Czytaj książkę: «Императорский пион»

《后宫·甄嬛传》

Volume III

Copyright © Zhejiang Literature & Art Publishing House

版权所有：浙江文艺出版社有限公司

This edition is published by EKSMO Publishing House arrangement with through the agency of Tianjin Mengchen Cultural Communication Group Co., Ltd.

该作品通过天津梦辰文化传播（集团）有限公司代理，由 俄罗斯EKSMO 出版有限公司 出版社出版

© Трапезникова Е., перевод на русский язык, 2025

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

* * *

Глава 1. Тревожные речи

Наступил девятый лунный месяц. Все чаще дули прохладные ветра, в воздухе ощущался аромат корицы, а красные кленовые листья по утрам покрывались инеем. Вместе с осенними ветрами постепенно уносилась прочь и моя тоска по сыну, а вместе с душой выздоравливало и тело. Временами, не находя себе занятия, я подумывала о том, чтобы навестить Сюаньлина, ведь, в конце концов, он тоже грустил из-за нашей потери. К тому же сейчас его фавориткой была та, с кем меня связывали почти сестринские отношения, и поэтому она не была бы против моего визита.

Утешая себя подобными мыслями, однажды я послала Лючжу во дворец императора. Я хотела узнать, там ли он. После возвращения служанка доложила:

– Евнух Ли сказал, что Его Величество в своем кабинете читает докладные записки. Простите за наглость, но я уже велела поварам приготовить легкие закуски, чтобы вы могли, как и раньше, угостить ими императора.

Не знаю почему, но перед тем, как Лючжу заговорила, меня охватила сильная тревога. Я ждала, что она скажет, что император не хочет меня видеть. Сердце сжалось от страха, как у того путника, что долго не был дома и не знает, ждут ли его там. Но после ее доклада я выдохнула с облегчением. Вот только идти во дворец императора не спешила, представляя, какой неловкой будет наша встреча и как мне будет стыдно, если я уловлю аромат другой женщины или увижу оставленные ею вещи. Лучше тогда вообще с ним не видеться.

– Про закуски ты правильно распорядилась, – наконец сказала я. – Вели Цзинцин отнести их госпоже Мэйчжуан.

– Госпожа, вы не пойдете к императору? – удивилась служанка.

– Император занят государственными делами. Зачем его тревожить?

– Но раньше… вам было дозволено свободно входить в его кабинет…

– Ты думаешь, что сейчас все как и раньше? – прервала я Лючжу, почувствовав на душе тяжесть.

Лючжу заметила, что я помрачнела, и не осмелилась продолжить разговор.

Я подняла глаза и увидела за окном прекрасный осенний пейзаж. Мне захотелось подышать свежим воздухом, поэтому я позвала Цзиньси и мы вместе направились в сад Шанлинь к озеру Тайе. В начале осени над водой всегда стелилась тонкая полоска белесого тумана, а остроконечные листья кленов окрашивались в ярко-алый цвет, словно деревья плакали кровавыми слезами. Зеленых листьев оставалось совсем немного. Летние цветы к этому времени увядали, но на смену им, прогоняя серую тоскливую осень, приходили яркие хризантемы. Здесь их было огромное разнообразие: «Золотистая пионовидная», «Перья желтого журавля», «Изысканный нефрит», «Снежный шар», «Румяна красавицы», «Нефритовая весна», и все они радовали глаз пышными соцветиями. Каждый сорт был драгоценным и красивым по-своему. Осенний пейзаж отличался от весеннего и был еще прекраснее.

Я улыбнулась. Как бы ни были дороги и красивы цветы в императорском саду, им далеко до утонченных и горделивых хризантем, которые выращивал около своего дома Тао Юаньмин¹. Красота хризантемы заключается не в ее окраске, а в изяществе. Когда оценивают эти цветы, говорят, что самые лучшие – белые хризантемы, чуть похуже – желтые, затем идут пурпурные, но все они утратили элегантность своих предшественниц.

Мы прогуливались вдоль пруда и любовались осенними пейзажами. Чем дальше мы шли, тем чаще взгляд замирал на поредевших кронах деревьев и пожухлой траве. Вокруг было тихо и пустынно, и лишь изредка раздавался стрекот насекомых, не боявшихся холода. С каждым шагом я все глубже погружалась в осеннюю меланхолию.

И вот мы вышли ко дворцу, окруженному красивым садом. Он стоял вдали от дворцов других наложниц, и можно было бы подумать, что здесь живет кто-то, кто обделен любовью императора, если бы не красные стены и золотые коньки крыш. В таком высоком и большом дворце, окруженном тунговыми деревьями и акациями, не могла жить простая наложница.

Я спросила у Цзиньси:

– Чей это дворец?

– Это дворец Писян, здесь живет матушка-наложница Дуань.

Хотя мы и встречались несколько раз, но я никогда не посещала дворец фэй² Дуань. Главным образом потому, что не хотела вызвать ненужных подозрений, и отчасти потому, что ей не нравились личные визиты.

Во время моей беременности госпожа Дуань относилась ко мне с теплотой. Несмотря на болезнь и вызванную ею слабость, она нашла в себе силы сшить для моего нерожденного сына пару башмачков. Меня тронули ее старания, но она была против моих визитов. Еще до того, как я потеряла ребенка, ей в очередной раз стало хуже, и она слегла. Но, даже будучи прикованной к кровати, фэй Дуань послала служанку и велела передать мне слова поддержки, советуя больше отдыхать. Потом у меня наступил тяжелый период, и я совсем про нее позабыла.

Раз уж я оказалась у ворот ее дворца, я не могла пройти мимо и не осведомиться о ее здоровье.

– Постучи в ворота, – приказала я Цзиньси.

Солнце стояло в зените, но слегка потертые ворота почему-то были наглухо закрыты. Цзиньси пришлось несколько раз ударить медной ручкой по металлической пластине, прежде чем с той стороны послышался шум. Ворота медленно открылись, и навстречу нам вышла Цзисян.

– Доброго здравия, матушка, – поприветствовала меня служанка, не скрывая своего удивления.

Мне показалось странным то, что встречать нас вышла именно она, ведь Цзисян была самой близкой и самой преданной служанкой фэй Дуань. Обычно она ни на шаг не отходила от своей госпожи. Так почему именно она открыла ворота?

– Как себя чувствует матушка Дуань? – спросила я у служанки.

Казалось бы, невинный вопрос, но у Цзисян на глазах навернулись слезы.

– Матушка, как хорошо, что вы пришли, – пролепетала она.

В груди похолодело от страха.

Я последовала за Цзисян во внутренние покои. В просторном дворце царила тишина. По пути нам не встретилось ни одной служанки или евнуха, и я не удержалась от вопроса:

– Почему здесь никого нет?

– Несколько лет назад, когда наша госпожа захворала, матушка-императрица велела переселить всех младших хозяек, живших в нашем дворце. Она хотела, чтобы госпожа поправлялась в тишине и спокойствии. Поэтому здесь никого и нет.

– А где все служанки? Их тоже переселили?

На этот раз Цзисян слегка замялась, и в ее голосе послышалась нерешительность:

– Матушка-императрица отозвала всех служанок, а лекарства велела варить Жуи.

У меня оставалось еще много вопросов, но я, подумав, что не стоит задавать их простой служанке, молча последовала за Цзисян в главный зал. Воздух в нем пропитался густым и горьким запахом лекарств. Судя по всему, здесь давно не проветривали. Снаружи стены зала обросли девичьим виноградом, мешавшим свету проникать внутрь, отчего в помещениях воцарилась мрачная затхлая атмосфера.

Я заглянула в спальню через небольшое окошко и увидела, что фэй Дуань лежит на кровати и, судя по спокойному дыханию, крепко спит. Неподалеку от спальни старая служанка склонилась над небольшой печкой на трех ножках. Сверху на печке стоял серебряный чайничек, в котором подогревалось лекарство. Я поняла, что эта служанка и есть Жуи.

– Матушка! – воскликнула она, как только меня увидела.

Вместе с явным удивлением в ее голосе слышалась радость.

Я еще раз взглянула на смертельно бледную наложницу Дуань и спросила у старшей служанки:

– Придворные лекари видели, в каком состоянии ваша госпожа? Что они говорят по этому поводу?

– К нам всегда ходит лекарь Пан и каждый раз он говорит одно и то же, что это старая болезнь и все, что остается нашей госпоже, это принимать прописанное им лекарство, – ответила Жуи, скорбно вздохнув.

– Что за шарлатан?! – меня охватил гнев. – Если болезнь так долго не отступает, разве он не должен сменить лекарство? – я сделала глубокий вдох, чтобы успокоиться. – Нельзя это так оставлять. Жуи, продолжай варить лекарство, а ты, Цзисян, сейчас же ступай в Лекарский корпус и приведи лекаря Вэня. Пусть придет и осмотрит вашу госпожу. И еще мне не нравится, что во дворце фэй Дуань так мало прислуги. Вас двоих явно недостаточно. Цзиньси, сходи в Танли и приведи несколько надежных служанок. Оставим их здесь, чтобы они позаботились о матушке Дуань.

Цзисян и Жуи засияли от радости, услышав мои слова.

Я отправила их выполнять приказы, а сама зашла в спальню. На столике я заметила несколько веточек хризантем. Видимо, их принесла Цзисян, но не успела поставить в вазу, потому что убежала открывать ворота. Я подрезала стебельки и опустила цветы в красивый фарфоровый сосуд. Атмосфера в спальне сразу стала чуточку светлее.

Фэй Дуань пошевелилась, застонала и проснулась. Я подошла к ней, чтобы она могла меня увидеть.

– Откуда ты здесь? – спросила она слабым голосом.

– Я проходила мимо и решила тебя проведать, – ответила я, подкладывая под ее голову мягкую подушку. – А тут мне сообщили, что тебе нездоровится.

Наложница Дуань через силу улыбнулась:

– Это старая болезнь. Она обостряется каждую осень и зиму. Не беспокойся обо мне, это пустяки.

– Говорят, что болезнь надо подавлять в зародыше. Не следует ее запускать и относиться к ней как к пустяку. Ты должна беречь свое здоровье.

– Мы давно не виделись, – фэй Дуань перевела разговор в другое русло. – Ты заметно исхудала. Но, надеюсь, тебе уже лучше?

Я удивилась, услышав ее вопрос, но потом вспомнила, что во дворце почти не осталось служанок, поэтому некому было приносить свежие сплетни.

– Матушка-фэй, у тебя ведь ясный ум, чуткий слух и острое зрение, ты всегда знаешь, что происходит в гареме, даже не выходя из дворца.

– То, что мы можем с легкостью узнать, это лишь видимая часть, – прошептала она, чуть заметно улыбнувшись. – Ни чуткий слух, ни острое зрение не помогут выведать то, что происходит в сердцах людей.

Сердца людей… В груди неприятно кольнуло после этих слов.

Наложнице Дуань было тяжело разговаривать из-за болезни, но она пересиливала себя:

– Ребенок для матери – самое ценное, что у нее есть. Еще до рождения он становится горячо любимым сокровищем. Я понимаю твое горе, ведь ты потеряла свое дитя так внезапно.

На лице фэй Дуань отразилась искренняя печаль из-за произошедшего, а еще я заметила, как она выделила слово «внезапно».

Я понимала, на что она намекает, но не могла рассказать ей про «Аромат радости», те самые благовония, что принадлежали Мужун Шилань.

– Я с детства принимала много лекарств, и, боюсь, это навредило моему телу, – прозвучал мой ответ.

– Возможно, и так, – фэй Дуань кивнула. – Но мне почему-то кажется, что сейчас тебя больше всего огорчает то, как император наказал наложницу Мужун.

Стоило только вспомнить о ней, как в сердце всколыхнулась лютая ненависть. Сложно было совладать с эмоциями, от злости хотелось плакать, поэтому я отвернулась, так ничего и не сказав.

– Думаю, она брала пример с покойной императрицы, которая точно так же наказала сяньфэй, – фэй Дуань усмехнулась. – С ней еще мягко обошлись. Я была уверена, что император лишит ее ранга и отправит в Холодный дворец, ведь она чуть тебя не убила.

Я уже во второй раз слышала про сяньфэй, поэтому не удержалась от вопроса:

– Это правда, что у сяньфэй случился выкидыш, потому что она долго стояла на коленях?

– Когда покойная императрица была жива, сяньфэй часто выказывала пренебрежение. Однажды она сильно оскорбила императрицу. В то время государыня носила под сердцем ребенка и потому была очень чувствительной и нетерпеливой. В наказание она приказала сяньфэй встать на колени перед залом Вэйян. Никто не ожидал, что спустя четыре часа стояния на коленях у сяньфэй пойдет кровь. Только тогда стало известно, что наложница была на втором месяце беременности. К несчастью, она сама об этом не знала и поэтому послушно встала на колени. Покойная императрица была доброй женщиной, в гареме все ее уважали и слушались. Она сильно расстроилась из-за случившегося, и ее еще долго мучило чувство вины, – фэй Дуань вспоминала о прошлом и тяжело вздыхала. – Но ее никто не винил, потому что она не знала о беременности сяньфэй. Если кто и был виноват, то наложница, относившаяся к своему здоровью с непозволительным пренебрежением. Все прекрасно знают, что двухмесячный плод еще слабо держится за организм матери и может не выдержать такого наказания. Будь императрице известно о беременности сяньфэй, она бы никогда не стала наказывать ее таким образом.

Фэй Дуань замолчала, чтобы перевести дыхание и успокоиться.

– Но, полагаю, Мужун Шилань не настолько глупа, чтобы доводить тебя до выкидыша, пока она отвечала за гарем в отсутствие императрицы, – продолжила наложница. – Я уверена, что она хотела унизить тебя и продемонстрировать остальным свою власть, чтобы потешить свое самолюбие. Думаю, что она больше остальных ужаснулась, когда узнала, что ты потеряла ребенка, – фэй Дуань презрительно хмыкнула. – Как говорится, задумано было хитро, а вышло глупо.

Во мне бурлила злость, и я процедила сквозь зубы:

– Совершенно не важно, сделала она это намеренно или по неведению, главное, что она виновна в смерти моего сына, а я не могу ей отомстить.

Мы еще немного поговорили в ожидании Вэнь Шичу, а когда Цзисян привела его в спальню фэй Дуань, я многозначительно взглянула на него и поднялась. Хозяйка дворца порядком устала от разговоров, поэтому просто кивнула, позволив мне откланяться, и закрыла глаза, чтобы отдохнуть.

Я вышла из дворца и присела на каменную скамью. Мне нужно было обдумать слова фэй Дуань. До сегодняшнего дня я была уверена, что потеряла ребенка из-за того, что «Аромат радости» и долгое стояние на коленях спровоцировали выкидыш, ведь в благовониях содержался вредный для здоровья будущих матерей мускус. Но сейчас я задумалась над тем, что провела во дворце Мужун Шилань не так много времени. Мог ли мускус так быстро подействовать на мой организм?

Задумавшись о последних неделях моей беременности, я вспомнила, что легкое недомогание началось у меня за несколько дней до происшествия во дворце Мисю. Но почему это произошло? Неужели меня настолько ослабил страх перед властной наложницей? Я всегда ела и пила только из серебряной посуды, я бы заметила, окажись там яд. Так почему же мне уже тогда было нехорошо?

Вэнь Шичу понадобилось время, чтобы осмотреть фэй Дуань, а когда он вышел, я, опустив вежливые приветствия, спросила прямо:

– Почему фэй Дуань так тяжело болеет?

Но лекарь вместо ответа задал мне встречный вопрос:

– Матушка, вы когда-нибудь слышали о лечебной траве сафлор?

Холодок страха пробежал по моей спине.

– Ее ведь применяют для прерывания беременности! – воскликнула я.

Вэнь Шичу кивнул и пояснил:

– Сафлор может активизировать кровообращение и разогнать застоявшуюся кровь. Его используют при задержке лунных дней, при женских болях, при кровотечении после родов и при некоторых травмах. Если эту траву дать беременным, у них и правда может произойти выкидыш, – лекарь поднял голову, и в его глазах я заметила искреннее сострадание. – Но, если вы не беременны и не больны и при этом примете большую дозу сафлора, это нарушит циркуляцию крови и сделает вас бесплодной.

Его слова поразили меня. Я удивленно смотрела на лекаря и не могла вымолвить ни слова, но потом все-таки спросила:

– Вы можете вылечить фэй Дуань?

Вэнь Шичу опустил взгляд и ответил:

– Боюсь, это невозможно. Ваш презренный слуга может обещать только то, что фэй Дуань будет жива. – Он помолчал немного и добавил: – Даже великий мастер не сможет вылечить матушку Дуань.

Вот почему она так любит детей!

Когда я просила привести Вэнь Шичу, я была уверена, что он сделает все возможное, чтобы спасти наложницу Дуань, ведь это было мое личное поручение. Но вот он заявил, что не в силах вылечить ее болезнь, и это значило, что состояние фэй Дуань настолько тяжелое, что даже самый талантливый лекарь был бессилен.

Я не знала, отчего заболела фэй Дуань, но я была ей благодарна за многочисленные советы, и все, что могла для нее сделать, это попросить помощи у лекаря Вэня.

– Я очень надеюсь, что вы сможете сделать так, чтобы она жила, не испытывая боли.

– Ваш презренный слуга сделает все возможное, – Вэнь Шичу вежливо поклонился.

Вспомнив о своих сомнениях, я задала еще один вопрос:

– Я хотела узнать, не могло ли навредить моему телу то лекарство, которое вы мне прописали, когда я избегала благосклонности императора? – Я нерешительно замолчала, но потом спросила прямо: – Не могло ли оно настолько ослабить мое тело, что из-за этого случился выкидыш?

Вэнь Шичу был поражен моим вопросом, поэтому ответил не сразу.

– Я был очень осторожен при составлении рецепта. К тому же, когда вы его принимали, у вас не было симптомов недомогания. Я уверен, что прием этого лекарства не мог привести к выкидышу. Но… как именно оно повлияло на ваше тело, сказать трудно, потому что здоровье у всех разное.

Я почувствовала себя опустошенной. Какой смысл ворошить прошлое, если ребенка уже нет? Его отец давным-давно позабыл про то, что внутри меня еще недавно теплилась новая жизнь.

Вэнь Шичу внимательно наблюдал за мной. Мне стало не по себе, я молча развернулась и ушла.

Цзиньси до сих пор не вернулась. Я решила прогуляться неподалеку и подождать ее, мне не хотелось возвращаться в Танли и весь оставшийся день изнывать от скуки. Мне надо было успокоиться и привести мысли в порядок. Я прошла сквозь цветник и свернула к ручью, протекающему меж каменными горками. Прислушиваясь к пению иволог и журчанию ручья, я шла все дальше и дальше и сама не заметила, как оказалась у декоративной стены, выстроенной из камня тайху³. Только тогда я поняла, что вышла к рощице, что росла позади дворца Июань.

Именно в этом зале император просматривал должностные записки и обсуждал государственные дела. Но чем больше записок он читал и чем дольше слушал безжизненные голоса министров и советников, тем сильнее у него болела голова и тем острее становилось желание гулять на свежем воздухе и слушать щебетание птиц. Поэтому Сюаньлин приказал посадить за Июанем настоящий лес. За десять лет деревья подросли и обзавелись пышными кронами, которые в ветреную погоду шумели подобно морским волнам. Меж густых ветвей сновали выращенные для императорского двора певчие птицы и услаждали слух повелителя красивыми трелями.

Раньше, когда Сюаньлин просматривал докладные записки, я была рядом с ним и ждала, когда он освободится, а потом, если у нас было хорошее настроение, мы гуляли с ним среди деревьев. Он держал меня за руку и нашептывал нежные слова. Это было мирное и прекрасное время, когда никто не смел нас потревожить. Мы уходили в свой мир, где были только он и я: муж и жена, а не император и его подданная.

Сколько же времени прошло с тех пор, как я со спокойной душой входила в двери Июаня? Я давно не бывала в императорском дворце, а он не приходил ко мне в Танли. Когда же мы виделись в последний раз?

Кажется, это было вечером… Нет, это было ранним утром. Мне тогда стало немного лучше, и я нашла в себе силы подняться и сесть перед зеркалом. Когда на гладкой поверхности отразилось серое, осунувшееся от тоски лицо, я едва заметно вздрогнула.

В это время пришел император, и ему сразу же подали чай. Его заинтересовало отражение в зеркале, и спустя пару мгновений Сюаньлин поднялся и встал у меня за спиной. Нежно прикоснувшись к моей щеке, он прошептал:

– От шрама не осталось и следа. Хорошо, что рана оказалась неглубокой.

У меня не было сил даже на то, чтобы улыбнуться, и, когда я думала о причине своего изможденного состояния, душу охватывала тоска.

– Я бы очень расстроился, если бы у тебя остался шрам, – продолжил Сюаньлин. – Он стал бы маленьким, но заметным изъяном на твоей коже, подобной белой яшме.

Мне стало тошно от его слов. Я отвернулась и с напускной улыбкой сказала:

– Ваше Величество, вы так сильно заботитесь о внешности своей наложницы.

– Разве можно позволить чему-либо испортить красоту моей Хуаньхуань? – Сюаньлин улыбнулся в ответ.

Я усмехнулась про себя. Оказывается, его с самого начала заботила только моя внешность. Я увернулась от его руки, отошла к кушетке и легла лицом к стене.

Обычно в подобных ситуациях император начинал меня утешать, но в этот раз он рассердился.

– Гуйпинь, ты слишком своенравная! Твой император помнит, что ты недавно потеряла ребенка, поэтому не будет тебя отчитывать. Но пока ты будешь одна, тебе следует подумать над своим поведением.

Он с негодованием взмахнул рукавами халата и удалился. Больше в Танли он не приходил.

В тот день я спросила у Цзиньси:

– Как думаешь, императору важна только моя внешность?

Служанка осторожно ответила:

– Матушка, вы настолько красивы, что никто не останется равнодушным после встречи с вами.

Хуаньби, стоявшая неподалеку, горько усмехнулась:

– В первую очередь мужчины оценивают внешность, а потом уже характер. Все мужчины любят красивых женщин.

Я покачала головой и сказала:

– Все так, да не совсем. Внешность – это то, что снаружи, а характер – то, что скрыто внутри. Естественно, что первым замечают внешний облик. Если мужчина не польстится на твою красоту, то он и не захочет узнать, какой у тебя характер. Но если вы не сойдетесь характерами, то не сможете жить долго и счастливо. В нашем мире и правда многие мужчины падки на красоту, но бывают и исключения. Вспомни про Чжугэ Кунмина⁴ и его некрасивую жену даму Хуан. Они любили друг друга и уважали. Это доказывает, что не все мужчины одинаковы.

– И сколько же найдется таких, как Чжугэ Кунмин? – не успокаивалась Хуаньби.

Теперь пришла моя очередь горько улыбаться. Так и есть, большинство мужчин судят о женщине по ее внешнему виду. Но долго ли длится счастье женщины, которая опирается только на свою красоту? Я наивно полагала, что император хоть немного меня любит, что он дорожит мною, но сегодня он пришел только для того, чтобы убедиться, что я все еще так же красива, как и раньше.

Воспоминания о нашей последней встрече тяжелым грузом лежали на сердце. Еще печальнее было то, что я оказалась в месте, где мы с ним когда-то были счастливы. Мне было тяжело здесь оставаться, поэтому я повернулась, чтобы уйти.

Но стоило мне сделать пару шагов, как я услышала приглушенные голоса. Сердце пропустило удар, и я неосознанно спряталась за дерево. Со стороны дворца шли Сюаньлин и Линжун. Наложница шла чуть позади императора, но, несмотря на это, они весело разговаривали и смеялись, что выдавало их близкие отношения. Когда-то и я точно так же гуляла с Сюаньлином по этой рощице, различие было лишь в том, что мы с ним шли плечом к плечу.

Линжун всегда вела себя очень скромно, и из-за этого ее любили еще больше.

Сегодня на ней была темно-розовая курточка с золотым узором в виде персиковых цветов и воротом, застегивающимся под подбородком, а также атласная юбка жемчужного цвета с серебристым переливом. Прическу украшала длинная золотая шпилька с жемчужными кисточками. Сочетание скромной и хрупкой натуры Линжун и великолепного наряда было очень необычным и придавало ей опьяняющее очарование.

– Ваше Величество, – негромко заговорила Ань Линжун, – вы давно не навещали сестрицу Чжэнь. Не хотите ли сегодня вечером сходить к ней?

Сюаньлин ответил не сразу, словно бы подбирая слова. Наконец он вздохнул и сказал:

– Я не навещаю ее не потому, что не хочу. Я понимаю, что она горюет по потерянному сыну, и я тоже этим опечален. Дело в том, что она стала слишком строптивой, а добродетельная женщина не должна быть такой своенравной. – Император посмотрел на Ань Линжун и улыбнулся. – Как было бы хорошо, если бы она хотя бы наполовину была такой же покладистой, как ты.

Его слова стали для меня сильнейшим ударом. Глаза словно пронзило чем-то острым, и я почувствовала невыносимую боль. Все вокруг стало размытым, и даже ствол, за которым я пряталась, странно искривился. Оказывается, император считал, что я слишком упрямая, что я не могу быть терпеливой и покладистой. Его недовольство стало для меня неприятным открытием. К тому же он упрекал меня не перед кем-нибудь, а перед своей любимой наложницей.

Линжун ненадолго задумалась, а потом прошептала:

– Если моя сестра чем-то вызвала ваше недовольство, пожалуйста, простите ее. Надеюсь, вы сможете понять, как ей больно из-за потери сына. Сестрица очень страдает.

– Я знаю, что она страдает, но и я тоже! – возмутился Сюаньлин. – Почему она совершенно не думает обо мне? Я одного за другим потерял двух сыновей! Я даже во дворце не могу найти покоя из-за постоянных ссор и пересудов! А она мне даже улыбнуться не может. Видимо, я слишком ее разбаловал.

Как же мне стало смешно! Оказывается, по его мнению, я была слишком избалована, и поэтому мне было так больно после потери ребенка.

Линжун, увидев, что ее слова разозлили императора, испуганно воскликнула:

– Ваша рабыня не это имела в виду!

Император горестно вздохнул:

– Когда Хуаньхуань улыбается, она становится еще прекраснее. Каждый раз, когда я слышал, как она корит себя, я пытался ее утешить и повторял, что это не ее вина, но она не прислушалась к моим словам. Честно говоря, я немного скучаю по ней. Наверное, мне и правда надо ее навестить, когда будет свободное время. – Подумав немного, Сюаньлин добавил: – Вы ведь с ней как сестры, и ты знаешь, какой у нее характер. Она опять погрузилась в тоску, а мне тяжело видеть ее такой.

– Моя сестрица родом из хорошей семьи, она умна и начитанна. Я ею восхищаюсь и очень надеюсь, что Ваше Величество любит ее так же сильно, как и прежде. Мне кажется, что она не понимает этого, и потому все время грустит и не может вас порадовать. Как только сестрица Чжэнь поймет, что все еще дорога вам, она снова станет такой, какой вы ее полюбили. Государю лучше пока не видеться с ней, чтобы она не ранила вас случайно оброненным словом. Я сама пойду к ней и поговорю, а потом, когда она во всем разберется, вы ее навестите. И тогда все будут рады и довольны. – Линжун говорила и внимательно следила за лицом императора. – Но это лишь скромное мнение вашей рабыни. Надеюсь, Вашему Величеству не наскучила моя болтовня.

– Ничего подобного, – ответил Сюаньлин. – Я рад, что ты так внимательно относишься и к чувствам своего государя и гуйпинь Вань.

Ань Линжун скромно опустила голову и с грустью сказала:

– Государь, вы слишком добры. Я не заслужила похвалы. Я просто хочу, чтобы вы всегда были счастливы. На самом деле я не так добродетельна и умна, как старшая сестрица, готовая в любой момент разделить с вами ваши тяготы и заботы.

– Жун-эр, зачем ты себя принижаешь? Вы с наложницей Вань как весенние цветы и осенняя луна. Вы разные, но у каждой из вас есть свои достоинства.

Линжун улыбнулась, и ее улыбка была легкой и нежной.

– Так кто же больше нравится Вашему Величеству: я или моя сестрица?

Сюаньлин колебался всего мгновение.

– Сейчас мне больше нравится моя Жун-эр, – с улыбкой ответил он.

У меня перехватило дыхание, словно горло сдавили железными тисками. Печаль, заставившая меня плакать, после этих жестоких слов превратилась в боль и разочарование, и теперь я не могла выдавить ни слезинки. Мое иссушенное горем сердце заныло так, точно его сжали чьи-то руки и начали растирать в кровавый порошок. Ветер ударил в лицо, одновременно опаляя жаром и обдавая холодом. Кожа зудела, будто по ней ползали сотни насекомых. Столько дней и ночей я окружала его заботой и лаской, но все это было напрасно. Он того не стоил! Я оцепенела и не могла сделать ни шага, а мне так хотелось убежать!

Сюаньлин хотел что-то сказать, но внезапно закашлял. Линжун обеспокоенно посмотрела на императора и прикоснулась к его груди.

– Ваше Величество, вы, должно быть, очень заняты государственными делами и сильно устаете. Я своими руками собрала листья мушмулы и велела потушить их с сахаром. Это средство подходит для облегчения кашля и отхождения мокроты и при этом оно сладкое, а не горькое.

– Спасибо, что так стараешься, но… – император вдруг улыбнулся. – Но если бы не ты, я бы и не кашлял.

Наложница Ань удивилась и слегка обиженным тоном произнесла:

– Да, я признаю свою вину, но скажите, прошу вас, в чем именно я провинилась.

Сюаньлин ущипнул ее за мочку уха.

– Я спрашивал тебя, не потеряла ли ты кое-что, а ты ни в какую не хотела говорить мне правду. Если бы не это, я бы и не простудился вовсе.

Линжун засмущалась и покраснела так, словно вся кровь разом прилила к ее лицу. Она огляделась по сторонам, чтобы проверить, что рядом никого нет, и кокетливо прошептала:

– Ваше Величество, прошу вас, не говорите столь неподобающие вещи.

Ее наивная застенчивость не оставила Сюаньлина равнодушным. Он весело расхохотался, и его смех спугнул прятавшихся на ветвях птиц и заставил мое сердце биться быстрее. Я замерла подобно изваянию…

Наконец Сюаньлин и Линжун ушли. К этому времени заходящее солнце, нависающее над верхушками деревьев, окрасило половину неба в красный цвет, и теперь оно напоминало холст, облитый алой кровью. Вокруг было тихо и безлюдно. Время от времени с деревьев взлетала птица и, пронзительно вскрикивая, улетала прочь.

Я шла, не осознавая, куда ступаю, и ничего не видя перед собой, хотя слез не было. Сердце ныло, легкие болезненно сжимались. Я ощущала внутри нестерпимую пустоту. Руки и ноги плохо меня слушались, они были холодны как лед. Я не знала, куда мне податься. Если я вернусь в таком состоянии во дворец, Лючжу и остальные начнут беспокоиться и спрашивать, что случилось. Но если я не вернусь в Танли? Пусть территория императорского гарема огромна, но вряд ли для меня здесь найдется укромное местечко.

Ноги совсем ослабли. Мне казалось, что я ступаю по толстому слою ваты. Каждый шаг давался мне с трудом, но я наконец вышла к улочкам гарема, выложенным гладкими голубоватыми плитами. Тут мне навстречу выбежала Цзиньси. Она бежала, обеспокоенно оглядываясь по сторонам. Завидев меня, служанка с облегчением выдохнула и накинула мне на плечи блестящий плащ.

– Простите, госпожа. Я слишком долго заставила вас ждать, выполняя ваше поручение, – сказала служанка, а потом заметила, какое бледное у меня лицо и какие холодные руки. – Что с вами случилось, матушка? – с тревогой спросила она. – Где же вы были? Я так за вас переживала!

Я с силой потерла уголки глаз, хотя слезы давно уже высохли, и тихонько ответила:

– Ничего не случилось. Просто глаза заслезились из-за ветра.

– Матушка, вы могли простудиться из-за холодного ветра. Давайте поскорее вернемся во дворец, чтобы вы могли передохнуть.

Когда мы вернулись в Танли, Хуаньби и Лючжу, увидев меня, удивленно замерли и не осмелились о чем-либо спросить. Они хотели вызвать лекаря, но я запретила и отослала их отдыхать.

Вечерело. Свечи еще не зажгли, поэтому зал постепенно погружался в темноту. Такую же густую, как та, что окутала мое сердце.

Я накрылась толстым ватным одеялом, и слезы, которые я так долго сдерживала, хлынули беспрерывным потоком. Они стекали по щекам, и на кровати появлялись влажные и теплые пятна.

Глава 2. Очень тоскую по тебе

Когда сердце покрылось толстой коркой льда, мое тело не выдержало. Я слабела с каждым днем. К старой болезни, от которой я еще не до конца оправилась, присоединилась новая, и я слегла. Заболевание было не очень серьезным, но я оказалась прикована к постели.

О моем недомогании знали только самые близкие слуги. В последующие дни Сюаньлин ни разу не вызывал меня и не приходил в Танли. Со временем про меня начали забывать, и мой дворец стал самым тихим местом в наполненном суетой гареме.

Поначалу многие отнеслись равнодушно к тому, что император одарил благосклонностью скромную и непримечательную наложницу Ань. Они считали, что дочери из незнатной и небогатой семьи, обладательнице милой, но не выдающейся внешности, нечем удержать государя, кроме ее приятного голоса. По мнению большинства, Линжун не сильно отличалась от Юй, бывшей сладкоголосой любимицы императора, поэтому они считали, что через пару месяцев интерес Сюаньлина угаснет. Но он, напротив, увлекался ею все сильнее. Ему нравился ее покладистый характер, ее робость и застенчивость. В это время ни я, ни наложница Мужун ничего не предпринимали, и Ань Линжун стала той самой цветущей ветвью, что выделялась среди зеленой листвы.

Во дворце Танли стало пустынно и тихо, как в садах поздней осенью. Меня навещал лишь Вэнь Шичу. Никто другой из Лекарского корпуса не пожелал заниматься моим лечением. Дворцовые служанки и евнухи, всегда стремившиеся к блеску и льнувшие к сильным, обходили Танли стороной. Раньше мой дворец и дворец Мисю, в котором хозяйничала Мужун Шилань, были самыми оживленными местами в гареме, а теперь они оба опустели и были всеми позабыты.

С каждым днем во дворце становилось все тише. Зачастую центральные красные ворота были закрыты даже днем. Теперь уже не во дворе Танли было шумно как на рынке, а перед павильоном Минсэ, где проживала Линжун. Так много было у нее посетителей. А самыми частыми гостями моего двора стали воробьи, порхающие с ветки на ветку. Наложницы тоже про меня позабыли. Лишь фэй Цзин и Мэйчжуан приходили проведать меня. Дворцовые слуги постепенно привыкли к тихой жизни и стали развлекаться тем, что разбрасывали во дворе просо и смотрели, как на него слетались птицы. С каждым днем птицы становились смелее и начинали запрыгивать людям на руки, чтобы поклевать зерно с ладоней. Щебетание птиц разбавляло гнетущую тишину.

С того самого дня, когда я нечаянно подслушала разговор императора и Линжун, мое сердце наполнилось холодом, а та скромная надежда, которую я лелеяла в глубине души, исчезла. Я поняла, что лучше нам с ним не встречаться. Линжун все эти дни была занята: она служила императору по ночам, посещала каждый вечерний банкет и украшала вечера пением и танцами. Не было ничего удивительного в том, что она так и не пришла ко мне, чтобы поговорить о наших отношениях с Сюаньлином. Лишь изредка она присылала Цзюйцин с едой и закусками, чтобы показать, что она все еще помнит про болезную старшую сестрицу.

Хотя Мэйчжуан и радовала меня своими визитами, но чаще всего она просто сидела и молчала, глядя на меня со странным выражением лица.

Однажды я спросила напрямик:

– Сестрица, почему ты так на меня смотришь?

Она улыбнулась и ответила:

– Мне просто любопытно, что бы с тобой было, если бы ты по-настоящему разочаровалась в императоре и потеряла надежду.

– А что, разве похоже, что я в нем не разочаровалась и все еще на что-то надеюсь?

– А сама как думаешь? Если бы ты отказалась от него, ты не страдала бы так и не заболела.

На мгновение я потеряла дар речи, а потом откровенно сказала:

– Я очень надеюсь, что мы с ним больше не увидимся.

Мэйчжуан улыбнулась и покачала головой.

– Мы с тобой разные, – сказала она. – Мы с императором изначально не были близки, поэтому он без раздумий заточил меня во дворце, запретив выходить, а потом сразу позабыл. Но благодаря этому я осознала, насколько он холоден и что не следует полагаться на его любовь. Пускай он вернул мне положение при дворе и даже одарил благосклонностью, но они мне больше не нужны, и я уже не страдаю от его невнимания – Мэйчжуан посмотрела мне в глаза и повторила: – Мы с тобой разные.

– Потому что я любила императора сильнее, чем ты? – шепотом спросила я, задавая этот вопрос скорее не ей, а самой себе.

– Если бы твои чувства к государю исчезли, ты бы не стала так сильно печалиться из-за его слов и поступков. – Подруга замолчала, а потом добавила: – На самом деле император все еще тепло к тебе относится, и ты это знаешь.

Я усмехнулась и посмотрела в окно. Мысли Сюаньлина сейчас заняты только государственными делами и Линжун. Опустив голову, я взглянула на полупрозрачные бледные ногти. За окном шел холодный осенний дождь, и слышно было, как тяжелые капли с глухим звуком падали на пожелтевшие листья платана.

– Линжун когда-то была нашей подругой. Пускай сейчас ее слова разнятся с поступками, но не думаю, что надо ее опасаться. Просто следует быть настороже, как и всегда. Я не хочу бороться с ней за благосклонность императора, потому что считаю это ниже своего достоинства. К тому же очевидно, что императору она нравится больше, чем я.

Мэйчжуан усмехнулась.

– Когда ты была на вершине, ты помогла Линжун заполучить расположение императора. А она что-нибудь для тебя сделала, став фавориткой императора? Она может тебе помочь, и тогда вам не надо будет бороться друг с другом. А если она не поможет? Ты готова состариться в одиночестве в этом дворце? – подруга презрительно фыркнула. – Не забывай, что сегодня императору больше нравится она, а завтра он снова посмотрит на тебя. У него очень переменчивое сердце. Мы, женщины, всегда стараемся, чтобы понравиться другим. Если ты опустишь руки, то будешь нравиться ему все меньше и меньше, пока не наступит тот день, когда он и вовсе позабудет про тебя.

Я молча смотрела на увядшие и местами почерневшие хризантемы, по которым безжалостно хлестал дождь. Налетел сильный холодный ветер и сорвал последние желтые лепестки. Увядшей и изуродованной оказалась не только хризантема «Ли Иань», но и я, Чжэнь Хуань. В свое время Иань тосковала по Чжао Минчэну, а что же я?⁵ Наше прошлое было прекрасно, но вслед за ним наступило настоящее, наполненное разочарованием и скорбью.

Может быть, Мэйчжуан говорит правду, и я еще не отказалась от Сюаньлина? Если бы в глубине души я сдалась, то разочарование и грусть не приносили бы столько боли.

– Ты тоскуешь по императору и жаждешь его любви, – заговорила подруга, – поэтому так грустишь и беспокоишься, кого же он любит сильнее. Если бы ты была к нему равнодушна, то не стала бы печально вздыхать, а придумала бы план, как заставить его любить тебя больше всех остальных. Хладнокровный человек не станет тратить время на грусть.

– Мэйчжуан, неужели я такая глупая? Я мечтала о чистой любви и об искреннем душевном тепле и наивно полагала, что получу это от нашего государя.

Подруга задумалась, а потом ее губы сложились в красивую улыбку.

– А что, если я такая же? – она заглянула мне в глаза, и я увидела, что ее грусть испарилась, как капля воды на жаровне. Она весело улыбнулась и сказала: – А может, я даже глупее тебя! Представляешь, в этом мире есть кто-то глупее тебя, и этот человек – я.

Я с удивлением смотрела на Мэйчжуан и не узнавала ее. Это уже была не та девушка, которую я знала с детства. В какой-то момент она сильно изменилась, а я этого не заметила.

Я подошла к ней и взяла за руку.

– Сестрица, о чем это ты?

– Хуань-эр, ты можешь грустить, но не слишком долго, – сказала она, уходя от ответа. – В императорском дворце и так много страдалиц, не надо становиться одной из них. – Мэйчжуан поднялась и поправила юбку, напоминавшую наполовину раскрывшийся цветок. – Если не прогонишь грусть, то останешься несчастной до конца жизни.

В следующие дни я большую часть дня проводила в постели. Мне было лень вставать из-за непрерывного холодного дождя. Да и никто от меня этого не требовал, потому что гостей в Танли почти не было. Однажды я лежала и скучала, и неожиданно из-за дверей объявили, что пришла принцесса Жунаня ванфэй⁶ Хэ.

Ее приход меня ошеломил. Мы встречались с ней всего пару раз, и при этом она была женой принца Жунаня, сторонника наложницы Мужун. Зачем она пришла к позабытой всеми больной наложнице, которой пренебрегал сам император? Я хотела велеть служанке сказать, что я не принимаю, но принцесса Хэ зашла в мои покои без приглашения.

Она по-доброму мне улыбнулась и присела на стул рядом с кроватью.

– Я прибыла во дворец, чтобы засвидетельствовать почтение императрице-матери и справиться о здоровье нашей императрицы, но, как только услышала, что вы приболели, сразу поспешила к вам.

Я торопливо пригладила волосы и потерла щеки, чтобы на них появился румянец. В последние дни, пока я недомогала, я не мылась и толком не ухаживала за собой, поэтому выглядела неприлично неряшливо. Я не могла подняться с постели, поэтому склонила голову в знак приветствия и сказала:

– Простите, что предстала перед вами в таком смешном виде, ванфэй. Я не собиралась принимать гостей, пока болею. Ваш визит оказался для меня большой неожиданностью. Извините, что не могу поприветствовать вас как следует.

Принцесса Хэ ничего не сказала и лишь скользнула взглядом по одеялу в том месте, где был мой плоский живот. Она напомнила мне о пережитой утрате, и мое сердце вновь сжалось от боли.

– Мы не виделись с гуйпинь всего три или четыре месяца, а тут…

Я выдавила из себя улыбку:

– Спасибо за заботу, ванфэй.

В глубине души я относилась к ней с настороженностью, ведь она была женой союзника наложницы Мужун, но старалась быть вежливой. Принцесса не стала засиживаться у меня в гостях.

– Матушка, берегите себя, – сказала она, поднимаясь, а потом указала на стол. – Я принесла вам столетний женьшень. Это подарок в знак признательности. Надеюсь, что он благотворно повлияет на ваше здоровье.

Я взглянула на небольшую коробочку и сказала:

– Благодарю за теплое отношение.

Ванфэй Хэ улыбнулась:

– Если у вас возникнут какие-либо сомнения и вы захотите его выбросить, то поступайте так, как считаете нужным.

Я растерянно посмотрела на гостью:

– Разве можно выбрасывать столетний женьшень? Не говорите так.

Но после того, как она ушла, я велела убрать ее подарок подальше.

Два дня спустя на закате дождь, что барабанил по крышам уже почти половину месяца, наконец прекратился. Когда оставшиеся капельки дождя падали с листьев, воздух наполнялся давно позабытым сладковатым ароматом свежести.

На востоке над ивами взошла луна – тонкий серебристый крючок, напоминающий изящную женскую бровь. Я чувствовала себя немного лучше, поэтому велела слугам вынести во двор цитру, что носила имя «Очень тоскую по тебе». Мне хотелось сыграть, глядя на изогнутый месяц. Я представляла, как это будет красиво.

С тех пор как я заболела, подобные желания посещали меня редко. Хуаньби и Лючжу обрадовались, что я наконец решила покинуть темные покои, и присоединились ко мне во дворе. Я склонилась над инструментом и легонько перебирала струны, не задумываясь над тем, что играю. Мелодия возникла сама собой и выразила мои сокровенные мысли:

 
Очень тоскую по тебе, душа моя болит.
Солнце заходит, дымка скрывает цветы.
Луна как белый шелк ярка и не дает уснуть.
Играла я на цитре, где пара фениксов сидит, но прекратила.
Подумала о цитре я другой, но струн коснуться не решилась.
Мелодия пропитана любовью, но слушателей нет.
Пускай весенний ветерок несет ее к горе Яньшань.
Синее небо над нами одно, но ты далеко от меня.
Из игривых раньше глаз льются бесконечные слезы.
Если не веришь, что моя душа разрывается на части,
Возвращайся и взгляни на мое отражение в зеркале⁷.
 

Неужели беззаботный и свободолюбивый Ли Бо тоже тосковал по любимой? Он, как и я, стремился сохранить горькие воспоминания, потому что среди горечи скрывались сладкие моменты? Я не могла забыть тот день, когда Шанлинь наполнился ароматом цветущих абрикосов и я впервые встретила Его Величество. Пускай он разбил мое сердце, но это воспоминание я сохраню навсегда, потому что в тот день, когда он явился передо мной, окруженный абрикосовым цветом, у меня впервые затрепетало сердце при виде мужчины.

«Из игривых раньше глаз льются бесконечные слезы». Я все никак не могла решить, стоит мне плакать или нет.

Передо мной лежала цитра гуйфэй Шу. Сам покойный император дал имя этому инструменту – «Очень тоскую по тебе», а свою флейту нарек «Любим и бережем друг друга». Подумав об этой паре, я тут же представила, как в прошлом весенними вечерами, когда вокруг цвели цветы, а на небе светила полная луна, наложница Шу перебирала струны цитры, а император играл на флейте, и по залам дворца разносилась чудесная гармоничная мелодия. Какая это была прекрасная сцена! Но они не знали о той сокрушительной и невыносимой тоске, которая сжимала мое сердце. Жаль, что в истории династии Чжоу больше не было никого похожего на гуйфэй Шу и покойного императора.

Взгрустнулось, и пальцы стали бегать по струнам медленнее. Я сыграла только первую строфу, а на вторую уже не осталось сил.

Но в тот момент, когда замолкла цитра, издалека донеслись едва уловимые звуки флейты. Кто-то выводил первую часть «Очень тоскую по тебе»:

 
Очень тоскую по тебе, пока ты там, в Чанъане.
Осенней ночью кузнечики стрекочут на колодце.
Морозно по ночам, циновка леденеет.
Свет одинокой лампы наводит лишь печаль.
Поднимая занавеску, любуюсь на луну, вздыхаю.
В небесной выси мелькает любимый образ.
Выше только синеющее небо, ниже – безбрежное море.
Я днями и ночами с большим трудом тянусь к тебе,
Но даже во сне не преодолеть ту гору, что между нами встала.
 

Легкие, едва различимые звуки, доносившиеся издалека, были наполнены нежностью и теплотой, чем и трогали сердца людей. Я спросила у служанок, слышат ли они флейту, но получила в ответ лишь озадаченные взгляды. Я уже было подумала, что мне послышалось, но тут я обратила внимание на Хуаньби. Казалось, она глубоко задумалась и ушла в себя.

– Ты ведь тоже ее слышишь? – обрадовалась я.

Хуаньби мыслями была так далеко, что не сразу поняла, о чем я ее спрашиваю.

– Кажется, эта мелодия очень похожа на ту, что вы только что играли, – сказала она.

Я играла «Очень тоскую по тебе», но моему исполнению не хватало той грусти и нежности, которые я улавливала в звучании флейты. В ней не было искренней тоски по любимому. Доносящаяся издалека мелодия вызывала во мне эмоции в десятки раз сильнее.

Я поднялась, подошла к двери и прислушалась. Звуки становились то выше, то ниже, словно покачивались на волнах. Тихой и теплой ночью, так похожей на весеннюю, моему сердцу наконец-то стало легче. Во дворе время от времени пел соловей, и его прекрасный голос сливался с музыкой флейты, создавая чистую и звонкую мелодию, напоминающую звук жемчужин, падающих на нефритовую тарелку.

Я снова села за цитру и взмахнула рукавами. Из-под пальцев вырвались чистые и нежные звуки, и на этот раз мелодия наполнилась подлинной тоской.

Звуки флейты становились отчетливее, словно бы музыкант приближался к дворцу. Перебирая струны, я следовала за темпом, который он задавал. Все мои мысли были только об одном: мне хотелось создать гармонию между цитрой и флейтой. На несколько прекрасных минут я позабыла обо всех своих несчастьях. Мягкое звучание струн и пронзительные звуки флейты сливались воедино, создавая нежную и трогательную мелодию, рассказывающую о сокровенных тайнах наших сердец. Время словно бы замерло, а вместе с ним застыли капельки росы на ивовых листьях и цветах, и даже луна не двигалась с места, не желая скрываться за облаками. Две мелодии накладывались друг на друга и эхом раздавались по округе. Но вот подул легкий ветерок, роса засияла в лунном свете, тени закачались, послышался переливчатый звон яшмовых подвесок. Когда чудесная незабываемая мелодия наполнила двор Танли, даже соловей замолк, словно прислушивался к ней.

– Давно я не слышала, чтобы госпожа так красиво играла, – тихонько произнесла Цзиньси.

– Вы все еще не слышите флейту? – снова спросила я у слуг.

Старшая служанка слегка склонила голову и прислушалась.

– Кажется, я что-то слышу, но звук едва уловимый.

Я и не ждала, что она расслышит далекую мелодию, и озадачилась другим вопросом:

– Есть ли кто-то среди наложниц, кто так хорошо играет на флейте?

Я отодвинула цитру и поднялась. Хуаньби без указания подхватила плащ. Ее глаза были полны предвкушения. Я сразу же догадалась, о чем она думает.

– Тебя тоже тронула эта мелодия? – спросила я у нее.

Хуаньби вместо ответа улыбнулась и предложила:

– Не хотите ли прогуляться, госпожа?

Яркая луна освещала длинную, изогнутую в нескольких местах галерею. В прежние времена наши предки, желая ощутить чудесный аромат, блуждали по снегу в поисках цветущих слив, я же вышла на поиски флейтиста, что сыграл мелодию, тронувшую мое сердце. Я шла на звук, напоминающий тихое журчание родниковой воды. Мелодия была той самой тонкой струйкой, которая вела меня к живительному источнику. Мы с Хуаньби шли все дальше и дальше, осторожно ступая по тускло освещенной галерее.

И вот мы увидели мужчину в белом одеянии. Он держал у губ фиолетовую флейту и тихонько играл, наблюдая за красивой луной. Несмотря на холодный осенний ветер, в этот момент он был умиротворен и счастлив.

Подойдя ближе, я наконец узнала флейтиста. Я застыла как каменное изваяние, думая о том, что наша встреча нарушает правила дворцового этикета. Хуаньби, судя по приподнятым бровям, тоже не ожидала, что таинственным музыкантом окажется именно он. Я хотела развернуться и уйти, но вспомнила, что он не оставил меня в беде, когда моей жизни угрожала опасность. Поэтому я осторожно подошла к нему и кивнула. Хуаньби подошла следом, улыбнулась и поклонилась. Я удивилась ее поведению, потому что это был самый обычный поклон, но поразмыслить об этом я не успела, Хуаньби уже отступила мне за спину.

Принц Сюаньцин взглянул на меня и тут же отвернулся.

– Ты сильно похудела, – сказал он.

Я улыбнулась в ответ:

– В это время года, когда западный ветер вздымает занавески, люди становятся стройнее желтой хризантемы⁸.

Принц посмотрел на меня с жалостью и нежностью. Я не могла вынести его взгляд и отвела глаза. Отступив на два шага назад, я оправила одежду и торжественно заявила:

– Ваше Высочество, в тот день вы спасли наложнице жизнь. Я всегда буду об этом помнить и буду вечно вам благодарна.

Мои слова застали его врасплох. Глаза, которые только что излучали тепло, наполнились холодом.

– Гуйпинь, обязательно вести себя так отстраненно? Прости, что в тот день мне не удалось спасти твоего ребенка.

Во дворце ходили слухи, что принц Цинхэ ворвался во дворец Мисю и спас меня только потому, что я была любимой наложницей императора. Таким образом принц хотел угодить старшему брату. Именно поэтому он расстарался на праздновании моего дня рождения, и поэтому решился прийти на помощь в трудную минуту. Говорили, что он спасал не меня, а нерожденного принца. Но я-то понимала, что он вторгся во дворец Мужун Шилань не из-за этого. Но, несмотря на причины, он оказался единственным, кто постарался меня спасти.

– Хотя сейчас я в незавидном положении, я всегда буду помнить о вашем добром отношении, – сказала я с легкой улыбкой. – Если вам когда-нибудь понадобится помощь наложницы, я сделаю все, что в моих силах.

– Мне неловко слышать, как ты называешь себя наложницей, – принц рассмеялся, а потом резко стал серьезным. – Гуйпинь, я поступил так не потому, что хотел получить что-то взамен.

Я кивнула, а сама подумала, что, если бы я могла сразу отплатить ему услугой за услугу, это было бы безопаснее.

– Надеюсь, гуйпинь не посчитает меня таким человеком. Мне просто хочется, чтобы у тебя все было хорошо, потому что мне кажется… что мы могли бы стать добрыми друзьями, – принц Сюаньцин помолчал и спросил: – Гуйпинь, что тебя привело в это безлюдное место?

Я улыбнулась и указала на фиолетовую флейту.

– Ваше Высочество, как вы думаете, кто только что играл на цитре?

– Я догадывался, что это могла быть гуйпинь.

– А вы верите в родство душ? – спросила я осторожно, но в вопросе таилась ловушка.

Стройный силуэт в белом одеянии, освещенный луной, был олицетворением душевной теплоты и спокойствия.

Принц не почуял подвоха и ответил серьезно:

– Верю.

Он ответил искренне, не сомневаясь ни секунды, из-за чего я почувствовала себя виноватой. Зачем я заставила его отвечать? Но слова уже сказаны, и мне придется продолжать.

– Именно поэтому Ваше Высочество вовремя поняли, что я оказалась в затруднительном положении во дворце Мисю, и пришли мне на помощь.

Принц растерянно молчал, а я… Я отвела взгляд и прошептала:

– Я понимаю, что вы поступаете так ради моего блага, но, если станет известно, что вы встречаетесь наедине с моей личной служанкой, пострадает ваша репутация.

В глазах принца промелькнула радость:

– Спасибо за заботу, гуйпинь.

Я была благодарна ему за понимание. На душе стало теплее, словно к сердцу на мгновение прикоснулась нежная рука.

– На самом деле, если про это узнают, то для меня и моей служанки это будет даже хорошо. Я просто отдам ее вам в наложницы, – пошутила я.

Принц Сюаньцин кашлянул и негромко ответил:

– Надеюсь, гуйпинь шутит. Если же ты серьезно, то мне придется отказаться.

Я приподняла рукава и, задумавшись ненадолго, спросила:

– Ваше Высочество, а вы почему здесь?

– Мой дорогой брат устроил пир и созвал всех принцев и прочую родню.

– Вы опять сбежали с пира? – я не сдержалась и рассмеялась.

Принц засмеялся вместе со мной.

– Обычное дело. – Он помолчал и добавил: – Рядом с императором сидит сяоюань Ань. Мне кажется, что я ее уже видел.

– Это бывшая мэйжень Ань.

– Правда? – принц оперся на красные перила. – Сяоюань Ань стала петь гораздо лучше, вот только еще не обрела уникальную манеру.

– Но ведь главное, чтобы ее пение нравилось императору. Разве не так?

Принц задумался над моими словами, а затем повернулся ко мне и негромко сказал:

– Цитра рассказала о твоих сокровенных мыслях.

Я опустила голову, наблюдая за тем, как ветер развевает подол моей юбки. Я и правда сильно похудела, и поэтому рукава стали такими же свободными, как рукава-бабочки.

– Это всего лишь песня, – осторожно ответила я.

– Музыка может трогать сердца людей. И эта песня затронула струны не только моей души, но и души гуйпинь.

Сердце болезненно сжалось, когда я задумалась о смысле «Очень тоскую по тебе». На глаза навернулись слезы, но я совершенно не хотела плакать перед принцем. Я понимала, что если начну плакать, то грустно будет не только мне. Подняв голову, я быстро заморгала. Когда слезы отступили, я посмотрела на собеседника и натянуто улыбнулась.

Принц Сюаньцин обеспокоенно следил за мной. Его глаза подозрительно блестели, отражая лунный свет. Он неосознанно приподнял руку, словно хотел пригладить волосы на моем виске. Я остолбенела, а сердце охватил смутный страх. Вокруг было так тихо, что можно было услышать, как из-за порывов ветра на землю падают крошечные лепестки османтуса. Лунный свет был не очень ярким, но, когда бледные лучи ночного светила опускались на мои волосы, они начинали блестеть, и блеск этот был мрачным и холодным. Словно даже волосы были против проявлений чужой доброты. Я испуганно замерла, понимая, что уже давно моя жизнь, мое тело и волосы, как часть его, всецело принадлежат Сюаньлину, и никто не имеет права к ним прикасаться.

Кажется, принц Сюаньцин тоже вспомнил об этом, потому что его рука замерла около моего виска, словно превратилась в камень.

Я резко отвернулась, чтобы не видеть его. Атмосфера между нами приобрела горький привкус.

– Что это за место? – небрежно спросила я, решив сменить тему разговора. – Почему здесь никого нет?

Принц отошел от меня, и поэтому его голос звучал не так четко, как раньше:

– Когда-то здесь располагался молитвенный зал тайхоу Чжаосянь. – Принц замолчал на пару мгновений, а потом прошептал: – Однажды моей матери в наказание приказали стоять здесь на коленях.

Тайхоу Чжаосянь была главной женой отца покойного императора Лунцина. После смерти его родной матери, тайхоу Чжаохуэй, именно она воспитывала его с самого детства. У императора и его приемной матери были очень хорошие отношения. Но когда в его жизни возникла гуйфэй Шу, они чуть не рассорились. Вскоре выяснилось, что тайхоу Чжаохуэй умерла не без помощи тайхоу Чжаосянь, захотевшей стать регентом при маленьком императоре и навсегда закрепить за собой титул вдовствующей императрицы. После кончины тайхоу Чжаосянь император приказал оставить ей титул, но запретил ставить ее поминальную табличку в Храме императорских предков и совершать обряды поклонения. Также он велел установить ее гроб в усыпальнице наложниц, а не рядом с гробом почившего императора. Император Лунцин запретил присваивать ей посмертный титул, и запрет этот распространялся и на последующие поколения. Место упокоения тайхоу Чжаосянь быстро пришло в запустение, потому что за ним никто не присматривал.

Становилось прохладнее. Галки, сидевшие на деревьях, время от времени издавали беспокойные крики, пронзающие тишину. Поздней осенью роса быстро превращается в иней, и я не заметила, как рукава и подол моей одежды стали ледяными.

– Император устроил пир. Принцу не следует слишком долго отсутствовать, – сказала я напоследок, после чего развернулась и пошла прочь. – В конце концов, это противоречит правилам этикета.

Принц Сюаньцин кивнул и заиграл нам вдогонку веселую мелодию. Музыка должна была принести радость, но я почувствовала себя крайне одинокой. Мы шли по пустынной галерее, и казалось, что подол юбки сметал не только накопившуюся здесь пыль, но и что-то еще. Внезапно я ощутила на щеках влажное тепло, напомнившее о его слезах, которые падали на мое лицо в тот злополучный день, когда я потеряла сознание. Дойдя до последнего поворота, я заметила краем глаза силуэт принца. Он все еще стоял на том же месте и провожал меня подбадривающей мелодией. В его глазах мелькнуло разочарование, и я была уверена, что мне не показалось.

До территории императорского гарема вела длинная и безлюдная по вечерам дорога. С обеих сторон ее ограждали высокие дворцовые стены. Прохладный ветерок приносил смутные звуки пения, веселой музыки и звон бокалов. Мы с Хуаньби шли не спеша, и наши тени скользили по голубоватым плитам, сливались воедино, словно мы были одним целым.

Я раздумывала, как завести разговор, но в конце концов решила спросить прямо:

– Когда ты начала общаться с шестым принцем?

Хуаньби в ужасе расширила глаза и потеряла дар речи. Когда она хотела упасть на колени, я подхватила ее под руку и сказала:

– Сейчас я говорю с тобой как твоя старшая сестра. Если не хочешь, можешь не рассказывать. Ничего страшного.

Хуаньби виновато склонила голову:

– Я не хотела скрывать это от старшей сестры.

– Это началось с моего дня рождения? – спросила я. Хуаньби кивнула, и я продолжила: – Вот почему ты не пускала меня на озеро. Должно быть, он попросил тебя о помощи, потому что хотел устроить сюрприз. – Я помолчала, вглядываясь в лицо сестры. – Значит, когда я оказалась в беде во дворце Мисю, это ты побежала к шестому принцу за помощью?

Хауньби кивнула.

– Тетушка Цзиньси была вместе с вами и не смогла бы незаметно уйти. В тот день императрица-мать хворала, и во всем дворце не осталось никого, кто мог бы заступиться за старшую сестру, поэтому я набралась смелости и пошла к шестому принцу.

– А кроме этих встреч вы еще когда-нибудь виделись?

– Всего два раза. Один раз после того, как старшая сестра забеременела, а второй – два дня назад. Принц просто попросил хорошо о вас заботиться и больше ничего не сказал.

Я тихонько вздохнула:

– Он слишком переживает.

– Сестрица, а почему вы об этом заговорили? Это принц вам рассказал?

– Не совсем, – я покачала головой. – Я заметила, что ты поприветствовала его так, словно вы уже виделись. Если бы раньше ты с ним не встречалась, то поклонилась бы гораздо ниже.

– Это мое упущение, – ответила покрасневшая девушка.

– Сейчас у меня очень шаткое положение, – прошептала я. – Если ты будешь видеться с ним наедине, это может пойти во вред и нам, и ему. Так что больше с ним не встречайся.

Хуаньби задумалась на пару мгновений, но все же кивнула и сказала:

– Слушаюсь.

На улочках гарема было так тихо, что можно было расслышать шорох ткани, когда складки юбки соприкасались друг с другом. Из переднего зала дворца доносился нежный и чистый голос певицы. Линжун исполняла «Оду о Чанмэне»⁹.

Я остановилась, прислушалась и горько усмехнулась. Разве может Линжун, будучи фавориткой императора, понять негодование и обиду императрицы Чэнь, запертой во дворце Чанмэнь? Я оперлась на руку Хуаньби, и мы, не оборачиваясь, пошли дальше.

Ночь была одна на всех, но где-то царил дух одиночества, а где-то праздновали и веселились. В одном дворце звучала мелодия цитры, пробуждающая в душе тоску по любимому, а из другого доносилось пение, наполненное печалью, скрытой под красивой маской.

Глава 3. Холодная луна

После сезона Выпадения инея¹⁰ в воздухе все чаще ощущался морозец, особенно сильно он чувствовался на рассвете и по вечерам. Поздняя осень вступила в свои права, принеся с собой дожди и холод. Настало время парчовых накидок.

Осенние дни были такими же тоскливыми и унылыми, как и дождливая погода за окном.

Пришлось долго ждать, когда дожди наконец прекратятся и сквозь тучи проглянет тусклое осеннее солнце, лучи которого напоминали пожухлые листья, опадающие на землю. Мэйчжуан видела, что меня все меньше волнуют мирские дела, и пыталась взбодрить разговорами, но в ответ получала лишь молчание. В тот день подруга пришла в Танли и, не говоря ни слова, схватила меня за руку и потащила за собой. Она быстро и уверенно ступала по плитам гаремных улочек, а я еле поспевала за ней. Ветер, подобно шаловливому ребенку, игрался с ее плащом и юбкой, то приподнимая их, то отпуская.

Я не знала, куда она меня ведет. Путь оказался длинным и долгим. Я надеялась, что мы вот-вот остановимся, но Мэйчжуан вела меня все дальше и дальше. Оглядевшись по сторонам, я поняла, что уже бывала в этой части гарема. Воспоминания с трудом пробились на поверхность, и я ахнула. Эта улица вела к Холодному дворцу. Пару лет назад именно там я приказала убить женщину, покушавшуюся на мою жизнь. Тогда я, хоть и чужими руками, совершила свое первое умышленное убийство. Потом я провела много бессонных ночей, потому что от страха, что ко мне вновь явится задушенная Юй, я не могла уснуть.

Через некоторое время мы подошли к Холодному дворцу. Стоило открыть дверь, как прямо в лицо полетело облако пыли. Подсвеченные золотистыми солнечными лучами пылинки кружились в дикой пляске и норовили проникнуть в нос или в глаза. Глядя на них, я подумала, что пыль олицетворяет скопившуюся обиду отвергнутых женщин, их страдания и невысказанные проклятия. Многолетняя пыль скапливалась на балках дворца подобно тьме, окутывающей слой за слоем сердца позабытых наложниц. Со временем их глаза становились похожи на черные дыры, и от одного их вида бросало в дрожь. Солнечный свет с трудом проникал во внутренний двор, а вот дождевая вода свободно стекала по ветхим карнизам и падала на землю. В воздухе ощущался слабый, но устойчивый запах гнили и плесени.

Женщины, которых раньше восхваляли за красоту, оказавшись в Холодном дворце, менялись до неузнаваемости. Кто-то из них постоянно рыдал и кричал; кто-то, свернувшись калачиком, лежал прямо на земле в полузабытьи; кто-то прыгал и хохотал как сумасшедший; а остальные, соскучившись по солнечному свету, старались найти подогретое дневным светилом местечко и наслаждались редкими мгновениями тепла.

Когда мы с Мэйчжуан вошли, на нас никто не обратил внимания. Старые служанки и евнухи, обязанные следить за брошенными императором наложницами, занимались этим с большой неохотой. В определенное время они раздавали несвежую еду, чтобы узницы не умерли от голода. Наводили порядок, если кто-то начинал вести себя слишком шумно, в ход пускали палки и кнуты. Еще одним обыденным для них делом было сожжение тел самоубийц, не вынесших мучительной жизни в Холодном дворце. Слуги с бесстрастными лицами стаскивали тела в общую могилу за городом и сжигали.

Пока большинство наложниц грелось на солнышке, две женщины прятались в темном углу. Одна из них сидела, а другая лежала на куче соломы, покрывшейся плесенью и местами почерневшей из-за частых дождей. Одежда на них сильно потрепалась и напоминала лохмотья бедняков. Волосы были сильно спутаны, а лица покрыты грязью. Рядом с той, что сидела, стояла тарелка с облизанными добела рыбными костями, над которой жужжали мухи. Перед женщиной стояло зеркало со сколотым углом. Она аккуратными движениями наносила на лицо и шею обычную муку. Женщина так старалась, словно это была самая дорогая пудра. Покрыв лицо мукой, она пошарила под соломой и вытащила тонкую палочку. Видимо, это было ее сокровище. Один конец палочки был обожжен до черноты, и именно его женщина использовала, чтобы нарисовать брови.

Мэйчжуан наклонилась ко мне и прошептала:

– Как думаешь, кто это?

Грязное лицо выглядело жутко после того, как его покрыли толстым слоем муки, а поверх нарисовали толстые черные брови. Я никак не могла узнать эту женщину.

Узница Холодного дворца продолжала водить палочкой по бровям и бормотать под нос:

– На том отборе я была самой красивой. Я понравилась императору с первого взгляда, и он не задумываясь отложил бирку с моим именем. Среди всех наложниц по красоте я уступала только фэй Хуа, да и то немного. Император меня очень любил… – женщина хихикнула. – Однажды ночью император оказал мне милость целых три раза, а потом даровал имя Ли, что означает «прекрасная»… – Вспоминая о прошлом, она радовалась и гордилась собой, совершенно позабыв, в каком ужасном месте сейчас живет. Закончив рисовать брови, женщина толкнула соседку и несколько раз спросила: – Я красиво накрасилась?

Вторая женщина неохотно повернулась и, даже не взглянув на первую, недовольно сказала:

– Красиво, красиво! У меня от твоих речей уже мозоли в ушах!

Совершенно не стыдясь чужих взглядов, женщина стянула с себя изношенную одежду и обнажила покрытую потом и грязью красивую грудь. Одной рукой она почесывала зудящие места, а второй ловила вшей, бегающих по одежде. Поймав надоедливое насекомое, она клала его в рот и пережевывала с таким видом, словно пробовала изысканный деликатес. Это было так мерзко, что меня затошнило.

Женщина, сидевшая у зеркала, не обратила внимания на пренебрежительное отношение соседки. Рассматривая свое отражение, она с довольным видом сказала:

– Если я буду прихорашиваться каждый день, то однажды император снова меня полюбит. – Соседка молчала, поэтому женщина с палочкой легонько ее пнула и сказала: – Выйди на солнышко. Погрейся хотя бы чуть-чуть, а то от тебя плесенью несет.

– Ты совсем дурная?! Солнце вредно для кожи! Почему бы тебе самой не выйти?!

– Я же главная красавица гарема – гуйпинь Ли. Думаешь, мне можно загорать? – женщина загадочно улыбнулась. – Императору нравится, что я вся-вся беленькая.

Когда она назвала себя гуйпинь Ли, я потрясенно посмотрела на Мэйчжуан, но оказалось, что моя подруга хладнокровно наблюдала за несчастными женщинами.

Бывшая гуйпинь Ли взмахнула рукой, и палочка упала рядом со мной. Женщина обернулась, чтобы найти свое сокровище, и заметила меня. На мгновение она остолбенела. Я не могла понять, о чем она сейчас думает, потому что лицо, покрытое толстым слоем муки, напоминало лик привидения. В ее глазах промелькнула смесь страха, удивления и замешательства. В конце концов, наложница поспешно поднялась, рухнула к моим ногам и зарыдала.

– Младшая хозяйка ваньи! – закричала она. – В тот день наложница Ли… То есть я… Я поступила как никчемная дура! Нет! Не так! На самом деле я многого не знала. Это все наложница Хуа виновата! Ваньи, прошу тебя, попроси за меня у императора! – умоляла бывшая придворная красавица. – Я с радостью стану твоей рабыней, я готова быть рабочим скотом. Я не хочу оставаться в этом гиблом месте!

Она назвала меня ваньи. Как же давно это было! Когда ее заключили в Холодный дворец, она перестала получать новости извне и потому не знала, что я больше не ваньи. Но и я не ведала, насколько она несчастна. Наверняка, когда счастливая и воодушевленная наложница Ли впервые ступила на землю императорского гарема, она и подумать не могла, что в будущем ее ждет унижение и позор.

Вторую женщину не взволновали ни мольбы несчастной наложницы, ни мое присутствие. Иногда она поглядывала в нашу сторону, но потом опускала голову, чтобы положить в рот еще несколько вшей. Слезы оставляли на белых щеках гуйпинь Ли две темные полосы. Под смытой мукой проступала дряблая и больная кожа, а ведь она была всего на пять лет старше меня. Сейчас ей было около двадцати двух. Самый расцвет молодости. Когда-то она была второй по красоте женщиной гарема после фэй Хуа и пользовалась благосклонностью императора, а теперь ползала по земле и унижалась, моля о пощаде.

Каждое ее слово пронзало мое сердце подобно острым иглам. Я больше не могла слышать ее крики и видеть перекошенное лицо. Я с трудом вырвалась из хватки гуйпинь Ли и убежала.

Воздух за пределами Холодного дворца показался необычайно свежим. Я глубоко вдыхала и выдыхала, стараясь подавить сильную тошноту. Ощущения были такими, словно я вынырнула из ужасного кошмара. Никогда прежде я не видела ничего подобного. Это было очень страшно и мерзко.

Мэйчжуан выбежала следом и легонько похлопала меня по спине.

– С тобой все хорошо?

Я кивнула и, отдышавшись, спросила:

– Сестрица, ты ведь привела меня сюда, чтобы я посмотрела на наложницу Ли?

– А ты заметила ту женщину, что лежала рядом с наложницей Ли? – с улыбкой поинтересовалась Мэйчжуан.

Я нахмурилась, но промолчала. Моя подруга лучше всех знала, что я терпеть не могла отвратительных людей.

– Это бывшая любимица императора пинь Фан.

Я никогда не слышала такого имени. После смерти первой императрицы Сюаньлин сменил много фавориток. К тому же у пинь, наложницы пятого основного ранга, было не очень высокое положение при дворе. Даже сейчас в гареме было четыре пинь: Ду Тянь, Лю Шэнь, Ван Му и Чжао Юнь. Про пинь Фан я никогда не слышала.

Мэйчжуан заговорила с очень серьезным видом:

– Пинь Фан вошла во дворец на три года раньше нас. Сначала ей присвоили ранг цайжэнь, потом повысили до гуйжэнь, затем до лянди, а после того, как она забеременела, ей присвоили ранг пинь. Но она недолго наслаждалась красивой жизнью, потому что вскоре у нее случился выкидыш. Пинь Фан сильно горевала и обижалась на отношение государя, а потом стала обвинять фэй Хуа в том, что это она убила ее ребенка. Из-за этого пинь Фан и оказалась в Холодном дворце.

Я взглянула на подругу и прошептала:

– Сестрица, ты боишься, что меня ждет такая же участь?

– Никто не знает, была ли правда в ее обвинениях, но император посчитал ее слова клеветой. Как говорится, любовь растет при встречах, а пинь Фан настолько погрязла в своем горе, что перестала видеться с императором, а потом и вовсе не смогла с ним встретиться и объясниться. Боюсь, с ней поступили очень несправедливо, – Мэйчжуан резко взмахнула рукой и указала на Холодный дворец. Золотые браслеты на запястье громко звякнули, ударившись друг о друга. Когда она вновь заговорила, в ее голосе смешались гнев и обида: – Надо учиться на чужих ошибках! Если сейчас ты опустишь руки, то закончишь так же, как они!

Я молчала. Холодный ветер свистел в ушах и поднимал с земли сухие желтые листья. Они кружились в пыли и скатывались в трубочки. На пустом пространстве, окружающем дворец отвергнутых наложниц, сидело несколько ворон. Они чистили перышки и время от времени хрипло каркали. Вокруг царила атмосфера уныния и заброшенности.

– Сестрица, а как ты узнала про гуйпинь Ли и пинь Фан? Ты уже приходила сюда?

Глаза Мэйчжуан наполнились ледяной ненавистью.

– О прошлом наложницы Фан я узнала случайно, а что касается наложницы Ли… Помнишь тот день, когда меня столкнули в воду? Она приложила к этому руку. Всякий раз, когда я ее вижу, я вспоминаю о том зле, что мне причинила Мужун. Я мечтаю, чтобы эта змея на своей шкуре почувствовала, что такое жизнь в Холодном дворце, когда смерть считаешь избавлением от страданий.

В отличие от меня, если Мэйчжуан кого-то любила, то всем сердцем, а если ненавидела, то всей душой.

Я отряхнула пыль с ее плеч и сказала:

– Моя любимая сестрица с самого детства знала, чего хочет, и если ставила цель, то обязательно ее добивалась. – Я помолчала и, заглянув в глаза Мэйчжуан, добавила: – Извини, если мои слова покажутся тебе грубыми, но я думаю, что император холоден к тебе только потому, что ты сама избегаешь близости.

В глазах подруги сверкнула злость.

– Единственное, о чем я сейчас думаю, это то, как уничтожить эту презренную тварь. Милость императора приносит пользу, но на нее нельзя полагаться. Думаешь, если я сама этого не сделаю, он отомстит за меня?

Я не могла ответить на ее вопрос, поэтому потянула подругу за руку и сказала:

– Холодает. Лучше нам поскорее вернуться домой.

Обратно мы шли еще дольше, возможно потому, что обе погрузились в свои переживания. Мэйчжуан молча держала меня за руку, согревая похолодевшую из-за пережитого ужаса ладонь.

Когда мы подошли к боковой двери сада Шанлинь, подруга отпустила мою руку и сказала:

– Я пойду этим путем, а ты, вернувшись во дворец, обязательно подумай над тем, что видела.

Я кивнула и быстро зашагала по кратчайшему пути в Танли. Осенью и зимой на улочках гарема, зажатых высокими стенами, всегда дул сильный ветер. Он приподнимал полы одежды и трепал перьевую опушку капюшона. Перья лезли в глаза и застилали взор.

Я не сразу заметила человека, вышедшего с боковой улочки, и потому не успела уклониться. Мы столкнулись и вскрикнули от боли. Подняв глаза, я увидела перед собой чжаои Лу, хозяйку дворца, в котором жила пинь Тянь.

Чжаои Лу была наложницей еще с тех пор, как Сюаньлин взошел на престол. Хотя я была всего на одну ступень ниже нее по рангу, она была главой девяти наложниц¹¹, и ее статус во дворце был намного выше. Поняв, кто передо мной, я отступила, вежливо поклонилась и извинилась перед чжаои. Наложница Лу много лет назад потеряла благосклонность императора и сейчас жила по принципу «довольствуйся тем, что имеешь». Если возникала какая-то проблема, она старалась ее избегать и сама никогда не ввязывалась в споры. В первые мгновения после столкновения наложница Лу, опустив глаза и ничего не говоря, отошла в сторону, но стоило мне заговорить, она гордо вскинула голову и посмотрела на меня со злостью.

Я почувствовала неладное. Сейчас мне не нужны были новые заботы, поэтому я скромно потупилась и уважительно сложила руки, но гнев чжаои не ослаб.

– Почему гуйпинь Вань не смотрит по сторонам? – сказала она. – Неужели из-за того, что она уже несколько месяцев не виделась с императором, гуйпинь позабыла про правила этикета?

– Прости меня, сестрица Лу, – я поспешила еще раз извиниться. – Я виновата, что не смотрела, куда иду.

Рядом раздался очаровательный и звонкий смех. Я сейчас же его узнала: так смеялась фанъи Цинь. Она была дальней родственницей наложницы Лу и отличалась скудостью ума. Наверняка прошлый наш разговор у дворца императрицы она посчитала оскорблением, поэтому сейчас не упустит возможности отомстить. Она не оставит это происшествие без внимания.

Наложница Цинь обозначила полупоклон и снова рассмеялась, прикрыв рот белой ручкой:

– Ох, кто это у нас тут? Это же бывшая любимица императора матушка-гуйпинь! Неудивительно, что она шла, не глядя по сторонам.

Она намеренно выделила слово «бывшая» и произнесла его нараспев, насмехаясь над моим нынешним положением.

Понимая, что все произошло по моей вине, я сдержала злость и обратилась к чжаои:

– Прошу, прости меня, сестрица Лу.

Прежде чем чжаои Лу успела ответить, фанъи Цинь, оглядев меня с головы до ног, с презрением сказала:

– Вы только посмотрите! Сама матушка-гуйпинь называет тебя своей сестрицей! Но у тебя во всем гареме только одна младшая сестренка, и это я. Когда это гуйпинь стала нашей родственницей?

Возникшее в груди пламя гнева разгоралось все сильнее. Да, я оказалась в незавидном положении, но зачем раз за разом наступать на больную мозоль? Когда я была на вершине, разве я унижала тебя? Почему ты продолжаешь ранить меня, когда я впала в немилость? Но рядом была чжаои Лу, и мне пришлось подавить свой гнев.

Я молчала, и фанъи Цинь, решив, что взяла надо мной верх, совсем разошлась:

– Гуйпинь, ты ведь всегда была щепетильна в отношении этикета и иерархии. Так почему бы тебе не называть мою сестрицу матушкой, а себя наложницей?

Посмотрев на нее, я увидела самодовольную улыбку, а вот наложница Лу, наоборот, хмурилась. Мы трое находимся в одинаковом положении – мы наложницы, потерявшие благосклонность императора. Всем нам приходится несладко. Неужели так сложно жить в мире и согласии?

Но фанъи Цинь, судя по всему, об этом никогда не задумывалась. Сегодня ей повезло стать свидетельницей моей ошибки, и она восприняла это как шанс, который выпадает раз в жизни. Она ухватилась за него и благодаря присутствию влиятельной родственницы чувствовала себя очень уверенно.

Я присела до земли и вежливо сказала:

– Наложница совершила ошибку. Прошу матушку-чжаои простить меня.

Чжаои Лу понимающе улыбнулась и ответила:

– Довольно. Можешь идти.

Я хотела выпрямиться, но тут заговорила наложница Цинь:

– Сестрица, это ведь она виновата, что вы столкнулись. Почему ты так безропотно ее отпускаешь?

Наложница Лу посмотрела на фанъи с удивлением.

– Перестань, – сказала она. – У меня нет сил и желания стоять на холодном ветру и спорить. Пускай идет своей дорогой.

Но фанъи не собиралась отступать. Она посмотрела на старшую наложницу, недовольно поджав губы.

– Мне кажется, что ты кое-чего не понимаешь, сестрица, – начала она. – Вспомни, что фэй Мужун потеряла благосклонность императора, фэй Цзин слишком для него проста, а фэй Дуань не выпускает из рук горшок с лекарствами. После фэй именно ты самая статусная наложница. Ты должна вести себя как глава девяти наложниц, тебе надо завоевать уважение и утвердить свою власть. Если ты этого не сделаешь, то в будущем никто и не вспомнит про чжаои Лу, – наложница Цинь улыбнулась и склонилась к сестре. – Ты ведь знаешь, что императору очень нравилась решительность фэй Мужун. Вполне возможно, что, когда ты укрепишь свою власть, он снова обратит на тебя внимание. – Цинь повернулась ко мне и со злостью выпалила: – Сестрица, вспомни, с каким пренебрежением она к нам относилась, когда была фавориткой!

Пылкая речь озлобленной наложницы подействовала на чжаои Лу. В ее глазах промелькнула радость, быстро сменившаяся суровым холодом.

– Сестренка, твоему уму можно только позавидовать.

Я горько усмехнулась, услышав аргументы фанъи. На самом деле Сюаньлин любил Мужун не из-за ее решительного характера. Чжаои Лу не обладала ни красивой внешностью, ни влиятельной семьей. Если она захочет подражать поведению Мужун Шилань, это будет смешно и глупо.

Чжаои Лу расправила плечи и горделиво произнесла:

– Встань на колени и подумай о своих ошибках. И не думай скрываться от ветра. – Наложница повернулась к служанке и велела: – Янь-эр, проследи, чтобы она простояла на коленях ровно час.

Час! Стоять на коленях целый час! Кипевшая во мне злость в одно мгновение превратилась в ненависть. Она что, возомнила себя фужэнь Сихуа?!

Наложница Лу неторопливо удалилась. Фанъи Цинь последовала за ней, но через пару шагов обернулась и сказала:

– Матушка-гуйпинь, ты сейчас не беременна, поэтому тебе не повредит немного постоять на коленях.

Ее слова ядовитыми шипами пронзили мое сердце. Я вспомнила о той боли, что охватила меня, когда я стояла на коленях во дворе Мисю. Наложница Цинь произнесла эти ужасные слова с очаровательной улыбкой, а потом подошла ко мне и сделала то, что заставило меня ненавидеть ее всей душой: она приоткрыла вишнево-красные губы и плюнула мне в лицо.

Вопиющее унижение! Я крепко зажмурилась и дернула головой, чтобы увернуться от плевка, но он попал мне прямо в ухо. Фанъи расхохоталась. Она была счастлива и очень собой гордилась.

– Матушка-гуйпинь, ты только не сердись. Наложница просто выполняла приказ матушки-чжаои, велевшей преподать тебе урок. Не откажи в любезности, прими от меня мою слюну.

Мое лицо превратилось в ледяную маску. Я повернулась и уставилась на счастливое лицо фанъи. Даже гуйпинь Ли я ненавидела не так сильно, как женщину, стоящую передо мной. Мой взгляд напугал ее, и она на пару мгновений замолчала, но вскоре наклонилась и с усмешкой сказала:

– Матушка, не смотри на меня так! Неужели… ты все еще считаешь себя прежней гуйпинь Вань?

Она ушла, но из-за угла еще долго вместе с холодным ветром доносился ее довольный смех. Теплая слюна быстро остывала и засыхала. Влага медленно стекала и превращалась в жесткую корочку, отчего кожа будто бы немела. Мимо меня проходили дворцовые служанки самых низких рангов и поглядывали на меня кто с равнодушием, кто с любопытством, а кто и с презрением.

Янь-эр, которую приставили следить за мной, начала обеспокоенно оглядываться по сторонам, а потом подошла и прошептала:

– Госпожа, почему бы вам не встать? Я никому не скажу.

Я покачала головой. Стоя на коленях под порывами осеннего ветра, я держала спину прямо и даже не думала вытирать слюну с уха. В прояснившемся разуме проносились жестокие, но очень правильные мысли.

Да, я женщина, у которой нет детей и любящего мужа. Да, я наложница, утратившая благосклонность императора. Я в одночасье лишалась всего. Единственное, что у меня осталось, – это ярость в груди и трезвый ум. Больше мне не на что рассчитывать. Когда люди боятся за свою жизнь, когда утром они не знают, что их ждет вечером, они начинают пресмыкаться перед сильными и издеваться над слабыми.

Я по своей глупости ждала от государя любви, о которой мечтала с детства, и в конечном счете потеряла его благосклонность. Я не смогла защитить свое хрупкое сердце, потому что была слишком наивной и незрелой. Именно поэтому я не могу отомстить за своего ребенка и подруг; именно поэтому мне в лицо плюет женщина, чей ранг ниже моего; и именно поэтому я оказалась всего в паре шагов от Холодного дворца.

Хватит. С меня достаточно. Я не позволю, чтобы меня втаптывали в грязь и пугали Холодным дворцом. Я сделаю все, что в моих силах, чтобы в будущем не стать такой же жалкой и одинокой женщиной, как пинь Фан.

Я перевела взгляд на дворец наложницы Мужун, крыша которого виднелась вдалеке. Она все еще жива и здорова и в любой момент может вернуть себе прежнее положение и вновь стать фавориткой императора. Мальчик мой, я не позволю, чтобы твоя смерть осталась не отомщенной. И я не позволю, чтобы меня сгноили в Холодном дворце. Я, Чжэнь Хуань, не собираюсь провести там свою старость. Пускай мне суждено погибнуть раньше времени, но я хочу своими глазами увидеть, как умирают те, кого я ненавижу. Они должны заплатить жизнями за моего ребенка и подругу, так рано покинувших этот мир.

Спустя час я, превозмогая ноющую боль в ногах, поднялась и оправила одежду. Янь-эр поддержала меня и прошептала:

– Простите, матушка, что вам пришлось это вытерпеть. Наша госпожа обычно не такая.

Я взглянула на служанку, которой на вид было примерно столько же лет, сколько и мне, и чуть заметно улыбнулась:

– Тебе воздастся за твою доброту.

Девушка не поняла, что я имела в виду. Она смутилась и обеспокоенно взглянула на меня.

Оставив ее на пустой улочке, я в полном одиночестве направилась в Танли.

Хватит горевать и опускать руки. Витающая в облаках и терпеливая Чжэнь Хуань, ставшая на колени перед чжаои Лу, мертва. Той, кто поднялся, была новая Чжэнь Хуань.

Я больше не буду лить слезы из-за мужского непостоянства, не буду огорчаться из-за того, что не сбылись девичьи мечты об искренней любви, больше не стану терпеть выходки тех, кого ненавижу. Такая я больше подходит равнодушному к чужим бедам и наполненному жестокостью императорскому гарему.

Я не стала стирать слюну с уха, чтобы как можно дольше помнить пережитое унижение. Настанет день, когда все, кто унижал меня, заплатят за это высокую цену.

Вернувшись в Танли, я первым делом приказала Цзиньси освободить главный зал дворца и подготовить для проживания летний зал Иньлюйсюань. Я решила, что временно поживу в нем.

– Но Иньлюйсюань очень маленький и там всегда темно. В нем лучше всего жить во время летней жары, – попыталась переубедить меня Хуаньби. – Это место совершенно не подходит для проживания в такое время года.

Я взяла кусочек мягкой ткани и тщательно протерла каждую струну цитры наложницы Шу.

– Я с самого начала была той, кто оказался не в том месте и не в то время, – сказала я с горькой усмешкой.

Хуаньби опешила от моих слов и не осмелилась продолжить уговоры.

Спустя несколько дней я приказала евнухам Сяо Юню и Сяо Ляню наловить бабочек, которые были редкостью в это время года. Моя просьба сильно их удивила.

– Осенью очень сложно найти бабочек, – сказали они в ответ на странный приказ.

Я склонилась к зеркалу, тщательно вырисовывая брови формы «Синева далеких гор». В моем нынешнем положении я больше не могла использовать дорогую тушь для бровей и обходилась тем, что имела. «Синева далеких гор»… Именно такие брови нарисовал мне Сюаньлин в прошлом году. Этим жестом он хотел выразить свою безграничную любовь. Честно говоря, мне никогда не нравилась эта форма. Больше всего мне подходили брови в виде ивовых листьев. Но сегодня я мазок за мазком очень тщательно и старательно вырисовывала те самые горы. Мне ведь нужно заполучить благосклонность императора! Мысленно я рассмеялась над собой. Пускай он не может подарить мне любовь, но я снова добьюсь его благосклонности и займу такое положение, при котором смогу спокойно жить в опасном императорском гареме.

Лениво водя брусочком по бровям, я, не оборачиваясь, сказала:

– Для бабочек сейчас не время? Но мне они нужны, причем самые красивые.

Евнухи так или иначе выполнят любой мой приказ, даже если он сумасбродный и неожиданный.

Я усмехнулась. Просто женщина, оказавшаяся не в том месте не в то время, решила устроить такое же неуместное, как она сама, представление.

Красные перила и нефритовые ступени императорского дворца не менялись, но я уже была другой, и свидетельницей этого стала холодная луна, сияющая на темном небе.

Глава 4. Бабочка удачи¹²

Сяо Юнь и Сяо Лянь очень старались выполнить мой приказ, и им удалось до наступления холодов наловить чуть больше двадцати бабочек с очень красивыми и яркими крылышками: розовыми, сиреневыми, синими, зелеными и лимонно-желтыми.

Я была очень довольна результатом их стараний.

– Скоро похолодает, и Министерство двора наверняка в ближайшие дни пришлет уголь на зиму. Передай Цзян Чжунминю, что нам не нужны новые ткани, пускай заменит их на хороший уголь и новые жаровни, и попроси его прислать больше нарциссов и цветущие ветки сливы, – велела я Сяо Юню.

Одной из моих удач было повышение Цзян Чжунминя до управляющего Министерством двора. Несмотря на то что сейчас Танли обходили стороной, а государь больше не проявлял ко мне благосклонность, ситуация была не такой плохой, как в те дни, когда я только вошла во дворец. Если бы не помощь Мэйчжуан, мне бы той зимой пришлось задыхаться от дыма дешевого угля. Евнух Цзян понимал, кому обязан новой должностью, и потому был ко мне добр и внимателен. Он пришлет в Танли все, о чем я попрошу, пока это в его власти.

Когда Сяо Юнь удалился, я обратилась к Цзиньси:

– Инсиньдянь сейчас пустует. Отнеси бабочек в зимнюю комнату и помести под большой колпак. Следи, чтобы там было тепло как весной, не жалейте угля. Ты должна лично три раза в день приносить бабочкам свежие цветы, чтобы они могли полакомиться пыльцой. Запомни, ты должна делать это сама, потому что другим я не доверяю.

По серьезному тону Цзиньси поняла, что это очень важное задание. И хотя служанка не знала, что именно я задумала, она изо дня в день усердно ухаживала за бабочками.

Через пару дней Мэйчжуан пришла в Танли как раз в тот момент, когда я обсуждала со швеями новые наряды. Подруга очень обрадовалась, увидев, с каким увлечением я рассматриваю ткани и выбираю фасон. С тех пор как я заболела, я совершенно перестала следить за собой. Я целыми днями ходила с ненакрашенным лицом, а красивые наряды и дорогие украшения пылились в шкафах. Это был один из способов выразить материнскую тоску по утерянному ребенку.

Мэйчжуан, сдерживая довольную улыбку, неуверенно спросила:

– Ты наконец-то пришла в себя?

– Спасибо, сестрица, за урок, – сказала я в ответ, прижимая к себе отрез тонкой парчи молочно-зеленого цвета. – Сегодня я уже не та, что была вчера.

Я заметила, как засияли глаза Мэйчжуан.

– Раз ты решилась, то нельзя терять время.

Закатав рукава, я сама разрезала ткань там, где будет талия, и тихонько ответила:

– Не спеши, сестрица. У меня еще есть время.

В последующие дни я не сидела сложа руки.

Как-то я взглянула в зеркало и увидела, как сильно исхудала из-за долгого уныния и болезни. Я прежняя и я нынешняя были словно два разных человека. Когда я переодевалась перед сном, я подняла глаза и в отражении увидела свои выпирающие ключицы. Вид костей, обтянутых кожей, сильно меня напугал. Я не могла в это поверить. Подняв руку, я проследила за тем, как серебряный браслет с изумрудами скатился почти до локтя. Браслет изначально был небольшим и подходил мне по размеру. Еще несколько месяцев назад между ним и кожей мог поместиться только носовой платок, а теперь он свободно скользил по руке. Я давно не смотрелась в зеркало и даже не подозревала, что так сильно похудела. Я напоминала обессиленный дрожащий на осеннем ветру цветок. Кожа на истощенном теле приобрела светло-зеленый оттенок, как у зеленоватого нефрита, вот только она не была такой же гладкой и блестящей, как поверхность отполированного минерала, а выглядела так, словно была покрыта слоем пыли. Подбородок заострился, а некогда очаровательные, наполненные жизненным блеском глаза теперь напоминали угольки потухшего костра. Я понимала, что, если предстану перед Сюаньлином в таком виде, самое большее, что я получу от него, это жалость. Если же начну настаивать на частых встречах, то со временем стану ему противна. И тогда я уже вряд ли добьюсь желаемого.

Я отыскала рецепты косметических средств, которые мне выписал Вэнь Шичу, когда я была беременна, и отправилась с ними в Лекарский корпус. Мне нужно было достать целый цветущий пустырник, собранный во время Праздника драконьих лодок. Причем растение должно было быть абсолютно чистым, без единой пылинки. Сначала пустырник высушили на солнце, потом Вэнь Шичу лично измельчил его в мелкий порошок и просеял. Затем в порошок добавили воду и муку и из полученного теста скатали будущие пилюли. Далее их надо было просушить. Для этого следовало взять плотно закрывающуюся трехуровневую печь из желтой глины, распределить по нижнему уровню уголь, на средний уровень положить подсохшие пилюли, а верхний уровень тоже покрыть углем. Затем надо было разжечь огонь и прокалить пилюли при высокой температуре. После часового прокаливания на сильном огне его убавляли и пилюли доходили до готовности на слабом огне. Примерно через сутки их нужно было вынуть и дать остыть. Самыми лучшими были пилюли белого цвета. Их отбирали и измельчали нефритовым молотком в фарфоровой миске. Затем просеивали и измельчали еще раз. Чем мельче, тем лучше. После этого порошок пересыпали в фарфоровую бутылку и убирали на хранение.

Процесс приготовления был очень сложен. Одна малейшая ошибка, и пилюли теряли свои лечебные свойства. Пустырник надо было собирать именно во время Праздника драконьих лодок, при этом следовало использовать растение целиком, без малейшей грязи. Если хоть одно условие было нарушено, лекарство можно было выкидывать. При прокаливании следовало быть очень осторожным, потому что при очень сильном огне пилюли могли пожелтеть или даже почернеть и стать бесполезными угольками. Даже молоток для измельчения надо было выбирать с умом. Лучше всего подходили нефритовые или из оленьих рогов, потому что эти материалы обладали увлажняющими свойствами, а еще помогали против высыпаний и шрамов. Когда такими молотками измельчали лекарство, оно приобретало дополнительные полезные свойства.

Пилюли использовались следующим образом: их измельчали в порошок и добавляли к нему тальк и румяна, после чего тщательно перемешивали. Средство наносили каждый день утром и вечером на лицо и руки. Оно помогало избавиться от темных пятен и морщин и придавало коже сияющий вид, как у нефрита.

Когда Вэнь Шичу увидел, насколько похорошела моя кожа, он с гордостью сказал:

– Говорят, что этот рецепт создала сама императрица У Цзэтянь из династии Тан. Этот порошок называется «Порошок бессмертной феи». Императрица использовала его каждый день и потому даже в восемьдесят выглядела как восемнадцатилетняя.

Это было похоже на сказку, да и то, что его использовала императрица У Цзэтянь, было лишь легендой, но кожа на лице действительно стала нежнее и светлее.

Однажды, когда Вэнь Шичу старательно готовил очередную порцию лекарства, ко мне пришла Мэйчжуан. Она сидела в сторонке и молчала.

– Это «Порошок бессмертной феи», – объяснила я ей. – Он благотворно влияет на кожу. Я проверила это на себе и как раз хотела послать тебе немного этого средства.

Мэйчжуан не выказала какой-либо радости или интереса. Она была вялой, словно после бессонной ночи.

– Не стоит, – сказала она. – Сейчас он тебе нужнее. У меня естественная красота, и мне не нужен макияж. – Она замолчала, а потом, улыбнувшись, добавила: – Да и для кого мне прихорашиваться?

Мэйчжуан произнесла последнюю фразу так, словно на кого-то злилась. Я все чаще замечала, что она странно себя ведет. Я не понимала, о чем она думает, а она даже не пыталась объяснить. Как-то раз я зашла в ее дворец и увидела, что она лежит на кровати. Даже во сне она хмурилась, а по щекам стекали хрустальные слезы.

Мне запомнились слова Мэйчжуан. Они были сказаны с такой красивой улыбкой, но таким мрачным разочарованным тоном, будто она спрашивала не только себя, но и меня: «А для кого нам прихорашиваться?»

Цзиньси добавила немного жемчужного порошка в отвар хосты, а потом смешала его с утренней росой. Полученную мазь она нанесла мне на лицо. В этот момент я снова вспомнила слова Мэйчжуан, и мне стало не по себе. В глубине души я понимала, что Сюаньлину далеко до образа моего идеального мужа. Как говорится, мужчина отдает жизнь за того, кого ценит, а женщина украшает себя ради того, кто ей нравится. И это было не про нас. Император оказался равнодушным и бесчувственным. Разве такой человек может мне нравиться? Тогда какой смысл так стараться, чтобы выглядеть красивее?

Но это был единственный выход, ведь он полюбил меня за красоту. Только привлекательная внешность поможет мне возвыситься. И из-за этого было очень грустно!

С улицы вдруг донеслись торопливые шаги и шум. Я посмотрела на Сяо Юня, и он без слов понял, что я от него хочу. Евнух вышел и, вернувшись через некоторое время, доложил:

– Ох, ваш слуга думал, что произошло что-то серьезное, но… Оказалось, что сяоюань Ань несколько дней назад поведала государю, что в детстве часто бывала у тети, занимавшейся шелководством: выкармливала шелкопрядов и выращивала тутовые деревья. Его Величество приказал людям отправиться на юг, чтобы собрать свежие тутовые листья для госпожи Ань. Говорят, слуги так спешили исполнить приказ, что привезенные листья оказались настолько свежими, словно их только что сорвали с деревьев.

– Император души не чает в сяоюань Ань, – с досадой сказала Лючжу.

Хуаньби нахмурилась и взглянула на меня:

– Вашей служанке это сильно напоминает легенду о том, как император Минхуан из династии Тан послал гонцов за личи для гуйфэй Ян¹³.

Я грустно улыбнулась, но не из-за того, что Сюаньлин так сильно полюбил Линжун, а потому что вспомнила стихотворение из Книги песен:

 
«Листья шелковицы еще не опали, они до сих пор зелены.
Ох, горлица милая, на ягоды спелые ты не смотри!
Ох, девушки юные, не позволяйте себя соблазнить!
Мужчины о любви своей могут говорить,
А женщинам вовеки надлежит ее таить»¹⁴.
 

Я вздохнула. Сколько же страданий пришлось пережить женщинам прошлого, чтобы сочинить стихи, наполненные такими глубокими чувствами? Какой горький опыт стоит за призывом не увлекаться мужчинами? Если нельзя полагаться на чувства простого человека, то что уж говорить о любви императора? Я разочарованно усмехнулась: все, что было между нами, оказалось плодом моих наивных фантазий. Хватит! Достаточно! Это все в прошлом!

Я постаралась взбодриться и велела передать кухаркам, чтобы приготовили черную курицу с красными финиками. Мне надо было подкрепиться и восполнить энергию.

Выздоровление шло быстрыми темпами благодаря молодости и четкой цели, которую я перед собой поставила. Уже к Началу зимы¹⁵ я полностью восстановилась после болезни.

В те же дни до меня дошли слухи, что фэй Мужун подала императору прошение о снисхождении. Говорили, что ее слова не оставили Сюаньлина равнодушным. Он был тронут ее искренностью, но воздержался от каких-либо решений. Эти новости меня обеспокоили, потому что в это же время вновь окрепло влияние принца Жунаня. Я понимала, что если так и будет продолжаться, то Мужун Шилань уже в скором времени может вернуться на прежнее место. Складывалась очень опасная ситуация.

Я посмотрела на мрачное небо, покрытое свинцовыми тучами, и глубоко вдохнула, успокаивая взволнованное сердце. Я закончила с приготовлениями, оставалось дождаться сильного снегопада.

Склонив голову и слегка повернувшись, я взглянула в бронзовое зеркало. Холодный безжизненный блеск отполированной поверхности подчеркивал жестокость в моих глазах, которой там раньше не было.

И вот долгожданный день наконец настал. Сильный снегопад шел три дня и три ночи и прекратился двенадцатого числа последнего лунного месяца. Весь гарем покрылся белым пушистым покрывалом. Сюаньлин пригласил наложниц в сад Шанлинь, чтобы насладиться вином и свежим снегом. Я же заранее попросила разрешения не присутствовать, сославшись на плохое самочувствие.

Мой новый наряд был сшит из тончайшей парчи светло-зеленого цвета. Оттенок был настолько бледным, словно ткань была окрашена фруктовой водой. Я намеренно выбрала светлый оттенок и самый простой фасон, который хорошо облегал фигуру и делал меня стройнее. Умелые вышивальщицы украсили ткань белыми цветами сливы с желтыми тычинками и нарциссами. Причем цветы были точно такого же размера и цвета, как настоящие. Вдобавок я велела поместить наряд в комнату, где всю ночь пропаривали свежие цветы. Благодаря этому ткань пропиталась их ароматом. Он был настолько ярким, что на мгновение я подумала, что сама стала цветком.

Перед выходом я нарисовала брови в виде «Далеких гор», столь любимых императором, затем нанесла тонкий слой румян, а поверх него слой пудры. Такой макияж назывался «Заря сквозь дымку». Он был не слишком ярким и вызывал в окружающих сочувствие, но его хватало, чтобы скрыть следы долгой тоски и доказать, что я остаюсь красавицей и когда радуюсь, и когда печалюсь.

Я решительно вышла из Танли, но первые шаги дались мне с трудом, потому что сердце сжималось от грусти. Но уже на полпути я поняла, что эти чувства бесполезны и их надо отбросить. Раз уж решилась на этот шаг, надо было действовать расчетливо и хладнокровно.

Я направилась туда, где уже бывала. То место лучше всего подходило для исполнения моего плана, потому что именно там мы встретились впервые и там зародилась наша любовь.

В саду Имэй стояла полная тишина. Ее нарушал лишь скрип снега под моими ногами.

Зимний холод и безмолвие сада освежили воспоминания, хранящиеся в глубине моего сердца. Перед глазами возникла цветущая красная слива, напоминающая окрашенное закатом облако, а когда я вздохнула, почудился сладковатый аромат, точно такой же, как в тот день. Неуверенно шагая по снегу, я довольно быстро нашла ту сливу, перед которой молилась в канун Нового года и на ветвях которой оставила свой бумажный портрет. Я улыбнулась, с грустью вспоминая о том дне. Тогда было так же холодно и снежно. Темной ночью в саду Имэй среди цветущих сливовых деревьев мы впервые встретились и заговорили. Наши судьбы оказались переплетены, и нашей встречи было не избежать. И пускай на время мое место заняла гэнъи Юй, но то, что должно было произойти, все равно произошло.

Я все еще помнила три желания, загаданные в ту снежную ночь. Я молилась о здоровье для родителей и благополучии для брата и сестер; вторым желанием было спокойно прожить свою жизнь во дворце; и третьим – найти любимого человека, с которым мы вместе состаримся.

Были дни, когда я думала, что нашла того самого любимого, с кем мы вместе проживем до глубоких седин, но потом осознала, насколько изменчивы чувства государя. На самом деле я никогда не просила Сюаньлина быть преданным только мне. Я понимала, что он император и у него особое положение. Просто в глубине души таилась надежда, что я для него особенная. Я была одержима этой мыслью, но в конечном итоге она оказалась сладкой иллюзией. Я попрощалась с глупыми мечтами, когда в полной мере ощутила, насколько недолговечна и призрачна любовь в гареме. То же относилось и к безопасности. У меня не осталось выбора. Если я хочу спокойно жить в гареме, мне придется пойти по тому же пути, что и мои соперницы, и использовать те же методы: строить козни и постоянно бороться за благосклонность императора. Ради благополучия родных я должна получить столько власти, сколько смогу. Надо держаться, если не ради себя, то ради них. И нельзя забывать, что враги, погубившие моего ребенка, все еще живы. Я обязана за него отомстить.

Мой разум прояснился и стал чистым, как родниковая вода. Я глубоко вздохнула и стала ждать Сюаньлина.

Было очень холодно, и я замерзала в наряде из тонкой ткани. Руки и ноги стали ледяными, и даже вдыхаемый воздух согревался не сразу и холодил грудь.

Но я не боялась замерзнуть. Намного страшнее были ужасы Холодного дворца и унижение, которое я пережила, получив плевок в лицо. Мне больше нечего было бояться.

Позади послышался хруст рыхлого снега. Я поняла: «Он пришел!», но пришел не один, а в сопровождении наложниц и их служанок, присутствовавших на банкете в честь снегопада. Ли Чан выполнил мою просьбу и привел Сюаньлина в сад Имэй.

Прятавшийся неподалеку Сяо Лянь, услышав шум, приоткрыл большую бутыль и выпустил наружу пойманных месяц назад бабочек. Через несколько мгновений одна из них пролетела мимо. Я тут же открыла маленькую позолоченную грелку, спрятанную под плащом. Благодаря нагреву аромат, исходящий от ткани, стал сильнее. И вскоре к источнику тепла со всех сторон устремились разноцветные бабочки.

Когда шаги раздались совсем близко, я сложила руки в молитвенном жесте и заговорила:

– О Небеса, я обычная наложница из семьи Чжэнь. Моих талантов и добродетели недостаточно, чтобы стать матерью сына императора и позаботиться о государе. Мне настолько стыдно, что я не могу показаться ему на глаза. Я молю Небеса благословить нашего императора и даровать ему мир, счастье, долголетие и удачу. Если Небеса выполнят мою просьбу, я до конца жизни откажусь от мяса, буду усердно поклоняться Будде и никогда больше ни о чем не попрошу.

Я стояла посреди белоснежного пейзажа под хмурым небом, и вокруг меня порхали разноцветные бабочки. Я не знала, насколько впечатляющей была эта сцена, но была уверена, что необычный образ и мои слова надолго запомнятся Сюаньлину. К тому же моя фигура, облаченная в бледно-зеленый наряд, удачно выделялась на фоне белого снега и красных слив.

Моя мольба исходила не из сердца. Я лишь произносила заученные слова, вкладывая в них отголоски прежней любви, и они были правдивы лишь отчасти.

Я замолчала, и вокруг стало так тихо, будто в саду никого нет, и лишь красные цветы сливы роняли лепестки под порывами ветра.

Сердце колотилось с бешеной скоростью. Я знала, что он стоит у меня за спиной, потому что ощущала позабытый запах амбры. Стоило обернуться, и я бы оказалась с ним лицом к лицу.

Раздался долгий вздох, а потом прозвучал знакомый голос:

– Хуаньхуань, это ты?

Ласковое прозвище напомнило мне о днях, когда любовь Сюаньлина была настолько сильной, что он приказал покрыть перцем стены моего дворца. Горло сжалось, а в носу защипало. Я всхлипнула и, не поворачиваясь, негромко сказала:

– Ваша наложница повела себя недостойно. Мне стыдно смотреть вам в глаза.

Наложницы, стоявшие позади государя, удивленно заохали. Сюаньлин уверенно шагнул вперед и прижал меня к своей груди.

– Хуаньхуань, почему ты стоишь ко мне спиной? Ты больше не хочешь меня видеть?

Я притворилась, что хочу высвободиться из его объятий, и со слезами на глазах произнесла:

– Ваше Величество, прошу вас, не подходите, у меня промокла обувь… – я повторила те же слова, что сказала ему в ту ночь, когда мы впервые встретились. Но сейчас вместо застенчивой девушки, испугавшейся незнакомца, перед императором стояла наложница, следующая своему плану.

Сюаньлин сжал меня еще крепче, а я захлопала ресницами, сдерживая слезы. Как-то раз я провела перед зеркалом несколько часов и выяснила, что именно это выражение лица – когда в глазах стояли непролитые слезы – вызывало в окружающих жалость и желание позаботиться обо мне.

Я опустила голову, отказываясь смотреть на государя. Он взял меня за руку и обеспокоенно сказал:

– У тебя такие холодные руки. Ты не боишься снова заболеть?

– Я просто хотела помолиться за императора… – прошептала я. – Простите, что заставила вас волноваться, и позвольте мне удалиться.

Я хотела уйти, но Сюаньлин схватил меня за плечи и снова обнял. Из-за резкого движения насмерть замерзшие бабочки попадали с моего платья на землю. Наложницы и дворцовые служанки удивленно воскликнули. Сюаньлин тоже потрясенно глядел на мертвых насекомых:

– Хуаньхуань, кто бы мог подумать, что в это время года в саду еще остались бабочки! Даже их ты покорила своей красотой!

Я притворно удивилась и чуть слышно произнесла:

– Я и не заметила…

Из-за долгого пребывания на холоде у меня задрожали губы. Морозный ветер приподнимал полы моей одежды, отчего я стала походить на бабочку, расправляющую крылышки. В наряде благородного светло-зеленого цвета я выглядела хрупкой и грациозной.

Сюаньлин снял парадную шубу из выдры с ярко-желтой оторочкой и накинул мне на плечи. Она была большой и очень теплой. Аромат амбры окутал меня с головы до ног. Император не спешил убирать руки, видимо, опасаясь, что я могу убежать. Склонившись ко мне, он сказал:

– Хуаньхуань, если ты вновь заболеешь из-за того, что хотела помолиться за меня, я очень расстроюсь, – когда Сюаньлин замолчал, я услышала, как он принюхивается к моей одежде, и не смогла сдержать улыбки. – Ты так приятно пахнешь. Теперь понятно, почему к тебе посреди зимы слетелись бабочки. Даже император опьянен твоим запахом.

– Я молюсь о благополучии Вашего Величества и днем и ночью. Я провожу обряд омовения и воскуриваю благовония, не пропуская ни дня.

Сюаньлин переменился в лице, и я поняла, что мои слова тронули его. В этот момент вперед выступила императрица.

– Вот и славно! – воскликнула она, довольно улыбаясь. – Все эти месяцы, пока гуйпинь Вань нездоровилось после выкидыша и она не выходила из дворца, я очень за нее переживала.

Вслед за государыней заговорила Линжун:

– Я днями и ночами молилась о том, чтобы император и старшая сестрица вновь поладили и позабыли про старые обиды. И вот мое желание исполнилось.

Сюаньлин рассмеялся и заглянул мне в глаза:

– Дорогая моя, разве я когда-нибудь обижал тебя?

– Никогда, – прошептала я, очаровательно улыбнувшись. – Я была нездорова и не могла в полной мере служить Вашему Величеству.

Линжун смутилась, но тут же неловко рассмеялась и сказала:

– Так и есть! Просто я так счастлива, что не могу подобрать правильные слова.

Сюаньлин счастливо улыбался, а я, приникнув к его плечу, посматривала на окружающих. Про себя я удрученно вздохнула и подумала: «И все же люди такие непостоянные». Прошло не так много времени, и позабытая наложница вновь осчастливлена милостью императора. С этого дня наложницы будут встречать меня не с холодной злобой в глазах, а с теплыми, как весенние деньки, улыбками на губах.

Когда мой взгляд добрался до тех, кто стоял позади толпы, я испуганно вздрогнула, потому что за спинами наложниц и служанок увидела принца Сюаньцина. Его глаза были наполнены теплотой и пониманием, за которыми скрывалось искреннее сочувствие. Я надолго запомнила этот взгляд.

После ужина Сюаньлин приказал устроить представление с песнями, танцами и выступлением акробатов, но его внимание в этот вечер было приковано не к Линжун и ее прекрасному голосу, и не к артистам, демонстрирующим свое мастерство, а к моему столику.

Сидевшая рядом фэй Цзин наклонилась ко мне и прошептала:

– Император не сводит с тебя глаз.

– Откуда ты знаешь, что он смотрит на меня, а не на тебя?

Наложница Цзин рассмеялась.

– Сестренка, когда ты внезапно появилась в саду Имэй, все поняли, что происходит. Теперь император тебя больше не отпустит. – Фэй помолчала, а потом прошептала: – Не удовлетворишь ли ты любопытство старшей сестрицы? Почему к тебе прилетели бабочки? Неужели люди говорят правду, и у тебя есть особые умения?

– Сестрица, ты такая шутница! – я тихонько рассмеялась. – Мне помогла одна безделушка.

– Я только что слышала, как фанъи Цинь обсуждала со своими подругами, что все это было подстроено.

Меня совершенно не задели эти слова. Я усмехнулась и спросила:

– Правда?

– Неважно, что думают другие, главное, чтобы император считал, что ты все это делала ради него. На самом деле он никогда про тебя не забывал.

Я подняла глаза и увидела, как Сюаньлин машет рукой.

– Подойди и сядь рядом со мной, – сказал он.

Я встала и почтительно поклонилась:

– Рядом с императором должна сидеть императрица, повелительница всего гарема. Наложница не смеет занимать чужое место.

Императору пришлось ждать окончания банкета. Как я и думала, он пожелал остаться на ночь в моем дворце, но я тактично отказала:

– Ваше Величество, я еще не до конца оправилась от простуды, поэтому все еще не могу служить вам в полной мере. Прошу, простите меня. – Я посмотрела на него с нежной улыбкой и добавила: – Ваше Величество, почему бы вам не отправиться во дворец цзеюй Цао? Я уверена, что принцесса Вэньи соскучилась по отцу.

Я заметила удивленный взгляд наложницы Цао, но она быстро взяла себя в руки и вежливо улыбнулась. Когда наложница Мужун впала в немилость, это естественным образом повлияло и на ее приспешницу. К тому же в последнее время Сюаньлин благоволил Линжун, поэтому давно не переступал порог дворца цзеюй. Император не смог мне отказать и ушел вместе с наложницей Цао.

Хуаньби посмотрела на меня с недоумением и тревогой.

– Госпожа…

Я подняла руку, показывая, что сейчас следует помолчать и как можно скорее вернуться в Танли.

Уже была поздняя ночь, когда я зашла в свои покои. Чтобы восполнить энергию, я съела немного ласточкиных гнезд, но ложиться спать я пока не собиралась.

– Матушка, вы сегодня, должно быть, устали, – обратилась ко мне Цзинцин. – Почему бы вам не лечь пораньше?

– Не стоит, – отмахнулась я от нее. – Боюсь, мне не дадут уснуть.

В этот момент вошел Сяо Юнь и со счастливым видом объявил:

– Матушка, пришел император.

– Закрой двери Иньлюйсюаня, – небрежно бросила я.

Евнух недоверчиво взглянул на меня, думая, что ему послышалось.

– Матушка, что вы сказали?

– Закрой дверь и не впускай императора. – Видя, что он никак не решится выполнить мой приказ, я добавила: – Не бойся, иди и делай, как я сказала, а императору скажи, что я уже легла.

Через некоторое время после ухода Сяо Юня в дверь постучали. Я подождала немного, а потом спросила:

– Кто там?

За дверью раздался голос Сюаньлина:

– Хуаньхуань, ты уже легла?

– Разве император не отправился к цзеюй Цао? – спросила я, притворившись удивленной. – Почему вы здесь в такое время? Я уже легла, – договорив, я несколько раз покашляла.

– Хуаньхуань, тебе нездоровится? – в голосе государя слышалась тревога. – Разреши мне зайти. Твой государь будет сильно волноваться, если не увидит тебя.

– Я не могу выйти, чтобы приветствовать вас, и не могу впустить, чтобы служить вам ночью. Я еще не до конца выздоровела. Ваше Величество, я не переживу, если вы заболеете из-за меня. Прошу, войдите в мое положение.

У Сюаньлина не оставалось выбора и пришлось согласиться, но перед уходом он сказал:

– Хуаньхуань, позволь мне просто взглянуть на тебя. Мне будет спокойнее, если я увижу, что с тобой все в порядке.

Император пришел ко мне посреди морозной ночи, и я понимала, что его чувства искренни. Но я не могла согласиться на его просьбу.

– Ваше Величество, вам надо завтра утром присутствовать на аудиенции, поэтому стоит лечь пораньше. Я уже в постели и, если сейчас поднимусь, боюсь, мне станет хуже и я еще долго не смогу быть рядом с вами. Надеюсь, Ваше Величество поймет меня и простит.

Сюаньлин не нашелся что ответить и ушел разочарованным.

Лючжу, слышавшая весь разговор, обеспокоенно спросила:

– Госпожа, император так давно не оказывал вам милость, но вы его так и не впустили. Почему?

Глава 5. Слава и процветание

Я велела служанке подать ночной халат и, улыбнувшись, сказала:

– Если он и завтра придет, я все равно его не впущу.

Следующим вечером во время ужина я вновь сидела поодаль от Сюаньлина, но на этот раз чуть ближе, благодаря чему мы могли иногда переговариваться. И конечно же, он снова пришел в Танли, но опять оказался у запертых дверей. Я сказала, что все еще не могу провести с ним ночь, и попросила отдохнуть во дворце другой наложницы, но он стоял на своем и в конце концов начал сердиться. Слуги тряслись от страха: одни боялись, что император вновь охладеет ко мне, а другие – что повелитель разозлится и накажет меня. В ту ночь, так и не добившись желанной встречи, Сюаньлин отправился прямиком в Июань, проигнорировав остальных наложниц.

Только на третий день я согласилась показаться в дверную щель, но лишь на несколько мгновений. При тусклом свете свечей он с трудом мог разглядеть мое лицо, но все равно был счастлив.

На пятый день я пригласила императора выпить чашечку чая, а после проводила до дверей.

На восьмой день я исполнила для него песню и снова выпроводила.

На двенадцатый день мы сыграли партию в шашки и вновь попрощались.

Я не хотела возвращаться в главный зал и принимала Сюаньлина в маленьком Иньлюйсюане. Из-за того что император каждый вечер приходил в Танли, но ни разу не остался ночевать, на нас было направлено множество любопытных взглядов и по двору начали распространяться различные сплетни. Но, несмотря на это, любовь Сюаньлина с каждым днем становилась все сильнее.

Придумывая план, я вдохновлялась предсмертными словами фужэнь Ли, наложницы императора У из династии Хань. Фужэнь Ли завоевала благосклонность государя благодаря известной на всю страну красоте. Перед смертью фужэнь император У захотел увидеть ее в последний раз, но она закрыла лицо вуалью и отказывалась появляться перед ним до последнего дня. «Когда любовь угасает вслед за увядающей красотой – это самый страшный кошмар любой наложницы. Только то, что потеряно навсегда, останется в памяти вечно прекрасным».

Прочитав эту историю, я осознала, что самые ценные вещи – те, которые сложнее всего получить. Поэтому я каждый день тактично выпроваживала императора и играла с ним в «тяни-толкай». Конечной целью этой игры было «притянуть» к себе мужчину, поэтому «толкать» надо было очень осторожно, чтобы не переусердствовать. И «притягивать» надо было правильно, иначе все предыдущие усилия могли оказаться тщетными. Подобно пауку, я должна была сплести большую и крепкую паутину, благодаря которой я могла бы получить все, что захотела.

Прошло больше половины месяца. В канун Нового года Сюаньлин не мог прийти из-за подготовки к церемонии жертвоприношения, которую проводили в первый день наступившего года, но сразу после окончания церемонии направился в Танли. Он молча зашел в Иньлюйсюань и сел.

В небе ослепительно сияло солнце, а на земле сверкал кристально чистый снег. Солнечный свет и лучи, отраженные кристалликами льда, падали на окна, отчего в комнате становилось намного светлее. Я сидела у окна и вышивала мешочек для благовоний. На мне был сиреневый наряд из парчи, украшенной бисером и настолько мелким цветочным рисунком, что издалека казалось, что ткань однотонная. Под низ я надела серебристо-голубую юбку со множеством складок. На светлом фоне были вышиты похожие на маленькие желтые звездочки цветы жасмина. Опасаясь, что наряд будет выглядеть слишком бледно, я накинула на плечи плащ темно-розового цвета с отделкой из лисьего меха. Чтобы придать образу ярких красок, я нанесла на щеки румяна, а в волосы вставила шпильку, инкрустированную аметистами и жемчугом. Мой наряд был довольно простым, но в то же время достаточно торжественным для приема гостей. Элегантным и не вызывающим. И улыбка на моих губах была такой же нежной, как переливы жемчуга. Она была теплой, без капли дерзости.

Сюаньлин сел в сторонке и молчал. Я же сделала вид, что поглощена вышивкой и не заметила его появления. Через некоторое время он покашлял. Я подняла глаза и радостно улыбнулась.

– Ваше Величество, вы пришли! – я встала и поклонилась. – Почему вы молчали? Я опять выставила себя невоспитанной девицей.

– Зачем нам лишние церемонии в праздничный день? – с улыбкой сказал Сюаньлин. – Я видел, как сосредоточенно ты вышивала, и не хотел тебя отвлекать.

Я приказала Цзиньси подать чай и вновь посмотрела на государя.

– Я вышивала одну безделицу. Это занятие помогает мне скоротать время, когда больше нечем заняться. Ваше Величество, а вы где были с утра?

– Я только что был у императрицы, где встретил сяоюань Ань. Мы немного поговорили и разошлись. – Сюаньлин пригляделся к мешочку и спросил: – А что ты вышиваешь?

Приподняв мешочек, я показала его императору и ответила с улыбкой:

– Я задумала вышить для Вашего Величества мешочек для благовоний, вот только вышиваю я очень медленно, потому у меня проступила только голова дракона. А еще я не знаю, какого цвета вышить благовещие облака¹⁶.

– Неважно, какого они будут цвета, выбирай любой. Для меня ценнее всего твои теплые чувства и добрые намерения.

– Эта вещь будет касаться вашего драгоценного тела, поэтому я должна относиться к ней со всей серьезностью, – ответила я, склонив голову. – К тому же, как вы и сказали, этот мешочек – проявление моих теплых чувств, поэтому мне хочется, чтобы он был без изъянов.

Сюаньлин улыбнулся и задумчиво посмотрел на мой наряд.

– Сиреневый цвет тебе к лицу, – сказал он. – И отлично сочетается с основным фоном и золотым драконом.

– Золотой дракон, парящий среди «лиловых облаков, пришедших с востока»!¹⁷ Такой узор наверняка принесет удачу! – я ослепительно улыбнулась, глядя на императора.

Мы непринужденно разговаривали о всяких пустяках, а в это время иголка с ниткой порхали над тканью. Вскоре вышивка была окончена. Сюаньлин восхищенно поцокал языком, но принял подарок не сразу. Сначала он снял с моей шпильки жемчужную подвеску, положил ее в мешочек и сказал:

– Как эта жемчужина касалась твоих волос каждый день, так и я буду каждый день носить с собой этот мешочек и ни на минуту не буду с ним расставаться. Ты рада?

Я покраснела, а в мыслях презрительно сплюнула, но ничего не сказала.

Сюаньлин обвел взглядом Иньлюйсюань и заявил:

– Мы уже долго здесь сидим, но зал все еще не прогрелся, хотя служанки принесли целых четыре жаровни. В главном зале всегда было тепло. Скажи мне, почему ты не живешь в Инсиньдяне?

– В Иньлюйсюане тихо и спокойно, и мне это нравится, – негромко ответила я.

– Хм… В тот вечер, когда мы с тобой играли в шашки, бамбук, что растет позади павильона, шумел так сильно, словно ломался под тяжестью снега или ветер вырывал его с корнем. И про это ты говоришь «тихо и спокойно»? А сегодня? Как ты собираешься спать в таком холоде?

На глазах выступили слезы, и я с трудом проговорила:

– После того, как я потеряла вашего сына, я не могла показаться вам на глаза. Инсиньдянь хранит воспоминания о наших счастливых днях. Разве могла я жить в нем как прежде после того, как повела себя так недостойно? Уж лучше я буду страдать от холода в Иньлюйсюане и каждый день молиться о том, чтобы у государя было как можно больше детей. – Даже я была тронута своими лживыми словами. В них не было ни капли искренности, но слово «сын» напомнило мне о потерянном ребенке и горьких днях, когда я с трудом переживала утрату.

Как я и ожидала, льстивые речи тронули сердце Сюаньлина. Он положил руки мне на плечи и сказал:

– Хуаньхуань, у меня сердце разрывается на части, когда вижу, как ты себя мучаешь. – Император и правда выглядел так, словно ему больно. – Ты не захотела жить одна в том зале, где раньше мы жили вдвоем, только потому, что меня не было рядом? Хуаньхуань, никто в гареме не любит меня, как ты. – Сюаньлин вытер слезы с моих щек и прошептал: – Я снова рядом с тобой. Давай вместе вернемся в Инсиньдянь, и пусть все будет так, как прежде.

Он намеренно подчеркнул слово «прежде». Я посмотрела на императора и улыбнулась, хотя в глазах все еще блестели слезы. Он хотел порадовать меня, но на душе стало еще тоскливее. Рядом со мной все тот же император, и мы будем жить в том же зале, но мои чувства уже никогда не будут прежними.

В тот вечер я не стала выпроваживать Сюаньлина, и страсть и желание, копившиеся в нем все эти дни, наконец вырвались наружу. На меня обрушился напор и энергия мужчины в самом расцвете сил, и мне пришлось терпеть накатывающие как волны ласки и горячие как огонь прикосновения.

Я проснулась поздно ночью, после полуночи, когда весь дворец погрузился в сон.

Красные занавески Инсиньдяня, сшитые из тонкого шелка с орнаментом из золотых перьев, как и прежде, впечатляли своей красотой. После стирки ткани вновь радовали яркими красками. У западного окна стояли горевшие так же ярко, как звезды, две красные свечи. Они были установлены в особые подсвечники из красной меди, на которых меж облаков летели резные фениксы. Свечи горели и плакали, роняя восковые слезы, и на холодной медной поверхности образовывались податливые ярко-красные «кораллы». Небо и земля погрузились в безмолвие. Даже ветер не завывал за окном. Слышно было лишь то, как таял снег на крышах и чуть слышно падал каплями на землю.

В спальне было очень жарко, и я вспотела. Мне пришлось лежать неподвижно, потому что, засыпая, Сюаньлин обнял меня за плечи с такой силой, что я не могла пошевелиться. Там, где его мускулистые руки касались моей груди, было липко и горячо из-за выступившего пота. Эти ощущения вызывали у меня тошноту.

Его неистовое желание, подобно бурному потоку, сбило меня с ног, утомляя физически и душевно. Когда мы оказались обнаженными, мое тело отреагировало на Сюаньлина как на незнакомца: неприветливо и холодно. Когда он набросился на меня с поцелуями, я почувствовала не только жар сухих губ, но и несдерживаемое нетерпение. Его необдуманное вторжение вызвало у меня неописуемо сильную боль.

Я улыбалась, но мыслями была далеко.

Не знаю, можно ли отделить чувства женщины от ее тела, но, когда сердце охладевает, тело становится пустым сосудом для чужой страсти, неспособным искренне принять ее. Я словно была сторонним наблюдателем, терпела и улыбалась без взаимных чувств и удовольствия.

Вишневый балдахин неподвижно свисал на пол, напоминая крылья огромной бабочки. И вот в первую ночь нового года, когда луна спряталась за облаками, которые нагнал ледяной ветер, проносящийся над покрытой снегом и льдом землей, меня пронзила неожиданная мысль: я оказалась в сетях, из которых не вырваться, а пасмурное холодное небо стало для меня стеклянным колпаком.

Мне суждено жить так – и никак иначе!

Во второй день нового года во дворце состоялся большой семейный пир, и на этот раз я сидела справа от Сюаньлина. Мы пили вино и вели задушевную беседу. Всем было известно, что император провел ночь в моем дворце и покинул его только в полдень, отправившись вместе со мной на пир. После этой ночи я больше не была упавшей духом гуйпинь Вань. На троне слева от государя восседала наша благопристойная императрица. Чуть ниже расположились фэй Цзин и фэй Мужун, за ними сидели чжаои Лу, глава девяти наложниц, и сюжун Ли. Поскольку пир устраивался для всей императорской семьи, на нем присутствовали и те наложницы, которым император благоволил, и те, кто был в немилости. Этим вечером я воочию увидела, что гарем полон сладкоречивых красавиц с очаровательными голосами. Я сидела рядом с Сюаньлином, вежливо улыбалась, а сама размышляла о том, как непредсказуема наша жизнь. Прошлой весной я блистала при дворе и наслаждалась славой и роскошью, однако вскоре на меня обрушились летние дожди, забравшие моего ребенка и наполнившие душу разочарованием. Долгая осень была холодной и одинокой, все думали, что я впала в немилость. Даже наложницы ниже рангом позволяли себе унижать меня. Но зимний снег еще не растаял, а я уже снова заняла место рядом с императором, радовалась и ликовала как прежде.

Прошло много времени с тех пор, как я в последний раз видела фэй Мужун. Сейчас она вела себя гораздо сдержаннее. Мне рассказывали, что она уже не раз просила императора о прощении и пыталась оправдать свои злодеяния. Ее слова были настолько искренними и трогательными, что Сюаньлин, читая ее прошения, тяжело вздыхал, но о помиловании так и не заговаривал. Мужун было из-за чего грустить, но она, как и раньше, была в роскошном наряде и сидела, гордо выпрямив спину. Она не утратила великолепную красоту и гордую ауру. Объяснялось это тем, что ее отец и брат имели вес при дворе, а за ними стоял могущественный покровитель – принц Жунаня. Хотя император и не простил провинившуюся наложницу, он не стал ее строго наказывать. Если она не будет опускать руки, то у нее появится шанс вернуть себе власть над гаремом.

Я запрокинула голову и залпом опустошила чарку с вкуснейшим виноградным вином. Холодная жидкость приятно освежала, скользя по теплому горлу. Что касалось моего сына, я четко осознала одну вещь: пока принц Жунаня и клан Мужун не будут лишены власти, Мужун Шилань сможет совершать любые злодеяния, потому что, как бы Сюаньлин ни гневался, он не станет ее казнить.

Я покосилась на императора. Оказывается, у принца больше власти, чем у правителя, потому что Сюаньлину как государю приходится проявлять терпение и сдерживать гнев.

Слегка повернув голову, я окинула взглядом тех, кто сидел ниже императрицы. С фэй Цзин мы были близки как ветви одного дерева, поэтому она с радостью восприняла новость о том, что император вновь одарил меня своей милостью. К тому же ей это было выгодно, потому что теперь мы сможем помогать друг другу. Мэйчжуан обрадовалась больше остальных, ведь она была моей самой близкой подругой. А вот Линжун лишь стыдливо улыбнулась и, взяв меня за руку, сказала:

– Сестрица, не зря говорится, что вслед за горем приходит счастье. – Когда она говорила, ее глаза были невинны и чисты. – Я очень за тебя переживала.

– Сестренка Ань, не стоит преувеличивать, – ответила я с улыбкой. Для меня было предельно ясно, что именно она преувеличивала – мои страдания или свои переживания.

Линжун смутилась, но вела себя, как всегда, скромно и уважительно.

Ее слова, которые я услышала в роще за императорским дворцом, не давали мне покоя, как кость, застрявшая в горле. Я понимала, что это часть ее плана, что она так поступает, чтобы защитить себя и укрепить положение при дворе, но отчуждение между нами было неминуемо. Люди слишком непостоянны, и лишь время способно раскрыть истинный характер человека. Мы с Линжун не могли предугадать, что именно нам откроется.

Когда я встретилась глазами с чжаои Лу, ей стало крайне неловко, и она тут же отвернулась. Я спокойно улыбалась, глядя на нее и ее соседку, фанъи Цинь, но мой взгляд нервировал их обеих. Наложница Цинь была так напряжена, словно сидела на подстилке из гвоздей, а меня веселило ее поведение, ведь я не собиралась рассказывать Сюаньлину о том, как она меня унижала. Но она про это не догадывалась, а еще не знала, как я буду с ней обращаться, после того как вновь заняла высокое положение. Именно поэтому фанъи не могла усидеть на месте. В ответ на ее метания я улыбнулась еще шире, стараясь выглядеть как можно дружелюбнее. В конце концов наложница Цинь опустила голову, слишком напуганная, чтобы смотреть мне в глаза.

Несколько дней спустя после утреннего посещения императрицы я возвращалась в Танли через сад Шанлинь. На этот раз я пошла пешком – дорога была скользкой, и было опасно передвигаться в паланкине. В одной руке я сжимала грелку, а второй опиралась на руку Цзиньси. Даже зимой, когда все вокруг было покрыто снегом и льдом, Шанлинь не выглядел запущенным. Повсюду «цвели» красные вишни и белые абрикосы. Это было заслугой умелых служанок, которые вырезали правдоподобные цветы и клеили их на голые ветви, создавая иллюзию вечной весны.

Мы свернули к павильону Суйхань, чтобы полюбоваться снежным пейзажем озера Тайе, а еще этот путь вел от дворца императрицы ко дворцам фанъи Цинь и цзеюй Цао.

Как я и ожидала, вскоре нас нагнали их паланкины. Наложницы велели слугам остановиться и поприветствовали меня.

Мы все вместе вошли в небольшой павильон Суйхань. С трех сторон у него были окна, а на четвертой – дверь. Крепкая крыша защищала помещение от снега. Но вчетвером в маленьком павильоне было тесновато.

Дворцовые служанки фанъи и цзеюй остались снаружи, готовые прийти на помощь хозяйкам по первому зову. Цзиньси принесла подушку из гусиного пера и попросила меня присесть. Я, в свою очередь, предложила присесть Цао и Цинь. Опустив голову, я подцепила острым наперстком крышечку небольшой грелки, украшенной расписной эмалью. На красочном узоре яркие птицы порхали среди цветов. В грелке тлела сосновая шишка, и, когда я приоткрыла крышку, тесное помещение наполнил чуть заметный аромат.

Цзеюй Цао была совершенно спокойна и вполне охотно разговаривала со мной о житейских мелочах, а вот фанъи Цинь нервничала. Не обращая на нее внимания, я обратилась к цзеюй:

– Из-за болезни я давно вас не видела, дорогие сестры. Давайте вместе полюбуемся свежим снегом и немного поболтаем.

Цзеюй Цао рассмеялась:

– Я хотела вернуться во дворец к принцессе, но мы с матушкой-гуйпинь так давно не виделись, что я с удовольствием задержусь и составлю тебе компанию.

Фанъи Цинь ничего не оставалось, кроме как вежливо склонить голову и проговорить:

– Как скажет матушка, так наложница и сделает.

– Звучит так, словно я тебя заставляю, – сказала я с усмешкой.

Цинь испугалась и попыталась объясниться, но я ее перебила:

– Было бы славно, если бы все наши сестры чаще встречались и разговаривали друг с другом. Со временем наша дружба крепла бы, а недопонимание и обиды исчезли навсегда.

Наложница Цао была озадачена моими словами, но вопросов не задавала, а наложница Цинь просто согласно кивала, не вникая в смысл сказанного.

Большие окна павильона позволяли любоваться серебристым пейзажем. Среди бескрайнего белого полотна высились зеленые сосны и виднелись красные кроны цветущих слив.

Любуясь серебристо-белым садом, я негромко произнесла:

– В это время года мне вспоминается одна зимняя история.

– Матушка, ты всегда удивляешь своими познаниями. Мне бы хотелось послушать эту историю.

– В ней рассказывается про женщину-свинью, и дело происходит такой же снежной зимой.

На лице цзеюй застыла неловкая улыбка. Судя по всему, она знала эту историю, а вот на лице фанъи отразилось недоумение. Она была родом из семьи чиновника, занимавшегося зерном, и потому была малообразованной. Она интересовалась только оперой, а вот к чтению исторических книг оставалась равнодушна.

– Разве я так много знаю? – спросила я с улыбкой. – На самом деле я не могу припомнить все детали. Давайте попросим Цзиньси взять книгу и почитать нам вслух.

Цзиньси вынула из рукава «Исторические записки» и начала зачитывать «Записки о вдовствующей императрице Люй»¹⁸. У нее был хорошо поставленный приятный голос. Каждое слово звучало очень четко и понятно:

– Вдовствующая императрица Люй стала наложницей императора Гаоцзу, когда он еще не достиг великой славы. Она родила сына – императора Хуэя и дочь – вдовствующую императрицу Луюань. Когда император Гаоцзу стал правителем империи Хань, он привел во дворец наложницу Ци из Динтао и сделал ее фавориткой. Она родила Жуи, принца Чжао. Принц Хуэй был добрым и слабовольным, потому что император Гаоцзы считал, что сын не похож на отца. Он хотел отодвинуть наследного принца в сторону, а на престол возвести Жуи, сына наложницы Ци, которого считал своей копией. Наложница Ци пользовалась благосклонностью императора и часто следовала за ним в Гуаньдун. Она плакала целыми днями в надежде, что ее сын станет наследником престола. А императрица Люй была уже старой и часто оставалась во дворце. Она редко виделась с императором, и потому они все больше отдалялись друг от друга. После того как принц Жуи стал принцем Чжао, он стал претендентом на трон. Благодаря министрам и интригам императрицы Люй наследный принц не был свергнут… Императрица Люй ненавидела фужэнь Ци и ее сына, поэтому приказала заключить наложницу Ци под стражу и вызвала принца Чжао во дворец… Императрица велела отрубить наложнице Ци руки и ноги, вырвать глаза, отрезать уши, после чего напоить ядом, вызывающим немоту, а потом бросить в отхожее место и называть отныне «женщиной-свиньей».

Поначалу фанъи Цинь сидела спокойно, но постепенно все сильнее бледнела, пока и вовсе не начала дрожать. Я взглянула на нее и, притворившись, что не заметила ее реакции, начала объяснять свое видение ситуации:

– Император Гаоцзу из династии Хань благоволил фужэнь Ци из Динтао и пренебрегал императрицей Люй. Наложница Ци всевозможными способами старалась привлечь внимание государя и уговорить его назначить наследником не принца Люина, сына императрицы Люй, а своего сына – принца Жуи. Конечно же, императрица затаила злобу на ту, кто лишил ее любви императора и хотел отнять трон у ее сына. После смерти императора императрица, ненавидящая наложницу Ци, велела бросить ее в тюрьму. Бывшая фужэнь носила тюремную одежду и каждый день толкла рис. Наложница Ци, купавшаяся в милостях государя, никогда прежде не испытывала подобных мучений. Она день за днем напевала одну и ту же песню: «Сын мой – принц, а мать его – рабыня. Толку я каждый день крупу и нахожусь в шаге от смерти. Кто же расскажет принцу правду?» – я не удержалась и усмехнулась, когда дошла до этого момента. Какой же глупой и упрямой была госпожа Ци! Овдовевшая мать и малолетний сын подобны ряске на воде, которой не на что опереться, но она все равно пела свои песенки, надеясь на покровительство сына. Она не понимала, что на самом деле вредит этим своему отпрыску. И вот я продолжила: – Императрица Люй вызвала принца Жуи из Ханьданя в столицу. Принц Люин, ее сын, старался защитить единокровного брата, но императрице все равно удалось отравить принца Жуи. Что касается наложницы Ци, она была для императрицы словно бельмо на глазу, потому она велела отрубить ей руки и ноги, выколоть глаза и отрезать уши, после чего дать яд, от которого люди немеют, и бросить в выгребную яму. Несчастная женщина рыдала и билась в агонии, а императрица поглядела на ужасающее зрелище и лишь небрежно бросила: «Женщина-свинья». Как жаль, что такая красавица, как фужэнь Ци, так низко пала!

Я заглянула в глаза фанъи и очаровательно улыбнулась.

– Императрица Люй использовала жестокие методы, но фужэнь Ци это заслужила, – сказала я. – Она рассчитывала воспользоваться благосклонностью императора, чтобы возвести своего сына на престол и заодно унизить императрицу, но в итоге получила по заслугам. И не забывайте, что императрица Люй была женщиной, а мы умеем мстить. Фанъи, а ты как думаешь?

Сказанное изрядно напугало наложницу Цинь. Когда я задала ей вопрос, у нее затряслись руки, а потом она рухнула лицом на землю. Я жестом велела Цзиньси помочь ей сесть, а цзеюй Цао растерянно спросила:

– Мы же просто рассказывали историю из прошлого. Сестрица Цинь, что с тобой случилось?

– Фанъи, ты ведь не невежа, которая способна оскорблять тех, кто выше тебя по статусу. Что же ты так распереживалась? – я улыбнулась и посмотрела на Цзиньси. – Боюсь, что мои объяснения несколько бессвязные, и потому сестрица Цинь могла что-то не так понять. Давайте попросим Цзиньси еще раз прочитать этот отрывок. Произведения Сыма Цяня не подвластны времени, что ни слово, то жемчужина. Мы не должны позволять им пылиться на полках, – я говорила очень мягко, но скрытый смысл слов не вызывал сомнений.

Наложнице Цинь пришлось сесть, но она никак не могла сдержать дрожь. В павильоне было так тихо, что мы слышали ее быстрое прерывистое дыхание. Девушка побледнела так, что ее кожа стала напоминать тонкий лист дорогой рисовой бумаги.

Цзиньси читала очень выразительно. В самые страшные моменты она понижала голос и добавляла хрипотцы. Казалось, что ужасы прошлого происходят прямо у нее на глазах. Выслушав несколько предложений, фанъи Цинь не выдержала и взмолилась:

– Матушка, прости меня, пожалуйста! Я понимаю, что была неправа. Я больше никогда так не поступлю!

– Что за странные вещи ты говоришь? – спокойно спросила я. – Разве наша смелая и уверенная в себе фанъи хоть раз совершила какой-то проступок? Я просто хотела послушать историю – и больше ничего. – Я небрежно сняла со шпильки шелковый цветок с двумя лепестками, полюбовалась им немного, а потом безжалостно разорвала. Звук рвущегося шелка разрезал гнетущую тишину.

Наложница Цинь посмотрела на меня с ужасом и прошептала:

– Я… я просто выполняла приказ чжаои Лу… Матушка…

– Правда? – я усмехнулась, не поднимая головы. – Об этом мы поговорим позже, а сейчас я хочу послушать про свинью в образе человека. Хотя Сыма Цянь был великим писателем, он не знал, как на самом деле выглядит женщина-свинья. Вот и меня гложет любопытство.

Произнося слова «женщина-свинья», я намеренно посмотрела на фанъи, чем напугала ее еще сильнее. Она тряслась от страха, прислонившись к колонне павильона. Я отвернулась и велела Цзиньси продолжать. Когда служанка закончила читать, в павильоне раздался вопль ужаса, а потом фанъи Цинь потеряла сознание и осела на пол.

Я равнодушно взглянула на обмякшее тело.

– Я-то думала, что ты смелая девица, но оказалось, что ты как пугало: с виду страшная, а внутри – одна солома! – Бросив на ее грудь разорванный шелковый цветок, я повысила голос, чтобы меня услышали на улице: – Фанъи Цинь стало нехорошо. Отведите ее во дворец.

Дворцовые служанки забежали в павильон и, не разбираясь, что случилось, подхватили наложницу Цинь под руки и увели. Цзиньси тоже откланялась, оставив нас с цзеюй Цао наедине.

Когда в павильоне никого, кроме нас, не осталось, наложница Цао широко улыбнулась и сказала:

– Как говорится, хочешь проучить наглых обезьян, убей на их глазах курицу. Что ж, курица убита… Я правильно понимаю, что матушка-гуйпинь не просто так сделала это в моем присутствии? Ты хочешь мне что-то сказать?

– Как же приятно разговаривать с таким умным человеком, как сестрица Цао, – с улыбкой ответила я. – Не нужно тратить лишних слов.

– Матушка, я знаю, что ты человек не злой и не коварный, – неспешно рассуждала цзеюй Цао, сохраняя привычное спокойствие. – Даже если Цинь тебя оскорбила, ты могла бы просто отправить ее в штрафные помещения. Зачем все эти трудности? Скорее всего, для того чтобы хорошенько нас припугнуть. Матушка, если тебе есть что сказать, говори прямо.

Я поправила счастливый узел, свисавший поверх дорогого плаща из журавлиных перьев, и негромко ответила:

– Сестрица Цао, ты ведь сама любишь ходить вокруг да около, а теперь просишь, чтобы я говорила с тобой честно и открыто. Даже как-то непривычно. – Я помолчала и продолжила: – Совсем недавно, когда я еще не оправилась от простуды, я частенько советовала императору навестить сестрицу Цао. Тебя ведь это порадовало?

– Я высоко ценю твою доброту, матушка, но не стоило этого делать, потому что, когда император приходил ко мне, мыслями он все равно оставался в твоем дворце.

– Сестрица Цао, ты умная женщина и понимаешь, что только от моих слов зависит, придет император в твой дворец или нет. Но тебе не стоит сильно волноваться о том, кто занимает мысли государя. Не зря в народе говорится: чем чаще видишься, тем сильнее чувства. Главное, чтобы он соглашался приходить к тебе и проводить с тобой время, и тогда благодаря своему острому уму ты начнешь нравиться ему еще сильнее. – Я на мгновение задумалась и сказала: – Когда фэй Мужун впала в немилость, это затронуло и тебя, и принцессу Вэньи, которая словно бы лишилась отца. Насколько мне известно, император не посещал твой дворец уже полгода. Но в такой ситуации важнее всего не твои обиды, сестрица, а будущее принцессы Вэньи. Если она уже в детстве потеряет расположение отца, то что же с ней будет, когда она вырастет?

Наложница Цао изменилась в лице и торопливо сказала:

– Это я виновата. Я не видела дальше своего носа. Надо было мне поучиться у мудрых птиц, умеющих выбирать крепкую ветку для ночлега. Я ошиблась с выбором и потому сейчас осталась совершенно одна и без права на жалобы.

– Сестрица, сейчас не время себя жалеть, – я ободряюще улыбнулась, – тебе еще предстоит побороться за будущее принцессы. В прошлом ситуация была совсем иная, и ты поступила вполне разумно, когда решила следовать за наложницей Мужун. В то время сложно было ей противостоять. Но даже сейчас, когда все изменилось, придворные все еще считают тебя доверенным человеком фэй Мужун. Что же тебе делать? Хорошо еще, что император очень дорожит прошлым и потому не стал строго наказывать Мужун Шилань.

Наложница Цао некоторое время молча смотрела на меня, а потом сказала:

– Матушка, ты лучше всех знаешь, что рано или поздно фэй Мужун падет. Это вопрос времени. Я очень беспокоюсь о будущем и надеюсь, что она не потянет меня с собой.

– Фэй Мужун славится нетерпением и решительностью. Тебе наверняка пришлось нелегко. Помнишь тот день, когда меня обвинили в том, что я пыталась отравить твою дочь маниокой? Ты ведь знала, что обвинения ложные и кто на самом деле использовал принцессу в своих целях. Мне очень жаль, что девочке пришлось страдать в столь юном возрасте. Даже у меня тогда душа болела… А тебе как матери наверняка было невыносимо видеть, как страдает твое дитя.

Брови цзеюй невольно дрогнули. Я заметила, что она слегка побледнела, а когда Цао наконец посмотрела на меня, у нее в глазах стояли слезы.

– Но, если бы не ее помощь, я бы и не родила принцессу, – произнесла она, тяжело вздохнув.

– Поначалу фэй Мужун была к тебе добра, но потом использовала твою родную дочь, законную принцессу, чтобы завоевать расположение государя. Она даже забрала принцессу Вэньи в свой дворец, лишив тебя права самой воспитывать дочку. На самом деле я понимаю, что твой ум не уступает уму фэй Мужун, ведь ты послушно следовала за ней только потому, что хотела защитить себя и принцессу.

– Я уже пожалела об этом… – Цао снова вздохнула.

– Сестрица, ты очень умная женщина и хорошо разбираешься в человеческих отношениях. Ты давно поняла, что на наложницу Мужун нельзя положиться, и поэтому ты втайне пыталась мне помочь. Если бы в тот день ты уговорила фэй Мужун не обыскивать Цуньцзюйтан, то она не попалась бы в мою ловушку и осталась бы на прежнем месте. А еще я помню, что ты предупредила меня в тот день, когда сестренка Чунь упала в воду. Я умею ценить помощь и знаю, что такое благодарность.