ним.

– Прошло больше года с нашей последней встречи. Я уже начала подумывать, что больше никогда вас не увижу. Мне и так было известно, что с технической точки зрения вы весьма талантливы, но это, – она ткнула в холст мундштуком, и её лицо посветлело, – это потрясающе, Форстер. Наконец-то вы написали что-то, преисполненное эмоциями. В этих картинах есть искра. Отрадно знать, что вы прислушались к моему совету и отыскали свой источник вдохновения.

Вивиан задумчиво постучала пальцем по смуглой щеке и кивнула собственным мыслям.

– Думаю, я смогу их продать. У меня есть на примете коллекционер – весьма обаятельный человек, хотя и немного эксцентричный, – пробормотала она себе под нос, – который искал нечто подобное. Да, я должна немедленно нанести ему визит.

У Форстера защемило в груди. Хотя его ежемесячное пособие с лихвой покрывало стоимость аренды, ему часто приходилось выбирать между хлебом с маслом и красками, что ложились на холст блеском атласа. Продав одну картину или, как Форстер посмел надеяться, две, он сможет расплатиться с Марвином за все джин-кобблеры и потратить деньги на новую пару ботинок, которые выдержат все дожди и гололёд, принесённые февралём на улицы Лондона. Быть может, так и ощущалась целеустремлённость? Движущая сила, поселившаяся внутри, дразнящая его образами того, что может стать ему доступно.

Вивиан повернулась к нему лицом, не отводя пристального взгляда, и её массивные длинные серьги качнулись при движении.

– Я была уверена, что вы оставили художественный промысел. Что изменилось?

Форстер виновато пожал плечами.

– Муза – переменчивая леди, – иронично заметил он.

– Не такая уж и переменчивая в последнее время, позволю себе заметить. И что же вдохновило вас на эти работы? – Вивиан коснулась картины, изображающей балерину, раскинувшуюся на бархатной кушетке. Её дымчатые серо-голубые глаза, казалось, неотрывно следили за зрителем. – Или, вернее сказать, «кто»? Завели любовницу?

– Боюсь, всё гораздо прозаичнее, – смущённо кашлянул Форстер. Как любопытно. С каждым разом ложь давалась ему всё легче. Он прогнал все мысли о балерине, что кружилась в его снах. Одетта Лейкли. Каждый раз, стоило коснуться головой подушки, он засыпал с твёрдым намерением проснуться и узнать о таинственной девушке больше. Но каждый раз он просыпался с лихорадочным желанием творить, созидать, рисовать. Ему не терпелось наполнить жизнью каждую пустую страницу, вписать смысл в свой мир, и он страшился, что огонь вдохновения может потухнуть прежде, чем Форстер расскажет все истории, которые хотел. Его сердце было запертыми в грудной клетке часами, отсчитывающими часы, дни и недели.

– Хм. – Вивиан, казалось, смотрела прямо ему в душу. – Какое разочарование. А я так безмерно изголодалась по пикантным сплетням. – Она преувеличенно разочарованно вздохнула. Затем на её лице появилась улыбка. Тёплая и понимающая. – Я настоятельно рекомендую вам почаще возвращаться к вашему источнику вдохновения. Не стала бы я за вас поручаться, если бы не была уверена в том, что вы обладаете незаурядным талантом. Но последние несколько лет, – она одарила его укоризненным взглядом, – я сомневалась в своём решении. Сейчас же… – её пальцы вновь опустились на картину с балериной, – я убедилась в своей правоте. Урок усвоен: более подвергать сомнению свою оценку я не намерена.

– Благодарю вас, – искренне сказал Форстер, в то же время размышляя, каким образом он может выследить призрачную девушку. Одетта была для него не просто загадкой, она была его вдохновением, воплощением его мечтаний, его музой.

– В скором времени рассчитываю увидеть от вас больше чего-то подобного. А сейчас, прошу, поторопитесь: у меня плотный график и много дел, требующих моего внимания. – Вивиан, провожая его до двери, накинула на плечи горностаевую, длиной почти до пола, шубу. Бегло поцеловала его в щёку, попрощалась и зашагала в противоположном направлении, оставив его пребывать в некотором ошеломлении.

Прогуливаясь по улице, Форстер раздумывал, как же ему отыскать Одетту Лейкли.

Глава 10

В гостиной их тесной квартирки хватило места только для двух кожаных кресел и небольшого шаткого приставного столика, на котором в данный момент стояли стаканы и графин с джином. Марвин, заняв второе кресло, плеснул напиток в оба стакана и протянул один Форстеру, затем устало потёр лоб, словно в попытке разгладить залёгшие на нём морщины.

– Дрянной выдался сегодня день.

– Опять Артур? – Допив джин, Форстер протянул стакан за второй порцией. Его мучила давящая на глаза головная боль, а день, что выдался богатым на разочарования и тянулся, казалось, уже целую вечность, наконец-то перетёк в долгожданный вечер.

– Он так и не опубликовал мою статью о забастовке водителей трамваев и автобусов.

– Мне жаль, Марв, – Форстер качнул головой.

– Ничего. – Марвин наполнил их бокалы. – Я знал, что сначала мне придётся выждать подходящего момента, чтобы представить себя как светского обозревателя, и всё же понадеялся, что смогу пролезть в эту категорию со своей статьёй. Очень наивно с моей стороны. Ну да ладно. Роуз забежала сегодня в офис во время обеда, сообщила, что в «Сорок три» в Сохо²² соберутся наши знакомые. Что думаешь? Настроен пропустить парочку сайдкаров?²³ Потанцевать? Может, даже сможешь отвлечься от Неё.

С ближайшего холста на них смотрела балерина, в её серо-голубых глазах читалась странная тоска.

– Ты ведь сказал Роуз, что поблизости есть куда более вызывающие доверие ночные клубы, в которых, ко всему прочему, ещё и выпивка лучше?

Раздалось скептическое фырканье.

– Это бесполезно, друг мой. Тем более, когда прошёл слух, что сегодня там появится Рудольф Валентино.

Улыбка сама собой расцвела на губах Форстера. К большому неудовольствию Марвина, Роуз, как и добрая половина Лондона, была без ума от киноактёра, сыгравшего главную роль в фильме «Шейх», снятом несколько лет назад.

– Тогда сходи. Валентино может послужить материалом для статьи. Дай Артуру то, что он так хочет, и, возможно, он примет твою следующую идею с большей готовностью. Кроме того, я дал Вивиан слово, что скоро представлю ей ещё одну коллекцию работ, но что-то пока не выходит.

– Да… – Марвин бросил на Форстера внимательный взгляд поверх стакана. – Я заметил, что твой период маниакального рисования пошёл на убыль. Всё в порядке, дружище?

Форстер осушил свой стакан, отставил его на столик и поднялся с кресла.

– Думаю, мне нужна новая искра вдохновения.

Он погрел руки у огня, разминая тугие кольца напряжения, стянувшие запястья. Учитывая сквозняки в его спальне и сырость, злорадно липнувшую к стенам, чудо, что этой зимой он не свалился с простудой. По календарю март уже наступил, но прочувствовать наступление весны никак не получалось: день за днём Форстер просыпался под чёрным, как ламповая сажа, небом, затянутым грозовыми тучами. Голос Вивиан эхом отдавался в его голове: «Я настоятельно рекомендую вам почаще возвращаться к вашему источнику вдохновения». И тем не менее… Он этого так и не сделал. Форстер не раз приезжал на вокзал, готовый сесть в вагон поезда, и за секунду до того, как сделать решающий шаг, его охватывал внезапный страх. Что, если, увидев поместье при свете дня, он не найдёт в нём ничего волшебного? Сочтёт его совершенно обыденным? И если это произойдёт, то магия притяжения к этому месту непременно пропадёт, и вдохновение окончательно угаснет. И тогда, терзаясь сомнениями, Форстер сразу же покидал вокзал, не в силах вынести мысль, что эта поездка может лишить его ощущения волшебства.

Его размышления заглушили забарабанившие по стеклу капли дождя.

– Ну что за отвратительная погода. – Марвин вгляделся в ночь за окном гостиной. – Предлагаю следующее: несмотря на ливень, всё же присоединимся к Роуз. Уж одну ночь ты можешь себе позволить развеяться, и к тому же тебе есть что отметить. Три проданных картины за месяц! Растёшь на глазах, Форстер.

Тот в ответ улыбнулся.

– Ладно, убедил. Всё равно пока не смогу ничего закончить. Давай составим Роуз компанию в её охоте за кинозвёздами. Нам обоим не помешает сменить обстановку. – Марвин сузил глаза, и Форстер поспешил добавить: – И, разумеется, ты прав: мне есть что отпраздновать.

– Превосходно. – Марвин вскочил на ноги. – Можем идти. Дай только найти шляпу.

– Дорогие мои, вы всё-таки пришли! – Роуз радостно хлопнула в ладоши, когда Марвин и Форстер появились у дома № 43 на Джеррард-стрит. – Что думаете? – Она поднесла руки к лицу, акцентируя внимание на своей новой причёске боб-каре. У каждой персиково-румяной щеки красовался изящный завиток шоколадных волос. В широко раскрытых золотисто-карих глазах читалось волнение в ожидании одобрения.

– Очень современно, – оценил Марвин, приобняв её рукой за плечи и подтолкнув в сторону входа.

Внутри она подняла на Форстера взгляд из-под изящно загнутых подкрашенных тушью ресниц.

– Ты красавица, – подтвердил он, и Роуз прелестно зарделась.

Они спустились вниз, в расположенный на цокольном этаже танцевальный зал, на ходу снимая зимние шерстяные пальто. Роуз тут же бросилась к встретившей её подруге, и подвески из бусин гагата, которыми было украшено её расшитое бисером платье, позвякивали при каждом шаге. Воздух был насыщен дымом и джазом, и куда бы Форстер ни посмотрел, на глаза попадалось знакомое – пусть и по крайне разным причинам – лицо. В клубе «Сорок три» собирались не только знаменитости, но и гангстеры, и люди, занимавшие очень высокое положение в обществе. Поистине богатое на «улов» место для журналистов и репортёров. Марвин радостно огляделся по сторонам и, посмотрев на Форстера, вопрошающе приподнял брови.

– Выпьем?

Взяв по бокалу сайдкара, они расположились за единственным свободным столиком, когда прямо перед ним, словно материализовавшись из сверкающей толпы танцующих, появилась Роуз.

– Вы ни за что не догадаетесь, что только что произошло: Таллула Бэнкхед²⁴ предложила мне немного особого табака в уборной!

– И ты попробовала? – удивился Марвин, жадно оглядывая толпу в поисках американской актрисы. Вероятно, уже отбирал материал для завтрашней статьи.

– Совсем чуть-чуть понюхала, дорогой. Было бы невежливо отказать ей! – Роуз шокировала одна только мысль отклонить предложение голливудской звезды первой величины.

– Ну что же ты за баловница. – Губы Марвина рассекла усмешка, а вот Форстер едва не подавился глотком коктейля.

– «Баловница»? Я даже от своей бабушки такого не слышал.

Роуз расхохоталась – сладко и заразительно – и её смех был музыкой для ушей.

– Потом выпьете! Давайте потанцуем, пока играет джаз! – Она воодушевлённо прокружилась на месте и шагнула в направлении танцевальной площадки. Длинное жемчужное ожерелье на её шее раскачивалось при каждом движении, словно маятник. – Не отставайте, мальчики, – подмигнула Роуз.

Над Лондоном чернела ночь, опускаясь на сонные улицы, но в клубе бурлила жизнь. Чем дальше, тем больше мысли Форстера затуманивались коньяком, и выпитый алкоголь смешивался с чистыми водами его воображения, рисуя в голове образы: девушки, что выписывала пируэты, а после растворялась в воздухе, и серо-голубых глаз, глубоких, как бездна, в которой Форстер смиренно утопал. Он часто заморгал, возвращая себя в настоящее.

– Слушай, а где все остальные? Я думал, здесь будет много знакомых? – Форстеру пришлось кричать, чтобы Роуз расслышала его сквозь громкую музыку.

– Этель и Маргарет уехали ещё до вашего прихода. Всех ужасно выматывает эта проклятая погода. А что? – Она бросила на него любопытный взгляд. – Хотел с кем-то увидеться?

– Неужели на них не сработали твои чары, и они не захотели остаться? – Марвин протянул к ней руку, словно намереваясь огладить завитой локон у самой щеки, но, очевидно, передумал. Его пальцы мазнули по воздуху.

Форстеру тут же захотелось оставить их наедине. Но прежде чем он придумал достаточно убедительную отговорку для того, чтобы удалиться, на этаже над ними раздался пронзительный свист, который вскоре дополнил топот тяжёлых ботинок.

Роуз ахнула:

– Кажется, это облава. Так волнительно!

Сигарета почти выпала изо рта Марвина:

– Похоже на то. – Он нахмурился и обратился к Форстеру: – Подскажи-ка, который сейчас час?

Тот опустил взгляд на наручные часы, прищурился.

– Около половины третьего.

Форстер даже не обратил внимания на болезненное чувство потери, что легонько кольнуло его при виде дедушкиных часов. Они были подарены ему на двадцать первый день рождения и стали одним из немногих напоминаний о доме, которые он привёз с собой в Лондон. Через несколько недель после того, как они съехались с Марвином, Форстер с большим сожалением узнал о кончине своего деда. Сожаление со временем загноилось и превратилось в болезненный нарыв, но он так и не решился навестить семью. Не после той ссоры, что отрезала его от неё. Дом – это место, где сердцу спокойно. Поле боя, в которое обернулось место, где он родился, не могло быть домом.

Марвин выругался вслух:

– Чёртовы лицензионные законы. Нам лучше побыстрее отсюда уйти. – Он смахнул их стаканы со стола, и остатки напитков пролились на деревянный пол.

Роуз бросилась за их пальто, а Форстер оттащил Марвина подальше от места происшествия.

– Это правда было необходимо?

– Необходимо ли избавляться от улик и заметать следы? Как по мне, да. – Марвин сверкнул ухмылкой.

Они пробивали себе путь сквозь толпу гуляк, спешащих покинуть клуб. Под подошвами ботинок скрипело разбитое стекло, за спинами раздавались оглушительные свистки полицейских, хлынувших в стремительно пустеющий танцевальный зал.

Форстер и Марвин, подхватив Роуз, со смехом вывалились из клуба.

– Эх, – внезапно погрустнела та, – я так и не увидела Рудольфа Валентино.

Два дня спустя статья об облаве попала на первую полосу «Сити Стар», закрепив за Марвином его новую должность постоянного светского обозревателя.

– Не об этом я хотел бы написать, но время не стоит на месте. Может, и это изменится, – сказал Марвин, показывая Форстеру на своё имя, напечатанное на странице. Роуз с хлопком откупорила шампанское. – Наконец-то наметилось продвижение по карьерной лестнице.

На его лице появилась широкая улыбка. Марвин словно был готов объять весь мир, и Форстер живо представил, как тот добивается своих целей – одну за другой.

Следующим утром Форстер сел на первый же поезд из Лондона, ведь Марвин был не единственным, кто имел неуёмные амбиции, а ключ к исполнению мечты Форстера находился там – в Вутерклиффе.

Глава 11

Убаюкивающий стук колёс маленького поезда, мчавшего в Вутерклифф, погрузил Форстера в сон. Где-то на периферии его восприятия балерина, выполняя танцевальные пируэты, манила к себе всё ближе и ближе. Форстер вздрогнул и проснулся, к счастью, до того, как проехал свою остановку. Хотя особняк находился самое большее в часе езды от Лондона, поездка на старом поезде, пыхтящем и дребезжащем, занимала вдвое больше времени, и Форстер не мог отделаться от мысли, что когда он сойдёт на нужной ему станции, то шагнёт прямиком в другой мир.

От единственной на весь Вутерклифф платформы он пошёл пешком. В сонном городке стоял ясный голубой день. Пройдя его практически из конца в конец, Форстер направился дальше, туда, где море с рёвом разбивалось о скалы, а особняк возвышался над окрестностями, словно находясь на вершине мира. На мгновение Форстер задержал на нём взгляд. После шумной и живой городской суеты, которую он покинул этим утром, особняк и его окрестности, казалось, переносили Форстера в совершенно другую эпоху. Он словно затерялся во времени. Возникло внезапное желание прогуляться вокруг озера, расположенного между поросшим травой участком, который вёл к поместью, и диким лесом. Вид был удивительной красоты, будто перенесённый с одной из буколических жанровых картин в стиле Боддингтона²⁵. Форстера охватило внезапное удовлетворение, и по цвету, и по вкусу как ириска – тёплая, песочно-жёлтая и тающая на языке. Он улыбнулся себе под нос, возвращая к переносице съехавшие очки.

И тут же перед его мысленным взором сама собой родилась идея для картины: поместье просматривается издалека, вид на него открывается с дальнего берега озера. Шёлковые бутоны цветущих диких гиацинтов раскрываются, наполняя воздух ароматом весны, и между лепестками проглядывает медовый камень особняка.

Несмотря на конец марта, в воздухе чувствовался лёгкий морозец, от которого мелко подрагивали полевые цветы. Здесь было намного холоднее, чем в Лондоне, и даже холоднее, чем в Вутерклиффе. С тех пор как Форстер сошёл с поезда, ярко-голубое небо поблёкло до серого. Роуз непременно заявила бы, что он ступил на тропу призраков, что это был знак: в особняке всё-таки живут привидения. Находись он сейчас в Лондоне, вероятно, отмахнулся бы от её слов. Но здесь, в месте, где его вдохновение расцветало как полевые цветы, он, вероятно, мог бы поверить в невозможное. Пустые глазницы окон особняка посмотрели на Форстера в ответ, когда он оглянулся. Какие же призраки бродили по мёртвенно-тихим залам?

Форстер пошёл дальше. Ступая по камням, окаймлявшим озеро, он проследил взглядом за кромкой воды, с едва слышным плеском облизывающей берег. На поверхности отражался серый сумрак неба, и Форстер вглядывался в глубину как зачарованный, пока что-то холодное не коснулось его шеи. Рукой он потянулся ощупать то место и внезапно понял: начался лёгкий снегопад. Крохотные и невесомые хлопья снега едва долетали до земли. Они не успевали осесть ни на траве, ни на камнях, а почти моментально таяли.

Да, новая идея для картины оказалась ничуть не хуже предыдущей: таинственный особняк, просматривающийся сквозь полевые цветы, и медленно падающий снег. Пейзаж не зимний, не весенний, а изображающий какое-то зыбкое место на границе между ними. В этом месте загадочная «мёртвая» девушка продолжает жить, а секретов столько, что глубины этого озера едва ли хватит, чтобы спрятать их все под водой.

Размышляя над этим, Форстер добрёл до линии деревьев. Ветерок донёс до его слуха глубокий судорожный вздох. Так вырываются из глубин на поверхность воды утопающие: раздуваются изголодавшиеся по кислороду лёгкие, распахиваются губы и делают первый жадный глоток воздуха. Взгляд Форстера вернулся к поверхности воды. Озеро оставалось неподвижным, ни одна душа не появилась из его усеянной плывущими облаками глубины. Если бы Форстер не напрягал слух, силясь уловить хоть что-то необычное, он бы и не расслышал следующего вдоха – совсем тихого. На этот раз он смог определить, откуда именно раздался звук.

Из леса.

Снег опускался на моё обнажённое тело, мягко пробуждая сознание ото сна. Разрозненные фрагменты мыслей сплетались воедино, возвращая разуму целостность. Осознание происходящего зашевелилось во мне подобно древнему чудовищу и грубо вернуло меня в собственный облик.

По перьям прошла волна, вздымая их и обнажая бледную кожу. Длинная изогнутая шея потяжелела, заструились каскадом по спине спутанные волосы, мои вновь обретённые конечности стали резиновыми, но холода я не ощущала.

Я сделала глубокий, судорожный вдох, зацепилась за пробуждение, как за якорь. Груз воспоминаний сдавил лёгкие, затапливая меня осознанием: кто я такая и что со мной происходит. Моя жизнь – сказка, и я в ней та, кто проклята до последней клетки своего тела.

Глава 12

Форстер бросился в гущу деревьев и папоротников. Ветки над головой тянулись друг к другу, образовывая купол, словно сговорившись заслонить от него солнце. В лесу было темно и оглушающе тихо. Воображение Форстера рисовало ему скрывающихся среди деревьев призраков, память услужливо подбрасывала старые предания о тех, кто мог водиться в лесах, подобных этому – древних, не тронутых человеком. От страха перед чем-то неизвестным подкашивались ноги, и Форстер застыл на месте, подавляя дрожь и прислушиваясь. Инстинкты подсказывали ему, что с этим местом что-то не так. Звук повторился. И списать его на «просто показалось» было никак нельзя. Форстер побежал. Он петлял между деревьями, утопая ногами в поросли покрытого илом мха, пока не выбрался на небольшую поляну.

Там сидела девушка.

Совершенно нагая, она обнимала руками колени, положив на них голову. Форстер замер, потрясённый увиденным. Он успел рассмотреть камушки позвонков, спускающиеся по спине, и тающий на бледной коже снег, прежде чем поспешно отвёл смущённый взгляд. Зрелище было чересчур интимным.

Сняв пальто, Форстер осторожно, не глядя на незнакомку, приблизился к ней:

– Простите, я слышал, как вы звали на помощь… – начал он, но осёкся, зная, что она не звала ни его, ни кого бы то ни было другого. – Вы в порядке? – стараясь сделать голос как можно деликатнее, чтобы смягчить своё, возможно, несвоевременное появление, спросил Форстер.

Она вздрогнула и обернулась. Всклокоченные, спутанные волосы взметнулись от резкого движения. Форстер встретился взглядом со светлыми серо-голубыми глазами. Точно две зимние луны.

– Это же вы. Ты… – Его голос вдруг упал до шёпота. – Вы настоящая?

Её босые ступни были покрыты илистой грязью и тающим снегом. Форстер держал пальто на вытянутой руке, боясь ненароком коснуться чужой кожи. Не то чтобы он боялся её, но он, очевидно, столкнулся с миражом, призраком, и он опасался, что если прикоснётся к ней, то… Что? Убедится, что она нереальна? Или наоборот, что она очень даже реальна, живая девушка из плоти и крови, хранящая секрет иного рода, совсем не такой, какой он представлял?

Язык бегло облизал губы, она судорожно выдохнула:

– Я помню вас, – еле слышным хриплым, скрипучим голосом. – Вы были на вечеринке.

Протянутое пальто девушка проигнорировала. Не уверенный, на что именно он надеется, Форстер слегка повёл рукой, словно привлекая к нему внимание. Движение было скорее машинальным, Форстер был слишком шокирован тем, что нашёл её в глухом лесу и в таком состоянии.

– А вы погибли на «Титанике».

Она засмеялась как-то надсадно, прерывисто:

– Я не призрак.

После её слов Форстер приблизился. Он накинул пальто на её плечи под пристальным, немигающим взглядом, отслеживающим каждое его движение. Её тело оказалось осязаемым, настоящим. Разочарование длилось всего секунду, а потом схлынуло, как рябь на озере. Форстер почувствовал себя глупцом.

– Разумеется, нет.

– Я кое-кто похуже.

Форстер заколебался. Что она здесь делает, совсем раздетая? Внутри вспыхнуло острое желание защитить её.

– Мне привести кого-нибудь на помощь? – Мысль, что для этого её придётся оставить одну, ему не понравилась. Секунду-другую он всерьёз раздумывал, не взять ли её на руки и самолично отнести в безопасное, желательно хорошо обогреваемое, место, подобно герою романов Остин. Что бы ей ни было нужно, Форстер готов был это для неё сделать.

Девушка вскинула голову, вглядываясь в просветы неба, видневшиеся сквозь кроны деревьев.

– Снег больше не идёт.

Она провела ногой по грязи.

– И на земле его больше не осталось… – Её лицо исказилось в страхе. – Нет. Нет-нет-нет, ещё слишком рано!

– Вас зовут Одетта, верно? – Её захлёстывала паника, и Форстер не хотел пугать её своими прикосновениями ещё больше, но всё же вид её босых стоп заставил его стиснуть зубы. Он не мог и дальше бездействовать. Наклонившись, Форстер расшнуровал ботинки. Стянув их, он остался стоять на замёрзшей, покрытой мхом земле, укрытой лоскутным одеялом из листьев, в одних носках. Один нуждался в штопке, и Форстер понадеялся, что сей факт останется незамеченным для Одетты.

Взгляд девушки лихорадочно метался из стороны в сторону: с неба на деревья, с земли на Форстера. Дыхание стало быстрым и поверхностным.

– Детта, – поправила она. – Вы должны немедленно уйти. Снег растаял так же внезапно, как и выпал, и у меня… – её голос сорвался, – совсем не осталось времени.

– Прошу, позвольте мне проводить вас, я хочу помочь. Вы живёте где-то поблизости? В Вутерклиффе? – Форстер подвинул к ней ботинки. – Пожалуйста, не бойтесь, я только отведу вас домой.

На той фотографии из газетной вырезки Одетта вместе с семьёй стояла перед особняком, однако сейчас тот был закрыт на замок и, очевидно, пустовал.

– Нет, это поместье – мой дом. – Она закрыла глаза. У ресниц блеснула одинокая слеза и тут же покатилась по щеке. – А теперь вы должны уйти. Уходите, пока этого не сделала я.

– Значит, и те вечеринки организуете вы, – сделал вывод Форстер. За этим осознанием последовало облегчение: в своих догадках он был довольно близок к правде. Он приготовился поднять её на руки, отнести домой, подальше от стужи и сырости; разжечь огонь в камине и прогнать сковавший её тело холод.

Но Детту начала бить крупная дрожь.

– Уверяю, вам не нужно меня бояться, – ласково сказал Форстер, застыв на месте. – Я никому не раскрою вашей тайны. Всё, чего я хочу, это отвести вас домой.

Дрожь усилилась, у Детты подкосились ноги, и она повалилась на землю.

– Что происходит? Как мне помочь? – Паника Форстера с каждым мгновением становилась всё сильнее, пока он испуганно наблюдал, как Детта бьётся в конвульсиях. Он никогда ранее не оказывал помощь человеку в тяжёлом состоянии, и собственная беспомощность ужасала.

Его дедушка открыл в Нортгемптоне врачебный кабинет, и, хотя Форстер носил его наручные часы, он не обладал ни каплей его познаний в медицине. Форстер не успел даже подумать о том, что он мог бы в теории предпринять. Кожа Детты покрылась пятнышками и на его глазах стала сизо-серой. Словно зима протянула к ней холодные руки и поймала в замок из пальцев, намереваясь запечатать во льдах прекраснейшую из девушек.

«Я кое-кто похуже», – предупреждала Одетта. И он не поверил ей.

«Поместье заброшено», – шептались люди. Неужели это, чем бы оно ни было, являлось причиной, по которой двери особняка закрыты в течение года?

Это… та тайна, которую он вот-вот разгадает? Форстер хотел дотронуться до Детты, но вовремя заметил, что с её шеей что-то происходит. Что-то, что он был не в силах осознать, как бы ни старался.

Эта тайна принадлежала окружающему их древнему лесу. Шумели вокруг высокие тисы и старые дубы, перешёптываясь о невозможных, немыслимых вещах. Их ветви тщательно укрывали тайну от чужих глаз, доверяя её лишь сияющему диску луны ночью и вздыхающему плеском воды озеру днём.

А теперь доверили её и Форстеру.

Детта уставилась на него широко распахнутыми глазами.

Под весом обретённого знания Форстер ахнул и отшатнулся, оседая на землю.

Шея Детты неестественно удлинилась, сияющие глаза полностью заволокло чернотой. Бездонной, без единого просвета, без единой звёздочки, которая могла бы осветить Детте путь. Чернотой, которую целиком, до краёв, заполняло горе, печаль и тоска по утраченному. Детта съёжилась, уменьшилась у него на глазах, теряя себя и свой прежний облик. Рыжеватые локоны выцвели, белой шёлковой рекой заструившись вниз по шее. Кожа покрылась перьями кремового цвета.

Детта превратилась в лебедя.

Глава 13

Форстер не помнил, как в тот день добрался до Лондона. Его последнее воспоминание было о девушке, что обратилась лебедем и заскользила по водной глади озера так, словно всегда была птицей и никогда – человеком. А не привиделось ли ему всё это?.. Оделся Форстер в тот день не по погоде, и зловещий холод наверняка просочился сквозь его одежду и пропитал кожу и кости. Быть может, дело действительно в переохлаждении. Каждый раз, как Форстер пытался выстроить цепочку из разрозненных смутных воспоминаний и собрать всю картину произошедшего целиком, он терялся в тумане своего сознания. Он вспомнил, как сел на постели, когда Марвин принёс ему горячий бульон и запричитал, точно курочка-наседка, проверяя температуру. Форстер не мог перестать видеть в людях птиц. Марвин озабоченно кудахтал, когда смотрел на градусник. Роуз с её ангельским голоском, так подходящим её нраву, заливалась соловьём, упрашивая его остаться в кровати и отдохнуть.

Но люди не могли быть птицами, то, чему Форстер стал свидетелем, было ненормальным. Не должно было быть возможным. Он не стал рассказывать Марвину историю о девушке, кожа которой на его глазах покрылась пушистыми перьями, а руки – обратились в крылья. Невероятную сказку, которая незаметно воплотилась в реальности. Он не стал рассказывать ему и о том, что владелицей поместья и хозяйкой вечеринок была таинственная балерина. Последним, впрочем, он не делился по той причине, что не был уверен, не плод ли это его воображения.

– Хотя эта часть может ведь быть правдой, верно? – спросил он Роуз, когда та внезапно появилась в спальне, поднеся стакан к его пересохшим губам.

– Тише-тише, не изводи себя переживаниями, дорогой. – Роуз отставила стакан и положила что-то холодное на глаза Форстера. – Отпусти все мысли и постарайся немного поспать.

Форстер провалился в сон, где под лунным светом раздавались прерывистые, судорожные вдохи. Где таял снег, который потом стекал в волшебное озеро, а то становилось всё глубже и глубже. Где девушка с серо-голубыми глазами и большими крыльями не могла взлететь, сколько бы ни пыталась. Крылья, намокнув, потянули её вниз, и она утонула, погрузившись в черноту его вод.

Форстер резко открыл глаза. В прихожей горела единственная лампа. На нетвёрдых дрожащих ногах, как у новорождённого фавна, он ввалился в гостиную. Марвин подскочил от испуга, отбросив газету, которую читал.

– У меня сейчас чуть сердце не остановилось! – Он подхватил друга, помогая удобно устроиться на кресло. – Не ожидал, что ты так быстро встанешь на ноги… У тебя был сильный жар.

– Как долго я… – прохрипел Форстер и закашлялся. Марвин метнулся на кухню и вернулся со стаканом воды.

– Ты был прикован к постели последние две недели. Я вернулся после работы, а ты уже лежал в лихорадке и бредил о каких-то птицах.

Две недели?

Форстер с благодарностью отпил из стакана и устало потёр лицо, ещё более сбитый с толку тем, что с ним произошло за это время.

Достигнув своего апогея, весна разнесла по улицам города и выстлала тротуары бледно-розовыми лепестками вишни, что нежились под солнечными лучами, припекающими сильнее день ото дня. Наступило лето, пообещав принести в Лондон духоту.

Светские газеты пестрели фотографиями богачей, отправившихся на роскошные прибрежные курорты, где можно бездельничать у бирюзовых вод и пить, пока луна не воссияет высоко в небе. Вызванные лихорадкой образы продолжали беспокоить Форстера из-за того, что он увидел в лесу в тот день. Но, несомненно, именно зарождающаяся болезнь, обрушившаяся на него во время его поездки, спровоцировала все эти бредни. Он попытался отогнать их от себя всеми силами.

– Довольно, – объявила Роуз, ворвавшись однажды утром в их квартиру. – Все уважающие себя люди уже давно покинули город, и я ни дня больше не собираюсь здесь задерживаться в эту адскую жару только из-за твоей невыносимой гордости, Марвин.

Марвин, сидевший напротив Форстера в их маленькой гостиной, опешил.

– И под невыносимой гордостью ты подразумеваешь мой отказ участвовать в благотворительной акции, которую ты…

– Это не «благотворительная акция», – Роуз решительно упёрла руки в бока, – а моё эгоистичное желание. Благотворительность не может произрастать из эгоизма, так что собирайте чемоданы, мальчики, наш паром отправляется на закате. – С дьявольской улыбкой на губах она обмахнулась тремя билетами, как веером. – Мы отправляемся в небольшое путешествие к моей дорогой двоюродной бабушке на юг Франции. Я уже сообщила ей о нашем скором прибытии, не собираешься же ты, в самом деле, расстроить столь пожилую леди?

Форстер не смог удержаться от улыбки. Роуз почти не говорила о своём наследстве, но из тех обрывочных сведений, которыми она делилась сама или которые он узнавал из газет, ему было известно, что она является дочерью судоходного магната и чрезвычайно богата. Мысль о чистых голубых водах и всех прелестях континента была слишком привлекательной, чтобы ей сопротивляться.

Марвин недовольно застонал:

– Ро-о-оуз…

– И это то, что нужно нашему милому Форстеру для полного выздоровления, – припечатала Роуз. – Не волнуйся, продолжишь злиться на меня, когда мы прибудем во Францию!

Глава 14

Престарелая двоюродная бабушка Роуз оказалась особой утончённых манер за шестьдесят, которая проживала со своей давней подругой на вилле, построенной в XIX веке в стиле Belle Époque²⁶ и расположенной на возвышенности на Кап д'Антиб.

– Чувствуйте себя как дома, – сказала Элси, когда они, в помятой дорожной одежде и с пустыми желудками после долгого путешествия, прибыли на виллу. – Я велела подготовить вам комнаты, ужин будет подан в восемь.

Комната для гостей, выделенная Форстеру, была светлой и просторной, в лимонных и кремовых тонах, с каменным балконом, с которого открывался потрясающий вид на побережье. Мягкий климат Кап д'Антиб даже за столь непродолжительное время уже успел положительно сказаться на кашле, мучившим лёгкие Форстера после лихорадки. Он прилёг отдохнуть и не просыпался, пока его не разбудил тихий стук в дверь.

– Дорогой, спускайся ужинать с нами, – позвала Роуз. Форстер надел льняной костюм, нахлобучил на голову мягкую шляпу и отправился на поиски остальных.

Все собрались за столом на большой террасе с видом на море, сверкавшее в лучах ленивого вечернего солнца. Элси, чьи серебристые волосы слегка выбились из-под шёлковой косынки, жестом пригласила его присесть. Она представила его своей подруге Сильви, француженке лет сорока с копной тёмных волос и задумчиво-философским взглядом.

К тапенаде и свежему хлебу вскоре подали розовое вино.

– Форстер, ты ни за что не поверишь, что нам только что сообщила Сильви, – охваченная волнением Роуз повернулась к нему. – Кажется, в Отеле Дю-Кап остановилась группа особых гостей.

– Не удивлён их выбору, – Форстер лениво потянулся за своим бокалом, – я мог бы жить здесь круглый год.

– Погоди, ты ещё не знаешь, кто теперь живёт с нами по соседству. – Проблеск интереса в глазах Марвина действительно интриговал.

– Пикассо! Как волнительно, не правда ли? – просияла Роуз. – Только подумай, ты мог бы завести с ним знакомство, Форстер. О, дорогие, давайте попробуем достать приглашения на одну из их вечеринок, прошу! – Она умоляюще взглянула на Марвина из-под пышных ресниц, и тот поспешно откашлялся, маскируя свой влюблённый взгляд.

– Конечно, давайте, – согласился он, но его первая реакция не ускользнула от внимания Элси.

– Среди гостей должны быть и другие художники и писатели, – добавила Сильви. – Хемингуэй, к примеру, хотя его, конечно, вы скорее встретите в баре.

Открывшаяся ему возможность была столь же очевидна, как голубизна неба. У Форстера закружилась голова от накатившего на него понимания. Быть может, ему вовсе не нужно было ломать себе голову над тем, что скрывал тот продуваемый всеми ветрами особняк в Англии. Быть может, есть и другие места, где он сможет почерпнуть вдохновение. Что может быть лучше, чем провести лето по соседству с самим основателем кубизма?

Юг Франции благоухал соснами и травами, а над известняковыми холмами резвился солёный бриз. Форстер писал пейзаж, в котором Роуз и Марвин наслаждались неторопливыми прогулками по пляжу, держась за руки.

– Вы неплохо рисуете, – как-то раз похвалила Элси, выйдя на террасу с двумя чашками кофе, одну из которых Форстер с благодарностью принял. – Весьма и весьма неплохо, – она улыбнулась, рассматривая живописный пейзаж: как на холсте, так и раскинувшийся за пределами балкона.

– Я рад, что вам нравится, поскольку планировал подарить вам эту картину. Примите её в качестве моей скромной благодарности за то, что позволили остановиться в вашем доме.

– Очень мило с вашей стороны. – Уголки губ Элси поднялись выше, она явно осталась довольна услышанным. Затем женщина указала на Роуз и Марвина, веселившихся на пляже. Ветер доносил крики и смех Роуз, за которой гонялся Марвин, брызгая в неё водой. – Что вы скажете о них?

– Он влюблён в неё с первой встречи. – Форстер отложил кисти и присоединился к Элси, наблюдая за парочкой. – А вот природа чувств Роуз не настолько очевидна.

Элси поджала свои идеально накрашенные красной помадой губы.

– Однажды она призналась мне, что никогда не выйдет замуж. Интересно, переменит ли она своё мнение его стараниями?

Сердечная привязанность Марвина для Форстера была неизбывным поводом для беспокойства.

– Чего хотел бы её отец? Чтобы она вышла замуж за титулованного или обеспеченного мужчину? – В конце концов, Роуз была богатой наследницей.

– Ох, вовсе нет, ничего подобного. – Элси сделала осторожный глоток кофе. – Если вы ещё не заметили, мы не из тех семей, что соблюдают все принятые в обществе правила. Особенно те, что не имеют никакого смысла. Мы, дорогой, не семья потомственных богачей с высоким статусом, мы всего добились сами, – её глаза лукаво заблестели, и Форстер расслабленно рассмеялся. Однако момент лёгкости длился недолго: уже через пару мгновений выражение лица Элси вновь стало серьёзным. – Мать Роуз умерла при родах, и это сильно отразилось на её отце. Он так и не оправился от потери. Роуз – его единственная дочь, они с ней необычайно близки. На моей памяти ни один отец так не лелеял свою дочь, как Эрнест. И в ответ Роуз крайне к нему привязана. Только очень серьёзное, глубокое чувство заставит её покинуть отчий дом.

– Мне очень жаль. Я этого не знал, – прошептал Форстер, делая ещё один глоток кофе и продолжая поглядывать на отдыхающую у воды пару.

По мере того как сменяли друг друга летние деньки, кашель Форстера постепенно сходил на нет, а затем и вовсе исчез. Он достаточно окреп, чтобы присоединяться к Марвину и Роуз в их долгих прогулках, устраивать пикники с хрустящими багетами, кусочками рокфора с прожилками цвета морской волны и спелыми грушами, с которых по пальцам стекал сок.

Однажды вечером они с комфортом устроились на песке, наблюдая, как лунный свет танцует на лижущих берег волнах. Высоко над ними кружил сокол. Форстер с интересом следил за ним: хищная птица парила в небе, а потом, выследив добычу среди сосен и высоких трав, стремительно пикировала вниз.

– Это место – настоящий рай, – вздохнула Роуз. – Может, и я буду здесь когда-нибудь жить. Вы знали, что у Эдит Уортон²⁷ дом неподалёку? Я обожаю её «Эпоху невинности».

Марвин отправил в рот парочку мадленок²⁸:

– Не знаком с этим романом. Я предпочитаю захватывающие приключенческие истории и остросюжетные детективы. – Он прервался, заметив движение Роуз. Та потянулась и с упоением откинулась на спину, уставившись в усыпанное звёздами небо.

Форстер уже собирался придумать какую-нибудь отговорку и удалиться, чтобы оставить их наедине в надежде, что чудесный вечер окажет на них своё волшебное влияние, когда Сильви окликнула их с балкона.

– Я раздобыла нам приглашения, mes cherries!²⁹

Их компания из пяти человек отправилась на Ла-Гаруп, симпатичный маленький пляж с кристально чистой водой, обращённый на северо-восток. Здесь собралась большая группа гостей, в основном американцев, которые живо беседовали и смешивали коктейли на освещённом фонарями песке.

– Там Сара и Джеральд Мёрфи³⁰, – шёпотом пояснила Роуз, после чего, окинув собравшихся беглым взглядом, направилась в сторону именитой пары вместе с Элси, чтобы представиться.

Форстер заметил среди гостей Пикассо с Ольгой, его молодой русской женой и музой, но крайне не вовремя давшее о себе знать смущение заставило его врасти ногами в песок.

– Добавит тебе храбрости. – Как всегда всё понимающий Марвин протянул ему коктейль «Манхэттен», и Форстер выпил его одним махом. Он вернул бокал Марвину и, пока новообретённая храбрость не испарилась, направился к Пикассо. Стоило мужчине поднять на него взгляд, как Форстер тут же сменил курс и вернулся к Марвину.

– Нет, я не могу, заговорить с ним – выше моих сил. – Он взял второй «Манхэттен» у вытаращившегося на него в удивлении друга.

– Ну тебе лучше их найти и придумать, что ему сказать, потому что он идёт сюда.

– Что?! – Форстер чуть не подпрыгнул на месте от испуга.

– Художник? – Пикассо жестом указал на руки Форстера. Въевшуюся краску с пальцев и из-под ногтей ему, как ни старался, не везде удалось отмыть.

Язык присох к нёбу, и отвечать за друга пришлось Марвину:

– Да, – он прочистил горло, – да, он художник. И довольно хороший. Написал много пейзажей за то время, пока мы здесь отдыхали.

– Хм, пейзажей. – Пикассо прикурил сигарету и сделал глубокую затяжку. Его лицо было живым на эмоции, очень выразительным. Благодаря своей мимике он мог передать то, чего не мог облечь в слова малознакомого ему английского языка. Этот человек был легендой, и Форстеру с трудом верилось, что он находится в шаге от него. Пикассо с детства считался гением, а теперь стоял в авангарде совершенно новых течений. Он был больше, чем просто художником; он был движущей силой искусства как такового. Революционером.

– Твоя страсть – пейзажи?

– Я бы так не сказал, – продолжил Марвин. – Есть одна девушка… – он затих, искоса бросив на Форстера лукавый взгляд.

– Девушка, значит. – Сигарета между губ Пикассо слегка дёрнулась. Он обменялся понимающими взглядами с ухмыляющимся Марвином. Манеры Пикассо сложно было назвать изысканными, скорее свойскими. Форстер считал его чрезвычайно харизматичным, он был не в силах отвести взгляд от глаз напротив, настолько тёмных, что они казались почти чёрными. По ним было непросто понять, что думает великий художник. – Она твоя муза?

– Наверное. – Форстер наконец отмер. – Не могу понять, вдохновляет ли меня её образ или преследует.

– Она тебе снится? – Лицо Пикассо исказила весёлая улыбка.

Мысли Форстера вернулись к его вчерашнему сну о балерине, которая крутила пируэты, пока у неё не выросли крылья и она не взлетела прямо к огромной жемчужине луны. Ответ на вопрос, очевидно, можно было прочесть по его лицу.

– Ты хочешь рисовать, когда видишь её?

– Ну да… – Форстер замялся. Он не раз просыпался с подрагивающими от желания творить пальцами. В моменте ему ничего не хотелось так же сильно, как передать кремовой краской изящную форму перьев. И всё же он сдержался, вместо этого нарисовав другой вид с террасы. Ему стоило двигаться дальше, а не забивать себе голову видениями о девушке, превращающейся в лебедя.

Пикассо хохотнул:

– Тогда не отпускай её.

Он неторопливо удалился, качая головой. Мимоходом он подозвал к себе официанта, взял себе ещё выпить, махнул рукой, прося добавить музыки. С его возвращением вечеринка словно оживилась.

– Кажется, мне надо немного отдохнуть. – Форстер плюхнулся на песок подальше от шума, зажжённых свечей и выделенных для гостей стульев и покрывал. Зарывшись пальцами в песок, он сконцентрировался на неспешно накатывающих на берег волнах. Быть может, если он будет очень внимательно и очень долго смотреть на блуждающий по морской глади лунный свет, он очистит свои мысли в достаточной степени. И тогда он не останется наедине с тем, в чём не хотел признаваться самому себе. С тем, на что указал Пикассо. Пейзажи были не его направлением. Они не трогали струн его души. И его последние работы явственно это демонстрировали: Вивиан бы разочарованно назвала их пустыми, лишёнными смысла.

Марвин со вздохом опустился рядом.

– Знаешь, он прав. У тебя получаются красивые пейзажи, это правда. Я бы даже сказал, превосходные. Но когда я смотрю на них, я не могу понять, что ты чувствовал, когда их писал. Прости мне эти слова, дружище, но в них нет той искры, которую ты так хотел передать.

Форстер только закрыл глаза и откинулся на песок.

– Не будь к себе строг. Ты долго оправлялся после болезни, но ты обязательно вернёшь себе эту искру, – уверенно добавил Марвин, прежде чем замолчать.

Звуки вечеринки отошли на задний план: звон бокалов, смех и болтовня на нескольких языках. Остался лишь шум волн. Форстер только что познакомился с одним из величайших художников их времени; он должен был лучиться вдохновением и энергией, а не переваривать в себе беспокойство, охватившее его с тех самых пор, как у него спала температура.

Пусть он и не был уверен в том, что именно увидел в тот день несколькими месяцами ранее, что-то он всё же увидел. Игнорировать этот факт в последнее время становилось всё труднее и труднее. Форстер и сам хотел стать великим художником, а великие художники не прячутся от того, что их вдохновляет. Они гонятся за этим. Впускают источники вдохновения в свою жизнь, даже если это причиняет им боль. Особенно если это причиняет им боль. Тогда они выплёскивают эту боль в своих работах до тех пор, пока не начинают понимать её лучше. Теперь, когда Форстер набрался достаточно сил, чтобы противостоять тому, что его ждёт, в нём поселилась новая решимость. Он разберётся в том, что именно произошло тогда в лесу. И раскроет тайну Одетты Лейкли.

– Возможно, я просто готов вернуться в Лондон.

Глава 15

После того как они вернулись с Лазурного Берега, Форстер даже не стал до конца распаковывать чемодан. При первой же возможности он отправился в Вутерклифф, преисполненный решимости раскрыть тайну, которую бережно хранили озеро и узловатые ветви леса.

Деревенский воздух приятно пах персиковой жимолостью. Поместье благоухало лавандой и пестрело многообразием цветущего летнего разнотравья и обилием гортензий. Море из цветов вокруг придавало каменным стенам особняка лёгкий розоватый оттенок. Форстер прошёл мимо неработающего фонтана, в котором зеленела стоячая вода, и направился прямиком к границе леса. Самые верхние ветви деревьев облюбовали певчие птички, а нижние целиком покрыл мох. В солнечных лучах цвели маргаритки и дикая герань, крохотными жёлтыми головками среди сочной травы мелькали лютики. Под не пропускающим свет пологом из крон древних исполинов, там, где синели и сгущались тени, виднелись полчища разлохмаченных шляпок чернильных грибов. Форстер пробирался сквозь перешёптывающийся на ветру лес, пока не заметил впереди мерцающее бликами озеро.

Его водная гладь была пуста, за исключением пары кувыркающихся у самого берега уток, наслаждающихся летним теплом. Форстер подождал некоторое время, но Одетта так и не появилась. Ни в человеческом облике, ни в лебедином, и Форстер в который раз пришёл к мысли, что, возможно, увиденное было лихорадочным бредом. «Нет, это поместье – мой дом», – сообщила в тот день Одетта. Охваченный внезапным приступом любопытства, которое затопило его воображение ослепительно-жёлтым цветом, Форстер направился к особняку, намереваясь разгадать тайны, сокрытые за его медовой каменной кладкой. На стук в парадную дверь никто не ответил, а заглядывание в окна привело его к тому же выводу, что и сплетников: особняк пустовал, как и в прошлый раз, когда они с Марвином тайком проникли внутрь.

Форстер обошёл здание кругом.

На втором этаже было приоткрыто окно.

Быть может, он оставил его открытым во время своего последнего визита? Он попытался вспомнить, но все детали воспоминаний меркли по сравнению с тем, что случилось на озере. Меркли по сравнению с ней. Одетта была прекрасна, как солнце, луна и все звёзды на небосводе, и заворожённый Форстер ощущал свою полную беспомощность перед колдовством её чар. Плющ кружевом вился по стене до самого окна, и Форстер на пробу потянул за несколько стеблей. Не дав себе времени усомниться, не делает ли он глупости, и передумать, он полез по ним вверх. Очки съехали на самый кончик носа, когда он протиснулся внутрь. Помещение, в котором он оказался, было неизведанной ранее гостиной. Медленно поднявшись, он осмотрелся.

Судя по всему, отделку этой комнаты совсем недавно обновили. Она была светлой, в розовых и кремовых тонах, стены хранили аромат свежей краски, а старинное французское зеркало над каминной полкой – запах полироли. Кое-что привлекло его внимание: половинка разорванного листа бумаги, едва касавшаяся зеркала своими рваными краями. Форстер взял её в руки. Это был кусок выцветшей афиши в красно-золотых тонах, и на мгновение ему подумалось, что она была оставлена там специально для него. Чтобы Форстер нашёл её, как первую хлебную крошку, которая укажет путь через самый дремучий лес.

Разрыв шёл ровно посередине, Форстер смог прочитать лишь фрагмент:

ЧУДЕС

АРТА

вы никогда не забудете!

в продаже.

В верхнем углу на трапеции раскачивался воздушный гимнаст, а внизу темнели ряды елей. В самом центре золотой сцены, которая была разорвана пополам, взгляд безошибочно нашел её. Одетту. Она была примерно того же возраста, что и на фотографии в статье о «Титанике». Хотя это была только половина изображения, её нельзя было не узнать. Её серо-голубые глаза неотрывно смотрели на Форстера, и он не мог отвести взгляд. Околдован. Точно околдован. На ней было простое белое платье из воздушного тюля, которое делало её образ странно уязвимым на фоне лесной темноты, и он мысленно вернулся на четыре месяца назад, в тот день, когда увидел Одетту сидящей на берегу озера в грязи, среди корней и мха. Воспоминание внезапно обрело чёткие контуры и наполнилось насыщенными красками: белые перья заструились по её спине, рукам и ногам и словно перенесли её в другую реальность. Сомнения Форстера рассеялись как дым. Это должно было быть правдой, сам он попросту не мог такого придумать.

– Кто же ты такая?

За дверью что-то скрипнуло.

Форстер в спешке сунул обрывок афиши в карман пиджака.

– Одетта? – позвал он и, позволив себе робкую надежду, открыл дверь.

В погружённом во мрак коридоре оказалось мертвенно, как-то по-зловещему тихо. Только танцующие в единственном луче солнца пылинки нарушали покой застывшего во времени коридора. Холодок, оставляя на коже мурашки, спустился по позвоночнику. Форстера передёрнуло.

– Одетта? – позвал он снова, на этот раз тише, на грани выдоха. Ответа не последовало.

Не желая и дальше быть непрошеным гостем, Форстер выбрался на улицу тем же путём – через окно, убеждая себя, что просто дом оседает.

Глава 16

Затянувшееся молчание Марвина было оглушающим.

Форстер озадаченно оглядел своё последнее творение, раздумывая, что же могло вызвать такую реакцию.

– Надо понимать, картина тебе не нравится? – не обнаружив ничего из ряда вон, сдался Форстер.

– Напротив, я рад, что к тебе вернулась твоя искра, в этой картине есть чувства. – Марвин прикурил сигарету, и по комнате распространился аромат пряного табака. – Однако меня несколько беспокоит твоя зацикленность на этой девушке. Вы виделись всего один раз, а ты уже утвердил её на роль своей музы.

Между бровей Форстера залегла складка.

– Это уличные артисты в Ковент-Гарден. – Он ещё раз взглянул на холст. На создание картины его вдохновило красочное представление, свидетелем которого он случайно стал неделю назад. Музыканты играли для восхищённой толпы, а несколько танцоров-акробатов парили на фоне мрачных и таинственных декораций: лошадей с повозками, автомобилей и шумных магазинов, выполненных в тонах жжёного кофе и бронзы с красным отливом. Сцена вышла угрюмой и атмосферной, и Форстер даже не ожидал, что Марвин не оценит её по достоинству.

– Взгляни на эту девушку, – Марвин постучал пальцем по раме. Прямо над тем местом, где была изображена одна из зрительниц, что придерживала своего спутника за локоть, повернувшись к нему с выражением неописуемого восторга на лице. С губ Марвина сорвалось облачко дыма. – Точнее, на то, насколько детально прорисованы её глаза. Никого не напоминают? Такие же глаза можно увидеть и вот у этой женщины. – Он подошёл к нагромождению прислонённых к стене холстов, занимавших неприлично много места в и без того небольшой квартире, перебрал их и извлёк нужный. – А тут, – он развернул следующий холст, – просто невозможно не узнать волосы той балерины: та же причёска, тот же цвет.

Он бросил на Форстера многозначительный взгляд и показал ещё один.

– И напоследок вот этот, с артистами кордебалета, исполняющими «Лебединое озеро», приглядись – снова те же самые глаза, только теперь на меня смотрит чёртов лебедь.

Марвин разжал пальцы, и холсты с глухим стуком ударились о стену.

Форстер проследил, как взвившаяся вверх пыль от штукатурки опустилась на верхнюю картину. На мгновение это напомнило о кружащейся в воздухе одинокой снежинке, и его сразу же пронзила острая тоска по другому времени, по другой ночи.

– Источник твоего вдохновения превратился в навязчивую идею. Одержимость, понимаешь? – продолжил Марвин. – Меня очень тревожит, что, если вы больше не встретитесь, твоя жажда творить, которой ты горел последнее время, снова угаснет.

– Чего ты от меня хочешь? – Форстер опёрся руками о портал камина. Уставился в засыпанный золой очаг. На прошлой неделе он посетил книжный магазин «Фойлз»³¹ на Чаринг-Кросс-роуд и вернулся оттуда с двумя новыми приобретениями: «Лебеди на Британских островах» и «Лебеди: большая иллюстрированная энциклопедия». Сейчас книги покоились у него под кроватью, спрятанные от чужих глаз. Но если их было легко держать в секрете, то мечты, мысли и воспоминания – нет. Они, просачиваясь сквозь щетинки кистей, прокрадывались на холсты, незримо, словно воры в ночи. Пусть Форстер отчётливо помнил, как на его глазах Одетта превратилась в лебедя, его рациональная сторона твердила, что это видение стоит списать на лихорадочный бред. Так что Марвин не узнал о том, чему Форстер, вероятно, стал свидетелем. Не узнал он и о том, что, судя по всему, хозяйкой большого пустующего особняка, чьё внутреннее убранство покрыто слоями пыли, была та загадочная балерина. И она же организовывала эти грандиозные вечеринки каждую зиму. Её тайна и та ложь, что он себе позволил, чтобы её защитить, тесно сплетались, образуя незыблемую основу – ядро у него внутри. После каждого разговора, в котором они с Марвином затрагивали эту тему, беспокойство Форстера обострялось, напоминая оголённые провода высокого напряжения. И всё же в первую очередь он думал об обнажённой Одетте в снежном лесу, лишившейся своего человеческого облика у него на глазах. Думал о той разорванной афише с юной Одеттой, танцующей посреди мрачного дремучего леса, которую он рассматривал каждую ночь в попытке понять, из каких секретов была соткана её жизнь. И раз за разом приходило осознание: ни один из этих секретов он никому не должен раскрывать.

– Просто… будь осторожен, – вздохнул Марвин. – Я навёл справки об этой балерине, узнал, что она танцует на каждой вечеринке, но сверх этого никто о ней ничего не знает.

Пальцы Форстера неосознанно сжались сильнее.

– Разумеется, ты будешь первым, кому я всё расскажу, если мне удастся что-нибудь о ней раскопать. До тех пор прошу тебя: перестань заниматься обожествлением одной женщины, не делай её своей единственной музой. Подумай о себе и своём счастье. Когда ты последний раз по собственной инициативе приглашал какую-нибудь девушку на танцы?

– Я приглашал Джулию. – Форстер погрузился в воспоминания, – весной после переезда в Лондон. Почти два года назад.

Джулия была симпатичной медсестрой с чудны́м чувством юмора. Они хорошо проводили время вместе, очарованные друг другом. Но по прошествии нескольких месяцев она призналась, что Форстер утомил её бесцельным дрейфованием по течению жизни, и на этом их пути мирно разошлись.

– А после неё? – Марвин выгнул бровь. – Ты что, принял обет воздержания от общения с женщинами, пока снова не встретишься с этой балериной?

У Форстера не было ответа на этот вопрос. Чем дольше он молчал, тем более густой становилась тишина между ними. Форстер безмолвно подхватил свою шляпу, ключи и покинул квартиру.

Марвин догнал его уже на улице, придерживая соскальзывающую с набриолиненных, зачёсанных назад волос шляпу.

– Форстер, подожди. Прости меня. Я сделаю вид, что ничего не смыслю в искусстве, так что, если ты выбрал эту женщину в качестве своей музы, – он развёл руками, – кто я буду такой, чтобы говорить тебе, как тебе следует к ней относиться? Кроме того, я и сам влюблён в девушку, которая даже не подозревает о серьёзности моих чувств. Я… не хочу, чтобы тебя постигла та же участь, вот и всё. – Марвин приобнял Форстера за плечи. – Братья?

– Братья, – повторил Форстер. Пообещал. Оболочка ядра, ставшего вместилищем переплетения тайны и лжи, медленно, но неумолимо разрасталась. Скоро она затвердеет и превратится в камень. И, к сожалению, в таких случаях, чтобы добраться до того, что спрятано внутри, камни раскалывают – а это невозможно сделать, не причинив боли.

– Роуз, Чарльз и Нэнси пригласили нас сегодня вечером в какой-то новый клуб. Что скажешь? Мне нужен свежий материал для колонки, а ты уже сто лет не выбирался из дома.

Это правда. Форстер был одержим. Да и кто бы не был на его месте?

– Я с вами. Только закончу с делами.

Форстер проехал несколько остановок по линии Пикадилли, высадился на Грин-парке и направился в Лондонскую библиотеку, расположенную на площади Сент-Джеймс, в которой у него был оформлен читательский билет. После приобретения им членства к библиотеке, зданию в якобинском стиле, как раз достроили семиэтажное крыло. Какое-то время Форстер наслаждался всеми благами членства и с удовольствием блуждал по лабиринтам книжных стеллажей, погружаясь в тихий мир литературы и время от времени натыкаясь на что-то вдохновляющее. Потом он находил себе другое занятие и благополучно забывал о библиотеке на несколько месяцев. Этот цикл повторялся из раза в раз. Сегодня, впрочем, он целенаправленно пришёл сюда за ответами.

– «Чудес», «чудес»… – бормотал Форстер себе под нос, зарываясь пальцами в кудри и взъерошивая их. Он догадался, что в строчке «в продаже» наверняка было пропущено слово «билеты», но билеты на что? Имеющейся информации катастрофически недоставало.

– Похоже на афишу циркового представления. – Библиотекарша постучала по парящему воздушному гимнасту отполированным ноготком.

– Может, вы когда-нибудь слышали об этом «Цирке Чудес»? По моим подсчётам, он гастролировал где-то в период с тысяча девятьсот двенадцатого по тысяча девятьсот четырнадцатый год.

Она подпёрла щёку рукой и придвинулась поближе, чтобы ещё раз взглянуть на обрывок афиши. Наклонила голову в задумчивости, и её иссиня-чёрные волосы упали на лоб. Библиотекарша заправила непослушные прядки за уши, затем подняла палец и вышла из-за отполированной кафедры выдачи литературы, за которой работала, когда к ней подошёл Форстер.

– Подождите минуту, сейчас вернусь. – Слабые нотки южноиндийского акцента придавали её словам музыкальности.

Форстер облокотился на кафедру и оглядел читальный зал. Это было огромное помещение с высокими окнами и колоннами, создававшими ощущение торжественности, некой помпезности – не просто читальный зал, а место почитания знаний. Форстер забарабанил пальцами по дереву: ему не терпелось найти ответы, которые ускользали от него, и продолжить свои поиски.

Библиотекарша вернулась, качая головой:

– К сожалению, я не нашла ни одного упоминания «Цирка Чудес». Впрочем, есть множество других спектаклей и постановок такого сорта, – она одарила его ироничной улыбкой. – Уверены, что ничего из этого вас не заинтересует?

– Боюсь, все другие спектакли и постановки для меня недостаточно чудесны. – Форстер скрыл своё разочарование за ответной улыбкой. Одетта вновь ускользнула, подобно просыпавшемуся сквозь пальцы песку. – Не подскажете, где ещё я мог бы поискать информацию?

Девушка погрузилась в раздумья. Прядки вновь упали на лоб, и она машинально убрала их с лица.

– Вполне возможно, что этот цирк гастролировал не в масштабах всей страны, а только по одному региону. На вашем месте я бы попробовала поговорить с людьми, которые глубоко интересуются этим вопросом. Быть может, поискала другую труппу артистов, которые хорошо разбираются в истории циркового искусства?

– Попробую поискать, благодарю вас. – Он надел шляпу, кивнул головой в знак прощания и покинул библиотеку.

Время текло, как вязкий мёд, растягивая дни в недели, превращая недели в месяцы. Форстер неустанно искал «Цирк Чудес». Расспрашивал других артистов, библиотекарей, архивариусов, пока не усомнился в существовании человека, у которого имелись ответы на его вопросы. Пока не усомнился, увидит ли он когда-нибудь Одетту снова. Свои поиски он совмещал с рисованием.

Форстер писал прекрасных девушек с глазами, полными лунного света, и струящимися рыжеватыми локонами, напоминавшими по цвету выдержанный коньяк. Полубогов и богинь, властвовавших на небесах и на земле, принявших облик лебедей с посеребрёнными крыльями. Перья, исполняющие желания, и человека, который более всего на свете не хотел быть одиноким. Чудесные дворцы из снега и льда, украшенные тончайшим кружевом узоров инея, где при должной смелости и готовности позволить себе мечтать – невозможное становилось возможным.

Форстер начал с того, что извлекал из закоулков своего сознания образ девушки, превращающейся в лебедя, и переносил его на холст. Постепенно разрешая себе поверить в невозможное. Однако на пути создания произведения искусства часто происходит нечто особенное: творение делает свой первый вдох, бросает взгляд на мир и само определяет свою судьбу, решив, что оно должно быть совсем не таким, каким его изначально задумывал создатель. Так случилось и с искусством Форстера. То, что задумывалось как способ упорядочить мысли, стало чем-то бо́льшим и вышло за предопределённые для достижения цели рамки. Для самого Форстера его картины представляли источник потенциального дохода, толчок к развитию карьеры, путь к созданию собственного имени. Для Вивиан они были знаком того, что ей следует уделять Форстеру больше внимания. А для его покупателей они были воплощением фантазий. Чарующей мечтой. Щепоткой волшебства, которой можно было посыпать свою повседневную жизнь, чтобы та замерцала звёздным светом. В тот роковой день Форстер увидел проявление магии в самой немыслимой её форме, и это поразило его до глубины души. Он уже никогда не смог бы смотреть на мир прежним взглядом, и открывшаяся ему истина отражалась в каждой его работе. Через картины он делился своим секретным знанием, и хотя ни один человек не мог догадаться о том, что скрыто под мазками кисти, они могли прочувствовать эмоции Форстера, его благоговение перед волшебством. Именно так Форстер нашёл многих своих клиентов – кто бы отказался приобрести толику волшебства и принести её в свой дом?

Глава 17

– Осторожнее! – воскликнула Роуз, всплеснув руками в аккуратных кружевных перчатках. Изящные, но быстрые движения напоминали трепет крыльев мотылька.

Форстер по-доброму отмахнулся от неё. Губы тронула довольная улыбка, когда автомобиль разогнался до сорока миль в час³² – развить такую высокую скорость можно было только на ровных асфальтированных дорогах, окружавших столицу. Он был в приподнятом настроении: они снова ехали в охотничий домик Роуз, только сегодня, впервые сев за руль, водителем был он.

– Не отвлекай его, – сказал Марвин, растянувшись на заднем сиденье «Жестяной Лиззи». Его ноги лежали на корзине для пикника от «Фортнум энд Мэйсон», и время от времени до Форстера доносилось какое-то шелестение. Кажется, кое-кто подъедал их запасы. – Продать ему авто было твоей идеей.

– Да-да, – Роуз нежно погладила обивку двери, – но я всё равно немного переживаю за мою девочку.

– Что-то мне подсказывает, что подаренный твоим папочкой «Роллс-Ройс» слегка облегчил боль утраты, – еле слышно пробормотал Марвин, и Форстер напрягся всем телом.

– Что ты мне сейчас сказал? Повтори! – потребовала Роуз, резко развернувшись на месте.

– Это была шутка. – В знак раскаяния Марвин протянул коробку шоколадных трюфелей.

Роуз демонстративно вырвала её из его рук.

– Не трогай их. Это на день рождения Форстера.

Именинник сдержал улыбку. Последние несколько месяцев он рисовал с ещё бо́льшим усердием, чем прежде. Даже начал иметь с рисования доход, близкий к пристойному жалованью. Цена за вновь обретённую сосредоточенность оказалась довольно велика: пришлось отказаться от вечерних прогулок с Марвином и Роуз, и Форстер очень соскучился по ним. Поэтому решение Роуз сделать праздничный ужин в честь дня рождения Форстера в охотничьем домике её семьи ежегодной традицией очень его порадовало. Они не проводили целые выходные в компании друг друга со времени летнего отпуска на Лазурном Берегу. Форстер окинул Марвина взглядом в зеркало заднего вида. Его шляпа была надвинута на лицо, и тот усиленно делал вид, что спит, вместо того, чтобы, взглянув наконец в глаза проблеме нарастающего между ним и Роуз напряжения, найти достойное её решение. Небо было сплошь затянуто облаками, сквозь которые пробивались лучи солнечного света, словно на одной из картин эпохи Возрождения. Закрывая горизонт, дымчатой вуалью шёл дождь.

В скором времени они въехали в лес.

Вокруг потемнело, и воздух заблагоухал свежим ароматом сырой земли после дождя. Три знакомых килевидных фронтона замаячили среди деревьев. Форстер сбавил скорость и припарковал новоприобретённый автомобиль у охотничьего домика из красного кирпича. Корни испещряли двор, и он внимательно смотрел под ноги, пока они с Марвином заносили корзину для пикника внутрь.

– Может, мне отнести её сразу на крышу? – спросил Марвин.

Оглушительный грохот сотряс дом до основания. Двое мужчин подпрыгнули от неожиданности. Секундой позже входная дверь распахнулась, и Роуз вбежала внутрь с безумными глазами.

– Чёрт возьми! – поразился Марвин. – Это что, был гром?

– Тут его слышно особенно громко, верно? – усмехнулась Роуз. – Знаете, в непогоду это ощущается невероятно остро: мы одни посреди леса, и отделяют нас от необузданной силы природы только эти наполовину развалившиеся кирпичные стены, – застывшая на губах улыбка стала острой, как заточенный кинжал. – Хотите, устроим вечер страшных историй?

Тело Форстера покрылось мурашками от одной мысли.

– Давайте. Но сначала зажжём свечи.

Вскоре старый домик озарился мягким мерцанием огоньков. От толстых церковных свечей исходило тепло. Янтарные язычки их пламени отбрасывали живые, мечущиеся по стенам, выкрашенным в серовато-зелёный цвет, тени, и растушёванными мазками ложились на полы полутёмных коридоров. Снаружи бушевала буря, дождь хлестал по ветхим каменным стенам, но внутри дома удалось создать уютную атмосферу. Роуз, понизив голос, придала ему загробный, леденящий душу тон и поведала историю о Джеке-прыгуне³³ с рубиново-красными дьявольскими глазами. Джек-прыгун, чьи металлические когти поблёскивали в слабом, а оттого зловещем свете луны, перепрыгивал с крыши на крышу в поисках невинной жертвы… Прислушиваясь к Роуз, Форстер и Марвин поджаривали толстые ломти хрустящего хлеба на огне, который им удалось развести в старом камине, и мазали получившиеся тосты сыром – от температуры он начинал пузыриться и приобретал соблазнительный золотистый оттенок. Они определённо съели слишком много, увлёкшись историей, и откупорили бутылку отличного шампанского, которое Роуз припасла специально для этого случая. В такой уютной атмосфере совершенно нехитрая еда казалась Форстеру настоящим деликатесом.

– …А потом он взмахнул плащом и бесследно исчез, и только синее пламя, оставленное им, потрескивало и шипело на мостовой, – прошептала Роуз, подводя историю к эффектному завершению.

– Превосходно, – похвалил Форстер, ухмыльнувшись, когда устроившийся у камина Марвин зааплодировал.

– Благодарю вас, джентльмены, – Роуз отвесила глубокий шуточный поклон. – А теперь закрой глаза, Форстер, и не подглядывай.

Форстер повиновался. Прислушиваясь к чирканию спичек и возне Марвина и Роуз, он старательно душил в себе смех.

Когда Форстеру позволили открыть глаза, перед ним стоял великолепный шоколадный торт, покрытый нежной кремовой глазурью и украшенный горящими свечами, чьи огоньки дразняще танцевали, обещая исполнить загаданное желание.

– Пусть это будет что-нибудь стоящее, – пожелал Марвин. Форстер набрал в лёгкие побольше воздуха и выдохнул, мечтая лишь об одном: увидеть Одетту ещё раз. От погасших свечей заструились вверх тонкие нити дыма, складываясь в причудливые узоры. На одно короткое мгновение Форстеру показалось, что он увидел в них её лицо.

– Что ты загадал? – Взгляд Марвина искрился любопытством.

– Нельзя о таком рассказывать, иначе желание не сбудется. – Роуз шлёпнула его по руке и поучительно погрозила пальцем. Отвернулась, чтобы порыться в корзине. – Что думаете, сначала отдадим подарки, а потом откроем ещё одну бутылку? Или…

– А что бы загадала ты?

Роуз замерла, подняв на Марвина глаза.

– Ой, не знаю, – она легко рассмеялась, – какую-нибудь глупую безделушку, наверное.

Марвина её ответ не впечатлил. Он с вызовом выгнул бровь.

– Неужели бесстрашная Роуз, пять минут назад развлекавшая нас историями о Джеке-прыгуне, боится поделиться с нами своим заветным желанием?

– Марвин, – предостерёг Форстер.

– Ну раз так, – пылко начала Роуз, – вот моё желание: я бы пожелала маленький уютный домик на той же улице, что и у моего отца, и очаровательного мужа, с которым у меня была бы парочка прелестных дочек, названных в честь цветов, как и я. Доволен? Это хотел услышать?

Марвин коротко кивнул ей. Адамово яблоко нервно дёрнулось вверх-вниз. Смущённо положив руку на шею, он начал было извиняться, но Роуз неловко его оборвала:

– Забудь. Всё в порядке.

Пока она занималась разрезанием торта, Форстер поспешил достать бутылку шампанского. Откупорив её, он наполнил их бокалы в надежде, что удастся спасти такой чудесный вечер, не позволив ему свернуть с намеченного пути.

– Это тебе, – Марвин протянул ему свёрток, упакованный в обёрточную бумагу.

– Ты вовсе не обязан был… – Форстер с умилением поправил очки. – Спасибо тебе. – Развернув подарок, он обнаружил книгу о лебедях с потрясающе красивыми иллюстрациями.

– Я заметил, что ты их часто рисуешь, вот и подумал, что читать тебе тоже будет интересно, – объяснил Марвин.

Этот вдумчивый, преисполненный участливости жест растрогал Форстера до глубины души и в то же время вызвал чувство вины за то, что он так и не поделился с Марвином своей тайной. С другой стороны, это сложно было назвать его тайной. Она принадлежала не ему, и делиться ей с Марвином казалось неправильным, сколько бы заботы тот ни проявил. Раздвоенные чувства Форстера боролись между собой, наполняя его угрызениями совести. Он открыл книгу на фотографии озера, освещённого лунным светом, с одиноким лебедем, отдыхающим на покрытой рябью водной глади. Надпись под фотографией гласила: Лебеди-шипуны находят единственную пару на всю жизнь. Наблюдение за ними в естественных условиях не раз показало, что если один из пары умирает, второй впадает в беспросветную тоску. В этом они похожи на людей.

Форстер провёл по словам пальцами, желая, чтобы погода как можно скорее изменилась и принесла с собой первый снег, чтобы он смог ещё раз посетить вечеринку у Одетты. И там они наконец-то встретятся снова.