Czytaj książkę: «Шепот кружевных берез»

© Мартова Л., 2026

© Оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2026

Снег уже окончательно сошел, но воздух, прозрачный и звонкий, был наполнен не до конца развеявшимся запахом талых сугробов, к которому примешивался тонкий, едва слышный, сладковатый аромат березового сока. Снежана жадно втянула этот воздух носом, чувствуя, как раскрываются скукоженные за зиму легкие, впуская долгожданную свежесть.

Минувшей зимой она много болела. Простуда, возникшая осенью из-за промокших на прогулке с детьми ног, плавно перетекла в бронхит. Не успела Снежана поправиться, как подхватила грипп, который в этом году оказался каким-то хитрым, с подвывертом, и совершенно измотал организм долго не спадающей температурой, а потом почти месячной слабостью.

Подозревали пневмонию, но, к счастью, обошлось. Окончательно Снежана поправилась лишь к концу марта, но чувствовала себя вымотанной, как олимпийский пловец на длинной дистанции, наконец-то добравшийся до финиша. Она быстро утомлялась, глаза частенько становились мокрыми без всякой причины, и даже игры с детьми, ее постоянная отдушина, перестали приносить радость. Уж слишком много сил они требовали.

– Снежинка, тебе надо отдохнуть, – твердила мама, но Снежана отмахивалась.

Что значит отдохнуть, когда у нее двое маленьких детей, вечно пропадающий на сложной работе муж и ателье, требующее постоянного внимания?

– Поезжай в санаторий, подыши свежим воздухом, восстановись хорошенько, а мы с Мишей справимся. С детьми так точно. Это же просто удача, что я пока здесь. Этим временем нужно распорядиться с умом, – уговаривала мама.

Ирина Григорьевна приехала всего на месяц, максимум, на два, и расставаться с ней ради какого-то санатория Снежане не хотелось. Два года назад ее семидесятипятилетняя мама влюбилась, да так сильно, что решилась выйти замуж за почтенного владельца швейцарской медицинской клиники, оставив дочь и внуков разбираться с жизнью самостоятельно.

Ее новый муж Филипп Дюваль жил по соседству с Татьяной Елисеевой-Лейзен, Таточкой, у которой мама на момент знакомства со своим избранником и гостила. Брак оказался удачным, по крайней мере, Снежана была уверена, что маме живется хорошо и спокойно. Вот только Таточка перед самым Новым годом умерла, и эту потерю не так давно обретенной родственницы, ставшей близкой подругой, мама переживала тяжело. Так тяжело, что муж предложил ей съездить в Россию, проведать дочь и внуков.

Снежана предвкушала, что лето они проведут на даче, которую мама очень любила, но та затягивать визит отказалась наотрез.

– Снежинка, ты пойми. В мае Филиппу исполняется восемьдесят. Все его дети съедутся на юбилей, и, разумеется, я должна быть там.

Снежана понимала, потому что очень любила маму и хорошо относилась к Филиппу Дювалю. А раз так, значит, ни о каком отъезде из дома не может быть и речи. Однако мама не сдавалась, взяв в союзники Зимина. Как-то, придя с работы, тот положил перед Снежаной оплаченную путевку в санаторий «Березовая роща», расположенный в Тульской области. Ехать предстояло через две недели, впятером: Зимин, Снежана, Ирина Григорьевна и дети.

– А что? Им тоже не вредно подышать весенним воздухом. А то сидят всю зиму в городской квартире. Куда это годится, – убежденно заявил Зимин. – Я узнавал, там есть детская комната с воспитателями, что-то типа клуба. Туда можно отдавать детей, пока взрослые ходят по процедурам. Ты подлечишься, отдохнешь, мама будет рядом, да и мне отпуск не помешает.

Это точно. Последний раз полковник Зимин брал отпуск в позапрошлом году, и отдых, положа руку на сердце, ему был необходим гораздо больше, чем Снежане. Уезжать из дома, нарушая привычный быт и распорядок дня, было страшновато, но описание санатория, найденное в интернете, выглядело крайне соблазнительно, и она согласилась.

Отъезд был запланирован на вечер пятницы, третьего апреля, с шестого у Зимина начинался двухнедельный отпуск, но в последний свой рабочий день он вернулся домой чернее тучи. Только взглянув на лицо мужа, Снежана все поняла.

– Ты никуда не едешь? – спросила она печально, но без раздражения. У ее мужа была такая работа, и он ее любил. – Что на этот раз?

– Убийство, – покаянно признался Зимин. – Снежинка, я должен остаться. Вы поезжайте вчетвером, а я через неделю к вам присоединюсь. Убийство простое, яйца выеденного не стоит. Того, кто его совершил, задержали прямо над трупом с орудием преступления в руках, так что я быстро управляюсь.

Так и получилось, что в санаторий, расположенный в ста шестидесяти километрах от Москвы, Снежана вчера приехала с мамой и детьми. Номеров у них было два. В одном расположилась Ирина Григорьевна с почти пятилетней Танюшкой и Ванечкой, которому «стукнуло» два с половиной. Второй номер оказался в безраздельном пользовании Снежаны.

Она, конечно, предприняла робкую попытку забрать детей себе, но мама и слушать ее не стала.

– Во-первых, скоро приедет Миша. Вам просто необходимо побыть вдвоем, без детей. А во-вторых, я так долго не видела внуков, что рада каждому мгновению, которое могу провести рядом с ними. Скоро я вернусь к Филиппу, и непонятно, когда мы снова сможем увидеться. В наши годы ничего нельзя планировать и откладывать. Так что нет, нет и нет. Отдыхай!

Вспомнив сейчас мамину решительность, Снежана улыбнулась, подставив лицо солнцу. Оно светило уже по-весеннему ярко, но все еще не грело. Лучи, пробиваясь сквозь ветви берез, создавали на влажной земле, покрытой прелым ковром прошлогодних листьев, причудливую игру света и тени. В небольших лужицах отражалось небо, высокое, голубое, с редкими белыми облаками. Все вместе это напоминало кружево.

Ну, конечно, что же еще. Снежана Зимина была потомственной кружевницей, а потому причудливую вязь видела во всем. И не только видела, но и черпала идеи для создания собственных сколков – то есть рисунков, на основе которых она и плела кружева, пользующиеся огромным спросом.

Вот и сейчас, стоя в березовой роще, давшей название санаторию, в который они приехали, Снежана жадно впитывала в себя созданные природой картины, источник ее неиссякаемого вдохновения. Белоснежная кора деревьев с черными чечевичками выглядела особенно ярко на фоне голубого неба. Скорее всего, летом листва полностью закрывает его, создавая тень и даря ощущение прохлады, но сейчас, в начале апреля, яркая синь оттеняла черно-белый узор, создаваемый стволами берез и голыми ветками.

Тонкие, изящные, они тянулись вверх и слегка склонялись под тяжестью уже набухающих почек. Кое-где виднелись березовые сережки – пока еще плотные, светло-коричневые. Набухшие почки казались липкими и блестящими, готовыми вот-вот лопнуть, выпуская первые листочки. В некоторых местах старая береста отслаивалась тонкими полосками, обнажая гладкую поверхность стволов. На них тут и там виднелись заметные капли сока – весенний плач берез. Снежана присмотрелась и увидела, как прозрачная жидкость медленно стекает по коре.

Она подошла чуть ближе, завороженно глядя, как чуть ниже набухшей почки на стволе зреет, блестя на солнце, небольшая капелька. Затем медленно запрокинула голову, словно спрашивая разрешения у дерева, тихонько коснулась ствола ладонью, ощутив под пальцами прохладу и легкую, чуть колкую шероховатость бересты. Осторожно, с взявшимся откуда-то трепетом припала губами к коре в том месте, где набухала капля. Губы мягко сомкнулись вокруг нее. Она никогда-никогда не пробовала настоящий березовый сок. Только купленный в магазине.

В ее детстве сок разливали по стаканам из больших треугольных тубусов, стоявших на прилавке. Продавщица поворачивала тугой кран, и звонкая струя ударяла в стакан. Тубусов в подставке было два, и каждый день, возвращаясь из детского сада, Снежана гадала, какое сочетание соков сегодня будет в продаже. Всего их было три: томатный, яблочный и самый ее любимый – березовый. И в день, когда он оказывался в продаже, Снежана всегда выбирала его.

Сок ей покупал папа, забиравший ее из детсада. И это была их маленькая тайна, одна на двоих. Помимо сока ее частью еще являлась обязательная булочка-витушка с маком, которую они торжественно делили на двоих. Папа умер уже давно, а светлые детские воспоминания остались, и Снежана всегда радовалась, когда они приходили. Вот как сейчас, вызванные неожиданным весенним вкусом на ее губах: легким, чуть сладковатым, с едва заметной терпкостью и тонким древесным оттенком. Таким непохожим на сладкий напиток из ее детства.

Снежана сделала еще один аккуратный глоток, чуть сильнее присосавшись к трещинке в стволе и чувствуя, как прохладная капелька скользит по языку. Закрыла глаза, наслаждаясь моментом. В ушах звучал тихий шелест голых упругих ветвей, щебет уже вернувшихся с юга птиц, вновь обживающих рощу. Под губами все сочилась и сочилась прозрачная струйка березового сока, живая, весенняя, наполняющая какой-то особой силой, и Снежана вдруг остро пожалела, что не может разделить эту минуту с мужем.

Она отстранилась на мгновение, провела тыльной стороной ладони по губам, стерла остатки сока и улыбнулась. Рядом на коре созрела еще одна прозрачная капля, готовая, чтобы ее нашли, и еще одна, и еще. Снежана снова припала к стволу губами, впитывая в себя тонкий вкус весны, а вместе с ним какое-то новое чувство полного слияния с природой.

Роща казалась хрупкой и уязвимой, скорее всего, от того, что только просыпалась после долгого зимнего сна. Снежана уже представляла, как переложит это ощущение в тонкую вязь кружева, но неожиданный звук заставил ее вздрогнуть и открыть глаза. В тишине апрельской рощи раздался резкий щелчок, будто кто-то наступил на сухую ветку. Ей показалось, или звук прозвучал совсем близко, в каких-то десяти шагах за спиной.

Она вздрогнула, отстранилась от березы и медленно обернулась, чувствуя, как быстро забилось от внезапного испуга сердце. Ветки кустов неподалеку чуть подрагивали, будто кто-то неведомый только что прошел сквозь них и затаился, разглядывая незнакомку. Снежана невольно сжала пальцы на стволе, сухая кора неприятно впилась в ладонь. Взгляд ее заметался между деревьями, пытаясь уловить движение, но вокруг не было ни души, только ветер покачивал ветви, будто насмехаясь над ее испугом.

Звук повторился, но уже отдаляясь. Снежана снова напряженно вгляделась в глубину березовой рощи, и там, между стволами, ей почудился темный силуэт, скользнувший за дерево. Или это просто игра света и тени? Она снова огляделась и теперь заметила то тут, то там V-образные надрезы на коре глубиной не более двух-трех миллиметров, сделанные ножиком. В надрезы вставили тонкие щепки, по которым березовый сок стекал в привязанные к стволам пластиковые бутыли.

Все понятно, в роще просто собирают березовый сок и кто-то из сборщиков тактично удалился, чтобы ей не мешать. Отчего-то Снежане вдруг стало жалко деревьев, у которых человек по своей воле отбирал живительную силу. Легкое настроение подпортилось. Она огляделась, пытаясь понять, насколько далеко забрела. Пожалуй, надо возвращаться, скоро обед.

Снежана неплохо ориентировалась в лесу, да и не лес это был, а действительно только роща, пусть и большая. На то, чтобы твердо встать на тропинку, ведущую к санаторию, понадобилась пара минут, не больше, и вскоре она быстро шагала по дороге, ведущей к отреставрированной усадьбе восемнадцатого века, волею судьбы на две недели ставшей их пристанищем.

Как гласили путеводители, когда-то это была загородная резиденция дворянского рода Рощиных, а теперь престижное место для отдыха и оздоровления. Снежана поморщилась. Фу, слово-то какое неприятное. «Оздоровление». Как бы то ни было, путевки сюда стоили небольшое состояние. За себя и детей заплатила мама, а точнее, ее швейцарский муж, и Снежана была благодарна и им, и Зимину за возможность оказаться здесь.

Вчера она хорошенечко огляделась по сторонам, и усадьба ей понравилась. При реставрации архитектурный ансамбль сохранил свой исторический облик, но внутри все оборудовали по последнему слову техники, так что отпуск обещал быть не только полезным, но и комфортным.

Минут через десять Снежана уже подходила к главному корпусу, то есть к бывшему барскому дому. Трехэтажное здание с колоннадой, лепниной и фронтоном, выкрашенное в светло-кремовый цвет, стояло в глубине территории. По бокам от него расположились два старинных флигеля, в одном находился спа-центр, который Снежана надеялась посетить, хотя цены в нем довольно сильно кусались, а во втором – ресторан и библиотека. Очень богатая. Так сказала мама, вчера успевшая там побывать.

Перед главным входом имелся фонтан, пока еще не включенный после зимы, а потому закрытый защитным куполом. Чуть в стороне виднелись крытый бассейн, теннисные корты, конюшня, предлагающая прогулки на лошадях, детская площадка, выполненная в том же старинном стиле, что и основной корпус, с качелями-ладьями и домиком на дереве. Также на территории санатория имелся парк в десять гектаров, а в нем розарий, пруд с лебедями, беседки и скамейки в тени деревьев, прогулочные тропинки, велодорожки и терренкуры различной сложности. Отдыхай – не хочу.

К дальней части парка как раз и примыкала та самая березовая роща, которую Снежана обнаружила при первом же знакомстве и которую решила сегодня обследовать более внимательно. Почему-то дикая, неухоженная роща привлекала ее своей первозданностью гораздо больше приглаженного и причесанного парка.

Снежана подошла к основному входу и задумалась: куда идти? Сразу на обед в ресторан? Или для начала в номер, чтобы переодеться? После того как она практически целовалась с березами, руки и щеки у нее были липкими от сока, на толстовке под расстегнутой курткой виднелись начинающие подсыхать пятна. Да, пожалуй, стоит переодеться.

Вдруг подумалось, что в рощу стоит вернуться еще раз, прихватив с собой хотя бы маленькую бутылочку, чтобы собрать березового сока детям. Это же здорово – получить возможность попробовать натуральный сок, а не химозную сладость из магазина. Когда еще подвернется такая возможность. Пластиковые бутылки из-под воды в номере были. Каждое утро при уборке их заменяли на новые. Если вылить воду и припрятать одну бутылку, то раздобыть сок детям вполне получится.

Правда, использовать чужие приспособления для сбора, наверное, некрасиво. Но не царапать же стволы деревьев самой. Она не умеет сделать это правильно, а наносить ущерб березам не собирается. Наверное, надо у кого-нибудь спросить.

В ее номере еще шла уборка. Горничная Вероника, совсем молоденькая девчушка лет восемнадцати, пылесосила ковровое покрытие.

– Я уже заканчиваю, – доброжелательно сказала она, заметив нерешительно топчущуюся на пороге Снежану. – Вы проходите. Я быстро.

– Да, спасибо, – поблагодарила Снежана. – Скажите, Вероника, а вы знаете, кто собирает березовый сок в роще? Я бы хотела тоже собрать немного. Или купить.

– Папа мой собирает, – весело откликнулась девушка. – И не надо ничего покупать. Он всегда охотно угощает отдыхающих, так что и вам даст. Я попрошу, чтобы он захватил бутылочку, и принесу к вам в номер. Идет?

– Спасибо, – искренне поблагодарила Снежана. Значит, вот кого она, скорее всего, видела в роще, отца Вероники. Точнее, не видела, а слышала, но это не имеет значения. – А скажите, деревьям не вредно, что у них забирают сок?

– Если все делать по правилам, то нет, – убежденно заявила девушка. – Мой папа всегда соблюдает технологию.

– Технологию?

– Ну да. О деревьях нужно заботиться. Например, после завершения сбора обязательно закрывать проделанное отверстие, чтобы предотвратить излишнюю потерю сока и заражение дерева. Для этого папа носит с собой кусочки деревяшки и забивает ее в качестве своеобразной пробки. А некоторые используют садовый вар или свечной воск. Да и пластилин, на худой конец, подойдет. Главное, соблюдать меру и не оставлять рану открытой, потому что если сока вытекает слишком много, то это ослабляет березу. А еще туда могут попадать споры грибов-трутовиков, которые в будущем уничтожат дерево.

– А еще какие правила имеются? – спросила Снежана.

Отчего-то ей было очень интересно.

– Да они простые, – махнула рукой горничная. – На одном дереве нельзя делать больше одного отверстия. Если сока нужно много, то лучше использовать другие деревья. Свежий березовый сок нужно выпить в течение суток, максимум двух. Он очень быстро портится, так что из емкостей для сбора его лучше сливать раз в час и уносить в холодильник.

– Да как же его можно успеть выпить в течение суток? – изумилась Снежана, вспомнив десятки пятилитровых бутылей, развешанных на деревьях. – Его же так много.

– Папа его собирает в течение дня, а вечером перерабатывает все, что осталось. Разводит с сахарным сиропом, добавляет лимон или апельсин и закатывает в стерилизованные трехлитровые банки. Я ему помогаю, – охотно пояснила девушка. – Кстати, получается намного вкуснее, чем чистый сок. Он же такой своеобразный, на любителя.

Снежана машинально облизала липкие губы. Да, действительно своеобразный. Не факт, что дети будут пить.

– Я вам и переработанный попробовать принесу, – тут же пообещала Вероника. – Главное, помните, что мутнеющий сок или там с осадком пить не рекомендуется. Это признак, что он испортился.

– Я запомню, – пообещала Снежана.

– Я побежала, – Вероника подхватила пылесос. – Сок завтра принесу, не забуду. Но если захотите до этого, так можете в роще отлить немного. Папа не рассердится.

Горничная ушла, а Снежана, оставшись одна, быстро переоделась, умылась, избавляясь от березовой липкости, и поспешила в ресторан, где ее уже ждали мама и дети. А в рощу она пойдет еще. Вот уложит детей на дневной сон, прихватит блокнот и карандаш и отправится туда, чтобы сделать зарисовки для будущего кружева. Если повезет, то получится новая коллекция. Снежана уже и название для нее придумала. «Шепот кружевных берез».

* * *

Идеальная картинка семьи, той, какую я хотел бы иметь и какой у меня никогда не было, сложилась в голове, когда мне исполнилось пять лет. Я до сих пор помню момент, когда я впервые отчетливо это понял. Мама тогда оставила меня у подъезда, забрав из детского сада. Она была, по обыкновению, пьяна. Не настолько, чтобы воспитательница не отдала меня ей, да и с моей боевой мамой она обычно старалась не связываться. Совсем чуть-чуть. В этой стадии опьянения она обычно бывала добра и слезлива. Часто гладила меня по голове и называла деточкой.

По дороге домой мы зашли в магазин, где мама купила шкалик. В моей детской голове отметилось, что у нее откуда-то появились деньги, которых могло хватить на калач с изюмом, вожделенное лакомство, перепадавшее мне нечасто. Но калач мама покупать не собиралась, правда, заметив тень сожаления, мелькнувшую на моем лице, она кинула на прилавок, где торговали соком в разлив, спичками и всякими мелочами, пять копеек, и купила мне петушка на палочке.

Всю дорогу домой я сосредоточенно его облизывал, раздумывая, покормит меня мама вечером или придется довольствоваться садиковским полдником, и в целом, жизнь казалась мне почти сносной, пока у подъезда я не увидел дядю Валеру, маминого ухажера, который частенько захаживал к ней с водкой и немудреной закуской.

Дядю Валеру я не любил, потому что с его приходом меня всегда выгоняли из нашей маленькой дворницкой на улицу, причем, независимо от погоды. Хорошо, если дело было летом, тогда я мог присоединиться к играющим во дворе ребятам, которые меня, шкета, брали в компанию неохотно, но и не прогоняли. Жалели из-за мамы. В мороз или в дождь приходилось мерзнуть на улице в одиночестве примерно в течение часа, пока не закончатся доносящиеся из дворницкой охи и стоны.

Когда они заканчивались, я мог возвращаться домой, однако в теплую погоду я не торопился, потому что после обжиманий на кровати мама и дядя Валера усаживались за стол и принимались глушить водку. Ту, что была у мамы, и ту, что он приносил с собой. Иногда мне перепадало нехитрой снеди со стола: вареной картошки с луком и черным хлебом, селедки или копченой скумбрии, которую я и вовсе почитал за деликатес.

Но чаще дядя Валера велел не путаться под ногами, чтобы не получить леща. Пару раз я, и впрямь, попадал под горячую руку, поэтому предпочитал по максимуму возможного оставаться на улице. Бежал я не из-за тумаков и подзатыльников, бил дядя Валера не сильно, больше для острастки, а из-за острой обиды на никогда не заступающуюся за меня маму. Между мной и дядей Валерой она всегда выбирала не меня.

В тот день, о котором я говорю, было довольно тепло. Стоял конец мая, детворы во дворе много, мальчишки играли в футбол, но среди них, к своему огорчению, заметил Мишку из первого подъезда. Отчего-то он сильно меня не любил, никогда не позволял присоединиться к их компании, а еще, что гораздо хуже, все время обзывал мою маму. Звучали слова «синь», «пьянь», «за чекушку любому даст». Что именно мама даст, он не уточнял, а я не переспрашивал, потому что слишком хорошо знал, что за чекушку мама отдаст что угодно.

В общем, при виде Мишки я решил ретироваться в соседний двор, где меня никогда не обижали. Там на первом этаже во втором подъезде жила бабушка Сильвестровна, частенько выносившая мне черный хлеб с солью, а то и сухарь с изюмом. Она тоже что-то говорила про мою мать, называя ее непутевой, но от Сильвестровны это было слышать не так обидно, как от Мишки, да и сухарь пах слишком умопомрачительно, чтобы от него отказываться.

Сильвестровны во дворе не оказалось, зато у первого подъезда стояла машина, из кузова которой выгружали вещи. На лавочке мальчик примерно моих лет грыз большую грушу. Я откуда-то знал, что это именно груша, хотя никогда ее не пробовал. Он сидел на лавочке, ел грушу, болтал ногами, и я не мог отвести от него глаз.

Высокий солидный мужчина в военной форме командовал снующими туда-сюда солдатами, разгружающими машину. Из подъезда вышла женщина, молодая, очень тоненькая и красивая, подошла к мальчику на скамейке и нежным движением вытерла липкую от груши щеку белоснежным носовым платком, обшитым кружевом. А потом заметила меня, наблюдавшего за ними с безопасного расстояния.

– Малыш, – позвала она и начала озираться в поисках взрослых, с которыми я мог прийти. В ее понимании такой маленький ребенок не мог оставаться на улице в одиночестве. Ну да. Она ничего не знала про дядю Валеру и шкалик водки. – Ты чей?

Интонация у нее была ласковая и совсем не страшная, так что я рискнул подойти поближе.

– Как тебя зовут? – спросила она, и я назвался, потому что в детском саду нас учили быть вежливыми.

– А я Мария Сергеевна, тетя Маша. Тебя одного отпускают гулять? Ты в этом доме живешь?

Я сказал, что да, отпускают, и нет, в соседнем. Это ее, признаться, сильно удивило.

– Как же тебя мама отпускает одного? – спросила она. – Неужели тут так безопасно?

Последний вопрос предназначался не мне, а мужчине, руководящему грузчиками. Тот повернулся к Марии Сергеевне с немного недовольным лицом, бросил раздраженно:

– Именно об этом, Маша, я тебе и твержу уже битый месяц. Это хороший район, и в нем совершенно безопасно.

– Ты же понимаешь, что я не за себя беспокоюсь, а за Мышонка, – с укоризной сказала женщина.

Я удивился, потому что с мышами моя мама боролась нещадно. Во всех углах нашей дворницкой стояли мышеловки, мама регулярно с победным кличем освобождала их от попавшихся мышей и мышат, и беспокоиться о них ей даже в голову не приходило. С некоторым опозданием я все-таки понял, что Мышонком Мария Сергеевна называла своего сына, того самого мальчика, что доел свою грушу, бросил хвостик прямо на асфальт, вытер липкие руки о штаны и требовательно протянул руку, лаконично сказав:

– Еще!

– Хватит, скоро ужинать будем, – Мария Сергеевна отрицательно качнула головой. – Давай лучше мальчика угостим.

Она полезла в сумку, достала оттуда и протянула мне, я глазам своим не поверил, грушу. Чуть меньше той, что грыз Мышонок, но самую настоящую. Я сделал шаг ближе, потом еще один и еще. Груша манила меня, но я никак не мог поверить, что мне действительно ее отдадут.

– Нет, мне! – Мальчик по имени Мышонок, спрыгнул со скамейки, сердито притопнул ногой. – Почему ты отдаешь ему мою грушу? Это моя груша.

– Эта груша моя, потому что я ее купила, – терпеливо сказала тетя Маша. – И я решаю, кому ее отдать. Ты уже съел одну и наверняка откажешься от ужина, что совершенно неправильно. И надо уметь делиться. Помнишь, мы про это говорили.

– Моя груша! – снова притопнул ногой Мышонок.

– Маша, ты его избаловала. – В голосе мужчины опять звучало раздражение. – У нашего сына совершенно отсутствует эмоциональный интеллект. Он не способен делиться, потому что не может замечать радость других. Хотя к пяти годам дети уже умеют делиться осознанно. Я все-таки настаиваю, чтобы ты, пока меня не будет, показала его психологу.

– Да бог с тобой, – Мария Сергеевна устало вздохнула. – Какой психолог в пять лет. Он же еще ребенок. И все с ним нормально. Это я тебе как дипломированный психиатр говорю.

Она подошла ко мне и протянула грушу раздора.

– На, держи. Только не испачкайся, чтобы мама тебя не ругала.

Вряд ли какое-то предположение могло быть более диким. Мама не замечала пятен на моей одежде, пока та не начинала стоять колом. Она вообще стирала нечасто. Я сделал еще шаг, потом еще и наконец подошел к тете Маше, чтобы взять грушу с ее ладони. Судорожно сглотнул, когда она оказалась в моих руках.

– Спасибо, – шепотом сказал я, потому что в детском саду нас учили быть вежливыми.

Из-за пересохшего горла вышло тихо и не очень вразумительно, но тетя Маша поняла и ласково мне кивнула.

– На здоровье, малыш.

Мышонок у скамейки снова топнул ногой и одарил меня взглядом, в котором было столько ненависти, что, умей я тогда размышлять подобными категориями, сразу бы понял, что только что заполучил заклятого врага. Однако все мои мысли были заняты грушей. Я держал ее в маленьком кулачке: круглую, золотисто-желтую, с красным бочком, похожую на маленькое солнце.

Кожица у нее была твердая, чуть шершавая, а сама груша внутри казалась мягкой, словно налитой соком. Она была совершенно не похожа на яблоки, которые мне перепадали нечасто, но были самым лучшим угощением, следующим за калачом и конфетами. И на картошку не похожа, и на морковь тоже.

На пару минут я отвлекся от происходящего во дворе, потому что поднес грушу к носу. Запах ударил неожиданно – сладкий, свежий, разительно отличающийся от привычных запахов моего дома: вареной капусты, постоянной сырости, старого несвежего одеяла. Пожалуй, это был запах праздника. Мне даже на миг показалось, что я слышу музыку и смех.

Съесть или сохранить на потом? Искушение вонзиться в сладко пахнущую мякоть зубами было таким сильным, что я даже зажмурился. Если я сейчас ее съем, на потом не останется ничего, кроме воспоминаний. А если немного потерпеть, то все удовольствие останется впереди.

Нет, терпеть я не мог. Я поднес грушу ко рту и сделал первый укус, аккуратный, чтобы волшебный фрукт уменьшился всего на маленький кусочек. Кожура подалась легко, почти без усилия. Несмотря на все мои старания, груша брызнула соком во все стороны. Прохладные сладкие капли попали на подбородок, закапали на рубашку.

Я замер от удивления. Внутри было не твердо, как у яблока, а сочно, мягко, с крошечными крупинками. Я откусил еще кусочек, стараясь удержать губами текущий сок. На вкус груша была бесподобна, я никогда не пробовал ничего похожего. Не просто сладкая, как сахар, который мама клала в чай, если он был, а с какой-то глубиной: чуть цветочно, чуть свежо, с легкой кислинкой на кончике языка.

Я закрыл глаза и откусил еще раз, уже смелее. Сок тек по подбородку. Я вытер его ладонью и облизал ее, хоть и не совсем чистую. Подумаешь, какие мелочи. Все мое внимание было внутри, во вкусе. В животе разливалась теплота.

– Вкусно? – спросила тетя Маша.

Я кивнул, будучи не в силах выговорить ни слова.

– Вот и славно, – прекрасная женщина улыбнулась и повернулась к сыну:

– Мышонок, пойдем домой. Я покормлю тебя ужином, а потом дам еще одну грушу.

Он насупился, размышляя, требовать ли желанное сейчас, но, видимо, все-таки решил, что избавиться от меня будет нелишним. Для этого нужно уйти домой, куда мне нет хода. Осознав это, я чуть не заплакал от острого чувства горечи. В этот момент мне страшно хотелось, чтобы Мария Сергеевна, тетя Маша, была моей мамой и сейчас вела домой меня, одетого в чистенький костюмчик с мышатами из мультфильма про кота Леопольда. Опять мыши! Впрочем, я был согласен и на мышей.

– Дорогой, помоги, – Мария Сергеевна кивнула на большую сумку, стоящую у скамейки.

Ее муж велел солдатам заканчивать, легко поднял сумку и понес, а я стоял и смотрел, как эти трое идут к своему подъезду. Да, именно в тот момент я и осознал, как должна выглядеть идеальная семья: высокий мужчина с отличной выправкой, чуть уставший от того большого дела, которым он занимается, но надежно оберегающий близких от житейских бурь, стройная красивая женщина с нежным голосом и ласковыми глазами, и маленький мальчик, доверчиво держащий мать за руку и уверенный, что весь этот мир вращается вокруг него.

Я смотрел им вслед и доедал свою грушу, нежданный подарок небес, свалившийся на меня. Я ел медленно, стараясь растянуть каждый кусочек, запомнить всё: как хрустит кожура на зубах, как тает мякоть, как остается послевкусие – будто ветерок с какого-то другого, чужого мне мира. Когда от груши остался только хвостик, я долго держал его в ладони, а потом заботливо положил в карман, дав себе зарок сохранить на память.

Груша закончилась, но ощущение осталось, поселившись где-то под ребрами, теплое, светлое, ароматно пахнущее. Я обвел глазами знакомый двор. Мне показалось, что мир стал чуть больше, чем был еще совсем недавно. Теперь он вмещал не только картошку, капусту и петушка на палочке, но и мягкое солнце с запахом и вкусом праздника.

Я ошивался во дворе, пока солдаты не закончили разгрузку и не уехали на пустом грузовике. Почему-то я ждал, что Мария Сергеевна вспомнит про меня и спустится во двор, чтобы позвать к себе, к ним. Но до самого вечера никто из подъезда так и не вышел. Когда я опомнился, то побежал домой, не без основания опасаясь, что меня неминуемо накажут за долгое отсутствие.

Однако его никто даже не заметил. Мама и дядя Валера спали, положив головы прямо на липкую клеенку стола, заваленного стаканами, грязными тарелками, обрывками газеты, пахнущими селедкой, и окурками. Все это так не походило на красочную картинку, прочно поселившуюся у меня в голове, что я прошел за занавеску, отделяющую мой уголок от остальной комнаты, бросился ничком на кровать и заплакал. Отчаянно, навзрыд, уткнувшись лицом в подушку, чтобы не разбудить маму и ее собутыльника.

С того самого дня я, когда только мог, бегал в соседний двор. Не для того, чтобы меня угостили, вовсе нет. Я просто хотел увидеть их, всех троих, свой идеал семьи, которой у меня никогда не было. Иногда мне это удавалось, и тогда я весь день был беспричинно счастлив, но чаще я видел только Марию Сергеевну, возвращавшуюся домой со своим Мышонком.

Если она замечала меня в зоне видимости, то всегда махала рукой. Если же мне везло и вовсе оказаться в непосредственной близости, то я удостаивался печенья, конфеты или снова какого-нибудь фрукта. Летом это могла быть клубника, зимой мандарин или даже апельсин. При этом тетя Маша всегда называла меня по имени, и мне отчего-то страшно льстило, что она запомнила, как меня зовут.

Смешно, но имени Мышонка я по-прежнему не знал. О том, что у этого домашнего мальчика были и имя, и фамилия, мне стало известно только спустя два года, когда я пошел в школу. По иронии судьбы, мы с Мышонком оказались в одном классе, и между нами – залюбленным ребенком из благополучной семьи и фактическим беспризорником, которым я только и мог стать при пьющей матери-дворничихе, – установилась какая-то странная, местами болезненная и крайне своеобразная дружба.

По крайней мере, теперь я частенько бывал у них дома. Мария Сергеевна по-прежнему чрезмерно опекала сына, а потому каждый день встречала его из школы и за руку вела домой, обедать. Несколько раз в неделю за ними увязывался и я. Меня сажали за стол в кухне, накрытой кружевной скатертью, наливали тарелку наваристого супа, в котором, о боже, плавало мясо. На второе подавалась жареная картошка в хрустящей корочке или взбитое в мягкую воздушную пену пюре с котлетой.

Я уминал все это с такой скоростью, словно шел на мировой рекорд, в то время как Мышонок с недовольным лицом размазывал еду по тарелке.

– Ты ничего не ешь, – укоряла его Мария Сергеевна своим нежным ангельским голоском. – Брал бы пример с друга.

Я никак не мог набраться решимости, чтобы указать ей на явную несправедливость примера. Иногда тот обед, который я ел у них, был моей единственной едой за три дня. Если бы мне позволяла совесть, я бы столовался у них каждый день, но это явно было бы неприлично. А еще во мне говорила гордость. Я физически не мог становиться нахлебником, переходя ту грань, где простое угощение превращалось бы в меру социальной поддержки сирых и убогих. Я не хотел, чтобы тетя Маша меня жалела.

Именно поэтому предложение старухи Сильвестровны помогать ей по хозяйству стало для меня просто манной небесной. Теперь после школы я приходил к ней, чтобы убрать в квартире, вымыть полы, вынести мусор, сбегать в магазин за продуктами или купить лекарства в аптеке. Дважды в неделю я по-прежнему сначала заходил к Марии Сергеевне, а уже потом отправлялся на свой внезапный приработок. В остальные дни я сразу шел к Сильвестровне.

– Есть будешь? – с порога спрашивала она.

В те дни, когда обедом меня кормила тетя Маша, я отказывался от еды, делал все необходимое и, уходя, получал от старухи пятьсот рублей. Если я был голодным, то делил с Сильвестровной нехитрый ее обед, и в этом случае денег она мне не давала. Я работал за еду и считал это справедливым.

За первый месяц «работы» я скопил пять тысяч рублей. Я никогда не держал в руках таких денег. Мамина зарплата составляла двадцать две тысячи, большую часть которых она пропивала. Мысль отдать свой первый заработок ей даже не пришла мне в голову. Эти пять тысяч я принес Марии Сергеевне и выложил на белое кружево скатерти с гордым видом добытчика.

– Что это, малыш? – ласково спросила она.

– Деньги, – пояснил я, недоумевая, что она сама этого не видит.

– Я понимаю, – все так же ласково улыбнулась она. – Откуда и зачем?

– Я заработал, – торопливо пояснил я. Меня вдруг как будто кипятком ошпарила мысль, что тетя Маша может заподозрить меня в воровстве. – Мне бабушка Сильвестровна платит за то, что я ей помогаю по хозяйству.

– Вера Сильвестровна? Она наняла тебя для помощи по дому? Да, это действительно прекрасный выход и для нее, и для тебя. Какая же она молодец, – задумчиво произнесла Мария Сергеевна. – И ты молодец, разумеется. Забирай деньги, сейчас будем обедать.

– Это вам, – сказал я и, видя ее непонимающее лицо, объяснил: – На продукты. Вы же меня кормите. Это мой вклад.

– Малыш, – ее лицо изменилось. – Неужели ты думаешь, что я могу взять с тебя деньги за еду, зная, как вы нуждаетесь. Отнеси их лучше маме и попроси купить тебе новые ботинки. Хотя нет, на ботинки все равно не хватит.

– Вот именно, – согласился я. – Ботинки двадцать тысяч стоят, как минимум. А накопить мамка не сможет. Пропьет. Тетя Маша, вы заберите деньги, а то я у вас больше обедать не стану.

Пять тысяч Мария Сергеевна тогда взяла, и в следующие несколько месяцев брала тоже. На них в том далеком 1994 году можно было купить примерно двенадцать батонов, или четырнадцать буханок черного хлеба, или три литра молока, или семь килограммов сахара, или два десятка яиц. Впрочем, на яйца бы не хватило. Свою детскую наивность я осознал гораздо позже, но тогда, благодаря своему скромному вкладу в их семейный бюджет, по крайней мере, не чувствовал себя нахлебником.

Все оборвалось в середине июля, когда моя мать, по обыкновению выгнавшая меня из дворницкой, осталась проводить время со своим «другом». После дяди Валеры были дядя Слава, дядя Коля, дядя Савелий и дядя Олег. Очередного собутыльника велено было величать дядей Игорем, и они с мамой оба отравились принесенным им суррогатом. Мама умерла сразу, а дядя Игорь через два дня в больнице.

Свой девятый день рождения и начало учебного года в четвертом классе я встретил в детском доме. Я до сих пор помню, как плакала тетя Маша, когда меня увозили туда. Я же вцепился в ее юбку крепко-крепко, пытаясь отсрочить ту печальную неизвестность, которая ждала меня впереди.

– Малыш, я постараюсь тебя забрать, – шептала она, шмыгая носом и гладя меня по голове. – Вот прямо завтра пойду в органы соцзащиты, узнаю, какие нужны документы, начну процесс оформления опекунства и, как только мне разрешат, заберу тебя. Обещаю.

В детском доме я ждал ее каждый день до Нового года, а потом перестал. Я вдруг понял, что тетя Маша не приедет и не заберет меня к ним, в ту идеальную семью, в которую я так стремился. Я понимал, почему она так поступила. Мария Сергеевна выбрала спокойную размеренную жизнь, в которой нет места сыну нищей пьянчужки, кончившей жизнь чуть ли не под забором. Она выбрала возможность не объясняться с мужем, не выдерживать ревность сына, не возиться с чужим ребенком, наконец. Она выбрала не меня.

* * *

Убийство, которое расследовал следователь Зимин, не выглядело сложным, в первую очередь потому, что убийцу задержали фактически над трупом. Генеральный директор крупной строительной фирмы, придя утром на работу, обнаружил распростертое на ковре тело своего заместителя, а рядом главного юриста фирмы с окровавленным ножом в руках.

Юрист раскачивался вперед и назад, стоя на коленях и недоуменно рассматривая собственные залитые кровью руки. Генеральный директор, хоть и был мужиком не робкого десятка, а подходить побоялся, аккуратно притворил дверь кабинета, выскочил из приемной, заперев ее снаружи на ключ, после чего вызвал службу охраны. Те уже, прибыв на место и оценив ситуацию, позвонили в полицию.

Через полчаса потенциального убийцу увезли, в кабинете работала следственная группа, а старший следователь Зимин допрашивал гендиректора, который, хотя и не мог до конца прийти в себя, показания давал четко и спокойно.

На работу в этот злосчастный день он приехал на час раньше обычного. Ему предстояла командировка в соседний регион, а потому он хотел спокойно подготовиться до того, как начнется ежедневная круговерть дел, совещания и планерки.

Именно потому, что до начала рабочего дня оставалось еще много времени, в офисе никого не было, кроме дежурного охранника на входе. Кивнув ему, гендиректор, которого звали Игорем Николаевичем Маклаковым, поднялся на второй этаж, где располагалась его приемная, прошагал по пустому коридору, достал из кармана ключи и в этот момент обнаружил, что дверь в приемную приоткрыта.

Это было странно, потому что секретарша Марина приходила на работу обычно минут за десять до начала рабочего дня. Делать в офисе в восемь часов утра ей было совершенно нечего, но факт оставался фактом. Игорь Николаевич вошел в приемную, которую он, вместе с секретаршей, делил со своим заместителем Олегом Петровичем Никоновым, и обнаружил, что дверь в кабинет Никонова распахнута настежь, и оттуда доносятся какие-то странные звуки, похожие на собачий скулеж.

Из дверного проема его глазам открылась страшная картина, заставившая стремглав выскочить обратно в коридор, трясущимися руками запереть дверь, чтобы раскачивающийся, стоя на коленях, главный юрист фирмы Матвей Дроздов, не сбежал, и заполошно позвать на помощь охранника.

– Вы знаете, почему ваш заместитель и юрист оказались в офисе в неурочное время? – спросил Зимин Маклакова.

– Понятия не имею, – замотал головой тот. – Рабочий день у нас в конторе начинается в девять утра. Все обычно приходят плюс-минус к этому времени.

– Никакого срочного задания у Никонова и Дроздова не было? – уточнил Зимин. – Может, они готовили какие-то документы к вашей командировке, о которой вы упомянули?

Ему показалось или перед ответом Маклакова возникла совсем короткая заминка?

– Нет, никакого моего задания они точно не выполняли.

– Хорошо. Над какими проектами сейчас работает ваша фирма? Чем занимались ваш заместитель и юрист?

– Ничего такого, что требовало бы раннего прихода на работу. Мы возводим один жилой микрорайон, все давно налажено, и именно этот проект полностью курирует мой зам. То есть курировал, – поправился Маклаков и передернулся. – Господи, какой ужас. Я просто поверить не могу в то, что случилось.

Руки его тряслись.

– А Дроздов?

– Обычная юридическая текучка. Договоры, поставки, неустойки. Ничего криминального, я вас уверяю.

– Скажите, Игорь Николаевич, а у вас есть предположения, на какой почве могли поссориться ваши подчиненные?

Маклаков молчал, и это молчание было красноречивее любых слов. Зимин выжидал. Он годами вырабатывал в себе терпение, потому что тактика выжидании часто приносила гораздо больше, чем кавалерийский наскок.

– Ладно, вы все равно узнаете, – наконец сказал собеседник. – Больше всего на свете люди любят сплетни, и наверняка найдутся желающие потрясти грязным бельем. В общем, Никонов увел у Дроздова жену. Ну, как увел. Не совсем. Просто они встречались… Спали…

– То есть жена вашего юриста Дроздова была любовницей вашего заместителя Никонова, – опять уточнил Зимин, предпочитавший полную ясность. – Как давно?

– С Нового года. У нас в декабре был корпоратив, на который сотрудники могли приходить с женами. Вот Матвей и пришел с супругой, а Олег пригласил ту танцевать. Так все и завертелось.

– Простите, а как вы узнали об их романе?

Маклаков усмехнулся.

– Простите, как вас зовут? Вы представились, но я не запомнил. Простите.

– Михаил Евгеньевич.

– Михаил Евгеньевич, вы знаете особенности места, в котором мы с вами обитаем. Тут весь город фактически живет в одном подъезде и спит под одним одеялом. Олег разведен и живет один, то есть жил, – снова поправился он. – Так что встречались они у него в квартире. А в этом же самом доме, который мы, кстати, и построили, живет наша главбух, Елена Максимовна, очень глазастая женщина. И любопытная, как все главбухи. Она заметила, что Маша, то есть жена Дроздова, приезжает к ним во двор на машине, причем регулярно, а потом увидела, как Олег вышел ее провожать, и сопоставила два и два.

– И что же, она рассказала об этом Дроздову?

– Нет, что вы. Она поделилась со мной, но так, что слышала моя секретарша. Марина.

– Болтливая, как все секретарши, – картина произошедшего становилась все яснее. – И когда до Дроздова дошла информация о неверности его жены?

– Неделю назад, – Маклаков вздохнул. – Была ужасно некрасивая сцена, они чуть не подрались при всем честном народе. Начиналась планерка, зал был уже полон, Дроздов ворвался. Подбежал к Олегу, пытался его ударить, но тот оказался ловчее, вывернулся, отшвырнул Матвея и холодно велел ему убираться. Тот пытался кинуться еще раз, но его удержали и оттащили, вывели из кабинета, а он все вырывался и кричал, что Олег еще пожалеет. Вот и пожалел.

Что ж, у задержанного над трупом подозреваемого и мотив имелся. Да еще такой, железобетонный. К железобетонным мотивам следователь Зимин относился с подозрением. Однако опрос других сотрудников строительной компании «Орион» подтверждал первую версию – убийство из личной неприязни и мести. О том, что жена Дроздова изменяет мужу с заместителем генерального директора, знал, без преувеличения, весь коллектив. Никонова и Дроздова жалели, жену последнего осуждали.

Когда все следственные действия на месте преступления были закончены, тело жертвы и его убийцу увезли, Зимин поехал не в следственный комитет, а по месту жительства подозреваемого, чтобы переговорить с Марией Дроздовой. Та оказалась красивой хрупкой женщиной тридцати лет, испуганно дрожащей внутри теплой шали с бахромой, накинутой на плечи.

Шаль была дорогая, будучи мужем владелицы дорогого ателье, Зимин в этом разбирался. Большая, полтора метра на полтора, и в ее состав явно входили шелк и кашемир. Это была даже не шаль, а настоящее произведение искусства с ручной росписью, созданное каким-то известным брендом, и стоила она наверняка целое состояние.

– Подарок Олега Петровича? – спросил Зимин.

– Вы уже знаете, – не спросила, а скорее, констатировала Дроздова. – Да, на Восьмое марта привез из Москвы. Сказал, что эта шаль создана известным итальянским домом моды, который уже сто лет славится своими эксклюзивными аксессуарами из редких материалов. Вот, смотрите.

Она скинула шаль с плеч и развернула, чтобы пришедший следователь мог полюбоваться ею. Это действие выглядело немного дико, но Зимин не прерывал молодую женщину, зная, что подобное поведение вызвано глубоким шоком, в котором та пребывала. На шали цвела нежно-розовая сакура, раскиданная по основному тону цвета слоновой кости, и, надо признать, Дроздовой вещь очень шла.

Зимин вдруг подумал, что ему бы хотелось иметь возможность подарить подобную шаль своей жене. Снежане она бы тоже очень пошла, но у следователя нет и не может быть таких денег. Впрочем, Снежана от него подобных подарков и не ждет.

Он вынырнул из привычных мыслей о жене и, отгоняя непрошенное сочувствие, спросил у Дроздовой:

– Мария Алексеевна, вы знали, что ваш муж в курсе вашей измены?

Отблеск розовой шали в ее глазах померк, она снова накинула ее на плечи, обхватив себя двумя руками за плечи.

– Да, он обо всем узнал. Мир не без добрых людей. На работе рассказали. Он сначала не поверил, вернулся домой, спросил у меня.

– А вы?

– А я не стала отпираться. Понимаете, это выглядит так пошло. Интрижка, адюльтер с начальником. Но мы с Олегом… с Никоновым, действительно полюбили друг друга. Вернее, это я влюбилась в него, как девчонка. Он так красиво ухаживал. Такие слова говорил. Подарки вот…

Она разжала руки, повела плечом, и невесомая шаль плавно скользнула к ее ногам.

– Вы собирались уйти от мужа? К Никонову.

Дроздова покачала головой:

– Он меня не звал. Точнее, мы вообще об этом не говорили. Только три дня назад, когда я во всем призналась мужу и Матвей ушел из дома, я позвонила Олегу, и тот сказал, чтобы я не переживала и, если захочу, приезжала к нему. Я отказалась, потому что переживала за Матвея, не понимала, куда он может пойти, да еще ночью. Холодно же. В общем, я осталась дома, а Матвей так и не пришел. Он вернулся часов в десять, весь взъерошенный, с разбитым носом. Сказал, что они с Олегом подрались на работе. Он весь дрожал, потом заплакал и сказал, что меня прощает, лишь бы я не уходила от него.

– И что было дальше?

– Ничего. Мне пришлось сказать, что я не уйду, чтобы его успокоить. Он до позднего вечера проспал на диване, свернувшись калачиком, как ребенок. А на следующий день пошел на работу, как обычно. Вернулся вечером, молча поужинал и лег снова спать. Я пыталась как-то начать разговор, но он не дал мне говорить, закрылся в гостиной, а потом снова ушел.

– Куда? Во сколько?

– Я не знаю, он ночевал в гостиной на диване. Когда я проснулась, его уже не было.

– Во сколько вы проснулись?

– В районе семи. Я решила, что Матвей ушел так рано, чтобы не пересечься со мной. А потом позвонили…

Она не выдержала, заплакала. Зимин немного переждал, дав ей выплакать немного горя. В ближайшее время этой женщине предстояло его черпать полными ложками. Любовник убит, муж в тюрьме. Есть о чем плакать.

Что ж, поведение Матвея Дроздова накануне убийства тоже явно говорило не в его пользу. Похоже, все эти дни он планировал отомстить обидчику за свою поруганную честь. Вот только как он заманил Никонова в офис в нерабочее время? Пригласил на разговор? Возможно, очень возможно.

Вернувшись в свой кабинет, Зимин вызвал подозреваемого Дроздова на допрос. Несмотря на то, что с момента преступления прошло уже несколько часов, выглядел юрист понурым, дрожал мелкой дрожью, не мог говорить, потому что во рту с трудом ворочался сухой язык. Он попросил воды, жадно выпил стакан, а потом и второй и выглядел человеком явно не в себе. Психиатрическую экспертизу ему назначить, что ли? Впрочем, это успеется.

– Прошу вас представиться для протокола, – спокойно сказал Зимин. – Фамилия, имя, отчество, дата и место рождения.

Дроздов слегка заторможенно назвался, сообщив все необходимые данные.

– Вы задержаны по подозрению в убийстве Олега Петровича Никонова, совершенного сегодня утром в офисе компании, где вы оба работаете. Разъясняю вам ваши права. Вы имеете право не свидетельствовать против себя, право на помощь адвоката, можете отказаться давать показания до его приезда. Все, что вы скажете, может быть использовано против вас. Вы понимаете ваши права?

– Понимаю, – кивнул Дроздов. – Можно еще воды?

Интересно, с чего у него такой сушняк? Пил много? Но алкоголем не пахнет. Правда, зрачки расширенные. Нужно тест на наркотики сделать. Он кивнул, чтобы Дроздову дали еще воды. Тот жадно выпил третий стакан, более или менее осознанно взглянул на Зимина.

– Я готов давать показания и без адвоката. Только я не знаю, что сказать.

– В каком смысле, не знаете? – удивился Зимин. – Вы подтверждаете, что сегодня утром приехали в офис до начала рабочего дня и встретились там с гражданином Никоновым Олегом Петровичем?

– Нет, я поехал на работу примерно в районе часа ночи, – замотал головой Дроздов.

– Зачем?

– Генеральный директор попросил.

– Игорь Николаевич Маклаков?

– Да. Он сказал, что предстоит серьезная деловая встреча и мое присутствие необходимо. И я поехал. Я не могу потерять работу, особенно в нынешней ситуации, когда моя жена…

Он сбился и замолчал. Поворот был интересным. Обнаруживший тело Маклаков сообщил, что не в курсе, почему его заместитель и юрист оказались в офисе в неурочный час. А Дроздов уверяет, что это он их вызвал. Или, по крайней мере, его.

– А вы уверены, что вам звонил именно Маклаков? – на всякий случай уточнил Зимин.

– Он не звонил, он написал. Прислал сообщение, что ждет меня в офисе как можно скорее. Я и поехал.

– А как вы прошли мимо охранника? Он уверяет, что вас не видел.

– Он и не мог меня видеть. Он спал. У нас на первом этаже есть комната охраны, в которой стоит диван. Я приехал, входная дверь была открыта, из комнаты охраны доносился храп, я поднялся наверх, вошел в приемную. Кабинет Игоря Николаевича оказался заперт, а дверь в кабинет Никонова, наоборот, распахнута.

– И что было дальше?

Голос Дроздова сорвался на хриплый сип. Или сиплый хрип. Зимин не знал, как правильно.

– Все. Я больше ничего не помню.

– Что значит «не помню»? – удивился Зимин.

Еще не хватало, чтобы сидящий перед ним парень изображал тут ретроградную амнезию. Тут помню, тут не помню.

– То и значит. Я словно провалился куда-то. В какую-то черную яму. А когда пришел в себя, то обнаружил, что лежу на ковре, а рядом Никонов. Тоже лежит, и повсюду кровь. А еще нож. Большой такой.

– Где лежал нож?

– Он не лежал. Он торчал у Никонова из груди. Я выдернул его, и оттуда хлынула кровь. Много крови.

Дроздов покачнулся и закрыл глаза.

– Гражданин Дроздов, это вы убили гражданина Никонова Олега Петровича?

– Я, – обессилено прошептал юрист. – Я убил. Там, кроме меня, никого не было. Только я не помню, как я это сделал.

И он сполз со стула в глубоком обмороке.

Пока полковнику Зимину было понятно только одно – его отпуск явно накрывался медным тазом. Если не весь, то значительная часть. Отправляться в санаторий требовалось уже сегодня вечером, и, ясное дело, уехать он не мог. К счастью, жена его была понятливой женщиной, так что к перспективе отдыхать одной, то есть с мамой и детьми, отнеслась спокойно.

– Хотя бы на пару дней сможешь вырваться? – только и спросила Зимина Снежана.

– Конечно, – искренне заверил он. – Дело не самое сложное. Убийца задержан, мотив у него железобетонный, алиби нет. Да он свою вину и не отрицает. А то, что он ничего не помнит, скорее всего, последствия перенесенного состояния аффекта. Вы поезжайте, я к вам в середине следующей недели присоединюсь.

В субботу, отправив семью в отпуск, Зимин приехал на работу и погрузился в папку с материалами дела. Психиатрическую экспертизу он Дроздову все-таки назначил, да и анализ крови на всякую химию тоже. Больше для очистки совести и стремления все делать правильно, а не потому, что ему что-то казалось неясным.

Вскрытие тела Олега Никонова показало, что смерть наступила от ножевого ранения, нанесенного в область шеи. Другими словами, Никонову просто перерезали горло, а потом еще воткнули нож в грудь, и произошло это в районе половины второго ночи. Следовательно, Матвей Дроздов и его жертва действительно встретились в офисе строительной компании «Орион» в начале второго.

Дроздов утверждал, что поехал в офис, потому что его туда вызвал гендиректор. В его телефоне действительно обнаружился пустой чат с удаленным аккаунтом. Теоретически это мог быть и Маклаков, вот только сам Игорь Николаевич, с которым Зимин встретился, несмотря на выходной день, заверил следователя, что никаких сообщений своему юристу в ночь убийства не писал.

– У нас это, в принципе, не принято – работать по ночам, – удивленно сказал Маклаков. – Я сам ночью сплю и своим сотрудникам рекомендую делать то же самое. Дня для работы вполне достаточно, если грамотно распределять свое время.

В офисе «Ориона» камер наблюдения не было. В ответ на вопрос «Почему?» Маклаков неопределенно пожал плечами.

– Зачем? Мы обычная строительная компания, даже не самая крупная, по меркам нашего города. Шпиономанией не страдаем. Сотрудникам под камерами неуютно, вот мы и не используем их в офисе. На объектах – да. Там другое дело. А наблюдать за кабинетной суетой утомительно, да и неинтересно.

Зато на доме, где жил Игорь Николаевич, к счастью для следствия, да и для него самого, камеры как раз имелись, и на них отчетливо был виден сам Маклаков, вернувшийся домой накануне в районе семи часов вечера и вышедший из подъезда в половине восьмого утра. По показаниям жены, всю ночь он провел дома, и камеры это подтверждали.

Телефон Дроздова отдали на техническую экспертизу, которая показала, что чат, в котором Маклаков якобы вызывал юриста на работу, поддельный. Он был создан от имени генерального директора, подписан его фамилией и даже снабжен фотографией Игоря Николаевича, но сделал его кто-то другой.

– Это сейчас распространенная мошенническая схема, – объяснил Зимину айтишник Костя. – Существуют сервисы, предоставляющие временные номера для регистрации в мессенджерах. После получения виртуального номера его используют для создания нового аккаунта. При этом используют имя и фамилию нужного человека, ставят его фотку на аватар, в результате у пользователя создается полная иллюзия, что сообщение пришло именно от него. Ну, можно еще проще. Использовать реально существующий аккаунт, просто на время переименовать его и фотку поменять.

– То есть кто-то заморочился ради того, чтобы Дроздов решил, что его вызывает на работу гендиректор, а на самом деле сообщение пришло от кого-то другого? – уточнил Зимин.

– Ну да, – кивнул Костя. – Виртуальные номера могут быть нестабильными, а некоторые сервисы ограничивают срок их использования, но для того, чтобы вызвать Дроздова в офис, времени бы в любом случае хватило. Интересно, кто мог это сделать?

– Да кто угодно, – вздохнул Зимин. – К примеру, сам Никонов. Он прекрасно понимал, что соперник вряд ли отреагировал бы на его собственное приглашение, а вот на просьбу гендиректора не откликнуться не мог.

– А если бы Дроздов перезвонил Маклакову, чтобы уточнить детали?

– Вряд ли, – покачал головой Зимин. – Дроздов же сказал, что там было написано про срочное закрытое совещание. Если бы он перезвонил прямо в мессенджере и ему бы не ответили, а скинули звонок, он бы не заподозрил неладное. А если бы набрал имеющийся у него настоящий номер директора, то затея могла бы и сорваться. Но, видимо, расчет был на то, что перезванивать ночью он не станет, уточнит все инструкции письменно и поедет на работу.

– Но зачем Никонову вызывать Дроздова в офис, да еще ночью и таким сложным способом?

– Да не знаю я, – с досадой бросил Зимин. – Может, поговорить хотел. Про Марию, про сложившуюся ситуацию. Днем в офисе полно чужих глаз. И ушей.

– Поговорил, называется, – вздохнул Костя. – Получил в итоге ножом по горлу. Не ожидал, бедолага, что эти обманутые мужья могут быть агрессивными.

Зимин пожал плечами. У него в прошлом тоже имелся опыт обманутого мужа, вот только агрессивным он его не сделал. Несчастным – да. Да и то лишь до встречи со Снежаной¹. Как бы то ни было, картина преступления складывалась довольно очевидная, так что, как он и обещал жене, дело планировал закрыть максимум за пару дней, после чего уехать все-таки в санаторий. Без Снежаны и детей в доме тихо и как-то пустынно. Ему даже не хотелось возвращаться туда с работы, чтобы не чувствовать, как давит на него забытое уже чувство гнетущего одиночества.

Начальство, улицезревшее полковника в понедельник на работе, удивилось так явно, что Зимин даже засмеялся.

– А ты почему не в отпуске? – спросило начальство, впрочем, довольно добродушно, ибо пребывало в хорошем настроении. – Нам, Зимин, твоих подвигов не надо. Дали тебе отпуск – иди гуляй. В деле сложности есть?

– Никак нет, – отрапортовал Зимин.

Душой он при том покривил совсем немного, малую чуточку. Где-то внутри шевелился полудохлый червячок сомнения. Что-то с этим убийством не так, хотя Зимин и не смог бы членораздельно объяснить, что именно. В свои сорок девять лет он точно знал, что интуиция никогда его не подводит. Но сейчас ему очень хотелось в отпуск, а потому после утреннего совещания, получив благословение начальства, Зимин передал все материалы по делу одному из коллег и пошел собираться в санаторий, где его ждали жена, теща и дети.

* * *

По дороге на обед Снежана вновь любовалась продуманным до деталей интерьером санатория. Дизайнеру, который здесь работал, респект, как говорится. Внутри старинной усадьбы после капитального ремонта удалось совместить историческую эстетику и современный комфорт.

Вестибюль основного корпуса впечатлял мраморным полом, зеркалами в золоченых рамах, антикварной мебелью (Снежана не знала, подлинники это или точные копии, но было красиво). Во всю стену раскинулось генеалогическое древо графов Рощиных, а напротив – точная карта имения со всеми постройками, как для гостей, так и для персонала.

В холлах и коридорах лежал паркет и тоже висели портреты в тяжелых рамах, а также светодиодные канделябры, стилизованные под свечи. У Снежаны и ее мамы номера были стандартные, оформленные в стиле аристократической простоты: светлые стены, льняные шторы, кровати с резным изголовьем, климат-контроль замаскирован, а телевизор при необходимости выезжает из скрытой ниши.

Их с мамой соседка по столу, дама с необычным именем Матильда Ромуальдовна, жила в люксовом номере и в первый же вечер пригласила их к себе, чтобы показать интерьер дворянского кабинета или будуара. Обои здесь были шелковыми, у стены стоял электрический камин, рядом с ним антикварный секретер, а ванную комнату украшала старинная ванна на изогнутых ножках в виде головы льва.

– В прошлом году я приезжала сюда с семьей сына, – рассказывала Матильда Ромуальдовна томным голосом. – И тогда мы жили в графских апартаментах. Они занимают часть бывших парадных залов. Там высокие потолки с лепниной и подлинная мебель эпохи ампир, вы представляете? В нашем распоряжении были отдельная гостиная, спальня, кабинет и терраса с видом на парк. В этот раз сын был готов снять графские покои для меня, только для меня, но они оказались забронированы. Я спросила на ресепшене, кто удостоен такой чести, и они сказали, что в понедельник туда должен заехать какой-то бизнесмен. Купец в графской опочивальне. Боже, какой моветон!

Снежана тогда про себя посмеялась дворянским замашкам Матильды Ромуальдовны, которая успела рассказать, что ее дед работал в имении Рощиных конюхом. Сама она по достоинству оценила и убранство общественных зон: библиотеки с камином и кожаными креслами, музыкального салона с роялем, а также зимнего сада с фонтаном и экзотическими растениями.

– Даже не верится, что здесь когда-то располагался детский дом! – воскликнула еще одна соседка по столу – пухленькая хохотушка Таня, тезка Снежаниной дочки Таточки.

Это неожиданное совпадение почему-то наполнило и девушку, и Таточку необычайным восторгом, и они тут же крепко подружились, вызывая улыбки окружающих.

– Детский дом? – удивилась Снежана. – В таком имении? Действительно не верится.

– Ну, после революции усадьба Рощиных довольно сильно пострадала от пожара, – заметила Матильда Ромуальдовна. – И после того, как тут немножко все подлатали, территорию отдали детской коммуне. Знаете, практически такой, как описывал Макаренко. В годы войны сюда эвакуировали детей, потерявших родителей, и детский дом тут просуществовал вплоть до начала двухтысячных годов. Потом здание совсем пришло в упадок, и учреждение расформировали и закрыли. И только лет десять назад нашелся инвестор, который выкупил усадьбу и привел тут все в порядок.

Да, порядок действительно поражал воображение. В санатории работал медицинский центр, предлагающий полный комплекс услуг: диагностику, физиотерапию, грязелечение, массаж, спа-процедуры, кислородные коктейли и фитобар. Здесь был крытый бассейн с двадцатипятиметровыми дорожками, гидромассажными зонами, противотоком и панорамными окнами в парк. Рядом располагались финская сауна и хаммам.

Во флигеле-ресторане предлагалось меню, сочетающее русскую кухню с современными гастрономическими трендами. Завтрак был устроен по принципу шведского стола, обед и ужин – по меню. Активный отдых предусматривал конные прогулки, теннис, велосипеды, а зимой – лыжи и каток. Всем желающим организовывали экскурсии по окрестностям, мастер-классы по росписи фарфора и танцам XIX века, концерты камерной музыки и кинопоказы.

С десяти утра до восьми часов вечера в санатории работал детский клуб «Юный барин», в котором аниматоры развлекали детей, вовлекали их в настольные игры и творческие мастерские. Персонал был вышколенный, вежливый и доброжелательный. Администраторы носили стилизованную форму, состоящую из жилетов и фраков для мужчин и платьев с фартуками для женщин, а врачи и медсестры – современную медицинскую униформу.

В рекламном буклете санаторий позиционировал себя как место исторического комфорта, где можно не только отдохнуть телом и душой, но и прикоснуться к прошлому без всякой аскезы, с современным уровнем сервиса. Гостям предлагались утренний кофе на террасе, чтение в библиотеке, прогулки по аллеям парка, а также все возможности поправить здоровье и просто хорошо отдохнуть.

Стоило это недешево, но, честное слово, вложенных в отпуск денег было совершенно не жалко. По утрам в парке пели соловьи, в холлах играла фортепианная музыка, пусть и в записи, старинные фотографии имения и семьи Рощиных завораживали красотой и благородством лиц. Рядом заботливая рука поместила куар-коды, пройдя по которым можно было оживить снимок. Вечером в усадьбе красиво подсвечивались колонны, фонтан и аллея фонарей, а перед сном всем желающим предлагались травяные сборы. Снежане тут нравилось, и она очень хотела, чтобы Миша тоже приехал как можно скорее, чтобы успеть насладиться всем этим великолепием.

– Как прошло утро? – великосветским тоном начала обеденную беседу Матильда Ромуальдовна. – Какие вы выбрали процедуры?

– Никакие, – честно призналась Снежана. – Мама с утра, правда, сходила на массаж, а потом забрала у меня детей, и я сначала погуляла по парку, а потом обнаружила прекрасную березовую рощу, дикую, но великолепную в своем первозданном виде. Представляете, березы там кружевные. Я собираюсь после обеда отправиться туда, чтобы зарисовать их. Уверена, получатся прекрасные узоры для кружева. А еще там собирают березовый сок. Прихвачу бутылочку, чтобы принести детям.

– Ой, я тоже хочу березового сока, – оживилась соседка Таня. – С детства не пила. Это так вкусно.

– Совершенно невкусно, – поджала губы Матильда Ромуальдовна. – Я бы даже сказала, отвратительно.

– Мне Вероника, это горничная, сказала, что ее отец собирает березовый сок и готовит из него очень вкусный напиток, добавляя лимоны или апельсины. У него можно купить трехлитровую банку.

– Бурда с сахаром! – безапелляционно отрезала Матильда Ромуальдовна. – Вредно для здоровья. И на процедуры вы не ходите совершенно зря. Нужно использовать время здесь с максимальной пользой. Здесь прекрасные лечебные грязи и минеральные ванны. А спа-процедуры вообще незаменимы для женщин. Сохраняют красоту и улучшают характер!

– Судя по ней, так и не скажешь, – шепнула на ухо Снежане Таня.

Снежана не выдержала, рассмеялась. Пожилая соседка если и не расслышала слов, то явно поняла, что причина их неожиданного веселья кроется в ней, и недовольно поджала губы.

– А в березовую рощу я вам и подавно ходить не советую. Нехорошее это место. Гиблое.

– Почему? – не поняла Снежана.

Она вспомнила синеву неба и солнечные лучи, проглядывающие через сплетающиеся в причудливый узор ветви берез, белые стволы с черными отметинами, пробивающиеся из земли нежные первоцветы. Роща никак не ассоциировалась у нее с гиблым местом.

– Да по легенде, – не совсем понятно заявила Матильда Ромуальдовна и, видя недоуменный интерес собравшихся, с удовольствием пояснила: – В давние времена, когда все окрестные земли принадлежали могущественному роду Рощиных, здесь, в графском поместье, жила юная Анастасия, единственная дочь графа Сергея Николаевича. Славилась она не только необычайной красотой, но и добротой. Часто помогала крестьянам, лечила раненых животных в лесу, обладала ангельским характером. Ее любимым местом был березняк за усадьбой, она часами гуляла там, предпочитая дикую рощу ухоженному графскому парку.

Снежана невольно подумала, что прекрасно понимает юную дочь графа. Аллеи рощи лично ей тоже приглянулись гораздо больше присыпанных гравием дорожек с фонарями и фонтаном.

– Старый граф Рощин души не чаял в дочери, – продолжила свой рассказ Матильда Ромуальдовна. – Разумеется, он мечтал выдать ее замуж за достойного человека и выбрал в женихи молодого графа из соседнего уезда. Этот союз должен был укрепить положение семьи и сделать Анастасию и ее детей баснословно богатыми. Каким же оказался удар, когда отец узнал, что его единственная дочь отдала свое сердце простому леснику. Вернее, какое-никакое происхождение у него имелось, просто семья его разорилась, и Владимир Мещерский, так звали этого юношу, был вынужден пойти в услужение к графу Рощину.

– Разве такое возможно? – удивилась Таня.

– Разумеется, – вступила в разговор Ирина Григорьевна, мама Снежаны. Она любила читать, и хорошая память позволяла ей обладать воистину энциклопедическими знаниями. По крайней мере, Снежана в поисках ответа на тот или иной вопрос всегда обращалась к маме, а не к Интернет-источникам. – История знает немало примеров, когда обедневший дворянин вполне мог пойти на службу лесником к более состоятельному помещику. Такие случаи действительно бывали в Российской империи, особенно во второй половине девятнадцатого века.

– А почему именно тогда? – не унимала свое любопытство Таня.

– Ну, тому были понятные исторические предпосылки, – благожелательно пояснила Ирина Григорьевна. – После отмены крепостного права многие дворяне столкнулись с резким падением доходов. Многие оказались в долгах и были вынуждены заложить свои поместья. Служба у более состоятельных соседей для многих становилась вынужденным способом выжить, и должность лесника подходила таким обедневшим дворянам по нескольким причинам: они традиционно увлекались охотой, хорошо знали лес, умели ориентироваться на местности, разбирались в видах растений и следах зверей. Кроме того, эта работа не считалась унизительной или черной. Лесник был уважаемым человеком, занимающим хозяйственную должность с элементами охраны и управления. Ему предоставлялось жилье, то есть чаще всего домик на территории леса, и подобная должность позволяла жить уединенно, без необходимости постоянно контактировать с владельцами усадьбы. В общем, в губернии с обширными лесами, а Тульская не исключение, мелкопоместные дворяне нередко нанимались управлять лесными угодьями. Это и у Толстого описано, и у Бунина, и у Тургенева. Правда, Снежинка?

Снежана, в прошлой своей жизни работавшая библиотекарем, согласно кивнула.

– Так что же случилось с Анастасией, дочерью графа Рощина? – подружка Тани Лиза вернулась к началу их разговора.

Была она полным антиподом Тани – невысокая, тоненькая, даже хрупкая, с одухотворенным, немного бледным личиком, на котором горели очень выразительные глаза, темно-серые, почти черные, живые и блестящие.

– Да я бы давно рассказала, но меня отвлекли, – трагическим голосом сообщила в пространство Матильда Ромуальдовна. – Даже и не знаю, стоит ли теперь продолжать.

– Стоит-стоит, – заверила Лиза. – Вы так интересно рассказываете.

Старушку не нужно было долго уговаривать.

– В общем, Анастасия увлеклась Владимиром Мещерским, который учил ее разбираться в травах и понимать язык леса. Граф Рощин же, узнав о чувствах дочери, пришел в ярость. Он запретил ей видеться с Владимиром и запер в поместье. В первую же ночь Анастасия сбежала из окна своей комнаты и отправилась в березовую рощу, где ее ждал Владимир. Они сговорились бежать вместе, чтобы тайно обвенчаться.

– Какой нелогичный поступок, – заметила Снежана. – Если Владимир был вынужден работать у графа Рощина, потому что иначе не имел средств к существованию, то, сбежав с дочерью последнего, он терял расположение старого графа, а вдобавок еще жилье и источник дохода. На что же он собирался жить со своей молодой женой?

Матильда Ромуальдовна бросила на нее недовольный взгляд.

– Любовь не терпит рассуждений, дорогая моя, – надменно заявила она. – И вы, в силу возраста, должны бы уже это понимать. Если, конечно, когда-нибудь любили по-настоящему.

Снежана улыбнулась. А старушка Матильда, оказывается, романтичная особа, несмотря на прожитые годы.

– Рассказывайте дальше, – попросила Лиза.

Девушку явно увлекла история.

– Старый граф заподозрил неладное. Видимо, зная безрассудство дочери, понимал, что она может выкинуть что-то подобное, и приставил слуг следить за ней. Конюх, заметив, как Анастасия бежит к роще, отправился за ней. Он настиг девушку у старой березы, схватил, чтобы силой вернуть в поместье, но Анастасия сопротивлялась. В порыве ярости конюх толкнул ее, она упала и ударилась головой о камень. Конюх, испугавшись содеянного, убежал, сделав вид, что не видел побега Анастасии. Если бы он позвал на помощь, возможно, девушку удалось бы спасти, а так она умерла, не приходя в сознание. Когда Владимир ее нашел, было уже поздно. Он обнял безжизненное тело возлюбленной и так и сидел, прислонившись спиной к березе. По его щекам текли слезы, и дерево плакало вместе с ним. На его шершавой коре проступали капли, похожие на слезы.

Матильда Ромуальдовна заметила скептическое выражение лица Снежаны и с вызовом добавила:

– Так гласит легенда.

– И что же было дальше? – нетерпеливо спросила Лиза.

– Граф Рощин, узнав о случившемся, приказал тайно похоронить дочь у той самой березы. Он до конца своих дней приходил к дереву, чтобы просить прощения у горячо любимой дочери, и говорят, что именно его слезы, смешанные со слезами Владимира, дали дереву особую силу. С тех пор и повелось, что каждую ночь, особенно в полнолуние, на коре березы проступают прозрачные капли, слезы Анастасии. Если в полночь прислониться к дереву и собрать эти капли губами, то можно услышать тихий шепот. Это голос Анастасии, который звучит как ветер в ветвях или как далекая колыбельная. Он может предсказать будущее, но только тем, чьи намерения чисты. Влюбленным он шепчет о верности, матерям – о судьбе детей, а тем, кто ищет правду, открывает скрытые тайны.

– Надо будет обязательно сходить к этой березе! – воскликнула Лиза.

– Я же говорю, что не советую, – отрезала Матильда Ромуальдовна. – У местных жителей роща пользуется дурной славой. Здесь не так давно произошла еще одна трагедия. Погибла девушка. У той же самой березы.

– И как давно это произошло? – полюбопытствовала Снежана.

Свежие события интересовали ее деятельную натуру гораздо больше, чем мистические дела давно минувших дней. Не верила она в мистику. Матильда Ромуальдовна снова поджала губы.

– Десять лет назад. Как раз в то время, когда земли выкупил новый владелец и начал создавать этот чудесный санаторий. Мой сын возглавлял группу архитекторов, которые тут все приводили в порядок, потому я и знаю. Погибшая девушка была из этой группы. Чудесная молодая особа, ее, кстати, звали Лизой, как и вас, милочка.

Лиза заметно побледнела. У нее, как уже успела заметить Снежана, вообще оказалась тонкая душевная организация.

– В общем, там была какая-то романтическая история. Эта Лиза влюбилась и отправилась ночью к березе, чтобы узнать будущее, а утром ее нашли у дерева с перерезанным горлом.

– И что же, следствие не установило, кто на нее напал? – поинтересовалась здравомыслящая Снежана, жена следователя по особо важным делам.

– Конечно, установило, – кивнула Матильда Ромуальдовна. – Задержали одного из рабочих, который пытался изнасиловать бедняжку. Но местные говорили, что во всем виноват дух лесника, того самого Владимира Мещерского. Проклятый род, проклятое имя. Это из-за него здесь происходят нехорошие вещи.

– Какие нехорошие вещи? – спросила Таня дрожащим голосом.

– Разные. От приступов панического страха до внезапной смерти, – страшным шепотом закончила Матильда Ромуальдовна и торжествующе обвела глазами всех собравшихся за столом.

Маленькая Танюшка не выдержала и расплакалась от страха. Снежана бросилась успокаивать пятилетнюю дочку, кляня себя, что не спохватилась раньше и не оборвала глупый разговор, явно не предназначенный для детских ушей. Ванечка, мало что понявший, к счастью, продолжал деловито есть свой куриный суп.

– Таточка, не плачь, это просто сказка, – Ирина Григорьевна пришла Снежане на помощь.

– Стра-ашная, – протянула малышка сквозь слезы.

– Она не страшная, она с хорошим концом. Там потом появится добрый рыцарь и всех спасет.

– И принцесса не по-настоящему умерла? – капризно протянула девочка.

– Не по-настоящему, – заверила ее бабушка.

Танюшка, все еще всхлипывая, вернулась к своему супу.

– Предлагаю перейти к обсуждению спа-процедур, – сердито заключила Снежана. – Матильда Ромуальдовна, все это, конечно, очень интересно, но вы на будущее все-таки учитывайте, что за столом маленький ребенок.

– Учту, – коротко и все еще недовольно заметила пожилая дама, и на этом инцидент был исчерпан.

* * *

Снежана не считала себя впечатлительной, но рассказ соседки по столу почему-то произвел на нее впечатление. Нет, в мистику, связанную с березовой рощей, она не верила. Да и не выглядела роща суровой и опасной, скорее наоборот. И все же именно там, в этом спокойном и умиротворяющем месте, произошли, если верить Матильде Ромуальдовне уже два убийства, и если первое случилось в какие-то времена, которые можно смело считать чуть ли не доисторическими, то второе произошло не так уж и давно. Каких-то десять лет назад. И следствие, похоже, провели поверхностно.

Как жена следователя, она не терпела ничего, что бросало тень на честь мундира. Ее Зимин относился к делам, которые вел, скрупулезно и ответственно, это Снежана испытала на себе даже дважды², и того же требовал от коллег. И Снежана вслед за ним.

Она торопливо доедала свой обед, чтобы наконец увести из ресторана детей, уложить их спать и отправиться в рощу за березовым соком и кружевными набросками. Матильда Ромуальдовна тоже ела молча. Видимо, понимала, что переборщила с болтовней и страшилками. Задумчиво притихли и Таня с Лизой.

– А завтра как раз полнолуние, – произнесла вдруг вторая.

Признаться, Снежана не поняла, что она имеет в виду, но переспросить не успела, потому что к столику подошел незнакомый ей мужчина лет сорока. Был он немного полноват, и из-за этой легкой, чуть излишней полноты казался мягким, словно плюшевая игрушка. Снежана отметила округлые плечи, наметившийся животик, руки с детскими перетяжками на запястьях. Широкие плечи чуть сутулились, но не от усталости, а будто бы для уюта, словно незнакомец был готов обнять всех вокруг.

Было в нем что-то от старинных гравюр, полнота выглядела не вульгарной, а благородной, словно мужчина сошел со страниц романа девятнадцатого века. Полнота не делала его грузным, он двигался плавно, неторопливо, без всякой суеты. Лицо его было круглым, с добродушными чертами и умеренно румяными щеками. Он окинул собравшихся спокойным внимательным взглядом и улыбнулся, отчего в уголках глаз тут же разбежались лучики-морщинки. Видимо, улыбался он часто.

– Мое почтение, Матильда Ромуальдовна, – он наклонился и припал к ручке пожилой дамы. – Как отдыхается? Нет ли пожеланий или, упаси господи, жалоб?

Говорил он негромко, с расстановкой, подбирая слова. Голос его Снежане понравился: низкий, бархатный, с нотками особо доверительной теплоты. Она отметила и простую, но аккуратную и тщательно подобранную одежду: твидовый пиджак, рубашку с чуть ослабленным узлом галстука, удобные ботинки. От незнакомца исходило ощущение надежности и уюта, будто был он не человеком, а старым креслом у разожженного в мороз камина.

– Что вы, Дмитрий Юрьевич, какие могут быть жалобы, – кокетливо запротестовала соседка по столу. – У вас тут такое чудесное место. Я всегда так отдыхаю здесь душой.

– Вот и отлично, – возрадовался собеседник. – Желудок больше не беспокоит?

– Нет-нет, ваши таблетки сотворили чудо. Как всегда, как всегда.

– Ну, таблетки тут ни при чем, – добродушно засмеялся незнакомец. – Все дело в режиме дня и сбалансированном питании. Как я вам и говорил. Роману Альбертовичу, как будет звонить, передавайте мое почтение. Если соберется вас проведать, буду рад видеть.

– Передам-передам, – Матильда Ромуальдовна расплылась в улыбке. – Ромочка так ценит все, что вы для меня делаете.

Дмитрий Юрьевич снова ослепительно улыбнулся, слегка кивнул всем за столом и неспешно пошел к выходу. В его движениях считывалась неторопливая грация человека, который не спешит, но и не привык медлить зря.

– Кто это? – спросила Снежана, когда незнакомец отдалился от их столика на почтительное расстояние.

– Как? – поразилась Матильда Ромуальдовна. – Вы не знаете? Хотя да, вы же только вчера приехали. Это главный врач санатория Дмитрий Юрьевич Крайнев. Чудесный человек, просто чудесный. Именно с ним мой сын договаривается о программе моего пребывания тут. Я вам говорила, мой Ромочка возглавлял команду архитекторов, которые проектировали тут все.

– То есть Дмитрий Юрьевич здесь с самого начала? – уточнила Снежана.

– Да-да. Стоял у истоков. Руководил закупкой всего медицинского оборудования и лично следил за тем, чтобы все было сделано по высшему разряду.

– То есть он – владелец санатория?

– Нет, владелец другой, но я никогда его не видела, – старушка поджала губы, видимо, что-то, связанное с владельцем, ей не нравилось. – А Дмитрий Юрьевич – директор и главный врач. Без него тут не решается ни один вопрос. Ни один!

Голос Матильды Ромуальдовны звучал восторженно.

– Так, Таточка, Ванюша, вы доели? – Ирина Григорьевна прервала беседу. – Тогда говорите «спасибо», и пошли укладываться на дневной сон.

– Мама, хочешь, я их к себе в номер заберу, – предложила Снежана, которой вдруг стало стыдно, что она фактически повесила детей на приехавшую в отпуск мать.

Впрочем, той возня с внуками только в радость.

– У нас свой номер есть, – улыбнулась Ирина Григорьевна, – и в нем мы и будем спать. Все вместе. И я, в том числе. Я полюбила спать днем, ты же знаешь. Филипп утверждает, что дневной сон в пожилом возрасте существенно продляет жизнь, а он – врач, так что я стараюсь его слушаться в таких вопросах.

Мама скучала по мужу, Снежане было это совершенно ясно. Иначе Ирина Григорьевна не упоминала бы его так часто по поводу и без. Снежана вдруг почувствовала легкий укол ревности и даже засмеялась про себя, так нелепо было это несвоевременное чувство. Мама счастлива с Дювалем, и это главное, о чем ей нужно думать. А Снежану и внуков она очень любит и, когда долго их не видит, тоже очень скучает, а сейчас использует любую возможность, чтобы подольше с ними побыть. И не надо ей мешать.

– Ладно, – легко согласилась Снежана. – Тогда я снова схожу в рощу, как и собиралась. Я придумала сюжет для кружева. Мне кажется, должно получиться очень интересно. По крайней мере, не банально.

– Как жаль, что Тата не сможет оценить твою новую идею, – огорченно проговорила мама. – Она всегда твердила, что ты удивительно талантлива. Мне так ее не хватает.

Пожалуй, Снежане тоже не хватало острого взгляда и не менее острого языка ее троюродной тетки, о которой она много лет и слыхом не слыхивала. Но Татьяна Елисеева-Лейзен прожила долгую и прекрасную жизнь, закончив свой путь в окружении любящей семьи. И единственное, что им остается, – это помнить о ней.

Мама увела детей, а Снежана, коротко попрощавшись с соседками по столу, сбегала в свой номер за планшетом, на котором привыкла делать зарисовки для будущих кружевных сколков. Еще она захватила складной стульчик, который зачем-то взяла с собой в самый последний момент, будто зная, что ей придется рисовать с натуры, и отправилась в березовую рощу.

Пустую пластиковую бутылку из-под воды она тоже взяла, как и собиралась. Если Вероника говорит, что можно собрать немного сока и ее отец не будет против, значит, так тому и быть.

Послеполуденное апрельское солнце мягко освещало рощу, заливая все вокруг золотисто-розовым светом. Снежана снова вдохнула полной грудью прозрачный и свежий воздух, который немного холодил горло, но не кусал его, как бывает в морозы. Сейчас, днем, солнечный свет, пробиваясь сквозь переплетение ветвей, рисовал на земле и стволах берез еще более четкие узоры теней. Лучи играли на белой коре, делая ее светящейся. Снежана в нетерпении установила свой стульчик, выбрала самый выигрышный ракурс, сложила на влажную землю сумку и бутылку для сока и погрузилась в работу.

Да, надо признать, место она выбрала удачно. Стволы берез выстраивались в изящную перспективу, придавая ее узору замысловатое изящество. Из-под карандаша выходило именно то, что так заворожило ее с первых мгновений пребывания здесь: переплетение тонких линий, игра свети и тени. В роще было тихо, лишь издалека иногда начинала петь какая-то птица да шуршала под ветром прошлогодняя листва.

Руки Снежаны двигались уверенно, штрихи ложились на бумагу ровно, словно улавливая ритм окружающей природы. Как же здорово, что они сюда приехали. Внезапно она ощутила, что что-то изменилось. Что-то было не так. Не звук, не движение, а скорее отсутствие чего-то, успевшего стать привычным.

Снежана замерла, карандаш повис в воздухе, став вдруг в одночасье слишком тяжелым, державшие его пальцы вдруг показались чуть липкими, хотя и оставались совершенно сухими. Что за ерунда. Она подняла голову, прислушиваясь. Птицы замолчали. Все разом. Только что щебетали, а теперь в ушах стояла оглушающая тишина. Ветер, теплый еще минуту назад, неприятно холодил затылок. Снежана натянула капюшон куртки, хотя до этого совершенно не мерзла. А еще пришло ощущение, что за ней кто-то исподволь наблюдает.

Она аккуратно огляделась, стараясь сделать это незаметно. Вдалеке, между стволами деревьев, как утром, мелькнуло что-то темное. Не человек, не животное, опять словно сгусток тени. На одной из берез глаз выхватил лоскут серой ткани, зацепившийся за ветку. Интересно, он свежий или висит тут давно?

У тех деревьев, к которым были привязаны емкости для сбора сока, Снежана вдруг заметила следы, оставленные явно человеческими ботинками. Утром их тут не было. Или были, а она просто не заметила? Она же видела, что тут кто-то ходил. Тени в роще на глазах становились длиннее, вытягивались по земле, указывая на скорое приближение вечера. Ну да, в начале апреля темнеет рано, нужно сворачиваться, если ей не улыбается возвращаться обратно в кромешной темноте. Это не парк, где уютно горят фонари.

Сердце забилось в груди, словно в минуту реальной опасности. Снежана постаралась дышать ровно, чтобы хоть немного успокоиться. Что это она реагирует как впечатлительная школьница? Она в десяти минутах ходьбы от санатория, и роща вполне обжитая, ничего страшного в ней нет и быть не может. Ладони ощутимо вспотели, и Снежана вытерла их о куртку.

Взгляд ее выхватывал какие-то мелочи и цеплялся за них, словно следы на влажной земле, сломанная ветка и странный блеск в траве имели какое-то значение. В груди нарастал тугой комок тревоги. Это был не страх, нет, скорее, его предчувствие. Словно Снежана переступила какую-то неведомую черту и роща не принадлежала ей одной. Нет, не так. Роща вообще ей не принадлежала.

– Что-то не так, – едва слышно пробормотала она себе под нос. – Тут что-то не так.

Снежана потянулась за сумкой, убрала в нее планшет и карандаш, встала, сложила стульчик, подняла с земли пустую бутылку. Пожалуй, пора возвращаться, вот только соку надо набрать, раз уж собралась.

Она подошла к одной из берез с привязанной под деревянным раструбом бутылью, чуть отодвинула ее в сторону, подставив принесенный с собой сосуд. Начала методично считать капли, звонко ударяющие о дно бутылки. Этот равномерный гул вдруг нарушил звук шагов, тяжелых, неспешных, будто тот, кто здесь был, нарочно давал знать о своем присутствии.

Из-за деревьев вышел мужчина, на вид лет шестидесяти. Перед собой он толкал небольшую тележку, а в руке держал нож с темной рукояткой. Нож Снежана увидела прежде всего и лишь затем перевела взгляд на грубый брезентовый плащ, перепачканный землей и чем-то липким, скорее всего, березовым соком.

Лицо мужчины было мрачным, суровым, почти угрожающим.

– Что вы тут делаете? – Голос низкий, хриплый, без малейшей приветливости.

Снежана невольно отступила на шаг, прижимая к груди сумку.

– Я рисовала, – ответила она, прикладывая усилия, чтобы голос не дрожал. – А теперь собираю сок, чтобы дать детям попробовать.

Мужчина медленно оглядел ее, от осенних практичных ботинок до натянутого на голову капюшона.

– Рисовала, значит, – повторил он с какой-то непонятной интонацией. То ли недоверие, то ли угроза. – Ну, ладно.

Он подошел ближе, наклонился, и Снежана почувствовала смесь запахов березового сока, смолы, мужского пота, сырой земли. Кажется, пахло чем-то еще. Железом, вот чем. Так пахнет ржавчина, а еще… кровь.

Мужчина поднял руку с ножом, Снежана вздрогнула, отпрянула, зацепилась каблуком за выступающий над поверхностью земли корень дерева, чуть не упала, но мужчина вовремя подхватил ее, удержав.

– Ты чего валишься? Ноги не держат?

– Простите, я испугалась, – призналась она.

– Чего это? – непонятный собеседник прищурился. – Меня, что ли? Так меня бояться не надо. Давай свою бутылку, соку отолью, раз уж пришла. А то ты долго стоять будешь, пока она наполнится.

Он вытащил из рук Снежаны ее пластиковую бутылочку из-под воды, подставил под раструб пустую канистру, которую достал из тележки, затем ножом взрезал веревку с отодвинутой Снежаной наполовину полной тары, аккуратно отлил содержимое, завернул пробку, протянул ей.

– На, держи.

– Спасибо, – пробормотала она, чувствуя, как немного отступает липкий страх. – А вы, наверное, отец Вероники, да?

– А ты и Веронику знаешь? – ухмыльнулся незнакомец.

– Да, она горничная в санатории, где я отдыхаю.

– Ну, то, что ты из санатория, и без слов ясно.

– Вероника сказала, что я могу набрать немного сока, а еще обещала принести ваш, с апельсинами и лимонами. Для моих детей.

– Ну, раз обещала, значит, принесет.

Он сделал шаг назад и начал сосредоточенно менять пластиковые бутыли у других деревьев, сливая сок в большие канистры и устанавливая их в своей тележке. Снежана, как завороженная, почему-то стояла и смотрела на его действия, будучи не в силах тронуться с места. То ли пережитый страх давал о себе знать, то ли ей и вправду было интересно.

– Как вас зовут? – спросила она.

– Да меня не зовут, я обычно сам прихожу, – сообщил мужчина все так же мрачно и недружелюбно. – А имя мое Игнатий Петрович.

Закончив свои нехитрые действия, он исчез за деревьями. Снежана стояла не шевелясь, пока его шаги совсем не стихли. Непонятный страх еще жил у нее внутри, но теперь к нему примешивалось еще одно чувство, хорошо знакомое ей. Любопытство. И Игнатий Петрович, и роща что-то скрывали, и Снежане ужасно хотелось узнать, что именно. Березовая роща больше не казалась ей просто фоном для кружевных сколков. Она таила в себе загадку, и Снежана, вопреки страху, была полна решимости ее разгадать.

* * *

Детский дом, в котором я очутился, располагался в старой заброшенной усадьбе, примерно километрах в двухстах от того места, где я жил раньше. За два года пребывания там я начал забывать прежнюю жизнь, а уж надежды на то, что приедет тетя Маша и меня заберет, растаяли и того раньше.

Мои повседневные будни вовсе не были такими уж ужасными, как может показаться со стороны. Во-первых, и в главных, здесь регулярно кормили, так что мой вечно подведенный от голода живот наконец-то перестал урчать. Во-вторых, я быстро завоевал авторитет у местных, хотя и был среди них чуть ли не самым младшим. Благодаря урокам Мишки, заводилы из моего старого двора, я умел за себя постоять, что и доказал в первой же драке, после которой меня признали за своего.

В детском доме имена были не в чести, мы все называли друг друга, учителей и воспитателей кличками. По-явилась такая и у меня. Волк. Так меня здесь звали. Мне нравилось. Я мечтал о том, как вырасту и сделаю себе татуировку с волком. На запястье или на предплечье. За два года жизни в усадьбе я здорово вырос и окреп. Любимыми моими предметами были физкультура, в которой я опережал всех сверстников, и история.

Любопытство к тому, что случилось много лет назад, привил мне учитель истории, подрабатывающий по совместительству ночным воспитателем. Мы звали его Лесник. Он жил неподалеку, в соседней деревне, куда вернулся по окончании института, чтобы ухаживать за больной матерью. В свободное время зимой он сидел в разных архивах, изучая все, что связано с деревней Рощино и располагающейся рядом бывшей графской усадьбой, ныне детдомом, а летом часами бродил по лесам или торчал в березовой роще.

Я тоже частенько бегал туда и неоднократно видел Лесника, раскинувшегося в высокой траве и устремившего глаза в небо, расчерченное узорами от сплетающихся березовых веток. Что он там видел? Это оставалось для меня тайной. Его рассказы на уроках и по вечерам, когда детдом затихал и воспитанники укладывались в кровати, завораживали меня. Лесник словно приоткрывал дверь в какую-то другую, неведомую мне жизнь, в которую я заглядывал, затаив дыхание, робко стоя на пороге.

Он выделял меня среди других, а потому на мое десятилетие спросил, какой подарок я хочу получить. Конечно, я хотел велосипед, но, во-первых, какой личный велосипед мог быть у детдомовского мальчишки, а во-вторых, я понимал, что у Лесника нет на него денег. И я попросил поездку в Тулу, чтобы повидать Марию Сергеевну и задать ей главный мучающий меня вопрос: почему она меня обманула?

Стояла середина мая. Праздники уже отгремели, народ снова приступил к работе, до окончания учебного года и блаженных каникул оставалось чуть меньше двух недель. Лесник взял выходной, отпросил меня у директора, и мы на электричке поехали в Тулу. Я сидел, прижавшись лбом и носом к вагонному стеклу, глядя на меняющуюся картинку за окном.

Сначала мимо проплывали знакомые места: станция, куда мы иногда бегали встречать директора из города или просто поглазеть на электрички. Второе было строжайше запрещено, разумеется, но тем слаще было нарушать запрет. За станцией начиналась деревня Рощино, в которой жил Лесник. Совсем недолго, пока поезд не набрал скорость, я смотрел на деревянные дома с резными наличниками, вокруг которых уже цвели сирень и черемуха.