Czytaj książkę: «Призрак Мельпомены»

Серия «Дары Пандоры»

Laura Purcell

THE WHISPERING MUSE

Copyright © Laura Purcell, 2023

All rights reserved

Перевод с английского Елены Алешиной

© Е. О. Алешина, перевод, 2025

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство АЗБУКА», 2025

Издательство Иностранка®

Акт I
Макбет

Под маскою двуличья скрывается предательство души.

Глава 1

Предложение было настолько заманчиво, что даже не верилось. Это было ясно с самого начала. Возможности не валятся на нас с неба, их приходится вырывать зубами и когтями. Ведь я это прекрасно знала. Хотя все‑таки мне хотелось в этом ошибиться.

В то утро дождь, подобно раскричавшемуся младенцу, упорно не хотел утихать. Зонта у меня не было. Поскольку на омнибусе можно было преодолеть лишь часть пути, к моменту своего появления у высоких белых домов я уже насквозь промокла.

Чуть раньше я наступила в лужу, и теперь в левом ботинке хлюпала вода. Я замедлила шаг, дабы убедиться, что иду в верном направлении, но сквозь пелену измороси разглядеть номера домов было сложно.

Некоторое время я бродила, слушая, как капает вода с карнизов, и забавляя себя мыслью о том, чтобы развернуться и отправиться домой. Но наша семья и без того нанесла этим людям серьезную обиду. Лучше уж увидеться с хозяйкой и после получить небольшую передышку, чем прямо сейчас вернуться в тесную комнатенку, где дел всегда невпроворот.

Когда мне наконец удалось отыскать дом под номером тринадцать, оказалось, что он ничем не отличается от соседних домов: три этажа, стены из белого кирпича и сланцевая крыша с мансардными окнами. Из окошка детской на самом верху выглядывала девочка лет шести с ангельским личиком. Стекавшие по стеклу капли дождя издалека походили на струящиеся по пухлым щечкам слезы. Я махнула ей рукой. Девочка не успела ответить на мое приветствие, потому что в окне появилась чья‑то рука, повернула ее за плечо и плотно задернула штору.

Меня это не удивило. Люди благородного происхождения приучают своих детей к сдержанности с самого юного возраста, и, возможно, правильно делают.

Дверь парадного входа блестела черным лаком, как начищенный ботинок. Такие, как я, туда заходить не должны. Поэтому я ухватилась за скользкие металлические перила и спустилась по лестнице в цокольную часть дома. Не сказать, что я нервничала; нервное возбуждение подразумевает надежду на благополучный исход. Я же просто устало тащилась, как загнанная лошадь на живодерню. Хоть миссис Дайер и оформила свою просьбу в виде приглашения на чай, в действительности это могло быть лишь внешним проявлением благородного воспитания. Могло статься, что ничего хорошего она не скажет. Единственное, для чего она могла бы меня разыскивать, – это ради сообщения очередного плохого известия.

Я постучала в дверь черного хода. После длительного ожидания она открылась, и за ней показался прыщавый юноша.

– Чего вам?

– Я пришла к миссис Дайер.

Юнец смерил меня взглядом, начиная с обвисшего капюшона и заканчивая заляпанными грязью юбками.

– Что‑то непохоже.

Щеки у меня вспыхнули, причем скорее от гнева, чем от смущения. У меня выучка в два раза лучше, чем у него, и я уж точно умею вежливо принимать посетителей.

– Что ж, в таком случае пойдите и справьтесь у нее. Передайте, что пришла Дженни Уилкокс.

Мальчишка снова оглядел меня.

– Пожалуй, можете зайти, чтобы не стоять на дожде. Но я буду за вами приглядывать.

Он впустил меня в прокопченную кухню с пятнами сажи на стенах и уселся за длинный стол из сосновых досок. На чугунной кухонной плите кипела кастрюля. Я ожидала увидеть толпу слуг, подобно тому, как было в доме миссис Филдинг. Но здесь только этот юнец точил ножи и чистил столовое серебро.

Я встала у очага, чтобы немного обсохнуть. От одежды начал подниматься пар, и я почувствовала, как над ушами курчавятся волосы. Так происходило всегда при повышенной влажности. Вид у меня будет неряшливый. Хотя, может, это и неплохо. Ведь тогда миссис Дайер может и пожалеть брошенную на произвол судьбы замарашку.

Где‑то в глубине дома пробили часы. Десять – точное время назначенной встречи. Тут как по волшебству появился лакей в старомодной ливрее и напудренном парике.

– Сюда, пожалуйста.

Он повел меня из помещений для прислуги по длинному коридору, и всю дорогу нас сопровождал тихий шелест дождя. Дом выглядел элегантным и ухоженным. На приставных столиках между окнами красовались вазы со свежими цветами, на стене сияло зеркало. Из-за долгого перерыва в работе благородная обстановка вогнала меня в некоторое смущение. Неужели когда‑то такие просторные помещения и впрямь доставляли мне удовольствие?

Лакей бесшумно скользнул к двери рядом с напольными маятниковыми часами в самом конце коридора. Он постучал, сосчитал про себя до пяти, а затем открыл дверь.

Взору открылась отделанная бледно-зеленым ситцем гостиная. На окне стояли горшки с папоротником, и висела клетка с попугайчиками-неразлучниками. Камин не горел – в конце концов, был еще август, и потому место возле очага занимала пара фарфоровых собачек.

На диване, устремив взгляд на фарфоровые фигурки, сидела леди. Ее светло-каштановые волосы были уложены в высокую прическу, державшуюся при помощи гребней. На ней было бирюзовое платье с высоким воротником и модными, расходящимися книзу рукавами. Выходит, это и была отправившая мне письмо миссис Дайер. Жена владельца театра «Меркурий».

Лакей кашлянул.

– Мисс Уилкокс к вашим услугам, мадам.

Миссис Дайер медленно повернулась ко мне. Она была красива, слегка за сорок.

– Вот как, – произнесла она, улыбаясь ярко-красными губами. – Прошу, проходите. Садитесь.

Она подалась вперед и стала разливать чай из чайника, стоявшего перед ней на серебряном подносе. Руки у хозяйки дома дрожали. Чашка стучала о фарфоровое блюдце, как зубы от холода.

Но почему? Миссис Дайер находилась у себя дома. Она сама попросила меня прийти. У нее определенно не было никаких причин для беспокойства.

Я осторожно присела на краешек стула, стараясь, чтобы на обивке не осталось мокрого пятна. Не зная, что сказать, я хранила молчание.

– Это все, Джеймс, – обратилась она к лакею.

Тот отвесил низкий поклон и отступил назад, словно выходя из покоев королевы.

Миссис Дайер разбавила чай молоком.

– Я очень рада, что вы получили мое письмо, Дженнифер, – ведь я могу называть вас Дженнифер?

Я приняла чашку из ее холеных рук.

– Да, если вам угодно. – Это был единственно уместный ответ, хотя я бы предпочла, чтобы она меня так не называла. Обращение ко мне по имени подразумевало некоторую степень знакомства. Я ее совершенно не знала. Миссис Дайер впервые встретилась со мной взглядом. Глаза у нее были зелеными, как полынь.

– Вижу фамильное сходство. Вы похожи на брата.

Мои пальцы обвили ручку чашки.

– Простите меня, мадам, но… Не вполне понимаю, для чего вы позвали меня. Если Грег ушел из театра, задолжав вам деньги, я не могу… У меня нет…

Миссис Дайер оценивающе посмотрела на меня поверх своей чашки и аккуратно отпила. По всей видимости, она поняла, что я сказала ей чистую правду. Брат оставил нас без гроша, и мы едва сводили концы с концами.

– В действительности, мистер Уилкокс и впрямь взял больше, чем ему полагалось. Жалованье ему выплатили вплоть до следующего квартального дня. Но не подумайте, пожалуйста, что я пригласила вас ради того, чтобы стребовать его долг. Я бы хотела обсудить с вами более… деликатный вопрос.

Пульс у меня участился. Всякий раз, когда я считала, что разгребла учиненный братом погром, на поверхность всплывали все новые нечистоты. Неужели он и у своего бывшего работодателя что‑то украл? Возможно, руки у миссис Дайер дрожали по той же причине, что и у меня; быть может, это происходило оттого, что она с трудом сдерживала вызванную обидой ярость.

Я пила чай, стараясь выиграть время.

– Вам нравится бывать в театре, Дженнифер?

Ее вопрос застал меня врасплох.

– Очень нравится, когда выпадает возможность туда попасть. Я уже давно ничего не смотрела… Грег брал меня на балкон один или два раза, когда только начал работать у вас. Мы смотрели «Ист-Линн» и «Корсиканских братьев». – Теперь эти счастливые воспоминания стали вызывать у меня лишь досаду.

– Ах да! Очень трогательные произведения. – Выражение лица миссис Дайер потеплело. – Я не припоминаю, что видела вас тогда. Я не должна была узнать о вашем существовании, однако после того, как ваш брат сбежал с деньгами, слухи распространились по театру. Как филантроп я серьезно забеспокоилась, когда услышала, что мистер Уилкокс оставил семью в нужде. Мы в «Меркурии» лишились художника и субретки, но боюсь, что вам в результате этих печальных событий пришлось потерять гораздо больше.

Миссис Дайер даже близко себе не представляла, каково это было.

– Что такое суб… суб…

– Субретка? Так мы называем молодых актрис, которые исполняют второстепенные роли. Таких, как Джорджиана Милдмей.

Относительно Джорджианы мне на ум пришла парочка других эпитетов.

Дождь по-прежнему постукивал по карнизу. Чирикнул один из неразлучников в клетке. Миссис Дайер сделала еще глоток чаю.

Что ей могло от меня понадобиться? Мне она показалась добрее моей бывшей хозяйки. Не было никаких оснований полагать, что она мне чем‑то поможет, но раз уж я все равно оказалась здесь, стоило уточнить. Мы уже слишком поиздержались, чтобы миндальничать.

– Я не вполне владею театральными терминами, – призналась я. – Я всегда работала прислугой. В домах, подобных этому. Не думаю… Простите за мой вопрос, но я осталась почти без средств. Мадам, никому из ваших знакомых, случайно, не требуется поденщица?

Миссис Дайер покачала чашку в руках. Она словно взвешивала ее, взвешивала меня.

– Я уже наслышана о том, что вы искали новую работу после отъезда брата. Расскажите мне о вашей предыдущей роли.

Мне понравилось выбранное ею слово «роль», будто я играла в какой‑то пьесе. Вне всяких сомнений, я трудилась достаточно усердно. Долгие годы проб на роль посудомойки, прокладывание пути к более высокой позиции, а потом в один момент все словно корова языком слизала.

– Я была камеристкой у миссис Филдинг и ее дочерей.

Миссис Дайер нахмурилась.

– Прошу меня извинить за прямоту. Но разве не позор для столь опытной молодой женщины вроде вас заниматься уборкой в чьих‑то домах? Вы были камеристкой и наверняка обладаете другими способностями. Я уверена, что вы умеете обращаться с платьями, делать прически и прекрасно шьете. Работа поденщицы может оказаться для вас… унизительной.

Я подавила в себе разраставшееся чувство гордости. Миссис Филдинг не дала мне рекомендаций. А без них я должна была радоваться, даже если бы меня взяли просто подметать ковры.

– Я буду делать все, что нужно.

– А что, если… – медленно проговорила миссис Дайер, и ее зеленые глаза сверкнули, снова метнувшись на фарфоровых собачек, – я предложу вам другой выбор? Работу под стать вашим способностям. Вы бы хотели?

В моей груди вспыхнула надежда, одновременно причинившая мне боль.

– Вы хотите сказать… это что‑то в вашем театре? У вас есть вакансия?

– Именно так. – Она просияла. – Мой муж уехал с группой актеров на летние гастроли в Саутенд-он-Си, но по их возвращении у нас будет много работы – ужасно много. Мне нужно подготовиться и нанять больше людей. Я пригласила вас сюда в надежде на то, что вы согласитесь оказаться в их числе.

Я поставила чашку на стол, чтобы не выронить. От радости на меня нахлынула слабость. После всех несчастий, свалившихся на меня за последние несколько месяцев, я с трудом могла поверить, что слышу такое.

– Миссис Дайер… Я не знаю, что сказать. Это так любезно с вашей стороны, что подумали обо мне! Я уверена, что у вас на примете есть другие женщины, и они тоже были бы рады получить эту работу.

– Такие есть. Но на эту должность нужен особый работник. Из тех, кому я смогу доверять в значительной степени.

Все что угодно. Я бы сделала практически все что угодно, только бы вернуть свою семью на прежний уровень жизни.

– Да, мадам. Разумеется. Я сделаю все, что будет в моих силах, ради того, чтобы заслужить ваше расположение. Я возмещу вам все, что остался должен мой брат, и проявлю себя на этой должности лучшей… наилучшим образом. – Я осеклась, сообразив, что лопочу не бог весть что. – Простите меня… но о какой именно должности идет речь?

Она отнеслась к моему волнению снисходительно.

– Это называется «костюмер». Человек, который готовит костюмы, парики и гримирует актрис перед спектаклем.

Я вообще не надеялась получить работу, не говоря уж о столь интересной перспективе. Это ведь просто что‑то удивительное – одевать персонажа. Мне наскучило поправлять наряды хозяйки и ее дочек, готовя их к очередному балу, делать модные укладки, которые были им не к лицу, и застегивать корсеты платьев в пастельных тонах.

– Думаю, я смогла бы. С радостью!

– Рада слышать. – Под высоким воротником платья было заметно, как миссис Дайер сглотнула. – Но не стоит усердствовать с благодарностью. Нанимая вас, я буду откровенна. Вы должны понимать, что актриса, которую вы будете одевать… Она скверная женщина, Дженнифер. За ней нужно приглядывать.

Миссис Дайер с равным успехом могла бы описать любую актрису. Ни одну из них нельзя назвать благонадежной. Посмотреть хотя бы на то, что натворила Джорджиана Милдмей! Предупреждение миссис Дайер не отбило у меня охоту работать. Прежняя хозяйка мне тоже не особенно нравилась.

– Каким образом приглядывать? – уточнила я.

Миссис Дайер поставила свою чашку на стол рядом с моей. На ободке остался след в виде розового полумесяца.

– Позвольте, я вам немного проясню ситуацию. Наша прима прослужила у нас долгие годы, но весной вышла на пенсию, и мистер Дайер предложил на ее место другую актрису из нашего театра. Она называет себя Лилит Эриксон. Сценическое имя. – За окном прогремел гром. В ту же секунду в комнате сделалось темнее. – С ней что‑то не так. Это чувствуется с первой секунды. Муж убежден, что она «нераскрытый талант», и, возможно, так оно и есть. Но мне не нравится, как она выглядит. Видите ли, мы вкладываем в ее продвижение большие средства, и на кону репутация нашего театра. Нас уже покинула Джорджиана, и мне было бы гораздо спокойнее знать, что за Лилит присматривают.

– Я была бы рада вам услужить. Но, может, вам не стоит так волноваться? Должно быть, ваш муж доверяет Лилит, раз дал ей большой шанс?

Моя собеседница посмотрела мне прямо в глаза.

– Мистер Дайер, – произнесла она ровным голосом, – околдован. Я хочу сказать, что это в буквальном смысле. Мой муж – добрый человек, но слабовольный. Он не станет свидетельствовать против Лилит Эриксон и ее выходок.

Я потупила взгляд. Возможно ли, что миссис Дайер знает больше, чем говорит? За актрисами закрепилась слава распущенных женщин. Возможно, она хочет уберечь не только деньги мужа. На карту может быть поставлена его верность.

Что ж, я не против того, чтобы понаблюдать за актрисой ради своей нанимательницы. Если ей требуется доносчица, то я готова. Выбирать мне не приходилось.

– Я, разумеется, заплачу вам за благоразумие, – продолжила миссис Дайер, слегка подергивая сложенными на коленях руками. – За эту роль вы будете получать сорок пять фунтов в год.

Я смотрела на нее хлопая глазами, уверенная, что ослышалась. Сорок пять фунтов! Это больше, чем на моем последнем месте работы платили прислуге мужского пола. Такое высокое жалованье мне и не снилось.

И на что же я могла бы потратить это состояние? Я могла бы снова начать откладывать на операцию Берти. Перевезти семью в квартиру получше. Эта работа поможет мне обеспечить нам всем стабильность.

– Вы уверены, что так много? Нет ли тут какой‑то ошибки?

Миссис Дайер печально улыбнулась.

– Дженнифер, со временем вы поймете, что я всегда добра к тем, кто добр ко мне. Просто стыд, что ваш брат не захотел оказаться в числе этих людей.

Я отхлебнула чаю для подкрепления сил. Грег и подавно столько не зарабатывал. Миссис Дайер была глубоко заинтересована, раз выкладывала такие деньги.

– Вы обучите меня, мадам? Тому, как работать в театре. Я немного знаю от брата, но все же некоторая помощь мне не помешает.

– Ну конечно! – с жаром воскликнула миссис Дайер. – Даже не думайте переживать. Я научу вас всем нашим премудростям. – Она встала с дивана и отперла ящичек в шкафу. Обратно она вернулась, неся в руках кошелек и книгу в кожаном переплете. – Полное собрание сочинений Шекспира. Считайте это подарком. Прочтите все пьесы, но особое внимание уделите «Макбету». С этой вещи мы начнем сезон в сентябре. Вы будете одевать Лилит на роль леди Макбет.

Книга представляла собой увесистый том. Я полистала ее, дивясь тонким, как луковая шелуха, страницам. Их сплошь покрывал текст, набранный мелким убористым шрифтом. Я буду продираться сквозь него целую вечность. Мне еще никогда не приходилось читать таких толстых книг.

– Благодарю вас, мадам. Я слышала о «Макбете». Правда ведь, он великий злодей?

– Воистину. Отвратительный. Но все же я считаю, что его жена была еще хуже. – Миссис Дайер задумчиво погладила себя по подбородку. – Чем еще можно вам помочь? Думаю, до начала работы вам будет полезно посмотреть одну или две постановки в других театрах. Конечно, это будет не «Макбет», но мы не прочь позаимствовать какие‑то детали костюма у других. Моя костюмерша миссис Неттлз всегда пребывает в поисках вдохновения.

У меня не было денег на театральные билеты. Похоже, мне нужно было рискнуть и попросить аванс.

– Но… сейчас лето, – попыталась оправдаться я. – Разве сейчас лондонские театры не закрыты?

– Все, кроме одного. – Миссис Дайер умолкла. На ее губах заиграла странная, задумчивая улыбка. – Есть особенный театр, который предан искусству и работает круглый год. Это «Геликон». – Ее голос стал тише, будто она делилась со мной каким‑то секретом. – Он принадлежит величайшему актеру из всех, кого я знала. Его зовут Юджин Гривз. Вы о нем слышали?

– Имя кажется знакомым, но…

– Должна признать, что я в некотором роде его поклонница. – Она расстегнула кошелек и достала несколько монет. Не затертых и тусклых, какие обычно доставались мне, а блестящих, как драконовы копи. – Мистер Дайер говорит, что Лилит Эриксон талантлива, но вы сможете нас рассудить, когда увидите блестящего актера в моем понимании. Вот. – Она взяла мою руку, развернула ладонью вверх и высыпала на нее монеты.

Я кашлянула.

– Миссис Дайер, здесь ведь больше, чем нужно на один билет!

– Возьмите все, – настояла она. – У вас ведь наверняка есть младшие братья и сестры? Возможно, детям тоже захочется пойти.

Так‑то! Трещина в моей обороне. Доброта, обращенная ко мне, – это еще куда ни шло, но забота, проявленная к моим родным, растопила мое сердце. Я постаралась отогнать от себя дурное предчувствие. Это была удача, о которой я молила Бога. Может быть, некоторым богатым леди просто нравится помогать людям моего класса? Чтобы показать себя добродетельными и милосердными христианками.

– Спасибо вам, мадам, – с чувством ответила я и сжала в ладони полученное богатство. Монеты были тяжелыми, настоящими. – Благодарю вас. Не сомневаюсь, что дети придут в восторг. А что за пьеса?

– Великая классика. Вы увидите, как Юджин Гривз играет доктора Фауста!

Для меня это был пустой звук. Я устыдилась своего невежества, но она ведь уже пообещала стать моим учителем.

– А о чем она?

Губы миссис Дайер разомкнулись от удивления.

– Как, это же настоящая легенда! Фауст. Глупец, заключивший сделку с дьяволом.

Глава 2

Я еще никогда не видела Филипа таким возбужденным. Он стоял у зеркала на цыпочках и, смачивая гребешок, зачесывал волосы назад.

Доркас подмигнула мне:

– Хочет быть красивым перед дамами.

Филип густо покраснел. Ему было только тринадцать.

– Отстань! Я еще ни разу не был в театре. Грег вечно говорил, что мне надо остаться дома за хозяина.

Я вздрогнула, когда он произнес имя Грега.

– Тебе понравится в театре, – сказала я Филипу громким и радостным голосом, будто тем самым могла стереть следы от упоминания нашего брата. – Там ты попадаешь в сюжет. Если гремит гром, то ощущаешь, как у тебя в груди все подпрыгивает.

Тут, отодвинув от себя недоеденный ужин, заскулил Берти:

– Я тоже хочу пойти!

Я проклинала себя. Нужно было предвидеть такое. Я обняла худые плечи младшего братишки.

– Знаю, что ты хочешь, родной. Но чтобы подняться на балкон, надо преодолеть столько ступенек. Тебе с твоей больной ножкой это не под силу. – Нижняя губа Берти выпятилась и задрожала. – Я возьму тебя, когда подрастешь, – попробовала я уговорить его. – И не забывай: скоро придет миссис Хан с нижнего этажа и побудет с тобой до нашего возвращения. Она тебе расскажет много сказок, может, даже поинтереснее, чем мы будем смотреть в театре.

Берти уже исполнилось девять, но его слезы по-прежнему вызывали во мне такие же приступы паники, как когда‑то его младенческий плач. Мне казалось, что это не изменится никогда.

В этот момент ночной сторож на улице прокричал время. Доркас ухватила Филипа за ворот и оттащила от зеркала.

– Пора идти. Красивее уже не станешь.

Я вздохнула. Мне было тяжело оставлять Берти одного, но мы втроем заслуживали того, чтобы хоть раз где‑нибудь побывать. Я поцеловала младшего брата в горячую, мокрую от слез щеку.

– Увидимся через несколько часов.

Долго терзаться чувством вины было невозможно. Вечер выдался идеальным: легкий теплый ветерок и начавшее садиться солнце. Народ высыпал на улицы в поисках развлечений после тяжелого трудового дня. Оборванные мальчишки кувыркались и ходили колесом, зарабатывая медяки. Какой‑то незнакомец установил шарманку, и под ее аккомпанемент затанцевала труппа обученных собачек.

Филип широко улыбался. При виде радости на его веснушчатом лице у меня поднялось настроение. С тех пор как сбежал Грегори, радости нам очень недоставало.

– Кто написал эту пьесу? – внезапно спросил у меня Филип.

– Я не знаю. Никогда ее раньше не видела.

– Может, Шекспир?

– Нет. Кто‑то другой. Какой‑то другой уже умерший автор.

Доркас рассмеялась.

– Не приставай к ней, Фил. Ей платят только за то, чтобы она следила за костюмами.

Но сами пьесы меня тоже интересовали; я как раз пыталась в них разобраться. В моем образовании не делалось уклона на литературу или историю. Мне постоянно приходилось перечитывать страницы «Макбета», дабы убедиться, что я правильно поняла хитросплетения сюжета. Слава богу, миссис Дайер оказалась очень терпелива и все мне объясняла. Чем дольше я ходила за ее наставлениями, тем больше к ней привязывалась. Она умела ясно выражать свои мысли, была щедра и обожала свою маленькую дочку, которую, как я узнала, звали Рейчел.

Ближе к Ковент-Гардену улицы становились оживленнее. Из лавчонок на площади валил пар. Там продавали горячий сбитень, каштаны и конфеты с бренди. Я купила бутылку имбирного лимонада и встала в очередь к кассе. Эту бутылку мы передавали друг другу, радуясь, что у нас есть, чем освежиться на жаре. Знатные дамы проскальзывали в здание «Геликона» без очереди через вход для владельцев абонементов.

– Глянь-ка на них, – удивилась Доркас. – Как им удается оставаться такими чистенькими и не перепачкать в этой пыли все юбки?

– Деньги, – ответила я.

Наконец подошел наш черед просунуть в специальное отверстие в стене девять пенсов и получить взамен металлические жетоны. Толпа напирала, наступая мне на юбки и проталкивая внутрь. Я оказалась права, предупреждая Берти о ступеньках. Он бы ни за что не смог подняться на балкон. Сотни ступенек вели высоко наверх без промежуточных площадок, где можно было бы остановиться и отдохнуть. Когда мы добрались до верха, у меня нещадно болели ноги.

Но подъем того стоил, потому что в тот момент, когда взору Филипа открылся вид на лежащий внизу зрительный зал, я услышала его восхищенный вздох. Отсюда сверху мы могли разглядеть каждый кристаллик хрустальной люстры. Ряды скамеек круто спускались вниз, к перилам, предохранявшим людей от падения на зрителей в бельэтаже. Доркас схватила нас за руки и ринулась к самому нижнему ряду. Мы успели занять места прямо перед носом у компании молодых и бойких уличных торговцев. Показав им язык, Доркас сняла свою шляпку и привязала за ленты к перилам.

Филип расплылся в улыбке:

– Лучшие места на всей галерке!

Воздух быстро сделался густым от запаха апельсиновых корок и пота. Гудели голоса, топали ноги. Позади нас кто‑то щелкал орехи.

Неужели я и впрямь меняю свое унылое существование горничной на работу в столь потрясающем месте, как это? Мне с трудом верилось в собственное везение. Счастье – это зверь, которого надо держать на коротком поводке на тот случай, если ему вздумается сорваться и отшвырнуть меня в канаву. Лучше уж быть начеку в мире, где любой может тебя предать, даже твой собственный папочка или старший брат.

Но удержаться от того, чтобы заглянуть за ограждение на сцену, я не смогла. Сцена казалась маленькой. Важные господа в первых рядах партера смотрелись как муравьи. Джентльмены блестели напомаженными волосами, у леди на головах громоздились высокие прически с лентами и перьями. Роскошь их одеяния контрастировала с довольно обшарпанным зрительным залом. «Геликон» определенно знавал лучшие времена. Когда я убрала руку с ограждения, на перчатке остались следы ржавчины. Занавес, похоже, поела моль, а его бархатный блеск потускнел от пыли.

Я посмотрела наверх и заметила, что люстра с одной стороны потеряла блеск. Между потускневшими подвесками медленно колыхалась паутина. Потолок некогда был украшен фреской, изображавшей девять женщин в античных одеждах, но теперь она изрядно выцвела. Одна из фигур – с дубинкой и какой‑то маской в руках – сохранилась лучше остальных.

– Даже не верится, что ты будешь здесь работать, – с восхищением произнес Филип.

Его волнение передалось мне.

– Ну, не здесь. В другом театре. Я уже сто лет не была в «Меркурии», и, может, там совсем не так красиво.

– А может, даже лучше!

Театр всегда был уделом Грега. Это он вечно экспериментировал с цветами и полетом фантазии – возможно, в этом заключалась привилегия старшего. Мне же пришлось покинуть дом, как только Берти отлучили от груди, и начать зарабатывать более-менее приличное жалованье, которое следовало отсылать домой, где я появлялась исключительно редко. При мыслях о том, что теперь в этом мире фантазии удалось оказаться и мне, я впадала в какую‑то первобытную радость. Грег был передо мной в долгу за все, что забрал себе.

Наконец прозвучал звонок. Гомон голосов начал стихать, и по залу пронесся приглушенный шепоток. Дирижер поднял свою палочку.

Резко грянула задорная увертюра, и Филип схватил меня за руку. Меня тут же пробрало до самых костей: музыка настолько могучая, что способна унести тебя прочь, заставив позабыть обо всем на свете.

Поднялся занавес, и перед зрителями предстал призрачный хор в белых масках и черных одеяниях. Все как один, артисты запели на старинном языке. Декорации не впечатляли; возможно, так оно и было задумано, чтобы сразу обратить взор публики на актера, вызывавшего восхищение миссис Дайер, на Юджина Гривза. Он вышагивал по сцене в мантии и шапочке ученого. Этот простой костюм привлекал к нему внимание и подчеркивал его высокие, острые скулы и бледность лица. У его бедра, сверкая в свете рампы, качались часы на цепочке. Я не знаю, чем именно он приковывал к себе внимание, но имелось в нем нечто такое, что прямо‑таки дрожало в воздухе, подобно дымке.

Закрутилась ветряная машина, издавая низкое завывание, и доктор Фауст стал призывать темные силы. Он заговорил на каком‑то другом языке, грубом и демоническом.

– Что он говорит? – голос Филипа прозвучал тихо и испуганно.

Миссис Дайер предупреждала меня, что доктор Фауст заключил сделку с дьяволом, но я не ожидала, что все будет так правдоподобно.

– Не смотри, Фил. Этот кусок скоро закончится.

Резкий аккорд и удар тарелок. Вспыхнули смоляные факелы, и на заднем плане появилась тень. Постепенно она обратилась в клуб дыма, и в нем стало возможно различить человека в красном. Мефистофель, демон.

Имитируя грохот грома, прокатились металлические шары, и оркестр исполнил головокружительное падение тона.

– Неси ж известие сие великому Люциферу: скажи, что Фауст вверяет ему душу свою, дабы взамен получить двадцать лет и четыре года жизни в сладострастии и твое постоянное присутствие рядом.

Доркас сидела не шелохнувшись.

– Плохая идея, – прошептала она.

Юджин Гривз закатал рукав, взял кинжал и полоснул себя по руке. На сцену что‑то брызнуло. В других пьесах я видела, что для изображения крови использовался красный носовой платок. Здесь же был какой‑то новый эффект.

– Это он на самом деле? – тихо прошептал Филип. – Он себя порезал?

– Конечно нет, – огрызнулась Доркас.

Но у меня такой уверенности не было. К горлу подступила тошнота.

– И завещал так Фауст душу Люциферу. Но что за надпись на руке? Homo, fuge! ¹ Неужто мне спасаться бегством? Обмануты ли чувства? Я ясно это вижу. Начертано здесь «Homo, fuge!»

Возможно, это было только мое воображение. Я полагаю, что все‑таки мы находились слишком далеко, чтобы разглядеть. Однако я могла бы поклясться, что кровь начала застывать в виде букв, образуя произнесенную героем фразу.

Что‑то здесь было не так. Ото всего этого веяло опасностью. Я пообещала Филипу, что сюжет оживет, и так произошло на самом деле. Это была самая настоящая проповедь об адском огне и сере. Как только миссис Дайер пришло в голову посоветовать мне взять сюда детей? Хотя в одном она была права: Юджин Гривз был поразительным актером, поскольку заставил меня без тени сомнения поверить в то, что он на моих глазах заключил сделку с дьяволом.

Я сидела на краю скамьи, сжимая руку Филипа и глядя больше на облупившееся ограждение, чем на разворачивающееся на сцене действо. Мне не терпелось увидеть конец. Что же произойдет, когда пройдет двадцать четыре года и Фаусту придется заплатить свою цену?

Никакого спасительного поворота сюжета не произошло. Фауст чувствовал, что время его истекает. Последовали речи раскаяния, от которых у меня разрывалось сердце.

– И так в угоду праздным наслажденьям лишился Фауст вечной радости и блаженства. Я собственною кровью выписал им счет. И срок истек. Настанет время, и дьявол заберет меня.

Фауст сжал висящие на цепочке часы. Свет рампы сделался кроваво-красным. Взметнулось пламя, повалил дым, и по залу разнесся запах, похожий на серный.

Я почувствовала, что меня саму душит страх не меньше, чем обуял Фауста. Никогда не думала, что способна так испугаться какой‑то пьесы, но ради остальных старалась держаться спокойно и уверенно.

Ударил колокол. Наступила полночь, и вместе с ней пришел час расплаты. Юджин Гривз в ужасе заметался по сцене. Он хотел броситься за кулисы, прыгнуть в оркестровую яму, но дьявол каждый раз вилами преграждал ему путь.

В конце концов он упал на колени и воскликнул:

– Гады и аспиды, дайте отдышаться!

А потом это произошло.

Я сразу поняла, что это не сценический трюк. Он начал судорожно хватать воздух, и из его рта хлынула кровь.

В партере вскрикнула дама.

Мы сидели высоко, на приличном расстоянии от сцены, но даже нам показалось, что его слезы стали кровавыми. Скрипки, взвизгнув, умолкли.

Юджин Гривз упал и задергался. Это было похоже на какой‑то припадок и выглядело отвратительно, будто тряпичную куклу дергают за ниточки. Он издавал протяжные мучительные стоны. Я прикрыла Филипу глаза, но было уже поздно.

Актер, исполнявший роль Мефистофеля, воскликнул:

– Боже милостивый!

Остальные артисты выбежали на сцену и попытались привести Гривза в чувство. А потом резко опустился зеленый занавес.

Национального гимна не исполнялось. По балкону пронесся шепот. Какой‑то мужчина в фуражке перекрестился и метнулся к выходу, за ним последовала пожилая женщина. А я была настолько поражена случившимся, что не могла сдвинуться с места.

– Это все было по-настоящему, Дженни? – промямлил Филип. – Дьявол пришел и забрал этого человека в ад?

Я не знала, что ответить брату. Свидетелями какого богомерзкого события мы стали? Мне никогда не забыть этого жуткого зрелища.

– Я думаю, это просто несчастный случай, – неуверенно проговорила Доркас. – Мне кажется, что актер только что… умер.

Но что за страшная кончина. Юджин Гривз был так напуган…

В итоге на сцену выскочил взволнованного вида джентльмен; должно быть, директор театра. Он кое‑как извинился за то, что мистер Гривз «прихворнул». И кого он собирался обмануть?

– Будьте столь любезны, покиньте театр как можно скорее, чтобы мы поскорее занялись этим… печальным происшествием.

Кто‑то в толпе потребовал возмещения. Директор ничего на это не ответил и юркнул за занавес.

За кулисами, видимо, царил хаос. Был ли у Юджина Гривза костюмер, который его одевал, подобно тому, как я должна буду в скором времени одевать Лилит? Кто‑то ведь тщательно укладывал волосы актера и надевал на него эти одежды, которые потом насквозь пропитались кровью? При мыслях об этом я была готова расплакаться.

Я думала, что от вечернего воздуха мне полегчает, но этого не случилось. На Ковент-Гарден было, как всегда, оживленно, и каждая мелочь напоминала о той адской сцене: запах сигарного дыма, искры, летящие из-под катящихся по булыжной мостовой колес.

Филип был бледен как мел.

– Мне больше не хочется, чтобы ты работала в театре, Дженни. Я думал, это будет волшебное место, но это не так. Оно… нехорошее.

Если быть честной, то я почувствовала то же самое. Моя перспектива новой работы скисла, как оставленное на солнце молоко. Но как-никак это была работа. Работа, в которой мы отчаянно нуждались. Я постаралась не задумываться над словами Филипа и проявить благоразумие.

– Только эта пьеса. Не все они так ужасны.

Потом я вспомнила, что в «Макбете» тоже много крови.

Из лавки с печеными каштанами лился багровый свет. Из-за этого ее покупатели становились похожи на демонов.

– Ни слова об этом Берти, – скомандовала всем Доркас. – Ему неделями будут кошмары сниться.

Я подумала, что и мне, наверное, тоже.

Глава 3

У меня не было желания рассказывать об увиденном миссис Дайер, тем более что она очень любила покойного актера. Хотя слово «покойный» не вязалось с подобной кончиной. То, как он кричал, алые следы на щеках… Как бы мне хотелось это забыть.

Но когда я подошла к дому миссис Дайер на очередной урок, меня охватило беспокойство, что с ней приключилось кое-что похуже. Все ставни были закрыты. Брусчатку возле дома устилала солома, а к дверному молоточку была привязана черная лента. Ее муж должен был вот-вот вернуться из Саутенда. Он ведь не умер? Что подобное событие могло бы означать для меня и для театра?

Засуетившись от волнения, я постучала в дверь для прислуги, и мне быстро открыли.

– Миссис Дайер принимает… – начала я. Не успела я окончить фразу, как лакей Джеймс поманил меня внутрь. Все время, что он вел меня по знакомому маршруту к гостиной, он не проронил ни слова. Миссис Дайер сидела на своем диванчике вся в черном.

Сердце у меня упало.

– О, мадам… Мне жаль. Я не знала. Вы потеряли родственника?

Она одарила меня слабой улыбкой.

– Такое чувство, что это именно так.

– Я приду в другой день…

– Нет, останься. – Взмахом руки она отпустила Джеймса и пригласила меня сесть на диванчик подле нее. – Пожалуйста, скажи мне, что ты его видела. Скажи, что лицезрела ярчайшую звезду на небосводе перед тем, как она сгорела.

Я стушевалась. Миссис Дайер была человеком театральным: у нее имелась склонность к драматизации, но я никак не могла взять в толк, о чем она говорит.

– Видела?..

– Юджина Гривза, разумеется. По кому же еще я могу скорбеть?

На миссис Дайер было платье из лучшего бомбазина, к закрывавшему горло высокому воротнику приколота черная овальная брошь. На полях шляпки имелась вуаль, опустив которую можно было скрыть слезы. Неужели все это в самом деле из-за актера?

– Я… да, миссис Дайер, я его видела. Я не поняла, что он был вашим другом.

Миссис Дайер покачала головой. Вуаль затрепетала.

– Я разговаривала с Юджином Гривзом всего несколько раз, однако для меня он был воплощением… – Не окончив, она начала заново: – Ты молода, Дженнифер. Едва ли старше двадцати, полагаю.

– Этим летом мне исполнилось двадцать два, мадам.

Мой ответ будто причинил ей боль.

– Тогда тебе будет сложно понять мое горе. Я скорблю по периоду времени в той же мере, что по человеку. Его смерть ознаменовала конец эпохи.

Я изо всех сил старалась не выдать своих эмоций. Все это явно много для нее значило, и мне следовало проявить сочувствие, но память постоянно возвращала меня в те дни, когда умерла наша ма. У меня не было времени вот так сидеть в траурном костюме; мы старались не дать погибнуть малышу Берти и наскрести денег на похороны.

Миссис Дайер не заметила моей неловкости.

– Когда я впервые увидела, как играет Юджин Гривз… хм. – Ее глаза засветились от воспоминаний. – Я была моложе, чем ты сейчас. Боюсь, меня нельзя было назвать хорошей и послушной дочерью. Мои родители… буду с тобой откровенна: они наводили на меня смертную тоску. Их жизнь была сплошь достойной и упорядоченной. Я маялась от скуки. Но когда я увидела игру Юджина Гривза… это показалось мне чудом. Как будто я пробудилась от долгого и ужасного сна. Я была ненасытна. Только походы в театр позволяли мне ощущать себя живой.

Я такого детства не могла себе даже представить: быть настолько богатой, чтобы устать от собственного благополучия. Но, наверное, когда ты рождаешься в такой среде, то просто не замечаешь своей удачи.

– Я истратила на театральные билеты целое состояние. Боюсь, я становлюсь докучливой. Но теперь ты побывала с ним рядом. Ты понимаешь, какой притягательной силой он обладал, особенно когда был молодым и еще более энергичным.

Нужно было что‑то сказать.

– Он был еще и красивым, – вставила я.

Миссис Дайер промокнула платочком глаза и нежно улыбнулась.

– Боже мой, да. Конечно, об этом ни слова мистеру Дайеру. Ты можешь себе представить, как сильно этот актер повлиял на меня, когда я была еще юной девушкой.

Но это все равно не объясняло столь откровенного траура. Интересно, что бы сказал ее муж, окажись он сейчас дома.

– Но… все ведь идет своим чередом, несмотря на эту трагедию? «Меркурий» начинает театральный сезон и мистер Дайер скоро возвращается?

– Да, уже совсем скоро. И везет с собой эту жуткую леди Макбет. – Она протянула руку к маленькому оловянному крестику у меня на шее и мрачно кивнула: – Я рада, что он у тебя есть. Тебе понадобится защита от коварства Лилит.

Можно подумать, что Лилит Эриксон вампир и мне предстоит отразить ее нападение! Рискнуть ли засмеяться? Уместно ли это? Миссис Дайер сегодня утром была такая странная.

Не найдясь, что ответить, я тоже стала рассматривать ее украшения. На черной броши под горлом белела женская фигура.

Заметив мой взгляд, миссис Дайер отколола брошь.

– Вот тебе, Дженнифер, еще один театральный урок. Как ты думаешь, кто это?

Я предположила, что это какая‑то богиня: тога, на ногах сандалии, а на голове лавровый венок. В одной руке она держала палицу, а в другой – маску с открытым ртом.

– Я ее знаю, – осенило меня. – Видела изображение этой дамы на потолке в театре Юджина Гривза.

– Ну да, должна была видеть. А может, ты узнаешь и маску у нее в руке? Ты могла заметить ее над сценой рядом с такой же улыбающейся. Это Мельпомена, муза трагедии. Я всегда говорила, что она посетила и вдохновила Юджина Гривза. Он был трагиком на протяжении… ох, уже больше двадцати лет. Даже представить не могу, кто сможет его заменить.

Я провела большим пальцем по поверхности броши. Мельпомена выглядела суровой, неподвластной времени в своей глубокой печали.

– У мистера Гривза были часы, – продолжила миссис Дайер, – с гравировкой Мельпомены на крышке. И я заказала себе такую же брошь.

Мелькнуло воспоминание: Гривз, с широко раскрытыми от ужаса глазами, сжимает эти часы в руке.

– Все это очень печально, мадам. Но, может, в этом есть и что‑нибудь хорошее? Все может сложиться удачно для вашего театра. «Меркурий» ведь специализируется на трагедиях?

– Что ж, пожалуй.

– И разве мы не собираемся помочь Лилит Эриксон стать именно трагедийной актрисой?

Рот миссис Дайер сморщился.

– Да, в целом собираемся. Мне претит, что венец Юджина Гривза достанется такой женщине… Но, как ты говоришь, это было бы хорошо для «Меркурия». Настоящая возможность. И сейчас особенно важно, чтобы ты уделяла пристальное внимание тому, что делает Лилит, и каждую неделю отсылала мне отчет обо всем, что покажется подозрительным.

Я вернула брошь хозяйке. Еженедельный отчет? Что же такое может затевать эта актриса?

Раздался стук в дверь, и в нее просунулась головка сбежавшей от гувернантки малышки Рейчел.

– Можно я посмотрю птичек, мама?

При звуке ее голоса неразлучники защебетали. Печаль на мгновение исчезла с лица миссис Дайер.

– Конечно, дорогая.

Рейчел восторженно взвизгнула и, взмахнув короткими юбками, вбежала в гостиную. Она была милым кудрявым созданием. Миссис Дайер никогда не рассказывала о братьях или сестрах Рейчел. Мне казалось, что у женщины ее возраста детей должно быть больше, но, возможно, у нее имелась на то какая‑то медицинская причина. Тут я вдруг подумала, что ни разу не видела в доме на камине визитных карточек и ни разу не застала выходящей от нее подруги. В сравнении с моей собственной семьей, эта казалась мне маленькой и обособленной от всего мира.

Миссис Дайер встала и подняла дочь, чтобы ей лучше было видно клетку. Птицы чирикали и наклоняли головки набок.

– Не думаю, что смогу рассказать тебе еще что‑то полезное, Дженнифер. Ты оказалась способной ученицей. Мне кажется, ты уже готова к тому, чтобы на следующей неделе приступить к работе. Я пришлю за тобой экипаж.

– В этом нет нужды, мадам, – начала я.

Она улыбнулась.

– Только в первый день. Иди сразу наверх в костюмерную и спроси там миссис Неттлз. Она будет тебя ждать.

Мое обучение закончилось довольно внезапно. С этого момента пьесе и самой Лилит Эриксон предстояло из каких‑то смутных понятий в моей голове стать реальными.

– Спасибо.

– Постоянно наблюдай и жди записки от меня. Я дам тебе время освоиться на новой должности. И мы снова встретимся… скажем, к концу недели.

Я кивнула:

– Да, миссис Дайер.

– Да хранит тебя Господь, Дженнифер Уилкокс.

Я подхватила вещи, стараясь не показывать своего недоумения. Неужто она всегда так эмоциональна? Возможно, меня несколько отвлек блеск ее богатства, и за ним я не разглядела в миссис Дайер романтичную натуру с живым воображением.

Ее страхи, несомненно, тоже были преувеличены. Лилит Эриксон не могла быть настолько скверной, чтобы для защиты от нее мне понадобились благословение и крестик.

Но в памяти то и дело всплывал вечер в «Геликоне», красное от света в лавке с каштанами лицо Филипа и его слова, когда он назвал театр нехорошим местом.

Театр развратил Грега. Но он ведь не сможет изменить таким же образом и меня?

* * *

«Доктор Фауст» вкупе с причудами миссис Дайер охладили мой восторг. И когда я увидела остановившийся возле нашего дома экипаж, который должен был отвезти меня в «Меркурий» в первый рабочий день, меня внезапно охватил ужас. Но страх не шел ни в какое сравнение с отсутствием возможности заплатить за жилье, поэтому, надевая перчатки и шляпку, я строго себя отчитала.

Берти сидел за столом и склеивал спичечные коробки. Это не приносило нам больших денег, но все же служило небольшим подспорьем. Шляпная фабрика, где работал Филип, отказалась брать Берти из-за больной ноги.

– Не хочу я, чтобы ты туда ехала, – вздохнул он. – Только успел привыкнуть к тому, что ты всегда дома.

– Я ненадолго. До премьеры еще есть время. Так что к ужину вернусь, обещаю.

Он смотрел на меня своими карими, как у Грега, глазами.

– Точно?

– Я вернусь, Берти. И всегда буду возвращаться. – Я видела, как он старается поверить моим словам и в то, что я не исчезну, как Грег. Мое сердце сжалось от боли. – Я тебя люблю. И еще сколочу нам состояние. Вот увидишь.

Транспорт миссис Дайер представлял собой карету с отполированными дверцами и сияющими колесными спицами, запряженную одной черной лошадью. Для меня было большой честью быть доставленной в театр лично. С козел спрыгнул тот же лакей, которого я видела в доме, и распахнул передо мной обитую бордовой обивкой дверцу экипажа. Я неловко забралась внутрь. Дверца за мной закрылась, щелкнул хлыст. Мы тронулись.

Нечасто мне приходилось путешествовать в тишине. Я привыкла к толкотне омнибуса. В редких случаях мы с Доркас расщедривались и брали наемный экипаж. Что бы сказала прислуга миссис Филдинг, если бы увидела меня сейчас?

В фешенебельной части города движение на улицах замедлилось. Глядя в окно, я успевала читать расклеенные на стенах афиши. Была среди них и афиша «Макбета». При виде нее у меня возникло странное чувство, будто в отражении витрины я внезапно узнала свое лицо. Впервые в жизни мне предстояло не просто быть собой, а стать частью чего‑то большего.

Наконец мы подъехали к театру «Меркурий». Конечно, я видела это здание и раньше: привлекательное сочетание красного кирпича и терракотовой плитки; но в подробностях я его никогда не разглядывала. Сверху, на фронтоне, стояла статуя римского бога Меркурия. Миссис Дайер сказала, что он подходящий покровитель для трагедийного театра, потому что сопровождает души в преисподнюю. Под фронтоном поблескивали три арочных окна, отделенных друг от друга колоннами. Ниже располагался балкон, а в самом низу – три квадратные решетчатые двери: для владельцев абонементов, для зрителей балкона и партера и для входа в театральную кассу.

Экипаж повернул за угол театра и остановился в куда менее впечатляющем дворике. С этой стороны здания кирпичная кладка была вся в птичьем помете и лишайнике, а металлические перила побила ржавчина. Здесь, наверное, магия театра заканчивалась: кругом лежали связанные в узлы потрепанные полотнища, мотки изношенной веревки и поломанные декорации, оставшиеся от прежних пьес.

Я выбралась из экипажа и поблагодарила кучера. Он не ответил. По двору слонялось с полдюжины мужчин в вельветовых брюках и сорочках с закатанными рукавами. Кажется, прямо по соседству находилась столярная мастерская. Возможно, мне стоило спросить у одного из парней, как попасть в театр, но все они были сосредоточены на своей работе и, кажется, даже не замечали, как я тихонько семеню по булыжному двору.

А потом я увидела знакомое лицо. Девичья привязанность, которую я причисляла к давно отошедшим в небытие, снова чувствительно откликнулась у меня в груди.

– Оскар?

Он выглядел старше и даже красивее, чем я помнила, несмотря на торчащую за ухом кисть и мазок желтой краски на щеке. Он не сразу меня узнал.

– Мисс Уилкокс. Что вы здесь делаете?

Тот молодой человек, которого я знала прежде, всегда держал улыбку наготове, обладал пружинистой походкой и вечно насвистывал известные мелодии. Теперь же при виде меня ему будто сделалось дурно.

Я замялась.

– Я здесь работаю. Миссис Дайер приняла меня на должность.

– Я думал, вы горничная. Что же вы будете здесь делать, прибирать в партере?

Тут ему через плечо заглянул другой мужчина и что‑то шепнул на ухо. Я заметила сердитый взгляд плотника из мастерской. За то время, что я готовилась к новой работе, мне ни разу не пришло в голову, что здесь я могу столкнуться с враждебностью, которую навлек на наше семейство брат. Вероятно, Грег поступил со своими товарищами-художниками не лучше, чем с нами. Я вспомнила, как миссис Дайер сказала, что мы с Грегом похожи, и пожалела, что не могу стереть собственные черты лица, подобно сценическому гриму.

– На самом деле нет, – ответила я со всем достоинством. – Я буду костюмером. Буду одевать приму.

На лоб Оскара упала прядь темных с рыжиной волос.

– Вы? – недоверчиво переспросил он. – Вы будете одевать Лилит Эриксон?

– Да. Именно поэтому я к вам и подошла. Я собиралась спросить, где можно найти миссис Неттлз.

Оскар нахмурился. Это было ему не к лицу. Мне бы хотелось, чтобы он снова стал веселым и жизнерадостным другом Грега. Такой человек мог бы оказаться сейчас на вес золота: он мог бы поддержать меня в театре и тайком заполучить нужные сведения о Лилит Эриксон. Но вместо этого я лицезрела его кислую мину. Что могло его так обидеть? А мой вопрос он так и оставил без ответа.

– Ну ладно… – вздохнула я, но тут он зашевелился.

– Мне все равно надо к декорации, – признался он. – А костюмерная как раз рядом. Так что можете пойти со мной.

– Благодарю.

Остальные работники проводили нас взглядами. Один начал посмеиваться, и я метнула в его сторону ледяной взгляд.

Оскар повел меня мимо мастерской к другой двери со скрипучими петлями. Через нее мы попали в темный коридор, где стоял какой‑то затхлый запах. Там не было ничего красивого, только практичные беленные известью стены с деревянной облицовкой снизу. Мы пошли направо мимо наставленных лестниц, ящиков и мешков с песком. Где‑то вдалеке стучал молоток.

– Я уже сто лет вас не видела, – попыталась поддержать разговор я. – Даже не узнала вас.

Он не обернулся, лишь ускорил шаг.

Будь это кто‑нибудь другой, я бы не придала особого значения и сочла его жалким паршивцем, но, учитывая то, каким я помнила Оскара, его нелюбезность причиняла мне боль. Наше знакомство не было близким. Он был другом Грега, и я видела его лишь мельком, но он всегда производил на меня такое впечатление, что я не единожды грезила о нем, лежа на своей узкой кровати для прислуги.

Оскар повернул налево и полез на приставную лестницу. Я подоткнула юбки и стала взбираться по скрипучим ступенькам за ним следом.

Мы оказались над колосниками ². Они напоминали оснастку корабля. Во всех направлениях над сценой на головокружительной высоте тянулись веревки и подвесные переходные мостики.

– Я думала, что костюмерная будет внизу, – задыхаясь, пробормотала я.

– Это не так, – отрезал Оскар. – Но вы привыкнете к высоте. Старайтесь не смотреть вниз. Мы идем туда, через мостик, видите?

Над сценой справа налево протянулась длинная широкая платформа. От глаз зрителей ее скрывали полоски крашеной ткани. Упасть оттуда было сложно, но я почему‑то преодолевала фут за футом с великой осторожностью. Я видела, как человек умер на сцене. У меня не было никакого желания рухнуть вниз и сделать то же самое.

– Я же сказал вам не смотреть вниз. – По крайней мере он со мной разговаривал.

Вокруг нас располагались большие и сложные механизмы. Мы шли мимо канатов, цепей и цилиндров с противовесами. И каждый служил для своей определенной неведомой цели. Проходя мимо, Оскар провел рукой по ветровой машине.

– Какой же зверь в тебя вселился и меня смутил? Открывшись мне, мужчиною ты был ³.

Оскар остановился и склонил голову набок.

– Это она, – произнес он. – У нее самый сильный голос. Только его и слышно за декорациями. Послушайте.

Актриса на сцене внизу продолжала свою речь. Ее голос был теплым, глубоким, с легкой хрипотой. Он почему‑то навел меня на мысль о кошачьем языке.

– Это Лилит Эриксон?

Оскар кивнул.

Я посмотрела с мостика вниз. Сверху была видна только макушка Лилит, иссиня-черная, как вороново крыло.

– А какая она? – спросила я у Оскара.

– Какая? Она подает надежды. Шеф правильно ее выбрал, у нее определенно талант. Ему только надо раскрыться.

– Нет, а… не на сцене. Какая она как человек?

Оскар пожал плечами. По его лицу скользнула какая‑то тень, но я не смогла определить, что она означала.

– Не знаю. Мы вращаемся… в разных кругах.

Миновав мостик, мы очутились возле шатких лестниц с веревочными перилами. Я сморщила нос от запаха краски и скипидара.

– К запахам вам тоже придется привыкнуть, – сказал мне Оскар. Вытащив из-за уха кисть, он указал ею на дверь. – Вы работаете вот здесь.

– Спасибо, что проводили.

– Ну, мне все равно нужно было идти сюда. Пора заняться делом.

Я понаблюдала за тем, как Оскар взбирается на раму декорации. Полотно, натянутое вдоль стены за сценой, было под стать его поведению: обширная вересковая пустошь в тусклых оттенках фиолетового, голубого и зеленого.

До просмотра «Доктора Фауста» я всегда считала театр веселым местом. Теперь он казался мне полным страдания, демонов и смерти. Но здесь платили деньги, и забывать об этом не следовало.

Я постучала в дверь костюмерной, но ответа не получила. Как только я открыла дверь, меня обдало волной теплого воздуха. В воздухе мятежным духом клубился пар. Шипящим, словно от боли, утюгом женщина разглаживала складки на длинном черном плаще.

С трех сторон женщину окружали стойки с костюмами. Мне еще никогда не доводилось видеть такого разнообразия цветов и выделки: одни вещи были расшиты блестками, другие бусинами, а третьи пронизывала золотая нить. На полке размещались безликие головы в париках и шляпах.

Центр костюмерной занимал длинный стол. За ним восседала хорошенькая черноволосая девушка. Хотя бок о бок с ней стояли швейные машины, она что‑то пришивала вручную и, судя по забинтованному запястью, занималась этим довольно часто.

Я кашлянула.

– Здравствуйте! – Руки работниц продолжали двигаться. – Дженни Уилкокс? – Я отчего‑то произнесла собственное имя с вопросительной интонацией.

Женщина отставила утюг.

– Я ждала вас еще десять минут назад. Входите и закройте за собой дверь. Шляпу повесьте, если найдете куда.

Женщина была худой, плоскогрудой, но одета со вкусом: простое красновато-коричневое платье с ниспадающей до пола спинкой. Это платье было ей очень к лицу, как и каштаново-рыжий цвет волос, изящно перехваченных на затылке. От хозяйки костюмерной я ожидала чего‑нибудь более броского, а ее стиль был прост и элегантен.

– Меня зовут миссис Неттлз. Вы это уже знаете. А это Полли.

Девушка с шитьем кивнула. Все ее внимание снова было направлено на работу.

– Очень рада знакомству с вами обеими.

– Миссис Дайер сказала мне, что последнее время вы работали в услужении, – резюмировала она. – На самом деле, это может оказаться очень полезным. Большинство молодых людей нынче не умеют выслушивать приказания.

Стена за моей спиной была увешана набросками и образцами материалов. Впервые за последнее время настроение у меня поднялось. Находиться в костюмерной было приятно, и мне захотелось узнать о рисунках на стенах побольше. Но задавать праздные вопросы сейчас было не время.

– Чем я могу помочь? – поинтересовалась я.

Миссис Неттлз глянула на часы.

– Они будут репетировать еще несколько часов. Полли, у тебя есть еще что‑нибудь в починку?

Кивнув, Полли отложила иголку и пошла к стойкам с костюмами. Ее проворные руки захватили сразу с десяток вещей. Должно быть, она помнила, где что висело.

Я присела на стул рядом с ней и взяла иглу. Мне было только в радость под шипение утюга следить взглядом за ложащимися на ткань стежками. В этом не было ничего зловещего. В комнате было жарко, как в аду. Но это единственное, что напоминало здесь о «Докторе Фаусте».

– От брата вестей нет? – вдруг спросила миссис Неттлз.

Я в испуге посмотрела на нее.

– Нет. Но мне не очень‑то и нужно. Я думала, миссис Дайер вам рассказала. Он нас бросил.

Миссис Неттлз покивала.

– Да, она говорила что‑то подобное. Но уже несколько месяцев прошло. Мы предположили, что теперь уж он написал вам и попросил помощи.

Я осторожно потянула за нитку.

– Помощи?

– Я сказала это, еще когда она встречалась с тем парнем, которого бросила, и скажу снова. Художнику ни за что не обеспечить всех прихотей Джорджианы Милдмей. Она даст вашему брату повод для сожаления, что поехал с ней в Америку, и сомневаюсь, что она оплатит ему дорогу домой.

Голова у меня шла кругом. Мне, конечно же, было известно, что Грег сбежал с молодой актрисой. Я винила ее за то, что дурно подействовала на брата, но мне ничего не было известно о том, что она уже была с кем‑то обручена ранее.

– Я видела ее всего раз, – призналась я, вспоминая ее ямочки на щеках и аккуратный курносый носик. – Мне она показалась ужасной.

Миссис Неттлз фыркнула.

– Сложная. Так мы называем актеров, которые доставляют нам хлопоты.

– Чего бы мы для нее ни делали, все было плохо, – взорвалась Полли. – Ей хотелось работать в таком шикарном театре, где для создания костюмов нанимают художников или пользуются услугами Дома Ворта ⁴.

Миссис Неттлз была права: такая женщина никогда не удовольствуется тем, что сможет предложить ей Грег. Может, поэтому он забрал все наши сбережения и украл ту драгоценность? Хотел порадовать свою возлюбленную?

– Похоже, она сущее наказание, – только и решилась добавить я.

Миссис Неттлз поставила свой утюг.

– Едва ли следует удивляться, что художники бегут за ней. Этот народ вечно ищет музу, а заканчивается все слезами. До чего же теперь глупый вид у этого парня! Он так задирал нос, говорил, что женится на звезде. Считал себя лучше других. – Она вздохнула. – А теперь вот и вам, мисс Уилкокс, приходится менять работу. Печальная история.

У меня больше не было никакого желания слушать про Джорджиану Милдмей.

– А что та актриса, которую мне предстоит одевать, Лилит Эриксон? Какая она?

Полли закусила губу. Миссис Неттлз расправила плечи и задумалась.

– Она… другая. С ней не все так просто. Держится сама по себе. От вас мне нужно, чтобы вы сняли с нее мерки. У меня на нее уходит чертова уйма времени. – Она кивнула на стену со стороны двери. – Вон те мерки – это все, что у меня есть, но они уже с год, как устарели. Пока она играла маленькие роли, мы могли обойтись тем, что есть. Но прима – совсем другое дело.

Я перевела взгляд на наброски. То были наряды времен Шекспира: бархатные туники, костюмы эпохи позднего Средневековья и шляпы с перьями. Рядом с кусками кружев висели образцы шотландской клетчатой ткани, и все они были прекраснее, чем все то, с чем мне доводилось работать раньше. Я поймала себя на том, что пыталась отгадать персонажа пьесы, не глядя на имя.

– Которые из них костюмы Лилит?

Полли отложила иглу и сняла листы бумаги со стены. Она разложила их передо мной, и я расплылась в улыбке. Им удалось подобрать материалы, которые были под стать скользкой натуре леди Макбет: тафту оттенка мха и горчицы, паутину черного кружева и похожие на змеиную чешую блестки.

– Они идеальны, – честно призналась я. – Миссис Неттлз, вы сами их рисуете?

– Да. Все задумывается и воплощается в этой комнате. Вам нужно будет с ходу взяться за дело.

– С радостью. – Хоть что‑то в моей работе я смогу полюбить. Актрисы, судя по всему, были сущим ужасом, но к этому я была привычна: знатным дамам тоже было нелегко угодить. Если я смогу проводить большую часть времени здесь, в костюмерной, создавая красивые вещи, то, в общем‑то, смогу находить в работе удовольствие.

В этот момент дверь распахнулась. В комнату вошел мужчина средних лет, картинно держа руку у лба. Он был похож на человека, которого я ожидала увидеть в театре: безукоризненно одетый, с напомаженными волосами и завитыми усами.

– Сайлас! А мы‑то думали, что с тобой приключилось.

Денди бросился на стул.

– Я не опоздал, моя дорогая Полли. Я был внизу, страдал за искусство.

Полли, глядя на меня, закатила глаза.

– Сайлас одевает Энтони Фроста, нашего ведущего актера. Сайлас, это мисс Дженнифер Уилкокс. Теперь она будет одевать Лилит Эриксон.

Он в ужасе повернулся ко мне.

– Не может быть! Она же просто копия того подлеца художника Грегори. Вы с ним близнецы?

– Нет, сэр.

– Что ж, я буду признателен, если будете напоминать вашего брата в другом отношении. Заберите, пожалуйста, эту актрису и увезите куда‑нибудь подальше!

Стало быть, дело не просто в воображении миссис Дайер; костюмеры Лилит не любили. Я ухватилась за возможность собрать кое‑какие сплетни для своего отчета.

– Почему же вам хочется избавиться от Лилит?

Миссис Неттлз качнула головой, предостерегая меня, но было поздно. Сайлас сделал глубокий вдох.

– Первый день репетиций, а она уже приглядывается к Энтони. Вы бы видели ее там, внизу, как она трогала его каждые пять секунд, висла у него на руке, будто играла любящую жену!

– Я думаю, – с запинкой произнесла миссис Неттлз, – что Лилит способна на большее, чем пытать счастье по этой части, Сайлас.

– Вы слишком хорошего мнения о ней. Вы же знаете, какие они, эти актрисы. Хлебом не корми, только дай испытать судьбу. Она их всех приручит. Нет, меня ей не провести. И такая‑то дилетантка будет играть главную роль в паре с бедным славным Энтони!

Я с интересом склонила голову набок.

– Значит, это Энтони Фрост будет играть Макбета? Какие у него костюмы?

Все умолкли. Лицо Сайласа приобрело красновато-коричневый оттенок, будто я произнесла непристойность.

– Мисс Уилкокс! Ни в коем случае не произносите этого!

– Не произносить чего? Что я сделала не так?

Миссис Неттлз неодобрительно поцокала языком.

– Ладно, Сайлас, будь помягче с бедной девочкой, она новенькая.

– Она сгубила всю постановку!

– Все не так плохо, – успокоила его миссис Неттлз. – Дело в том, что мы считаем плохой приметой произносить название этой пьесы в стенах театра, мисс Уилкокс. Будьте так добры, называйте ее «шотландской пьесой», пока находитесь в «Меркурии».

Мое замешательство, должно быть, отразилось у меня на лице.

– Но… почему?

– Это проклятье, – провозгласил Сайлас. – Пьеса проклята. Неужто вам и вправду невдомек, что вы только что натворили? Теперь на нас могут обрушиться несчастья всех мастей, которые выпустил на свободу ваш длинный язык!

Из моей памяти еще не изгладились воспоминания о «Докторе Фаусте». Возможно, именно это и произошло с Юджином Гривзом? Может быть, он умер в муках из-за того, что какой‑нибудь неосторожный костюмер брякнул название пьесы «Макбет»?

Не может такого быть.

– Я не… Я не верю в проклятья, – объявила я Сайласу настолько спокойно, насколько было в моих силах. – И если эта пьеса настолько опасна… почему ее продолжают ставить?

– Выйдите, – велел Сайлас.

Я смотрела на него, хлопая глазами. Он определенно не имел полномочий на то, чтобы увольнять меня за подобную мелочь.

– Что, простите?

– Выйдите из комнаты. На площадке три раза повернитесь вокруг себя, затем плюньте и поклянитесь самым дорогим. Постучитесь, чтобы зайти обратно. Это единственный способ остановить проклятье.

Он не мог говорить такое всерьез. Я засмеялась, но потом заметила, что все три пары глаз смотрят на меня выжидающе.

– Миссис Неттлз…

– Вам лучше сделать, как говорят, мисс Уилкокс.

Пылая от стыда, я отодвинула стул назад, вышла из комнаты и закрыла за собой дверь. Я почувствовала себя как провинившийся ребенок. По счастью, никого не оказалось рядом.

Что там сказал Сайлас? Повернуться три раза, плюнуть и поклясться? Я не могла себя заставить. Это выглядело так нелепо.

Я просто стояла перед дверью и прикидывала, сколько времени мог бы занять сей комический фарс. Люди не умирают только потому, что кто‑то произнес название пьесы!

В конце концов мне удалось справиться с одной частью ритуала. Я все же сумела дать клятву.

– Эти люди просто помешанные, – пробормотала я себе под нос и постучала в дверь гардеробной.

Глава 4

Мне не пришлось встретиться с Лилит в свой первый день. Репетиция продлилась на несколько часов дольше назначенного срока, и мне это показалось скорее благословением, чем проклятьем. В общем‑то я осталась довольна тем, как все прошло, и смогла честно ответить Филипу, примчавшемуся с фабрики с вопросом: «Ну, как ты, все благополучно?» По-видимому, он ожидал, что я буду истекать кровью, как доктор Фауст. Бедняжка такое пережил. Да и все мы.

После того как Грег забрал все наши деньги, мы были вынуждены перебраться в квартиру повыше – в мансардное помещение с наклонным потолком и пожелтевшими окнами.

В нашем жилище имелся один стол, три стула, всевозможные сундуки и заставленный глиняной посудой шкаф. Натянутая на куске шпагата простыня отделяла кровать Доркас от кроватей мальчиков. Я спала в пропахшем пылью мягком кресле. В углу, возле очага стоял умывальник с зеркалом. Уборная была общей на всех жильцов дома. Все было не настолько ужасно. У многих не было и того. Но теперь я смогу позволить себе жизнь куда лучшую, и не собиралась откладывать это в долгий ящик.

Что такое эта нелюбезность Оскара или суеверность Сайласа в конечном итоге? Я справлюсь со всем, что уготовано мне этим театром, даже с актрисой, которую боится миссис Дайер, коль скоро это позволит мне содержать семью.

Я постаралась напомнить себе об этой уверенности на следующий день возле гримерной Лилит Эриксон, где стояла, ожидая ее возвращения.

Кроме меня в коридоре никого не было, и меня поразило, что там стояла жуткая тишина, хотя во всем театре царило оживление. Стены были обиты темно-красной парчой, изрядно повыцветшей вокруг ламп. По правой стороне коридора тянулись потертые двери: на первой висела табличка с именем ведущего актера Энтони Фроста, нанесенным золотой краской, а на двери Лилит Эриксон не было ничего. Я предположила, что табличку с именем предыдущей актрисы главных ролей сняли и теперь ждали, как проявит себя Лилит, чтобы впоследствии написать на двери ее имя.

Мимо моих ног прошмыгнула мышь и исчезла в щели за плинтусом. Через несколько секунд в коридоре появилась кошка. Она плавно шествовала с высоко поднятым хвостом. Увидев меня, кошка мяукнула, сменила курс и потерлась о мои ноги.

– Здравствуй. – В тишине мой голос прозвучал неожиданно громко. Кошка снова мяукнула, я нагнулась и приласкала ее. Тут сзади до меня донесся еще какой‑то звук. Тихое постукивание. Моя рука замерла. – Киска, тут что, где‑то еще одна мышь?

Все стихло, а потом откуда‑то раздался низкий гортанный стон. Кошка зашипела и бросилась прочь.

Что‑то колотилось в дверь гримерной изнутри.

Я отскочила в сторону. Дверь тряслась. Какое‑то существо отчаянно скреблось и бросалось на деревянное полотно. У меня перед глазами мелькнул образ несчастного Юджина Гривза, корчившегося в предсмертных муках. В голове прозвучали слова Сайласа: «Теперь на нас могут обрушиться несчастья всех мастей, которые выпустил на свободу ваш длинный язык». Не может быть…

Но я принялась это делать: повернулась три раза, как он меня наставлял. Тут дверь гримерной распахнулась, и оттуда вырвалось что‑то темное и бесформенное. Я успела только вскрикнуть, а в следующий же миг оно сбило меня с ног, и я больно ударилась об пол. Что‑то мерзкое потекло мне на лицо. Я закрыла глаза.

– Эвридика! – по коридору загремел такой звучный голос, каким мог обладать только опытный актер. – Эвридика, прекрати! Сидеть.

Я открыла глаза. Надо мной нависало вытянутое лицо в облаке черных волос.

– Боже мой, – произнесло оно чуть удивленно. – Давайте-ка снова поставим вас на ноги.

Чувствуя себя ужасно глупо, я взялась за протянутую мне руку и поднялась с пола. Помогавшая мне женщина была высокой и гибкой, скорее с поразительной, нежели привлекательной наружностью и выдающимися чертами. Она показала на существо, в действительности оказавшееся обычным пуделем.

– Место, Эвридика. – Собака тут же послушалась и, поджав хвост, потрусила обратно в гримерную. Женщина покачала головой. – Даже подумать не могла, что она сможет открыть дверь. Боюсь, вам придется ее простить. Ужасные манеры.

Не слишком убедительное извинение.

– А разве не хозяин должен учить собаку манерам?

Она пошла следом за пуделем и, подняв бровь, села за трюмо.

– Полагаете, они у меня есть?

Значит, это была Лилит Эриксон. Вызывающая с первой секунды. Мне было ужасно досадно, что она увидела меня валяющейся в пыли. Это сразу поставило меня в невыгодное положение.

– Что ж, зато они есть у меня, – резко ответила я, отряхивая юбки. – Я Дженни Уилкокс, ваш новый костюмер. Рада познакомиться.

Лилит рассмеялась.

– Нет, вы совсем даже не рады! Плохую игру я вижу издалека. Бога ради, входите и прекратите эту пустую трату времени. Нам ведь обеим известно, что это брак по расчету.

В гримерной было как на кладбище. Повсюду цвели лилии: букеты и одиночные цветы, перевязанные лентой. Запах стоял удушающий. Эвридика на меня зарычала.

Лилит открыла эмалированную коробочку и бросила ей конфету, чтобы задобрить.

– Не беспокойтесь. Она опасна, только если я захочу.

Нахальная актриса была плоха уже сама по себе; а теперь мне придется воевать еще и с ее злобным питомцем. Вообще я любила собак, но эта была похожа на мистического Черного Шака из древних легенд. Могу поклясться, что она знала о том, что я пришла шпионить за ее хозяйкой.

– Мне не сказали, что у вас есть собака.

– С чего бы им говорить? Шеф только вчера дал мне выходной, чтобы я за ней съездила. – Она махнула коробочкой в мою сторону. – Мятный леденец?

Я покачала головой.

Из-за всех этих цветов в гримерной было тесно. Большую часть пространства занимали гардероб и большое зеркало. Также там имелись маленький диванчик и портняжный манекен, но они уже едва помещались.

– Так, значит, ты моя новая костюмерша, – продолжала Лилит. – По-видимому, мне нужен такой человек, хотя я всегда прекрасно справлялась сама. Обычно актриса сама выбирает себе помощницу, но миссис Дайер, как следовало ожидать, успела встрять первой. – Она многозначительно посмотрела на меня своими дымчатыми глазами. – Хм. Ты ведь ее маленькая протеже? Шеф двигает меня, а она двигает тебя, так что мы дебютируем вместе в качестве эксперимента. Как, ты сказала, тебя зовут?

– Дженни Уилкокс.

– Именно. У меня ужасная память на имена. Не обижайся, если я буду называть тебя как‑нибудь на свой лад.

Я стиснула зубы.

– Вы и в пьесах так поступаете? Называете на свой лад?

Я ожидала увидеть ее свирепый взгляд, однако она снова рассмеялась.

– Нет-нет. Полагаю, в этом‑то вся проблема и заключается. Моя голова забита сценариями, и там не остается места ни на что другое. – Свет газовых светильников вдруг сделался слабее, а затем снова вспыхнул ярче. Лилит раздраженно цокнула языком и положила в рот мятную конфету. – С ними постоянно такое творится. Поговори с кем‑нибудь, чтобы починили.

Входит ли это в мои обязанности? Я вынула из кармана мерную ленту.

– Вообще‑то я здесь для того, чтобы подгонять костюмы вам по фигуре.

У нее на лице промелькнула паника.

– Ох уж эти подлые костюмеры. Уже успели тебя просветить, что надо делать. У них же есть мои мерки.

– Им уже больше года. – Я сделала несколько шагов вперед и встала позади ее стула. – Они меняются. В особенности если вы едите много конфет, – многозначительно добавила я.

Лилит захлопала своими изящными руками.

– Браво! Я понимаю, что сделала миссис Дайер. Она услышала, что у меня начинается сенная лихорадка от кошек, и поселила одну ко мне в костюмерную.

Значит, она знала, что миссис Дайер настроена против нее; она не дура. Вероятно, Лилит в долгу не останется.

– У вас сенная лихорадка от кошек? И как же вы тут находитесь, когда вокруг столько мышеловов? Я только что видела кошку в коридоре.

– Все не так страшно; я могу находиться с ними в помещении театра. Но это станет проблемой, если эти противные создания будут заходить сюда и лазать по моим вещам. – Лилит кивнула на цветы. – При помощи Эвридики и лилий я не даю им сюда проникать. Теперь и с твоей помощью тоже.

Я посмотрела на отражение Лилит в тройном зеркале. Ее внешность и впрямь могла очаровать. Она идеально подходила на роль леди Макбет; на нее хотелось смотреть, узнавать, что она сделает дальше.

– Что ж, постараюсь, чтобы кошки не подходили к вашим костюмам, – пообещала я. – Но сначала вы должны позволить мне снять с вас мерки.

Лилит сжала губы, посасывая леденец.

– Вот ведь зануда! Неужели нельзя оставить меня в покое хоть на секунду? Хорошенький прием по возвращении домой. Лучше бы я осталась в Саутенде.

– Едва ли можно назвать обременительным снятие мерок, мисс Эриксон. Просто постойте вот здесь, а я все сделаю.

Она неохотно отодвинула стул назад.

– Вижу, покоя мне не видать, пока ты не добьешься своего. Что за проклятая неделя. Сначала я узнаю о том, что умер Юджин Гривз, а потом оказываюсь во власти мучительницы-костюмерши.

При упоминании Гривза я содрогнулась.

– Он был вашим другом? Этот несчастный актер?

Лилит повернулась на стуле и склонила свою темную голову.

– Другом, пожалуй, будет сильно сказано. Когда‑то я служила в труппе Юджина Гривза. Я глубоко им восхищалась, но работать бок о бок с таким талантом невозможно. С тем же успехом можно и вовсе не выходить на сцену.

– Да, – согласилась я, возвращаясь к тем событиям. – Да, не припоминаю, чтобы там были другие актеры.

– Ой, так ты видела, как он играет?

Я облизнула губы. Мне не хотелось навредить миссис Дайер своим рассказом о событиях, свидетелем которых я стала, но я не испытывала такого страха перед Лилит, как она.

– Я видела, как он умер.

Серые глаза актрисы расширились.

– Нет!

– Это было ужасно. Вам нужно возблагодарить свою счастливую звезду за то, что успели уйти в другой театр прежде, чем это случилось. Даже не знаю, как труппа будет работать дальше.

Некоторое время Лилит молчала. По ее лицу пробежала какая‑то легкая тень. Это было не совсем горе или страдание.

– Расскажи мне, Китти, – скомандовала она.

– Меня зовут Дженни, – поправила я.

Она махнула рукой, будто это не имело значения.

– Скажи мне, ты, случайно, не заметила у Юджина Гривза какой‑нибудь безделушки, когда он умер? Например, часов?

Эвридика глухо заворчала. Возможно, за дверью снова проходила какая‑нибудь кошка.

– Да, они у него были. – Миссис Дайер тоже упомянула эти часы с музой, но то была совершенно иного рода беседа. Странно, что Лилит заговорила сразу о них, не осведомившись сначала о последних мгновениях жизни своего бывшего коллеги, не страдал ли он, и все прочие подробности, о которых обязательно спросил бы любой человек, имеющий сердце.

В этот момент в дверь постучали. Эвридика залаяла. Прежде, чем Лилит успела ответить, в гримерную вошел мужчина. Он был уже немолод, однако прямо‑таки лучился обаянием. Одет он был безукоризненно: шелковый цилиндр и пальто с богатой отделкой каракулем. На его висках серебрилась седина.

– Вот она где, боже милостивый! Моя первая леди, моя путеводная звезда! – Он заметил меня и кашлянул. – Вы, должно быть, мисс Уилкокс. Нас не представили. – Мужчина протянул мне руку с кольцом на пальце. – Хью Дайер к вашим услугам. Все здесь зовут меня шефом.

Я пожала ему руку и отвесила реверанс.

– Рада познакомиться, сэр.

Это была ложь: знакомство с ним радовало меня не больше, чем знакомство с Лилит. С какой стати он заходит в гримерную к даме и говорит с ней в столь льстивой манере, хотя у самого дома жена и дочь?

– Я был несказанно счастлив, когда жена сказала, что нашла вас, мисс Уилкокс. Она воистину милосердна. После всего этого грязного дела с вашим братом и Джорджианой… Что ж, давайте больше не будем об этом упоминать. Мы здесь очень вам рады.

– Спасибо, сэр.

– Моя супруга, несомненно, просветила вас относительно огромной важности вашей роли? Начало карьеры мисс Эриксон у нас – это уникальная возможность. У нее выдающиеся способности. Больше, чем у любой другой актрисы из всех, что я когда‑либо встречал.

Лилит не поблагодарила, но и протеста не выразила. Она просто приняла его утверждение как факт.

Я склонила голову, что вполне могло сойти за выражение согласия.

– Не сомневаюсь, что вы в этом деле лучший судья, сэр.

– Это так, – согласился он. – Я в театре всю жизнь. Мой отец служил в театре, а до него и дед. Трагедии – мой хлеб насущный.

– А… чем же мы могли бы помочь вам сегодня, сэр? Я собиралась снять с мисс Эриксон мерки…

– О, конечно, я вам помешал. Мои извинения. Вы ведь пока не осведомлены о том, как мы тут работаем, мисс Уилкокс. Позвольте вам объяснить. – Мистер Дайер пригладил бакенбарды. – Возможно, вы не понимаете, но я некоторое время наставлял Лилит – мисс Эриксон – в актерском мастерстве. Она обучалась, как и все актеры, но на одном формальном образовании далеко не уедешь. Теперь ее учитель я.

– Понимаю.

– Мне приходится часто с нею видеться. Проводить с ней время частным образом, так сказать. – Он сделал небольшую паузу. – Нет ничего более разумного, чем постоянный обмен мыслями артиста и его наставника.

От гнева кровь застучала у меня в висках. Он, должно быть, считает, что я вчера родилась.

– Вам виднее, сэр. Но сейчас мне нужно…

– Прошу проявить снисходительность, мисс Уилкокс. Я постараюсь вторгаться к вам как можно реже. Однако же мне в самом деле необходимо обсудить с мисс Эриксон ее игру во время последней репетиции. У меня есть одна-две мысли о том, как усовершенствовать то, что упустил помощник режиссера.

Я не собиралась оставлять их одних. Если бы шеф распорядился, у меня не осталось бы выбора, но коль скоро этого не произошло, я не двинулась с места. Чувствуя себя непрошеной тетушкой-компаньонкой, я уселась на диванчик.

Прозвенел звонок. Эвридика снова залаяла.

– Уже пора, – вздохнула Лилит, поднимаясь на ноги. – Снова придется сбросить личину и перевоплотиться в леди М. Идемте со мной, мистер Дайер. Вы сможете поделиться со мной вашими мыслями по пути.

– Великолепная мысль. – Он подставил ей локоть. На моих глазах она уцепилась за него, и мое беспокойство возросло. Неудивительно, что миссис Дайер что‑то подозревала.

– Займись чем‑нибудь полезным, – крикнула Лилит, повернувшись ко мне вполоборота. – Погуляй с Эвридикой, пока меня не будет. Наполни коробку мятными конфетами. Да, и не забудь про свет, хорошо? – Я открыла рот, но сказать ничего не успела. – Премного благодарна, Китти.

Дома меня ждала записка от миссис Дайер. Распоряжения оказались краткими и загадочными.

«Завтра. Ложа 6. Три пополудни». Ни подписи, ни даты с адресом.

Доркас заглянула мне через плечо.

– А она чудачка, правда? Твоя новая хозяйка.

– Они все такие, – призналась я. – Даже чуднее Филдингов, а это о чем‑то да говорит.

Ложа под номером шесть находилась на главном ярусе: одно из уединенных местечек, предназначавшихся для богатых посетителей. Я дернула за ручку двери с позолоченным косяком, но она оказалась заперта. Миссис Дайер открыла через секунду и заговорщически посмотрела в обе стороны коридора.

– Осторожность не помешает, – тихо проговорила она. Мне пришло в голову, что она играет в шпионку, причем с тем же удовольствием, что играла в убитую горем поклонницу Юджина Гривза.

Рассудив, что на горизонте чисто, она впустила меня в ложу и заперла дверь. Обстановка в шестой ложе была шикарной: дававшие приглушенный свет лампы, бархатные кресла с латунными заклепками и турецкий ковер. Миссис Дайер расправила юбки и села. Она по-прежнему была в черном.

– Ну что, как тебе нравится? Довольна ли ты своей новой должностью? Надеюсь, в костюмерной тебя хорошо приняли. – Она, как всегда, улыбалась своей дежурной широкой и немного неуверенной улыбкой. Но в глазах читалось нетерпение. Ей хотелось знать не обо мне. Она жаждала собранных мною слухов.

– Приняли хорошо, мадам, – честно ответила я. – Мне нравится работать в таком окружении. Кое-кто из рабочих держится отстраненно из-за брата, но этого следовало ожидать.

– А… твоя актриса? Ты ведь с ней познакомилась? Успела составить мнение о ней?

Здесь я тоже могла быть честна.

– Она мне не нравится.

На ее лице отразилось облегчение.

– Конечно, не нравится! Ведь ты девушка умная. Ты не представляешь себе, как сильно мне хотелось поговорить об этой особе. Порой даже боялась, что схожу с ума от своих подозрений. Но я ведь не ошиблась? В ней есть что‑то… неестественное. Странное, не свойственное женщине. Этот громкий голос… – Миссис Дайер содрогнулась.

Едва ли все обстояло настолько плохо. Конечно, Лилит тщеславна и самоуверенна – это, полагаю, свойственно большинству женщин ее профессии. Но ее лукавство и вызывающее поведение – не могла же она в самом деле считать, что меня зовут Китти, даже если действительно плохо запоминает имена. Совсем ничего общего с Дженнифер.

– Она заставляет меня бегать за собой, чтобы я могла снять мерки. Другие костюмеры говорят, что она вела себя так же и до летнего перерыва. – Я умолкла. Миссис Дайер просила меня говорить без утаек, но все же она была дамой благородного происхождения. Мне показалось бестактным открыто заявлять о беременности. Возможно, было бы лучше подвести ее к этой мысли намеками. – Это кажется мне подозрительным. С чего бы ей избегать снятия мерок? Ей ведь наверняка хочется, чтобы костюмы сидели по фигуре и хорошо смотрелись?

– Как интересно. До того, как Хью взял над ней покровительство, она одевалась сама. – Миссис Дайер задумалась. Глаза ее округлились. – Дженнифер, ты думаешь, она скрывает под одеждой какую‑нибудь жуть? Ужасный шрам или уродство?

Я оказалась права: миссис Дайер была так же наивна, как и большинство представительниц ее класса. Она осталась глуха к моим намекам. Надо было выразиться прямее.

– Лилит может скрывать волдыри. Я узнала, что у нее бывает сенная лихорадка от кошек. Но больше я обеспокоена тем, что в свете всего рассказанного вами о ее нравах…

– Говорят, – перебила меня миссис Дайер, – что у ведьм на коже бывают отметины.

Все, видимо, будет сложнее, чем я думала. Я облизнула губы.

– Возможно, это так. Но меня больше заботит, что Лилит строит глазки шефу и что, как говорит Сайлас, она старается обворожить Энтони Фроста. Сайлас считает, что она просто-напросто хочет соблазнить ведущего актера.

Миссис Дайер переполняли чувства.

– Вне всяких сомнений. Она пытается опутать Энтони своими чарами, как опутывала Юджина Гривза. Ты знала о том, что она взяла и ушла из театра бедняги так же внезапно, как Джорджиана ушла от нас? Прежде всего, именно поэтому у меня и возникло желание за ней приглядывать. Если она предала Юджина Гривза, то может предать и нас.

Я вздохнула. Значит, и об этом ей уже было известно. Чего еще она ждет от меня? От моих наблюдений не будет никакого толку, если она сама не способна ни на какие выводы. К тому же я не располагала никакими доказательствами того, о чем подозревала; только цинизм, порожденный горьким опытом.

– Но, Дженнифер, я бы хотела попросить тебя еще об одном одолжении. – Она достала записную книжку и вынула из нее газетную вырезку. – Надеюсь, ты не сочтешь за чрезмерную дерзость.

Вырезка оказалась объявлением об аукционе. В ней говорилось, что Юджин Гривз умер и у него не осталось ближайших родственников. Поэтому все его имущество продается с молотка. «Среди прочих ценных предметов лот содержит изысканные часы, которыми актер владел более двадцати лет и без которых не выходил на сцену…»

Меня передернуло, по спине побежали мурашки.

– Вы желаете, чтобы я сходила на аукцион?

– Нет, не пугайся! У меня и в мыслях такого не было, аукцион не место для юной леди. Нет, я просто хочу, чтобы ты подбросила это в кабинет Хью, куда‑нибудь, где он точно наткнется на эту заметку. Понимаешь, скоро наш юбилей, – продолжила она. – Двадцать лет в браке. Я хочу оставить ему подсказку о том, что мне хотелось бы получить в подарок… Так что, возможно, ты поможешь мне подтолкнуть его в нужном направлении?

Такой подарок вряд ли можно было бы назвать верхом романтичности. Мне приходилось слышать о туристах, которые едут на поля сражений и разбирают на сувениры кости или зубы; здесь, на мой взгляд, было что‑то похожее. Я не удержалась и спросила:

– Вам правда хочется получить часы покойного на годовщину свадьбы?

Ее лицо прибрело мечтательное выражение.

– Ах, ты не понимаешь. На пьесе Юджина Гривза я познакомилась с Хью. Мы влюбились друг в друга на почве восхищения талантом актера, и муж купит мне эти часы в знак того, что наша связь вечна.

Стала бы она говорить такое, если бы слышала нежности, которыми ее муж осыпал Лилит?

– Я не могу описать тебе, как много значит для меня владение предметом, который вдохновлял самого Юджина Гривза… Это самый исток моей любви к театру и потом уже к Хью! Не так уж мрачно, правда?

Лучше бы она сделала это сама. У нее, несомненно, гораздо больше причин и возможностей заглянуть в кабинет шефа. Но я по-прежнему оставалась новенькой, и мне по-прежнему хотелось ей угодить.

– Если посмотреть на это так, как вы говорите, то нет. Я постараюсь подложить это в его кабинет, мадам.

– И даже не думай, что я прошу тебя об одолжении и ничего не предлагаю взамен. Вот. – Она вытащила кремового цвета карточку и подала мне. На ней было имя доктора и фраза «Королевская ортопедическая больница».

– Для брата, – пояснила она.

Это было то самое место, куда мы хотели отправить Берти устранять его врожденный дефект и на что собирали деньги. В наши дни медицина творит чудеса, но за чудеса надо платить.

– Надеюсь, я не выхожу за границы дозволенного, делая это предложение. Но мне посчастливилось иметь знакомство с парой членов правления этой больницы. Им, конечно, потребуется осмотр. Этот врач будет вас ждать. Как только он установит, какого рода лечение вам необходимо, я с радостью его оплачу.

Я не могла произнести ни слова. Обязательство тяжкой ношей легло на мои плечи. Она была добра, очень добра, но я почувствовала, что задыхаюсь.

– Я… спасибо, мадам. Большое вам спасибо. Это… меняет жизнь. Как же я могу принять…

Она заставила меня замолчать.

– Пожалуйста. Я не вижу смысла в обладании богатством, если его нельзя использовать кому‑нибудь во благо.

После этого мне уже не удалось собраться с силами, чтобы рассказать ей, как шеф увивался за Лилит.

– Может, все это вполне безобидно, – убеждала меня Доркас тем же вечером, когда остальные уже уснули.

Я тихо усмехнулась со своего кресла.

– Значит, не так уж безобидно. Но ты же понимаешь, о чем я. Лилит может дергать вашего шефа за ниточки, не имея серьезного намерения с ним спать.

Это походило на правду, но все равно было мне не по душе.

– Надеюсь. И надеюсь, что Лилит не беременна. Может, миссис Дайер и эксцентрична, и впадает в крайности, но она добрая. Мне не хотелось бы видеть ее сломленной и униженной, как… – я осеклась.

Доркас плохо помнила то время, когда от нас ушел па. Ей было только пять или шесть лет. Мы с Грегори уже понимали, что происходит, и видели, как убивалась мама. Я никогда не забуду ее, такую одинокую, с большущим животом. Мы не высказывали этого вслух, но втайне считали, что нога Берти получилась изуродованной из-за этого потрясения. Она была так уязвлена папиным поступком, что это повредило малышу, которого она носила.

– Держи рот на замке, пока не разберемся с ногой Берти, – посоветовала мне Доркас. – Расскажешь миссис Дайер всю правду потом. Узнав про эту женщину, она тут же выбежит прямо на сцену. Для нас лучше, чтобы она сохраняла здравомыслие и сначала помогла нам с лечением.

Совет был весьма разумным. Я, не мигая, смотрела в скудно освещенную комнату. Филип похрапывал, обняв одной рукой Берти. Это был мой мирок, мои родные, которых я должна была защитить. Не стоило рисковать их благополучием ради одной богатой леди, которая вышла замуж за недостойного человека.

– Ты права, – прошептала я. – Ты права. Я не стану ей говорить. Пока.

Глава 5

Пусть из меня получилась плохая шпионка, но справиться хотя бы с работой костюмера я была намерена. Моей миссией стало получение мерок Лилит.

Мы с Сайласом спускались из костюмерной в гримерные ко времени, когда актеры должны были вернуться с репетиции. Я намотала мерную ленту на руку, как боксер забинтовывает костяшки пальцев перед боем.

– Что‑нибудь посоветуете? – спросила я у него.

Сайлас пожевал ус.

– Милая моя девочка, я одеваю Энтони сколько себя помню. Этот человек кроток, как агнец. Мне просто никогда не приходилось работать с такими сложными людьми, как… она.

Он еще не закончил говорить, а актеры уже появились в конце коридора. Рука Лилит покоилась на согнутой в локте руке аристократичного мужчины с квадратным подбородком, который, по-видимому, и являлся Энтони Фростом. Остальные актеры шли за ними, как гости на свадьбе за женихом и невестой. Лилит обаятельно улыбалась, глядя снизу вверх на своего главного партнера по пьесе. В нем совсем не было того чванства, что присутствовало у шефа. Энтони опустил глаза, по-видимому, польщенный или даже сконфуженный честью, которой был удостоен. Потом он заметил костюмеров. И порозовел.

– Добрый день. Не ожидал увидеть вас так рано, старина.

– Ясное дело.

Энтони осторожно высвободился из захвата Лилит.

– Эти костюмы целая проблема, не так ли? Кажется, у меня не получается от недели к неделе удерживать толщину талии без изменений. Что у нас сегодня, мой добрый друг? Снова расшитый серебром дублет с разрезом?

Сайлас кивнул, поглаживая перекинутую через руку вещь. Выражение его лица было напряженным, будто он не желал сболтнуть лишнего.

Лилит, глядя на меня, закатила глаза.

– А ты, я вижу, здесь для того, чтобы снова мучить меня своей мерной лентой. Что ж, делай, что хочешь. Я готова.

Такого я не ожидала. Меня почти расстроило, что она сдалась так легко, но дареному коню в зубы не смотрят. Я открыла дверь ее гримерной.

– Только после вас.

Эвридика спала. При появлении хозяйки она застучала хвостом по стене. Я закрыла дверь и принялась разматывать ленту. От запаха лилий мне уже становилось дурно.

– Встаньте, пожалуйста, смирно, мисс Эриксон. Мне нужно, чтобы вы расставили руки в стороны.

– Ты говоришь, как настоящий тюремщик. – Она разогнулась, перестав гладить собаку, но руки плотно сложила на груди. – Я могу сделать это и сама. Оставь свою ленту и листок там, и я исправно запишу все с точностью до дюйма. Клянусь.

Я запротестовала.

– Не говорите глупости! Это моя работа. Мне за это платят.

– В таком случае я делаю тебе одолжение. – Светильники мигнули. Лилит глянула на них. – Разве ты не собиралась что‑то предпринять, чтобы их починили?

Может, я теперь и не соберусь. Может быть, так и оставлю их, чтобы мигали дальше и раздражали ее.

– Позабочусь о лампах после того, как дадите мне себя измерить. Ну давайте же, довольно тянуть время. Или вам есть что прятать?

Лилит засмеялась, но получилось нервно и фальшиво.

– Разумеется, нет.

– Тогда встаньте и поднимите руки. – Она нехотя встала передо мной. Я обошла ее сзади, собираясь развязать шнурки на платье. – Нам надо определить, какое нижнее белье вы наденете под костюм, – сообщила я ей. – От этого будет зависеть, как он будет сидеть на вас. Если хотите, мы можем вшить в платье побольше косточек во время ваших перерывов на отдых.

– Я надену все то же, что и сейчас. И я тебе сказала, что готова и вся в твоем распоряжении, Китти.

Я резко дернула за шнурок.

– Меня зовут Дженни.

– Это возможно. Но у тебя есть коготки, и от одного твоего вида я покрываюсь мурашками. Так что кто же ты еще, как не кошечка Китти?

В другое время я бы вспыхнула, но сейчас прекрасно понимала, чего она добивается. Отвлечь, сбить с мысли. Это побудило меня еще быстрее снимать с нее одежду слой за слоем. Лилит была не из скромниц – в самом‑то деле, она ведь актриса; ее осторожность означала только то, что она определенно что‑то скрывает, и мне показалось, я знаю, что именно.

Я стянула с ее плеч платье, позволив ему соскользнуть на пол. Под ним у нее оказалась сорочка и туго зашнурованный жесткий корсет. Поверх в районе талии и груди она намотала нечто вроде бинтов. Она напомнила мне мумию из Британского музея.

– Что это такое?

– Это для сохранения силуэта, – оправдывающимся тоном пояснила Лилит.

Я приступила к измерению. Ноги у нее оказались полнее, чем я предполагала. На одной голени выступили сосудистые звездочки. Будь здесь миссис Дайер, она бы причислила эти несовершенства к ведьминским отметинам.

Лилит стояла как деревянная, когда я отпустила мерную ленту и принялась записывать цифры. Некоторые из них значительно отличались от предыдущих замеров. Костюмы были бы малы.

Обмеряя талию, я заметила, что один из бинтов ослаб, но, когда потянулась к нему, чтобы снять, Лилит вздрогнула.

– Не тронь меня! – вскрикнула она.

– Не трогаю! Успокойтесь. Здесь бинт плохо держится. – Я нахмурилась, увидев цифру на мерной ленте. Все подтверждало мои подозрения. – Вам точно необходимо обматываться всем этим? Корсет хорошо поддерживает ваши формы. Из-за всей этой обмотки талия у вас получается гораздо толще.

– Все, довольно, – сердито объявила Лилит. – Я пришла сюда не для того, чтобы мириться с твоей дерзостью и чтобы ты обзывала меня толстой. – Она попыталась отстраниться, но мерная лента еще оставалась у нее на талии.

Я схватила ее за плечо.

– Подождите! Я еще не закончила. – Мы начали бороться, пытаясь отвоевать друг у друга мерную ленту. – Лилит, что вы делаете? Отдайте! Что, черт возьми, с вами такое?

Бинты начали разматываться. Лилит вырвала у меня из рук мерную ленту и подняла высоко над головой.

– Не отдам, – завопила она. Глаза ее стали бешеными от отразившегося в них отчаяния. – Уходи! Оставь меня! Эвридика, ко мне!

Собака подалась вперед, обнажив клыки. И тут мой крутой нрав взял верх. Сначала какая‑то актриска украла у меня брата и разрушила мою жизнь, а теперь еще одна собирается лишить меня самой высокооплачиваемой работы, что когда‑либо выпадала на мою долю. Она ведь считала меня кошкой? Так я покажу ей свои коготки.

Я царапнула ее ногтями по груди. Бинты, насквозь влажные, слетели с Лилит. Она вскрикнула и попыталась прикрыться, но опоздала. У меня было двое младших братьев и сестра, поэтому я сразу распознала в пропитавшей бинты жидкости грудное молоко.

– Ты кормящая мать! – бросила я ей. Это было не совсем то, о чем я думала; я предполагала, что она скрывает состояние беременности, а не то, что была беременна в прошлом, но бесчестие от того меньше не становилось. – Родила ребенка и пытаешься это скрыть!

Глаза Лилит сверкали.

– Думаешь, мне есть какое‑то дело до твоего осуждения? Люди воротили от меня носы с момента моего появления на свет.

– Ты давала им повод?

Этот последний удар стал ошибкой. Лилит схватила меня за руку с такой силой, что я почувствовала, как смещаются мои кости. Она клонилась вперед до тех пор, пока ее бледное лицо не остановилось в считаных дюймах от моего.

– Если ты осмелишься обмолвиться об этом хоть единым словом… Если побежишь к миссис Дайер…

В тот момент она походила на ведьму и продолжала надвигаться на меня. Где‑то позади слышалось рычание Эвридики. Лилит стискивала меня все сильнее и сильнее. Это была моя правая рука. Та, которой я шью, мое средство к существованию.

– Мне больно!

– Так и должно быть. Если хотя бы намекнешь на то, что увидела, тебе придется горько об этом пожалеть. Тебе ясно?

Я слабо кивнула.

– Я спросила: тебе ясно?

– Да!

Прошипев это, она отпустила меня и отпрянула. Я прижала свою несчастную руку к груди.

– Хорошо. А теперь убирайся. И забирай с собой свои чертовы измерения.

По моим щекам потекли слезы боли и унижения. Как она смеет? Борясь с инстинктивным желанием наброситься на нее, я отшвырнула ногой собаку и подхватила свою карточку с мерками. Распарывать швы раздавленными пальцами будет сущим мучением.

– Я не скажу никому в костюмерной, что ты шлюха, – припечатала я. – Скажу, что ты просто разжирела.

Неудачный выстрел на прощанье, но на лучшее в таком состоянии я была не способна. Я поспешила убраться из гримерной, пока она не натравила на меня свою псину. Как только дверь за мной закрылась, я прислонилась спиной к стене. Мне придется сообщить миссис Дайер сейчас. Я должна. Именно ради этого меня и взяли на эту работу. Но что тогда сделает со мной Лилит?

– Мисс Уилкокс! Девочка моя дорогая, что произошло? – Из гримерной Энтони как раз появился Сайлас, и сам актер тоже был рядом с ним.

Я вытянула руку. Она выглядела помятой. Я молила Бога, чтобы ничего не было сломано.

– Произошел несчастный случай, – пролепетала я, ругая себя за то, что голос получился таким слабым. – Я поранилась.

– Займитесь ею, дружище, – поторопил Сайласа Энтони. – Я справлюсь и сам. У вас же наверху есть лекарственные мази и прочее?

– Да-да, есть. О звезды и подвязки! ⁵ – Кудахтая надо мной, Сайлас положил руку мне на плечо и повел обратно в костюмерную. Я не привыкла к сочувствию. Обычно я всегда заботилась о себе сама.

– Желаю скорейшего выздоровления, мисс, – крикнул нам вслед Энтони.

– Это она сделала, – прошептала я Сайласу, опираясь на него. – Это Лилит. Она нарочно это сделала.

Все, что мне требовалось в тот момент, это его возмущенное выражение лица.

– Как по мне, – тихо сказал он, – так с этой плутовки давно пора спесь сбить.

* * *

Миссис Дайер велела мне ждать следующей записки, но я горела желанием помчаться к ней домой и выложить всю правду сей же момент. На этой неделе Доркас должна была вести Берти на консультацию, так что, возможно, все же лучше подождать? Я никак не могла решить. Чиркнув Лилит по груди, я не только сорвала с нее бинты; во мне всколыхнулись старые чувства, которые я очень надеялась забыть.

Насколько я помнила, проблемы начались с симпатичного личика. Сначала это была просто соседка, женщина, которая мне даже нравилась. Она приносила мне сладости, весело стирала одежду бок о бок с ма, пока мы, дети, играли. Конечно же, я заметила, как па ей улыбается, мы все это заметили. Она была обаятельна, ей-богу.

Бедная ма не могла с ней тягаться. И, видимо, чувствовала это. Когда эти двое сбежали, она сразу сдалась, махнула на себя рукой. Даже очаровательная мордашка новорожденного сына не помогла ей выйти из депрессии; фактически трудные роды исчерпали тот небольшой запас сил, что у нее оставался. Я не отступлюсь от мнения, что мама умерла от горя.

Никогда в жизни не поверила бы, что Грегори тоже может сбежать, но, взглянув на его любовницу Джорджиану Милдмей, я поняла, что она из того же теста: глазу люба, уху сладка и умеет наводить чары. Яблоко от яблони не далеко падает. Шеф, видимо, имел ту же слабость.

Правда уничтожит миссис Дайер. Вместе с ее надвигающейся годовщиной свадьбы… Однако же мысль о том, что она так и останется одураченной пребывать в неведении, приводила меня в ярость. Она была добра ко мне. Должен же быть какой‑то способ ей помочь?

Я поняла, что брожу неподалеку от кабинетов в надежде ее увидеть. Но на глаза мне попался лишь Оскар, который, ссутулившись, тащил на плече моток веревки. Он уставился на меня.

– Что это вы здесь ошиваетесь? Почему прячетесь за углом?

– Просто так.

Он сузил свои темные глаза.

– Я вам не верю. Что‑то вы задумали. Бог знает, почему миссис Дайер считает, что вашему семейству можно доверять.

У меня перехватило дыхание. Откуда столько злобы?

– И что мы такого плохого вам сделали?

– Что вы сделали? – повторил он. – И у вас еще хватает наглости стоять и спрашивать, что вы такого сделали?

Я не была настроена на спокойную беседу. Меня саму распирало от ярости.

– В последний раз, когда я вас видела, вы были другом Грега. Теперь он сбежал, а вы ведете себя так, будто это вы от него пострадали! Он обчистил нас, оставив без гроша, понимаете? По его милости я потеряла работу горничной. Ума не приложу, каким образом он мог обойтись с вами еще хуже и отчего вы вините в этом меня!

Мои слова, видимо, обескуражили Оскара. Он схватил меня за руку и оттащил подальше от кабинетов, где мы своим разговором, несомненно, мешали работать.

– Так вы не знали?

– Не знала чего?

– Я думал… – Он нахмурился. – Та драгоценность. Я думал, это вы ее украли для него. Стащили у хозяйки, чтобы он ее продал.

Я нервически усмехнулась.

– Вы полагаете, я стала бы рисковать собственной шеей ради того, чтобы Грег уехал в Америку со своей любовницей? Оскар, это Грег и украл драгоценности у мисс Филдинг. Он пришел в дом, якобы ко мне, а потом обошелся со мной подобным образом. Мне еще повезло, что я не оказалась в тюрьме. Мне повезло, что никто не смог ничего против меня показать.

– О как, – произнес он не вполне сообразно услышанному. – Я… Мне жаль. Я думал, вы с ним заодно.

– Что ж, это не так. Я осталась в дураках, как и все остальные, а заодно вылетела с работы без рекомендаций. А сейчас ношусь вокруг миссис Дайер и пытаюсь попасть в кабинет к шефу, чтобы оставить там эту дурацкую вырезку. – Здоровой рукой я достала заметку об аукционе. – А ваши обвинения мне в самом деле невыносимы.

Оскар скорчил гримасу.

– Простите. Я… Подождите. Для чего вам нужно в кабинет шефа?

Я показала ему заметку.

– Я должна оставить это у него на столе. Миссис Дайер хочет намекнуть ему, чтобы он купил ей на годовщину свадьбы карманные часы Юджина Гривза.

Правда, что это теперь изменит? Как она тогда выразилась? «Вечная связь». Бедная, несчастная женщина.

Оскар тихо присвистнул.

– О вкусах не спорят. Мне бы и в голову не пришло носить эти часы. Вы слышали о том, как умер Юджин Гривз?

– Я это видела.

– Не может быть!

– Мы сидели на балконе, когда это произошло. Вы себе не представляете, сколько там было крови.

– О как, – снова сказал он. – Я слышал об этом человеке странные вещи. Он был талантлив, но… скажем, если бы у меня был театр, на работу я бы его не взял.

– Да и меня бы тоже не взяли, это ясно.

– Послушайте, мне правда очень жаль. Я был с вами резок. Я боялся… – он не договорил и закусил губу. – Я исправлюсь. Позвольте, помогу вам попасть в кабинет шефа. Но вы должны поклясться, что не собираетесь ничего украсть.

– Я не ворую!

– Хорошо. – Оскар поправил моток веревки на плече. – Я выманю его оттуда и покараулю снаружи, а вы незаметно зайдете. Только быстро.

Я кивнула. Мне было интересно, что он собирался сказать перед тем, как заговорил про кабинет, но я не могла упустить возможность и не воспользоваться предложенной помощью. Сделаю для миссис Дайер хотя бы это, пусть даже в свете мужниной измены это всего лишь мелочь.

Отвернувшись от меня, Оскар подошел к кабинету шефа и постучал в дверь. Я по-прежнему стояла за углом.

– Да? – раздался голос шефа.

– Прошу прощения, сэр, – ответил Оскар. – Вас спрашивает мисс Эриксон.

– В самом деле? Что случилось?

– Она не сказала. Но попросила меня привести вас.

Стало быть, это уже не секрет. Даже Оскар знает, что шеф на побегушках у Лилит. Неужели миссис Дайер единственная, кто до сих пор пребывает в неведении?

– Уже иду.

Я услышала, как начищенные до блеска туфли шефа застучали по полу, торопливо удаляясь. Высунув голову из-за угла, я увидела, что Оскар стоит один.

– Идите же, – поторопил он. – Быстрее.

– Я мигом.

Я прокралась в кабинет. Там стоял запах кожи и чернил. На письменном столе с задвижной крышкой были беспорядочно навалены письма, театральные программки и сценарии. И как, по мнению миссис Дайер, я могу быть уверена, что он заметит вырезку среди всего этого?

По наитию свыше я подошла к вешалке для верхней одежды. На ней бесформенными складками висело пальто шефа. Я запустила здоровую руку в карман пальто. Там тоже обнаружились какие‑то бумажки, одна из которых на ощупь была плотной, как карточка. Я вытащила их из кармана, решив сунуть заметку об аукционе в середину стопки, но тут мое внимание привлекла фотография.

Это была виньетка размером с визитную карточку. Ребенок, сидящий на коленях, должно быть, у своей матери. Женщина была с головы до пят укутана в темную материю, даже лица видно не было. Эффект получился жуткий, будто бедный малютка угодил в лапы старухи-смерти с косой. Но это было не так. Женщиной, видимо, была Лилит: ребенок унаследовал ее густые черные волосы. Я почувствовала пустоту внутри. Фотография была доказательством. Перевернув карточку, я увидела отпечатанные на обороте место съемки и дату. Саутенд-он-Си, этот же год.

Гастролирует с группой актеров? Вздор!

Следует ли мне показать это миссис Дайер? Я подумала о маленькой Рейчел, прекрасно зная по себе, как тяжело ребенку пережить боль разлуки.

В коридоре кашлянул Оскар. Я слишком задержалась. Торопливо сложив бумаги, я сунула их обратно в карман пальто. А фотографию – в собственный карман.

– Что вас так задержало? – спросил Оскар, когда я выскочила из кабинета.

Я покачала головой.

– Ничего. Спасибо за помощь. Увидимся.

Когда миссис Дайер только наняла меня шпионить, я не верила всерьез, что смогу что‑нибудь раскопать. Но теперь мне придется отдать ей эту фотографию и разбить ее сердце.

Что будет, когда она узнает? Возможно, она уволит Лилит, возможно, отменят пьесу… и что тогда будет с моей работой? Миссис Дайер обещала меня опекать, но сможет ли она сдержать свое обещание, если расстанется с мужем? Или она будет держаться за него ради приличий?

Я не видела ничего вокруг и не заметила идущего навстречу шефа, пока он не окликнул меня по имени. Я замерла как вкопанная.

– Мисс Уилкокс, – повторил он, и от звука его голоса по коже у меня побежали мурашки.

– Да, сэр? – выдавила из себя я.

– Я искал вас. У меня только что был разговор с мисс Эриксон.

Чтоб мне провалиться! Она, наверное, рассказала ему о том, что я увидела, пока снимала с нее мерки. Я молчала.

– Мисс Эриксон была обеспокоена вероятным разногласием между вами, касающимся определенного… состояния ее здоровья. – Тут же появилась свойственная ему легкая усмешка, столь неопределенная и привычная, что не означала совершенно ничего. Мне хотелось вырвать у него из рук модную трость и отходить его как следует. – Но я заверил ее, что поводов для беспокойства нет. «Мисс Уилкокс разумная молодая женщина, – сказал я ей. – Она войдет в положение».

– Я прекрасно понимаю, – пробормотала я.

У него не хватило такта даже на то, чтобы принять сконфуженный вид.

– Буду вам признателен за благоразумие в этом деле, мисс Уилкокс.

Я усмехнулась.

– Насколько именно вы будете за это признательны, сэр?

– Простите?

– Как вы оценили бы свою признательность в цифрах? – Я вперила в него свой взгляд.

– Ого! – Шеф вскинул брови, будто увидав впечатляющий фокус в чьей‑то гостиной. – Я понял. А вы сообразительны, не так ли? – Он порылся в кармане жилета и протянул мне маленький кошелечек. – Теперь вы еще больше мне нравитесь. У девушки должно быть разумение.

Где‑то в груди закололо чувство вины. Я взяла кошелечек и сунула в карман, туда, где уже лежала фотография.

– Моя жена в вас не ошиблась, мисс Уилкокс. Я думаю, вы станете ценным работником.

Это меня разозлило.

– Не думаю, что следует пятнать этим имя миссис Дайер.

Маска веселости спала с его лица. Со своей сединой на висках он напоминал старого волка.

– Да. В самом деле, не следует. И я намерен полностью оградить ее от этого дела. А если не получится… Если какие‑нибудь слухи просочатся… – Он наклонился вперед, и я уловила запах сигарного дыма от его дыхания. – Я буду точно знать, кто тому виной. Верно?

Глава 6

Я несла вниз готовые костюмы, осторожно, как новорожденных младенцев. Миссис Неттлз сказала, что платья по-настоящему оживают, только когда их надевают; севшее по фигуре и слегка испачканное платье играет роль само по себе. Но мне не хотелось, чтобы на наши прекрасные творения даже ветер дул. Я потратила столько времени, расставляя платья больной рукой. Хватит уже того, что их будет марать эта наглая девка.

– Дженнифер! Вот ты где. Боже, какая прекрасная работа!

– Миссис Дайер. – Конечно, она оказалась здесь ради премьеры. Я не видела ее с момента своей ужасной находки. Она не написала, а я, видит бог, оттягивала неизбежное, как только могла. И теперь эта встреча с ней огорошила меня, словно удар обухом по голове.

Они с Рейчел были в одинаковых платьях нефритового цвета. И если у девочки оно было простым, то у миссис Дайер открывало плечи и тонкие ключицы. Изумрудное колье скрывало мелкие морщинки на шее. Ее светло-каштановые волосы ниспадали на спину тугими вертикальными локонами. Она выглядела такой хрупкой, такой утонченной, что мне захотелось заслонить ее собой, как наши костюмы.

– Прости, что не уделяла тебе внимания, – улыбнулась она, поглаживая Рейчел по голове. – Совсем закрутилась с делами. Вся эта подготовка… Но нам надо о многом поговорить.

Я буравила взглядом пол.

– Да, мадам. Непременно.

– Не буду тебя задерживать, вижу, что ты сейчас занята. Ты ведь придешь на банкет в зеленом зале после премьеры?

– Там будут танцы! – пискнула Рейчел.

Я постаралась улыбнуться малышке.

– Не знаю, мадам. Ведь дома меня будет ждать Берти…

– Ах да, юный Альберт! У меня совсем вылетело из головы. Дженнифер, доктор написал мне и сообщил прекрасные новости. Осмотр показал, что его можно прооперировать, надрезать пяточное сухожилие на больной ноге. Лечение небыстрое; твоему брату придется носить шины и заново тренировать мышцы. Но, насколько я разбираюсь в таких делах, парнишка сможет лучше двигаться и в будущем его нога будет почти нормальной! Разве это не чудесно?

Это действительно было бы чудесно. Это стало бы просто благословением Божьим, кабы не съедающее меня чувство вины. Она принесла мне такие добрые вести, а что я должна сообщить ей в ответ?!

– Даже не знаю, что сказать, миссис Дайер. Я и не думала… Злые языки записали Берти в калеки с самого рождения. А теперь у него появился шанс.

Миссис Дайер снисходительно кивнула. Она поняла, что от переполнивших чувств я лишилась дара речи.

– Неважно, мы еще поговорим об этом на банкете. Скажи, что придешь.

– Что ж…

– Приходите! – эхом повторила Рейчел, глядя на меня такими же, как у матери, глазами.

– Хотя бы на полчасика, – уговаривала миссис Дайер. – Завтра наша годовщина, и по этому случаю мы угощаем всех работников шампанским «Моэт». Приходи, нам на праздновании будет тебя не хватать.

Как я могла отказать, когда она делала для Берти такое?

– Хорошо. Только ненадолго.

Рейчел захлопала в ладоши. Она бы этого не сделала, если бы знала, что за новости я хочу сообщить и что они способны испортить ей будущее.

Я показала на костюмы.

– Мне надо идти.

– Да! Да, конечно. Твой первый спектакль. Ни пуха ни пера!

Мне хотелось подвернуть лодыжку, провалиться в люк – все что угодно, только бы не идти на этот несчастный банкет, где все‑таки придется рассказать правду.

Дирижер был уже в оркестровой яме. Гудели струны, музыканты настраивали инструменты. На авансцену вышел фонарщик и начал зажигать рампу, а второй тем временем при помощи длинного шеста зажигал люстру. В любую минуту начнут пускать зрителей.

За кулисами то с гримом, то с утюгами носились костюмеры. Статистки причесывали друг друга, до меня донесся густой бас пробовавшего голос Энтони Фроста.

Как только я открыла дверь, залаяла Эвридика. Лилит на меня не посмотрела. Она сидела возле туалетного столика, перед ней лежала роль, и ее губы двигались, беззвучно произнося слова. Она повторяла длинный первый монолог своего персонажа, когда леди Макбет падала на колени и просила вмешательства не руки Божьей, а помощи демонов ради достижения своей цели.

– Уместно, не так ли? – съязвила я. – «Припав к моим сосцам не молоко, а желчь вы пейте»?

Она бросила на меня пристальный и сердитый взгляд.

– Я думала, Хью заплатил, чтобы ты попридержала свой язык.

Теперь уже «Хью»? Больше не нужно притворяться и называть его шефом.

– Он заплатил, чтобы я не говорила о твоем грязном секрете за пределами этой комнаты. А то, что я говорю тебе, не обсуждалось.

Лилит фыркнула.

– Сегодня у меня дебют в главной роли. Ты хоть себе представляешь, сколько я работала, чтобы этого добиться? Я не позволю какой‑то мерзавке испортить своими насмешками мой триумф. Возьми на вечер выходной, Китти. Я лучше сама оденусь.

Я слишком долго трудилась над этими нарядами, чтобы отдать все приготовления в чужие руки. Лилит не знала, как правильно встряхивать юбки и как расправить круглый плоеный воротник, чтобы он расходился ореолом на шее.

– Вот уж и нет. Тебе от меня не отделаться, а мне – от тебя. Ничего не попишешь.

Она подняла подбородок.

– Что ж, прекрасно. Делай что хочешь, я не боюсь.

– Дай-ка загримирую тебе лицо, пока разогреваются щипцы для завивки волос. Платье надену в последнюю очередь.

Лилит откинулась на стуле.

– Предупреждаю сразу: я буду придираться к каждой мелочи. Не вздумай выставить меня дурой на сцене.

Об этом я и не думала. Можно было бы подоткнуть юбки, выставив напоказ ее панталоны, или посадить в шляпу мышь. Но при всем моем презрении к этой женщине мне хотелось выполнить свою работу хорошо. Сегодня не только Лилит старалась показать, чего она стоит.

Я тщательно очистила ей кожу. Лилит была молода, около двадцати четырех, но недавняя беременность лишила ее румянца. Щеки были сухими. На подбородке красовалось пятно. Я аккуратно обмакнула кисть из верблюжьей шерсти в грим и начала наносить его штрихами. Затем при помощи жженой пробки я сделала брови потемнее и нанесла на скулы румяна. Я красила ей губы до тех пор, пока они не стали яркими, как у миссис Дайер.

Волосы Лилит были не в лучшем состоянии. При ближайшем рассмотрении они оказались тусклыми, не блестящими. Я взяла со спиртовки щипцы и постаралась как можно лучше завить локоны.

Первый костюм леди Макбет нравился мне больше всего – наряд, который был на ней в Инвернессе, когда она была еще только женой тана и сжимала в руке его пророческое письмо: сливового цвета юбка плиссе и корсаж с цветочным узором. Лепестки цветов алели, как предзнаменование кровавых пятен, которым было суждено свести героиню с ума.

Когда платье Лилит было зашнуровано, а на голову водружен аттифэ ⁶, вид у нее получился великолепный. Я ею гордилась, или, точнее, гордилась своей работой.

Лилит пристально изучила свое отражение в большом зеркале во весь рост и расправила плечи. Никакой нервной дрожи заметно не было.

– Это моя судьба, – объявила она. – Вот увидишь, Китти. Я покорю эту сцену.

* * *

Теперь, оглядываясь назад, понимаю, что именно в тот вечер я и влюбилась в театр. Я всегда знала, что действие театра может быть мощным и даже магическим, но то представление тронуло мою душу на совершенно ином уровне. Я находилась в театре с самого начала подготовки и видела, как усердно работал каждый, чтобы воплотить иллюзию в реальность. Магия почувствовалась еще сильнее, когда я поняла, сколько людей трудились вместе, бормоча заклинания, ради того, чтобы чары получили силу.

На моих глазах декорации, над которыми Оскар корпел много недель, ожили благодаря тщательной установке освещения. Каждая мелочь, от постановочных сражений на мечах до зубчатых стен из папье-маше, была доведена до совершенства. Где‑то в глубине души после «Доктора Фауста» мне было страшно смотреть еще одну пьесу, однако, несмотря на свою мрачность, эта история не наводила на меня такого ужаса, когда я стояла за кулисами. Мне было хорошо известно, чего ожидать и когда. Я лично знала загримированных и переодетых людей.

Застенчивый и кроткий Энтони Фрост перевоплотился в поражающего воображение Макбета. Его мягкий характер скрылся за образом обуреваемого амбициями и чувством вины воина. Лилит, однако же, оставалась собой: то же непреклонное высокомерие, только в большей степени.

Мы дошли до той части, где леди Макбет становится королевой; я переодела Лилит в серо-коричневую парчу и надела на голову служивший короной золотой обруч. Она села за праздничный стол, уставленный бутафорскими фруктами. Когда Макбет шел к своему месту, лампы на короткое время прикрыли голубой тканью. Скрипки в оркестровой яме пронзительно взвыли. На сцену тяжело вышел призрак Банко.

– Блестяще, – шепнула я стоявшему рядом Оскару. У актера, игравшего призрака, на шее была повязана алая лента, напоминавшая о том, как был убит Банко. Лицо было бледным, как мел, а дублет запятнан кровью. – Я его едва узнала.

Мертвец сел на место Макбета. От злобного выражения на его лице по спине у меня побежали мурашки.

– Сказать не можешь ты, что я виновен, – оправдывался Макбет перед человеком, которого сам же приговорил к смерти. – И возмущенно ты кровавыми кудрями не тряси!

Оскар хмыкнул.

– Так‑то бывает, когда предаешь друга. Он возвращается и не дает тебе покоя.

Макбет заходил по сцене, схватившись руками за голову. Призрак Банко встал из-за стола… и исчез в мгновенье ока.

– Как они это сделали? – ахнула я.

– Люк-провал, – пояснил Оскар.

Я присмотрелась к тому, что делается за кулисами. Суфлер в своем углу следил за текстом по книге и в нужные моменты отправлял мальчика за актерами, чей выход был уже близко. Хорас, помощник режиссера, смотрел на сцену, сложив руки возле губ.

– Я думал, Лилит покажет себя лучше, – заметил Оскар. – Недурно. Но я видел, как она играла и получше.

Я ухмыльнулась. Как по мне, так ей и вовсе не требовалось играть, чтобы походить на злобную леди Макбет.

За кулисами появилась еще одна актриса, Клементина Прайс. Ее взяли в труппу вместо сбежавшей Джорджианы Милдмей. Со своими голубыми глазами, длинными ресницами и светлыми локонами она напоминала девушку с рекламы мыла «Пирс», но явно сильно нервничала. Она непрестанно кружилась на носочках и шептала слова своей роли. «Неужто мне спасаться бегством? За мною нет греха. Неужто мне спасаться бегством?»

Кровь застыла у меня в жилах.

– Что… что она говорит?

– Вы не можете просто помолчать и наслаждаться спектаклем?

– Да, но эти слова… Я их знаю.

– Неужто мне спасаться бегством? – снова пробормотала Клементина. – За мною нет греха.

Оскар вытянул шею, чтобы посмотреть.

– Это ведь леди Макдуф? Ее убивают в начале следующего акта.

Я читала пьесу. Но не потому слова показались мне знакомыми.

– Доктор Фауст, – осенило меня. – Он говорил то же самое. «Неужто мне спасаться бегством».

– К чему вы клоните, мисс Уилкокс?

Я покачала головой. У меня никак не получалось найти нужных слов.

– Не знаю. Просто мне кажется… что это меня преследует. У меня такое чувство, что мне уже никуда не деться от этой пьесы.

Оскар смягчился. Он знал о том, что мне пришлось пережить в «Геликоне».

– Не принимайте близко к сердцу, – сказал он. – Теперь все уже в прошлом. – Он осторожно положил руку мне на плечо и показал на сцену. – Смотрите, а то пропустите. Призрак снова возвращается.