Czytaj książkę: «Сага о Вечных»

© Лизавета Мягчило, 2025

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

Глава 1. Гниющие плоды

Золотое яблоко блестит сочным боком, падает, падает настолько долго, что невольно сжимается сердце. А затем оно раскалывается, брызжет медовым соком, и аромат его пьянит. Не сводит с ума сладостью. Нет. Вигдис повело в сторону из-за другого: вместе с окутывающим ярким запахом обычных яблок-дичек, от которых сводило скулы, на девушку напало такое сильное предчувствие надвигающейся беды, что мир вокруг поплыл, она задохнулась. Вцепилась подрагивающими пальцами в кору старой яблони, раскинувшей над нею ветви, и, пытаясь втянуть воздух в скверные легкие, опустила голову. В мягкую стелющуюся траву одно за другим падали плоды. Они били по плечам и рукам, скатывались к ногам, замирали золотыми горами. И она закричала, позвала единственного, кто мог защитить ее от надвигающейся беды:

– Ульв!

Он не ответил.

Не ответил впервые за все годы их дружбы. Не защитил, не заслонил высокой недвижимой фигурой с насмешливо горящими зеленью глазами. Но ей показалось, лишь на мгновение померещилось, что она слышит его слабый шепот среди листьев и трав. Совсем рядом, почти у самого бока:

– Вигдис…

Она невольно вздрогнула и обошла широкий ствол, дальше ноги вести ее отказались.

Ульв лежал среди золота яблок. Такой же прекрасный, от одного его вида захватывало дух: медные волосы убраны в косы, на тонких, не по-мужски нежных и длинных запястьях надеты плотные кожаные наручи, она сама любила их шнуровать перед его охотой. Мнимая легкость и тонкокостность… Вигдис знала, что Ульв дрался страшнее зверья. Прозванный воином-ульфхеднаром, он до дрожи напоминал волка, и каждый раз, когда их отряд возвращался с битвы, Вигдис с комом в горле ждала новостей: обратился, стал чудовищем и покинул ее, сбежал в леса. На этот раз наверняка… А он всегда возвращался. Ульв пах железом и дымом, он жег костры и смотрел сквозь пламя пустым изумрудным взглядом. Она знала, в такие моменты он не был глух или слеп, он видел куда больше других людей.

Его ни разу серьезно не ранили. Так отчего такой знакомой казалась нынешняя картина? Верно. Оттого, что в голове Вигдис видела ее сотню раз. Видела, отрубая курице дрожащей рукой голову и возлагая ее на каменный домашний алтарь. Каждый раз мать недовольно поджимала губы: «Ты всю живность переведешь, прекращай, мы умрем с голода еще до Йоля».

Каждый раз она боялась… И сейчас ее ужас обрел плоть.

Ребра Ульва часто поднимались и резко опадали, дыхание сбилось, но он пытался улыбаться. Из его груди торчал топор, с каждым вдохом и выдохом ручка шевелилась, а новые толчки сердца выбивали из-под лезвия тонкими струями кровь. Глупец, он умирал и улыбался.

– Я буду пировать с праотцами нашими в Вальхалле. – Голос Ульва звучал так расслабленно, так спокойно, словно это вовсе не он погибал. Не за его душой со звоном кольчуг на белоснежных платьях спускались валькирии.

– Хельхейм потеплеет, если я тебя отпущу! – Вигдис до боли стиснула зубы, падая на колени рядом с ним. Руки легли к острию топора, словно она смогла бы остановить кровь, затянуть рану… Не могла. Сосредоточенный взгляд метался по пышно цветущему саду. Ей нужно было найти хоть что-то.

Она его не отпустит, да простят боги надменную самоуверенность. Вигдис вытянет его из любого мира за глотку. Сейчас его время не пришло!

И пока она хаотично размышляла, сумеет ли разодрать юбку платья и достаточно туго перемотать грудину или лучше развести пламя и прижечь рану этим же топором, почти к ее носу сверху протянулась рука. Затуманенный взгляд застыл на тонких девичьих пальцах, сжимающих яблоко.

Мизинец и безымянный пересекал знакомый толстый шрам, оставленный баловством с отцовским мечом. На запястье другой – аккуратный, тонкий и ровный – признание любви к другу. Под полумесяцами-ногтями кусочки запекшейся крови – после охоты пришлось потрошить тушку зайца, а затем позвала мать, и дева слишком небрежно обтерла руки.

Вскидывая голову, Вигдис с изумлением уставилась на… себя? У этой Вигдис не было шрама вдоль скулы, оттого что она упала с высокого ясеня и едва не размозжилась об острые камни склона. У этой Вигдис лицо не было изуродовано страхом, в глазах не горела безумная решительность. Она была спокойной и уверенной, от нее оглушающе сильно разило мощью… Такая Вигдис была бы достойной женой, матерью, воительницей.

И та, другая, правильная, приоткрыла губы… впервые собственный голос показался нежным, мелодичным. Та девушка не частила, ведомая наплывом эмоций и чувств.

– Наш Асгард сгорит. – Позволяя выхватить из пальцев яблоко и поднести к губам пепельно-серого Ульва, дева сложила руки на животе и протяжно, устало выдохнула, вглядываясь в полуголые ветви с гниющими плодами. Почти все они осыпались вместе с листвой, золота осталось на вечном древе совсем немного. – Чудовище пройдет за врата, боги познают старость, люди вкусят величие. И мы падем. Сын своего отца разрушит этот мир, волки поглотят луну и солнце. Побратимы отрекутся от сказанных слов. Мы падем, Вигдис!

Ее тряхнуло, ударило головой о шершавую кору ствола, и девушка нахмурилась. Небо над головой затянули черные тучи, из них посыпали плотные хлопья густого снега, осели на волосах. Невидимая сила снова ее встряхнула, вновь приложила затылком о дерево. Среди черных облаков, затянувших солнце, она увидела огромный силуэт поднимающегося на лапы Фенрира. И Ульв распахнул золотые глаза.

– Вигдис! – Мать снова дернула ее за плечо, уже рассерженно, торопливо. Голова девушки нелепо дернулась и ударилась о деревянную стену дома. Так вот оно что – задремала. До чего же скверным был ее сон. Садясь на лавке, Вигдис тайком зевнула в ладонь, тут же сгорбилась, тяжело взваливая на колени задний плавник и большую часть тела нерпы. Он уныло шлепнул по платью, перепачкав ее кровью. Поблекшие глаза смотрели с невыразимым укором. Дева редко охотилась сама – почти смирилась с тем, что ее рука не может поднять топора, от натягивания тетивы сводит болезненным спазмом дыхание. А здесь удача… Дряхлый зверек грел свое тело на камнях под лучами летнего солнца, он даже не шелохнулся, когда немигающая Вигдис крадучись побрела в его сторону с саксом¹. Теперь она утешала себя тем, что, подслеповатый и немощный, он и так не прожил бы долго – она облегчила тягости увядания. А жесткое мясо… Стоит засолить и такое – в холодные зимы каждый кусок был благословением.

– Долго я спала? – Голос после сна оказался охрипшим, и Вигдис неловко прочистила горло, тайком поглядывая на мать. Та уже уселась обратно к верстаку, чтобы превращать овечью шерсть в прочную серую нить. Время от времени правая рука Ингрид застывала, а затем поспешно ложилась на круглый громадный живот, поглаживая. Будущий брат Вигдис оказался еще тем бойцом – в особо рьяные его шевеления можно было увидеть выпирающую через кожу ножку или шар-головку. В том, что это мальчик, все семейство было твердо убеждено. Не могла девочка еще в утробе быть таким славным воином. Всю беременность, с того момента как Ингрид почуяла первое шевеление, ребенок норовил отбить ей все чрево и другие внутренности – мать прекратила выгонять на поля овец, она не могла больше работать с землею, зато хорошела на глазах. Смягчились черты лица, появился блеск в глазах, а копна волос обратилась жидким золотом. Глядя на нее, Вигдис забывала дышать: вот бы и ей материнской нежности в черты, ну хоть немного…

– Я не будила тебя до тех пор, пока ты не начала кричать о том, что надвигается Рагнарек. – Вздрогнув, Ингрид снова погладила живот и резко махнула рукой, словно пытаясь отогнать от себя скверные мысли. – Твой отец уже успел отправиться на тинг², из-за своего ранения он находится в дурном расположении духа. Мой капризный бык… – В мягком, журчащем, словно мелкий ручей, голосе матери прозвучала знакомая нежность, и Вигдис широко улыбнулась, резким рывком рук стягивая с нерпы кожу. Совсем скоро она вычистит ее от остатков жира и мяса, а затем растянет и просушит на солнце – плащ матери давно истончился и подряхлел, а она все так же продолжала кутаться в любимую вещь под струями холодного дождя. Нередко после этого ей приходилось просушиваться у домашнего очага – где-то в коже мыши прогрызли мелкие, едва заметные человеческому глазу дыры. Вигдис сошьет такой же… А затем тайком спалит старый.

Подхватывая шкуру, дева поднялась, бросила на мать осторожный взгляд и крадучись двинулась к двери. Спина работающей Ингрид напряглась, выровнялась, а дочь ее невольно сжалась, едва сдерживая порыв ринуться к заветной полосе света мелким крысиным бегом. Она поняла все, услышала. Не позволив дочери сказать ни слова, неловко поднялась, выпустила из длинных пальцев тонкую серую нить.

– Ты не пойдешь на тинг, довольно. Я не хочу, чтобы мое единственное дитя утопили в наказание за дерзость.

– Топят ведьм. – Опустив бегающий взгляд, Вигдис сильнее сжала в пальцах шкуру нерпы, попятилась. Как же объяснить, что у нее нет другого выхода? Тревога глодала ее кости, выкручивала суставы. По ночам она видела страшное… Грядет их конец.

Заострившиеся от злости черты матери на миг смягчились, разгладилась морщинка на лбу. Ингрид аккуратно обошла ткацкий станок, домашний очаг с едва тлеющими в нем ворчащими и вспыхивающими углями и положила руку на щеку дочери, заставляя ту поднять голову.

– С ним будет все хорошо, рядом опытные викинги, а я в жизни не знала воина более ловкого и неуловимого, чем Ульв из Сваррвика. У него получится, верь в него. – На вторую щеку легла другая рука, Ингрид склонилась ниже, уткнулась лбом в ее холодный лоб, глядя не в глаза, нет, глубоко в душу.

И Вигдис почти поверила, она почувствовала, как раздирающая грудину тревога разжала свои зубы, с хрустом вытянула клыки. Всего на минуту. Позволяя облегченно выдохнуть. Подаваясь навстречу матери, она боднула ту, заставила с улыбкой отодвинуться. Руки Ингрид соскользнули на предплечья, растерли их, а затем она сделала шаг назад, устраивая ладони на животе. Это стало ее привычкой – будто новая жизнь внутри тянула на себя все внимание, дите в утробе требовало ласки и любви, еще не родившись. Мать кивнула собственным мыслям.

– Не иди туда. Тинг – дело мужчин. Они знают не больше твоего, ты не услышишь желаемого, Вигдис.

Мать врала. Нередко мужчины знали о приближении драккаров задолго до того, как полощущие белье в ручье, готовящие в котлах мясо женщины слышали крики, предупреждающие о возвращении к берегам кораблей. Многие ярлы³ предпочитали поддерживать хрупкий мир, они передавали весть по цепочке, пока та не добиралась до краев славных воинов. Наверняка ярл Бедвар уже знает, где находятся его люди.

Вигдис готова была поклясться всеми богами, что мать соврала. Это было ясно, словно солнечный день. С тяжестью на сердце соврала и она.

– Как скажешь, я не пойду. – Кивнув, дочь Хролфра коснулась дверной ручки свободной от шкуры рукой, толкнула от себя. – Я возьму скребок для шкуры у Трюд, хорошо? Ее отец сделал несколько из рогов оленя. За оказанную услугу она обещала мне один.

Лицо матери озарила ребяческая улыбка, Ингрид рассмеялась, качая головой.

– Ты снова козой скакала около Ролло, расписывая все достоинства подруги?

Лукаво прищурившись в ответ, Вигдис выскользнула за едва слышно скрипнувшую дверь. Старательно растянула шкуру на раме и отнесла в тень – кусочков жира на ней оказалось совсем немного, мяса и того меньше. За пару часов, пока ее не будет, ничего не успеет подгнить, а растянутая кожа не сморщится. Убедившись, что все складывается как нельзя лучше, дева ополоснула руки и лицо в бочке, а затем медленно зашагала в сторону дома Трюд.

Вигдис знала собственную мать слишком хорошо, не надо было оборачиваться, чтобы понять, что та стояла и наблюдала за ней с порога. Шаловливый летний ветер играл с золотыми прядями, в маленьких косах подрагивали небольшие железные колечки – подарок отца, сменявшего их у кузнеца на добротно выделанные шкурки выдр. И во взгляде ее в тот момент не было привычного мягкого света – лишь цепкость и внимательность. Иногда Вигдис забывала, что мать ее – воительница. И там, где девушка чувствовала нежную ласкающую ладонь, другие видели окровавленные пальцы, сжимающие рукоять боевого топора.

Проницательную Ингрид было сложно провести. Вот и сейчас та следила за дочерью до последнего, пока взгорок и чужие дома не скрыли ту от пристального взгляда.

Селение Сваррвик было невелико – пристроившееся на побережье, оно обдувалось северными ветрами, пропахло солью, привыкло к мягкому шелесту волн. Многие люди сетовали, желали уйти в другие места, ближе к лесам, богатым дичью, к рекам и ручьям, полным чистой питьевой воды. А дочери Хролфра нравилось и здесь, казалось, на краю самой земли. Перед всем миром.

Воровато оглянувшись, Вигдис пригнулась и перебежала за очередной дом с широким загоном для коз. Увидевший незваную гостью белый козел громогласно заблеял, ударил копытом в мягкую влажную землю и ринулся к забору, заставляя девушку ускориться, задыхаясь и ругая драчливую скотину на ходу.

Вниз, по протоптанной широкой дороге, мимо оставшихся пяти домов, не обращая внимания на хлопочущих по хозяйству женщин и редких рабынь. Вниз, до берега с белоснежным песком у крутых скал, взобравшись на которые можно было добраться до пещеры, где проводили тинг. Если бы кто-то увидел ее, это сочли бы ребячеством, если бы кто-то распознал в карабкающейся и подтягивающейся на очередном валуне девчонке дочь Хролфра, то имя отца запятналось бы позором…

К концу ее пути в груди привычно болело, она дышала рвано и хрипло, хватая соленый воздух губами, прислоняясь к ледяной скале покрытым бусинами пота лбом. Еще немного постараться… Ей нужно все узнать.

Когда у самого обрыва показался вход в знакомую узкую пещеру, Вигдис готова была расплакаться от облегчения. На это никогда не хватало сил.

Вскарабкавшись в нее на четвереньках, она закашлялась, уткнулась головой в сложенные ладони, поджала к животу острые колени.

Ничего-ничего, всегда так сложно. Но, быть может, боги посчитают ее борьбу с болезнью такой же славной, как и те, что происходили на бранном поле, и после смерти отправят ее вместе с Ульвом в Вальхаллу? Иначе, чтобы остаться рядом с другом, ей придется самой насадиться на вражеский меч.

В груди стало теснее, жарче, словно кузнечные меха раздули пламя боли сильнее, пустили ее по жилам и крови. Снова накрыл приступ кашля, но на этот раз он закончился куда быстрее, а Вигдис сумела подняться, утерла окровавленный подбородок тыльной стороной ладони.

В последний год приступы стали чаще, а мать – отчаяннее. Привыкшая к славным битвам и богатству, она неожиданно завела больше овец, продала часть своих украшений и вина, чтобы купить в дом трехцветную кошку. Бергдис так разожралась на ее любви и ласке, что едва отходила от очага дальше, чем на десять шагов. Благословенное животное привыкло ночами приходить к постели Вигдис и наминать у нее на груди шкуру козы острыми когтями, почти вспарывая нежную светлую кожу. Единожды Вигдис ее отогнала, а затем слушала неодобрительную тихую речь матери, торопливые объяснения того, насколько любим окрас зверя богами, насколько цепко прилепились к трехцветной шкурке надежда и удача.

Цокая языком, Ингрид принесла кошку обратно, опустила на грудь дочери и почесала усатую щеку пушистого животного. Та мигом вернулась к полюбившемуся делу, а тревога в глазах матери, ее боль стали чуть светлее. После той ночи Вигдис лишилась сна и больше не решалась прогонять любвеобильную урчащую Бергдис. А еще через пару месяцев мать и вовсе забыла о своем щите и топоре, живот ее принялся расти.

Вигдис радовалась. Правда, она радовалась, глядя на то, как родители обнимают друг друга, как отец целует мать в лоб. У них будет жизнь, полная забот, детского смеха и счастья. Даже если она их покинет.

«Ты – мой первенец, Вигдис. И я отдам богам все, чтобы ты всегда была со мной. Это твоя рука должна разжигать погребальный костер, когда наступит час прощаний. Не моя».

Голос Ингрид в голове прозвучал так четко, так ярко… Вигдис растерла грудь ладонью, встала и выпрямилась.

Она так просто не сдастся. Болезни придется постараться, чтобы отнять у нее все, что она уже имеет… Лишь бы не потерять частичку своего счастья сейчас.

Узкую пещеру они с Ульвом нашли еще в детстве. Хохочущий, неожиданно вытянувшийся за одну весну мальчишка потянул ее к скалам, сжимая вечно холодные пальцы в горячей широкой ладони. И сказал, что с этого дня она сможет чувствовать себя самой серьезной и знающей женщиной во всем селении. Она и чувствовала – у влажных сводов каменных потолков виднелась узкая длинная расщелина, ведущая прямо под ноги располагавшегося на каменном утесе тинга. Каждое произнесенное слово грохотало эхом и так громогласно, вибрирующе-тяжело опускалось вниз, что по первому времени Вигдис зажимала ладонями уши, шумно выдыхая в пропахший водорослями стоячий воздух.

Теперь она привыкла. Усаживаясь на старые потрепанные шкурки, сгруженные в углу, она подобрала платье выше, чтобы удобнее устроить скрещенные ноги, и прикрыла глаза, откидываясь спиной на влажную каменную породу. Она научилась различать голоса каждого из мужчин.

– …могли пасть. Берега Великобритании открыты для нас, но в тот раз мы не встретили сопротивления от их воинов. Лишь монахи, пытающиеся спастись молитвами своему несуществующему богу. – Ярл глумливо хохотнул, но его смешок так и не подхватили. Мужчины на тинге молчали, заставляя сердце тревожно биться о ребра, шум крови в ушах почти заглушил продолжение: – В этот раз из отбывших шести драккаров не вернулся ни один. Если наши люди пали, в следующий раз мы отправим в два раза больше. Постарайся до того времени оправиться, Хролфр, на поле битвы недостает твоей уверенной руки.

– На этом поле недостает богов! – Голос местного рыболова, живущего на окраине Сваррвика, дрожал от злости и страха. – Мы давно не получали такой добычи, ярл Бедвар, ты ли не знаешь, что следовало сделать с завоеванным? Мы не выразили благодарности, не отпраздновали, взывая к богам, не почтили их жертвами. Вместо этого ты сразу же отправляешь еще шесть драккаров в незнакомые воды…

– Хакон! – Голос ярла вбился клином в виски, и Вигдис зажала уши, плотнее зажмурилась, пуская под накрепко стиснутые веки белесых мушек. Ее бросало то в жар, то в холодный пот.

Не оттого, что дальше ярл разразился гневной тирадой и воздух вокруг сгустился от его тяжеловесных слов. Не оттого, что на следующем рассвете они все увидят распахнувшего крылья орла⁴, если Хакон не сумеет удержать язык за зубами. Нет, мысль о том, что драккары уже должны были вернуться, ударила ее щитом в подбородок, опрокинула навзничь.

Цепляясь мелко дрожащими пальцами за перепутанную шерсть волчьих шкур, она пыталась считать вдохи и выдохи.

Раз.

Ульв протягивает ей тушку молодого зайца, а она заливается слезами, откидывая ее в сторону. Вигдис всегда было жаль зверей, со временем она на-училась держать чувства в узде. Но раньше… Первый ушастый, которого дева освежевала, был убит рукой друга, при взгляде на которого она забывала, что медленно умирает.

Два.

Ульв с мягким смехом пригибается к земле, перехватывая удобнее сакс. Дикий, разъяренный, он метил в горло сына резчика рун, посмевшего назвать ее драугром – ходячим мертвецом, после того как Вигдис отвергла его ухаживания. Тогда она перехватила лезвие у самой глотки перепуганного Акке, на руке до сих пор остался аккуратный ровный шрам. Ульв целовал ее перепачканную алым ладонь перед тем, как перевязать ее натуго тряпицей. А она краснела и задыхалась. Еще немножко, и слова Акке могли стать реальностью.

Три.

Вигдис поняла, что погибла. Поняла это сразу же, как молодая рабыня из дома Трюд призывно поманила Ульва пальцем, пряча лукавый взгляд за копной медных, опустившихся на лицо волос. А затем обиженная дочь Хролфра сжимала воротник куртки Ульва, едва не встряхивая, почти проклиная. «Понравилась? Понравилась, да?» Он смотрел на нее потемневшими глазами и понимающе улыбался. Тогда она разбила ему нос своим лбом. Увидевший эту сцену отец лишь гордо выпятил подбородок: «Кровь воительницы, да поможет ему Браги⁵ и направит его язык в верную сторону». Тогда Браги ему не помог – приникая к губам разъяренной подруги в поцелуе, Ульв получил удар кулаком в живот и с хохотом согнулся, опускаясь перед ней на колени. Когда гнев схлынул, Вигдис молила его о прощении, а наглец стенал, никак не желая подниматься.

Четыре.

Она умоляла его не отплывать, он не был должен ничего ярлу Бедвару. Живущий на свободной земле, в лесу, он мог не платить скатт⁶. Для чего ему легкая нажива? Тогда Ульв посмотрел на нее, как взрослый человек смотрит на неразумного ребенка. «Золото есть золото, Вигдис. Обещаю, все будет хорошо, я вернусь домой».

Драккары опаздывали.

Она больше не слышала переругивающихся мужчин, не пыталась понять, о земледелии начался разговор или продолжился о запозднившихся кораблях. Сжимая губы в узкую полосу, Вигдис тонула в гневе и животном страхе. Он обещал!

Будь сила в ее ногах, она бежала бы вдоль берега, пока тот не закончился, пока она не нашла бы ответов. Будь у нее храбрость оставить отцовский дом, будь в ней умение держать в руках меч, она бы отправилась на битву, сражалась рядом.

– …не сей смуту, Акке, не волнуй других раньше времени и не греши на наших богов. Там, где есть этот мальчишка, есть и они. Он слышит их, а они прислушиваются к нему. Видит наш великий праотец Один, я руку готов отдать на отсечение: он настоящий воин-ульфхеднар. И думается мне, у стен нашего поселения растет новый провидец.

Раздалось одобряющее мычание, суетливая смесь голосов. А затем они закричали. И было в этом первобытном реве ликование, дикий, почти звериный восторг хищников, одолевших огромную дичь. Гомон голосов оглушил ее, заставил распахнуть веки и вскинуть полупрозрачные голубые глаза к расщелине, к узкой полоске едва пробивающегося через камень света.

– Плывут! Плывут, вы поглядите только!

– Все шесть!

Облегчение смыло с нее оторопь, заставило вскочить на занемевшие ноги и ринуться к выходу, не заботясь о том, что шум ее топота может быть услышан, что ее обнаружат.

В ослепительно ярких лучах полуденного солнца по водной глади спокойного моря скользило шесть темных точек. Пальцы Вигдис впились в каменную стену пещеры, она сломала пару ногтей. Жадно, до рези вглядываясь в эти самые точки, подаваясь вперед так сильно, что впору рухнуть со скал во вспенившееся у обрыва море.

Он не мог ей соврать. Ульв, ее друг, ее опора и защита, возвращается домой.

Глава 2. Два чудовища

На шестой день море возжелало поглотить их. Огромные черные волны вскидывали голодные пасти над драккарами, обрушивались на них белой соленой пеной, забивали глаза и ноздри, заставляли натужно скрипеть и трещать дерево. Ледяной дождь хлестал беспроглядной стеной, стенал над головой ветер, рыжим пламенем взметывал вокруг него мелкие косы боевого плетения, пытался раскрыть плотно связанный и убранный парус. Ульв греб.

Размеренно работало весло под бой барабана, от натуги рвались мышцы, на шее вздулась крупная вена. Но кому сейчас было легко? По пятнадцать гребцов на каждую сторону, по пятнадцать обученных сражению с морской пучиной воинов. Ульв готов был отчаянно расхохотаться во всю глотку, вскидывая безумный взгляд к поглощающей темноте сияющего от резких вспышек молний неба. Да защитит их Тор, мужчины – взмыленные, хрипящие от усталости, сплевывающие соленую воду и цепляющиеся за вырезанные деревянные руны на груди, казались не просто испуганными – отчаявшимися.

Когда новый гребень громадной воды опускался, в груди неуверенно ворошилась надежда, что все почти закончилось, а барабан затихал, кто-то из воинов вскакивал со своего места. Игнорируя громкие окрики оставшихся на веслах викингов, хватал своего плененного раба и, склонив того над бортом, резким коротким движением перерезал горло, взывая, умоляя богов сжалиться.

Это не поможет. Ульв охрип, почти сорвал голос, убеждая безумцев: глупые, дрожащие людишки, говорящие на незнакомом, мягком, словно овечья шкура, языке, верили в другого бога. И их вера оскверняла воды. Их кровь не могла насытить, не могла возвеличить. Боги были равнодушны к этой дани, они не снисходили до помощи драккарам, не направляли своей твердой рукой. Но Ульв знал, что они наблюдали. Находились совсем рядом. Он их чувствовал.

Снова поднялась волна. Затих барабан – стоящий за ним Ойвинд ухватился за мачту и сочно выругался. Взвыли привязанные к борту рабы, пряча головы между локтями. Вцепились сбитыми, ободранными пальцами в гладко отполированное дерево. Ульв крепче сжал зубы, удобнее ухватился за весло, упираясь ногами в днище, и потянул на себя, позволяя кораблю рывком войти на волну. Их движение и без звука барабана было синхронно – все знали, когда стоит грести, а когда замирать, ожидая резкого спуска.

И когда море под ними прекратило казаться таким беспроглядно черным, когда драккар соскользнул с последнего гребня, а впереди они не увидели новой великой волны, Ульв торопливо поднялся за подскочившим к его рабу Лифендуром, вытягивающим кинжал.

– Довольно! Ньерд⁷ не примет этой жертвы, а раб тебе не принадлежит. – Пытаясь перекричать беснующую стихию, ульфхеднар перехватил занесенную над поверженным и связанным воином руку, вспышка молнии озарила его спокойное уверенное лицо. И лицо Лифендура. Обезображенное безумием: зрачки его были расширены, на бледно-синих щеках медленно проступали алые пятна гнева. Оскалившись, тот обнажил неровные зубы и дернул рукой, перехватывая сакс в другую. Ульв был быстрее. Едва уловимое движение, блеск стали в новой вспышке. И когда небеса с грохотом попытались обрушить на них весь гнев богов, викинги на веслах замерли, двадцать девять голов повернулось в сторону спорящих: у подрагивающего от напряжения кадыка Лифендура уверенная рука держала острие боевого топора.

– Я. Сказал. Довольно. – Каждое слово – удар молота. Громко. Четко. Выбивая искры.

Драккар подняла волна, и Ульв сделал шаг назад, плавно уводя руку, чтобы уже через мгновение отскочить подальше, изумленно хохотнув: Лифендур, сын Хакона, взмахнул саксом. Почти у самого носа – резко, уверенно и зло. Шумно дыша, словно разъяренный бык, он сделал пару шагов за Ульвом, сосредоточенно поигрывающим топором в руке.

– Ты был бы хорошим жертвоприношением, если бы хоть чего-то стоил… Если бы мать твоя, потаскуха, не легла под грязного бродягу, вымаливающего кров. Ульв безымянный. Ульв бескровный. Мелкий выродок, решивший, что он может кому-то отдавать приказы, судить о воле богов!

Он пытался спровоцировать, воззвать к эмоциям и заставить позабыть о разуме. От этого славного мужа Ульв ожидал подобного.

Еще на берегах Новой Земли, когда каждый складывал добычу в свой сундук и надежнее связывал рабов, тот поглядывал на золото и серебро Ульва. Что, казалось бы, может быть проще? Лифендур перебрался в их селение из соседнего совсем недавно, он завел жену, принялся строить дом и теперь нуждался в рабах и золоте больше других. Не знающий молчаливого рыжеволосого Ульва, наведывающегося в Сваррвик из лесов, он наверняка счел его ничтожным противником: среди широкоплечих мускулистых викингов тот выделялся. На брюхе, спине и руках не виднелись бугрящиеся раздутые мышцы, среди кажущихся горами викингов он напоминал тонкий молодой ясень: высокий, подтянутый, жилистый, от него не разило несгибаемой мощью воинов-берсерков. От него не веяло очевидной угрозой.

Глядя на то, как осторожно обходят Ульва остальные викинги, Лифендур глумливо щерился – наверняка безродного мальчишку боялись зашибить. Чужак. Он не был обязан платить скатт, он не присягал на верность местному ярлу. Кто удивится, что подобного смыло пенной волной с драккара? Кто оплачет его или потребует кровной мести? Живущая среди трав и деревьев странная дикарка-мать, бредящая тем, что к ним спускаются боги?

– Ты забываешься, Лифендур! – Окрик хевдинга⁸ не заставил того отступить. На короткий миг взгляд безумца скользнул по сундуку Ульва, заставляя хозяина вызывающе широко осклабиться, перехватывая удобнее рукоять топора и хищно пригибаясь. В беспроглядном мраке короткой вспышкой мигнула обережная руна Альгиз, прячущаяся за воротом кожаной куртки на груди тонкокостного викинга.

Лифендур этого уже не видел, он дернулся вперед.

Слепец, дурак, околдованный блеском чужого золота.

На глазах у стольких свидетелей он попытался избавиться от того, кого посчитал легкой добычей. Ульв рассмеялся, заражаясь безумием, ощущая, как нетерпеливо разгоняется кровь, греет жилы и облизывает кости. Он ушел от прямого удара в голову, поворачиваясь на пятках, перенес вес с правой ноги на левую. И, вложив в этот поворот всю силу, плашмя ударил по уху Лифендура лезвием топора, оставляя алый след на озадаченно вытягивающейся пышнобородой морде. Наблюдая за тем, как уголки губ Ульва приподнимаются в скупой самодовольной улыбке, тот взревел, потянулся к мечу. Чтобы получить оглушающий удар кулаком в нос – под костяшками рыжеволосого юнца сочно хрустнуло, кожу разукрасили первые алые капли, его улыбка стала шире. Теперь она напоминала многообещающий оскал волка, крадущегося по следу подраненного вепря. Снова подныривая под рукой нападающего, Ульв оказался у Лифендура за спиной. В примирительном жесте приподнял вверх ладони, насмешливо шевеля сжатыми на рукояти топора пальцами правой руки.

– Я понял, отчего ты вез в свой дом одних рабынь. Ты б своим мечом ни одну козу не напугал, что говорить о чужеземных мужах?

На этот раз у золотых, полных наживы берегов Великобритании викингов ждали. И встречали с лучниками. Настоящее чудо, что у них хватило людей для того, чтобы сломить ряды противников и вогнать их в животный ужас, вынуждающий спасаться бегством. А затем вернуть драккары в родные воды. Пять крупных теней скользили рядом, и Ульв был готов поклясться, что они доплывут до своих земель. Битва была короткой, но ожесточенной. Он чуял присутствие валькирий, слышал, как они спускались, как неслась по небу колесница Одина, предвкушающего новый пир в Вальхалле. И отдавался бою целиком. Не как сейчас, забавляясь, наблюдая за тем, как меняется на винный цвет лица Лифендура.

Ульв ненавидел вино – оно пахло чужаками, такой трофей застревал в глотке, викинг брезговал брать этот проклятый кислый напиток, несмотря на высокие цены и спрос среди своего народа.

И Ульв ненавидел глупцов, судящих по внешнему виду.

На этот раз Лифендур не успел напасть: блеснула сталь рассекающего воздух меча, и ульфхеднар отстраненно подумал, что сейчас ему следует припасть к палубе, пропустить оружие над собой – безумец явно желал отпустить рукоять и метнуть меч, точно копье, в сторону соперника.

Все решили боги. Драккар сильно тряхнуло, со своих мест повылетали сидящие на веслах мужчины, а нос корабля в форме широко оскаленной пасти дракона разнесло в щепу ринувшейся вверх мордой громадного, покрытого темно-зеленой чешуей чудовища. Взревели не ожидающие нападения викинги, заголосили рабыни, начали молиться на незнакомом языке их мужчины. И пока все свободные воины хватались за мечи, щиты и топоры, Ульв медленно опускал свой. Почти отрешенно вглядывался в ярко-желтые, блестящие, словно два драгоценных камня, змеиные глаза, в длинные, тонкие, вогнутые назад белоснежные клыки размером с его предплечье, пока чудовище поднималось выше и выше, закрывая плотные бугрящиеся облака своей головой.

Его рывок качнул драккар, заставил удариться ребрами о борт, вцепиться в ручку собственного сундука так, что заныл неправильно вывернутый сустав плеча и запястье.

– Опустите топоры!

Никто не успел ни опустить, ни ринуться в атаку – мощное длинное тело пронеслось над начинающим спуск с новой волны кораблем, клыки с хрустом пробили брюхо падающего в воду Лифендура, а его меч с тихим звоном вонзился в крышку сундука рядом с пальцами Ульва. Скользкое холодное тело во время движения задело гладким боком ухо и щеку, рыжеволосый воин нервно передернулся. Короткий вопль, полный первобытного ужаса и боли, резко стих, они не услышали всплеска воды под уходящим на глубину чудовищем, звук сожрал шум моря.

Отовсюду послышался ропот, нервные голоса взывали к богам, молили о прощении и просили защиты: «Открой нам дорогу Тор, защити от гнева морской пучины», «Йормунгард, не иначе, сам сын Локи, защити нас асы…», «Подари милость волн, Эгир, сбереги…»

А Ульв метнулся следом за исчезающим монстром, уперся сведенными от напряжения руками в борт, свешиваясь вниз, глядя в раскинувшуюся под драккаром черную глубину. Все стихало, прекращал выть ветер, грозовые тучи, ворча и переругиваясь, неохотно расступились, обнажая полную луну. Волны больше не били о борт, не норовили вскинуть к небесам остатки клыкастой морды деревянного дракона с крупной руной Райдо на широком языке. Боги слышали их. Боги их понимали и любили. Он знал об этом, всегда знал. Так отчего грудь сейчас распирало изумление? Откуда возникло это чувство потери, для чего Ульв искал цепким метающимся взглядом чудовище?

Подошедший хевдинг коротким хлопком опустил широкую ладонь на его костлявое плечо.

– Боги на твоей стороне, Ульв из Сваррвика⁹, ты можешь забрать его сундук с добычей, никто не посягнет на твое право.

Поднимая взгляд на викингов, Ульв самодовольно и лукаво прищурился. Должно быть, его расслабленный вид позволил выдохнуть и другим – все больше мужчин усаживалось к веслам. Они нервно хохотали в бороды, откидывали за спины затейливые косы и проводили мозолистыми грубыми руками по лицам, словно стремясь стереть увиденное, отринуть мысли о мощном теле, мелькающем то с одной, то с другой стороны от драккара. Несколько длинных мгновений следом в воде тянулся багровый хвост кровавых разводов – Йормунгард дожирал свою добычу.

– Боги слышат нас! – Ульв взревел, и в голосе его дрожала природная мощь, губами его говорили великие предки. Он не просто верил – чувствовал. Викинг знал. Порыв ветра взметнул в разные стороны бронзовые волосы, окружил его огненным ореолом, обратил в новое чудовище, купающееся в лунном свете, возвышающееся над простым. Человеческим. Шумно втянув ноздрями соленый воздух, Ульв из Сваррвика с облегчением расхохотался:

– Мы плывем домой!

И его смех подхватили великие воины, орудующие веслами. Водную гладь затянуло легкое марево тумана, мысли о богах сонно ворочались в сознании, они больше не резали острием меча. К рассвету драккары должны были достигнуть родных берегов.

Ошибаться Ульву пришлось не впервые – Тор и Ньерд проявили свою благосклонность, успокоив бурное море, а затем, не позволяя воинам передохнуть, устроили полный штиль. Ни единого намека на ветер – парус обвис смятым хлопком, возмущенно зашелестел. И уставшим, но не рискующим поминать волю божеств мужчинам пришлось вновь сесть за весла. Снова послышались ритмичные звуки барабана, хриплые голоса, развлекаясь, затянули обережную песню. Они пели морю о защите семей, пели, отводя дурной взгляд от родного очага, облегчая свой путь. А затем переходили к сагам великих скальдов¹⁰ – восхваляли Одина. Мужчины пели о неизбежном приходе Рагнарека, о том, как Хати и Сколль¹¹ проглотят солнце и луну, они пели о золотом зале Вальхаллы, своды которого держались на копьях, крыша состояла из щитов, а на лавках лежали кольчуги. И с каждой песней, с каждым хриплым смешком очередного дрянного певца грести становилось легче.

К полудню мужчины увидели маленькие пятна домов Сваррвика, удары по барабану ускорились, и вместо того, чтобы обругать торопливого викинга, все напряглись, захрипели, в одном ритме налегая на весла. Всплески воды слились в единую песню, в горле пересохло, но Ульв продолжал грести. Ощущая, как на загрубелой коже ладоней проступают новые мозоли, как снова начинают гореть, ныть натруженные мышцы. А жадный взгляд неотрывно цеплялся за берег.

Когда он увидел светлое пятно, по-паучьи резво спускающееся по скалам из их пещеры, он почти расхохотался. Довольно прищурился, разминая шею, сжал весло так, что дерево должно было вот-вот треснуть. Вигдис бежала вдоль берега. С каждым мгновением тонкий силуэт становился все различимее: вот он увидел развевающиеся во время бега пряди золотых волос, вот заметил, что платье на коленях и ниже потемнело от воды – она все же шлепнулась у скал… Когда нос драккара мягко коснулся причала, а мужчины начали подниматься, Ульв уже спрыгивал на деревянные доски помоста, почти бегом направляясь навстречу к ней.

В Хельхейм все золото и плененных рабов. Если он сейчас же ее не обнимет, его разорвет на части.

Маленькая и хрупкая, она пробежала такую дорогу… Разрумянившаяся, с горящими, влажными от невыплаканных слез, полными облегчения глазами. Ульву показалось, что вот-вот Вигдис разрыдается и он не сдержится, поползет к ней на брюхе, вымаливая прощение. Снова оступится, снова позволит себе гораздо больше, чем она готова ему дать.

Она замерла всего в шаге, не ринулась в объятия, не обвила руками шею, позволяя себя поднять. И Ульв покорно остановился, склоняя голову в наигранном поклоне – голодный взгляд продолжал впиваться в ее глаза. Жадно, никак не насытиться. А подруга все никак не решалась к нему подступиться – провонявшему потом после тяжелой работы на веслах и славной битвы на землях Великобритании. Перепачканному вражеской кровью – та до сих пор темно-коричневыми подсохшими пятнами разукрашивала его доспехи. Когда взгляд Вигдис метнулся за его спину и уперся в испещренный свежими бороздами щит, она побледнела.

– Так и не обнимешь? Думается, раз уж я не получил ласк от великих валькирий, придется украсть твои.

– Какой же ты… – Покраснев до кончиков аккуратных маленьких ушей, она ринулась в протянутые руки. Не думая больше ни мгновения, сжимая кожу его куртки на плечах так крепко, что он довольно расхохотался, сгребая ее, зарываясь носом в светлые волосы.

Вигдис всегда пахла козьим молоком, медом и вереском. Вигдис пахла как его дом. Его покой.

– От меня разит. – Выдыхая ей в шею, Ульв с мрачной удовлетворенностью наблюдал за тем, как на нежной коже россыпью появлялись мурашки, хрупкое тело в его руках напряглось, но выскользнуть Вигдис не попыталась.

– Разит. – Согласилась коротко и просто, тонкие пальцы скользнули выше – по хребту и на затылок, зарываясь в спутанные, слипшиеся от крови и соли косы. Его вынесло из собственной шкуры этим касанием, Ульв довольно заурчал, а она хрипло рассмеялась. Дыхание дочери Хролфра еще не восстановилось, грудь поднималась и опадала так часто, что в голову закрадывались похотливые, животные мысли. Как бы дышала она, сбивчиво шепча его имя? Под ним.

– Хролфр снова терзал тебя битвой с саксом и топором, пока меня не было рядом?

Фыркнув, Вигдис отстранилась, и Ульв с сожалением понял то, о чем она еще не успела сказать: терзал. Нежную кожу у скулы пересекала тонкая ровная царапина – шрама не останется, но сейчас это напоминание наверняка причиняло ей неудобства. Пытаясь спрятать от него щеку, подруга бесхитростно прикрыла ее рукой, по-птичьи склонила набок голову.

– Я ведь дочь великой воительницы и лучшего война Сваррвика, разве может быть иначе?

– Порою хранить горящим домашний очаг куда сложнее, чем махать мечом. У каждого свое призвание.

Вигдис смущенно зарделась. Он было потянулся к ее прижатым к лицу пальцам, мысленно Ульв поцеловал каждую содранную на скалах косточку, а затем перевернул ее руку и коснулся губами тыльной стороны запястья. Ощутил биение тонких паутинок-венок, почуял ее пульс, ее жизнь. Мысленно он позволил бы себе куда большее, если б не сжавшаяся на собственном плече рука и голос Хролфра над ухом.

Отец Вигдис напоминал не медведя – быка. Не было в нем неловкости косолапого, мнимой мягкости шерсти или вибрирующей силы. Нет, его мощь была иной – сметающей все на своем пути одним ударом. Живая стена мускулов. Именно такими представлялись Ульву Великаны – испещренные вздутыми венами, стремительные, слишком быстрые для своих размеров. Способные вогнать клин в землю одним ударом кулака.

– Чтобы хранить домашний очаг, нужно уметь держать оружие в руках. Как она справится по хозяйству, если рабы восстанут, когда мужа не будет дома? Что с ней станет, если в то время, как викинги Сваррвика отбудут на славную битву, до селения доберутся забывшие голоса богов, одичавшие стабкеры¹²?

Одна мысль об этом запирала дыхание, стрелой протыкала глотку. Ульв захлебнулся собственным ядом, рвано выдохнул, сильнее сжимая ладонь попытавшейся улизнуть подруги. Глаза Хролфра понимающе расширились, когда Ульв повернулся к нему. Воин кивнул:

– Вот и оно.

– Раз уж Вигдис требуется больше времени, чтобы учиться ремеслу воительницы, я привез вам подарок. – Голос все еще вибрировал от напряжения, но Ульв позволил себе шутливо поклониться, с сожалением отпуская руку дочери Хролфра, чтобы подойти к столбу, на который успели навязать веревки, тянущиеся от рук рабов. Те, оказавшись на безопасной суше, сыпали проклятиями на своем языке, старики глядели с горечью и обидой, женщины громко плакали.

– Не женщину. – Хролфр отказался слишком поспешно. И Вигдис, и Ульв широко осклабились, поворачивая головы в его сторону. Гнев великой Ингрид был знаком всему селению – мужу, посмевшему единожды привезти в дом рабыню, она прибила руку к столу узким кухонным ножом. Ни для кого не было секретом, что к бесправным рабыням мужчины могли отправиться ночами, когда супруги были без настроения или мужская натура желала чего-то нового. Так в семье воина Хролфра и завелось – мужчины-рабы приживались и безропотно выполняли женскую работу, а стоило заикнуться о женщине – Ингрид с нежной улыбкой тянулась к саксу.

– Помню-помню, женщина не для тебя. – Потянув за грубую, взъерошенную и окровавленную веревку, Ульв подтолкнул к ее отцу высокого жилистого мужчину с выбритой головой. Взгляд его при этом сделался серьезным, заискивающим. – Примешь дар?

Хролфр усмехнулся в темно-русую бороду, обошел круг, оценивая предложенного раба. Дернул того за веревку, заставляя наклониться, чтобы вглядеться в узкие, едва заметные точки-зрачки. Тот не был воином, не был строптивцем, он был обычным слабым человеком, боящимся за свою судьбу.

– Приму. – Викинг одобряюще кивнул, глаза его на мгновение переметнулись на замершего с приклеенной улыбкой к лицу Ульва. – Но для того, чтобы отдать тебе в жены мою дочь, этого будет мало…

Стоящая рядом Вигдис малодушно застонала, пряча начинающее пунцоветь лицо в ладонях. Ульв шутливо качнул бедром, пихая подругу, заставляя пошатнуться и взглянуть на него через щель в раздвинутых пальцах. Подмигнув ей, он положил руку на грудь, покорно опустил голову.

Юркий мелкий змей. Он умел быть впечатляюще обходительным.

– Ради руки вашей дочери я готов пригнать целое селение рабов. Вигдис стоит куда больше…

Степенно кивнув, Хролфр намотал веревку на кулак, развернулся и дернул мужчину за собой.

– Не задерживайся долго, Вигдис, а ты можешь не готовить свою повозку для поездки на Мидсаммер, отправишься с нами. Если Ловиз не против.

– В этом году мать не едет на великий праздник. Думаю, она будет рада, узнав, что я нашел себе таких славных соратников. – Ульв старался говорить со всей серьезностью, которая должна быть присуща при обсуждении подобных возвышенных тем. Но кусающая губы Вигдис видела, как собрались морщинки-лучики в уголках его прищуренных глаз, как он вздернул выше подбородок.

Ульв из Сваррвика ликовал. В последние годы, когда она вошла в полагающийся для празднования свадеб возраст, он стал куда напористее, увереннее. И это разрушало ее изнутри. Всаживало кинжал в грудину и с влажным хрустом проворачивало.

Вигдис с нажимом растерла рукой грудь, тайком ударила кулаком в область, где находилось глупое сердце. Будто это стерло бы боль, уничтожило болезнь. Ей казалось, что сам Локи нашептал Ульву глупые мечты и надежды – она не сумеет стать его женой, не родит детей, не познает счастья и удовольствия на супружеском ложе. Так отчего причинять ему боль?

Он все заметил. Нахмурился, подался вперед, забывая и о рабах, и о сундуках, которые выгружали его товарищи. Открыл было губы, чтобы снова укорить, попытаться обмануть, убедить в том, что невозможно… Видят боги, она бы строптиво зажала уши.

Ульв не успел. К пристани, распугивая редких кур, вразвалку подошли люди ярла и сам Бедвар. Тяжелый взгляд их правителя просветлел, когда скользнул по едва закрывающимся, полным золота сундукам – викинги резво смекнули, где на чужих землях больше всего припрятано наживы. Вернуться к лицу Ульва для него стало сложным испытанием.

– Пройдем со мной в большой дом, нам есть о чем поговорить.

– Как скажешь, ярл. – Очередной шутливый поклон.

Бедвар смолчал. Он всегда молчал, когда дело касалось вольностей Ульва.

– Я вернусь к тебе позже, моя прекрасная валькирия. – Сграбастав вяло сопротивляющуюся Вигдис в объятия, Ульв оставил на ее макушке поцелуй и направился следом за уходящим ярлом. Беспечно перепрыгнул через груду сетей, сваленных около козлов для просушки весел, по дороге умудрился обернуться, подмигнуть Вигдис, а затем украсть с деревянного шеста подвешенную вяленую сайду. Через пару ударов суетливого радующегося сердца он скрылся за сарайчиком, в котором жители хранили смолу для драккаров.

А она осталась стоять. Пытаясь унять смесь тревоги, досады и щемящего счастья. Наблюдая за тем, как гоняются с воплями друг за другом дети, а их матери сортируют рыбу, вскидывая головы, чтобы окрикнуть, подзывая, отвлекшихся от работы разбушевавшихся чад. Вигдис медленно выдохнула, прикладывая ладонь к макушке, которую до сих пор обжигала память о поцелуе Ульва.

Солнце играло на мелкой ряби волн, прибывали и отбывали рыбацкие лодки и небольшие драккары, грубо хохотали щипающие рабынь мужчины. Мир вокруг пропах водорослями, солью и рыбой. И он был прекрасен.

Глава 3. Нареченный названым братом

Всю дорогу до чертога ярл молчал. Мрачно жевал губы, бросая на него пристальный взгляд из-под широких седых бровей, и каждый раз Ульв встречал его внимание своим прямым, ироничным. Заинтригованно склонял голову набок, готовый внимать каждому сказанному слову. Бедвар так и не начал разговора. Коротким кивком распустил приближенных, сам распахнул двери, ведущие в медовый зал, сделал неспешный усталый шаг вперед, приглашая взмахом загрубелой, испещренной шрамами ладони к столу. И сел на лавку напротив тяжело опустившегося ульфхеднара.

На огромном вертеле шкворчал золотым боком жарящийся вепрь. Время от времени капающий с него жир заставлял низкое ленивое пламя брызгать искрами, взлетать повыше, опаляя грубую шкуру. И тогда две рабыни, сидящие у очага, прекращали перешептываться, поспешно вскакивали с мест и, морщась от натуги, поворачивали широкий железный прут.

Стоило Ульву шагнуть в зал, обе почти синхронно коротким скупым жестом начертили перед собой защитную руну Альгиз и низко опустили головы, бросая на него осторожные взгляды исподлобья. И он понимал их. Внутри разливалось, мягкими клубами разворачивалось ядовитое удовлетворение.

Они не боялись его, как других мужчин. Не опасались, что он грубо задерет платье и распластает по столу, получая одобрение от Бедвара. Не пугались жестокости, ударов или щипков. Они опасались самой его сути. Чуяли, наблюдая из-под полуопущенных ресниц за тем, как ярл, не гнушаясь обслужить другого, неторопливо разливает по кубкам медовуху и сам кладет в глиняную тарелку перед воином кусок лося, оставшегося с утренней трапезы.

– Путь и славная битва, должно быть, изнурили тебя, Ульв из Сваррвика. Я распорядился, мои люди отправят твою рабыню и сундуки к дому, я не потребую часть добычи за то, что ты плыл на моем корабле. – Его голос звучал тягуче, по-привычному властно и раскатисто, да только взгляд был таким, что оголодавший за долгий путь Ульв неторопливо отодвинул от себя тарелку, наклонился к ярлу ближе, укладываясь узкой грудиной на стол. Ноздри викинга затрепетали, втягивая воздух, насквозь провонявший страхом.

Их глава, их оплот безопасности, тот, который по праву унаследовал власть, боялся. Нервно сморгнул, уводя в сторону взгляд и отрывая кусок мяса пальцами, слишком поспешно сунул в рот. Подрагивающая напряженная рука вцепилась в кубок, как в спасительный борт драккара в страшный шторм.

– Благодарю за твое гостеприимство и великодушие, ярл. Чем я должен отплатить? – Шумный выдох, взгляд Бедвара снова метнулся к Ульву, а затем куда-то за его спину. Туда, где у деревянной перегородки в спальные комнаты стояла наглаживающая круглый живот жена. Это был пятый ребенок. Тот, на судьбу которого возлагали большие надежды. О, Ульв был уверен, Бедвар денно и нощно взгромождал на алтарь достойные жертвы богам, возносил их в молитвах. Четыре ребенка. Четыре скорые смерти в холодные зимы… И каждый раз, каждый суровый год, стоя около супруги ярла, Ульв чуял тошнотворно сладкий запах из распахнувшихся врат Хельхейма. – Хочешь знать, даст ли чрево Алвы жизнь твоему наследнику? Даст.

Ульв не дождется ответа, он понял это сразу, как зрачки Бедвара сузились и их доверху затопила тревога. Липкая. Взгляни пристальнее – и утянет на дно, не позволит вдохнуть. За эти дни воин из Сваррвика слишком устал от пения валькирий и звона мечей. Хотелось вернуться домой, поскорее смыть с себя пот, соль и кровь. Вместо этого он должен был взращивать надежду в чужих сердцах.

Соглашаясь с собственным утверждением, Ульв кивнул.

Тронь он женщину ярла без спроса, ему отрубили бы обе руки. Позволь он себе задержать на ней взгляд дольше положенного – выкололи бы глаза. Но правитель молчал, а лицо Алвы исказила не тень, нет, настоящая судорога надежды. Она замерла резной статуэткой, когда Ульв с тяжелым вздохом оттолкнулся ладонями от стола, перешагнул скамейку и направился к ней, на ходу перекидывая волосы за спину. Опускаясь на колени перед Алвой, он уже был уверен в том, что должны произнести губы. Но не проверь, окажись его слова ложью, какую цену придется платить?

Тонкие, кажущиеся мнимо хрупкими, покрытые мозолями пальцы опустились на ее живот. Женщина хрипло выдохнула, схватила губами горячий воздух зала и застыла, прикрывая глаза.

А он чуял. Чуял, как в груди становится жарко и тесно, как под подушечками лениво ворочается, отзываясь на касание, еще нерожденное дитя. Потянулось вперед, ударяя в живот матери, заставляя ту с тихим изумленным писком сжать зубы сильнее. Чтобы не спугнуть, не разочаровать. Чтобы надеяться…

И Ульв видел. Видел, как в этом мире распахнутся пронзительные ярко-голубые глаза. Он слышал могучий рев голодного ребенка, требующего у матери внимания и пищи. Это всегда бывало так: смена образов и ощущений, иногда видения затягивали его внутрь за шкирку, не выпускали, пока не выпьют все соки, не оставят заходящийся хриплыми вдохами кровавый мешок без души на полу. Не в этот раз.

Сейчас мир стал до того нежен и трогателен, до того хрупок, что скажи слово – разлетится вдребезги. Пальцы Алвы накрыли его руки, скользнули по кистям несмело, а затем так, словно там им быть и положено. А он поднял на нее глаза, всмотрелся в посеревшее лицо, не узнавая собственного голоса.

– У тебя родится сын. Сильный, он переживет не одну злую зиму и не одно лето. Он станет твоей надеждой и опорой. Когда ты разродишься и даруешь ему жизнь, норны не посмеют оборвать его нить так же, как и всех его братьев. Береги его.

Он почти успел подняться с колен, когда дверь спальной комнаты распахнулась и из нее несмело шагнула вторая жена Бедвара. Когда-то она была бесправной рабыней, но теперь, нося ребенка в своем чреве, получила свои покои и уважение его людей. Окрыленная радостью Алва безропотно шагнула назад, позволила той подойти ближе.

– Мой… Мой сын, расскажи мне все, провидец…

Бедвар не одернул. Вопросительно приподняв бровь, Ульв обернулся, чтобы увидеть уверенный кивок внимательно следящего за ним ярла.

Ладони снова коснулись живота. И он почуял жизнь. Не такую, как в чреве Алвы, – эта жизнь не пылала ярким золотом, не обжигала пальцы. Не слышался возмущенный детский крик. Нет. Она была молчаливой, нежной, как первые распускающиеся в холодное лето лютики. Она была тихая и скромная, прячущаяся в легкой ткани платья, пытающаяся ускользнуть от пристального внимания. И Ульв благоговейно выдохнул:

– У тебя не будет сына… Дева. Ты ждешь дочь. Та украсит своды медового зала своим пением. В детстве гибель ее не ждет, она сумеет пережить и это лето, и следующую зиму. Нить уже тянется, норны начинают плетение. – Вскинув взгляд на рабыню, Ульв устало улыбнулся. – Со дня на день придет твой срок знакомить ее с этим миром…

Хлопок заставил вздрогнуть и его, и расслабившихся женщин. Один, за ним другой и третий. Хлопающий в ладони ярл за спиной удовлетворенно расхохотался. Празднуя радостную весть, воздел кубок с медовухой повыше, молча поблагодарив Ульва, а затем сделал большой глоток.

– Боги услышали мои мольбы, Ульв из Сваррвика. Они меня услышали!

Поднимаясь на ноги, тот согласно кивнул. Склонил голову на один бок, на другой, разминая шею, а затем с тоской скользнул по двери рассеянным взглядом.

Он не подчинялся ярлу, не жил на его земле, но уход без дозволения был бы почти равносилен брошенному вызову. Ликует Бедвар или нет – правила следовало соблюдать. А тот вновь приглашающе похлопал по дубовой столешнице, заставляя сесть. Рабыни уже срезали с кабана на вертеле новые куски парящего мяса и опустили их в широкую миску перед правителем.

– Они проживут долгую жизнь и унаследуют мои богатства?

– Я не провидец, этого я сказать не могу…

С сомнением цокнув языком, Бедвар усмехнулся в бороду, откусил еще один кусок от холодной лосятины, небрежно швыряя кость под стол. Внизу послышались возня и возмущенное перетявкивание – псы делили дар хозяина.

– Я всегда был добр к тебе, Ульв из Сваррвика, не теряй моего расположения, не лукавь. Какой муж в этом селе сумеет сказать, голодной станет надвигающаяся зима или нет? Какой почует жизнь в чреве женщины до того, как живот ее округлится или она явит ребенка миру? Не ходи окольными тропами, не гневи ни меня, ни возложивших на тебя великое бремя богов.

Викинг равнодушно пожал плечами, подцепил пышущий жаром кусок с общей тарелки и впился в него зубами. На язык брызнул алый сок, по уголку губы скатилась капля жира, которую он небрежно подобрал большим пальцем и с удовольствием облизал его.

– Я вижу лишь то, что позволяют мне узреть боги. Ни больше, ни меньше. Я не волен заглядывать в пряжу норн, не вижу всех поворотов чужой судьбы. Я не безумец, чтобы так бесстыдно лгать тебе, ярл Бедвар. Свой вопрос ты волен задать настоящему провидцу в третий день Мидсаммера. Как и должно.

Бедвар нахмурился. Взял свежее мясо из новой тарелки и тут же поспешно бросил его обратно, с изумлением проследив путь руки Ульва с обжигающим, скворчащим куском до рта. Вцепившись в свинину зубами, тот жадно рванул в сторону, проглотил, почти не жуя. Сколько же дней они гребли, забывая о воде и пище?..

Вытирая жирные пальцы, Бедвар откинулся назад, глотнул из кубка, и Ульв отстраненно подумал, что к концу их беседы ярла придется тащить до ложа за руки – тот был слаб к выпивке, но в удовольствии себе никогда не отказывал.

– В этом году я не поеду на Мидсаммер. Ты сам сказал: вскоре должны разродиться мои женщины, и я…

– Ты не хочешь делить добычу. Не хочешь, чтобы молодой конунг узнал о золоте.

Ярл запнулся, с грохотом опустился на стол опустевший сосуд. И… Смолчал. Сжал зубы так, что на скулах под пышной бородой выделились желваки. Почти стер зубы в крошево. А бросивший на пол кость Ульв знал, отчего ему эту дерзость простят. Он понимающе осклабился:

– Ты позвал меня, чтобы узнать не только о своих женщинах, верно? Ты понадеялся на то, что я подскажу, не сочтет ли молодой безумец, перерезавший в бою глотку родному отцу и занявший место конунга, твое отсутствие предательством. Говорят, он необузданный и сильный, словно берсерк. В своей неуемной жажде богатств молодой конунг двинулся дальше на север, он присваивает чужие земли, окропляет их кровью и сеет ужас даже среди своих… Но я не провидец, ярл. Я не могу предсказать исход.

– Я отправлю ему положенное золото, выражу свое уважение и преданность. А молва понесет вперед новость о болезни, не позволившей мне сесть в седло. Но вы, каждый из участвующих в походе, должны молчать об отбытии наших драккаров к берегам Великобритании. Ты понял меня, Ульв из Сваррвика? Ты или глупец, или безумец похуже конунга Торстейна, если позволяешь себе так смело о нем говорить. На Мидсаммере ты должен держать в узде и свое безумие, и язык, иначе… – Он наклонился вперед, угрожающе понижая голос. Рука так сильно вцепилась в столешницу, что кожа на костяшках пальцев побелела. Почуявшие напряжение рабыни замерли у вертела, воздух медового зала принялся заполняться тяжелым запахом гари, в глотке начало першить.

Ульв не позволил ярлу договорить угрозу, подался навстречу, и единственное, что разделяло их, – глиняная миска. Сквозь тонкие нити пара Ульв видел, как в глазах ярла разгорается огонь гнева, подпитываемый страхом за свою жизнь, за обретенные богатства и за власть. Ему не нужно было подкидывать дров – еще одна искра, маленький сук, брошенный в пасть ревущего голодного пламени, и он мог лишиться собственной жизни.

– Ты хороший человек, ярл Бедвар, и мне незачем тебя беспокоить. – Короткий, едва заметный кивок Ульва взволновал нити пара, поднимающиеся к сводам, плотно скрыл за ними искрящиеся в полутьме залы серьезные глаза. Ярл облегченно выдохнул, раздувшаяся грудь опустилась, пальцы разжались.

– Ты можешь идти.

– Могу. – Скрипнули ножки тяжелой лавки. Оттолкнувшись от столешницы, Ульв ловко поднялся и направился к выходу. Хотелось покоя и тишины, а до отбытия повозки Хролфра на праздник оставалось не так много времени. У него еще были планы – слишком много дел.

Оставляя за порогом тяжелый взгляд ярла, от которого чесались лопатки, Ульв повернул западнее. Он был уверен, его уже ждали. Стоило посетить перед поездкой старого доброго друга.

В этом году лето было мягким и ласковым, словно целованным самой богиней Соль¹³. Резкие темно-серые скалы окутала зелень лишайников, под ногами стелились высокие нежные травы, а в воздухе стояла серая дымка мерцающего редкого тумана, делающего мир необычайно чарующим, непостижимым. Спускаясь в овраг, Ульв цепко хватался за ветви попадающихся на пути карликовых берез, а затем, срываясь, набирал скорость, переходил на бесшумный бег, хищно пригибаясь. Оступись – и полетишь вниз кубарем, переломаешь все кости и станешь легкой добычей для медведей, нередко подбредающих ближе к человеческому жилью.

Как же тяжело, должно быть, подниматься по резким склонам хрупкой семье Орма и самому одичавшему резчику рун… Порой Ульв называл его храбрецом, рискнувшим поселиться в таком отдалении, а порой глупцом.

Впервые, когда к селению приблизилась полуразваленная телега, в которую был запряжен дряхлый, доходящий от старости вол, а в ней полулежал неспособный ходить калека стабкер с клеймом вора на лбу, Ульв не признал в нем хорошего человека. Перепачканный, со впалыми щеками и по-волчьи напряженным загнанным взглядом, он напоминал проходимца, способного ночью перерезать глотку радушному хозяину, пустившему его под свою крышу. От чужака пахло не просто опасностью, нет, от него несло той безумной, сносящей с ног силой, которую носят в груди дротты¹⁴ и провидцы. Казалось, вот-вот по воздуху разнесется тонкий, прошибающий до холодного пота смех… Позже Ульв понял, что так оно и есть. Ему не казалось. Но это было гораздо позже: после того, как он поймал второй летящий в повозку камень – первый рассек стабкеру бровь, окропляя доски и рваные одежды светло-алой кровью. После того, как он принял Орма в собственном доме, слушая во время сытного ужина размышления чужеземца о богах, о поиске судьбы и о том, какими могучими на самом деле могут быть руны в умелых руках.

После того, как Ульв, обливаясь потом, словно взмыленный конь, помогал Орму строить хижину у водопада и с улыбкой следил за тем, как положившая на него глаз дочь фермера Эгиль носит отверженному изгнаннику парное молоко, пока мать ее слишком занята ворохом младших братьев.

Да, Орм смеялся тонко, высоко, и смех его никак не вязался с мягким, льющимся, словно ручей, голосом. Он звонко и дико хохотал, когда Ульв сделал ему костыли из ясеня, помогая мотать те к переломанным, неспособным держать тело ногам. Он смеялся, когда отец Эгиль метнул в него топор, заявляя, что не видать мерзкому калеке его дочери. Тогда Орм вызвал его на бой и, боги ему судьи, победил. Никто не понял, как в один миг чужак сбил костылем уверенно стоящего на обеих ногах умелого воина, вонзая сакс у его виска и срезая тонкую дегтярную косичку с задымившейся деревянной руной в плетении.

Орм смеялся и рыдал, когда Эгиль переступила порог его хижины, называясь женою. И смеялся сквозь слезы радости, впервые взяв на руки свою дочь.

Его безумие было прекрасно.

– Орм! – Рев Ульва разнесся над лесом, спугнул дремавшего в ветвях сосны ворона и улетел к шумящему в сотне шагов от спуска водопаду. Обычный человек не услышал бы, наверняка нет, но воин не сомневался – друг выйдет. – Орм!

Нога на осклизлом, поросшем лишайником камне подвернулась, и он, выругавшись, покатился вниз кубарем, попытался ухватиться за тонкие ветви. Те не выдерживали веса тела и с хрустом ломались, путая в волосах листья, смешиваясь со мхом и землей. Великий праотец Один, когда спуск закончится, Ульв будет напоминать настоящее чудовище, выползшее из глубин Нифльхейма…

– О…р… драугаров на мой неугомонный зад…

Воздух из легких выбило о ствол поваленного дерева, Ульв нахватал целый рот лишайника и закашлялся, когда его вышвырнуло на мягкую поляну. Раскинув руки, викинг застонал и с облегчением вгляделся в голубое небо, распростершееся над головой. Кровь все еще бурлила, ныло плечо, и кажется, он действительно отбил зад. Оставшиеся силы почти покинули его, и ульфхеднар малодушно посчитал, что неплохо бы провести так вечность, вглядываясь в проплывающие над кронами сосен и рябин светлые облака. Пока чужая тень не упала на лицо, а затем маленькое тело шлепнулось на ребра, выбивая остатки воздуха. Тонкая костлявая коленка метко ударила в пах, и он застонал, сворачиваясь клубком, сгребая в объятия широко улыбающуюся белокурую Гуллу. Ей не досталось ни робости, ни застенчивости матери, даже внешность ей боги даровали от Орма. Этой весной малышке минуло пять зим.

– Маленькая ты убийца… Убила, ты точно меня убила…

Звонко хохоча прямо в ухо, девчонка изо всех своих сил сжала шею Ульва, а затем, когда тот до хруста обнял ее в ответ, по-паучьи растопырила руки и ноги, пытаясь выбраться.

– Ты пахнешь! Все, люблю тебя, но пусти, ты пахнешь!

– О, я бы сказал, что от меня не просто пахнет – разит… – Разжимая руки, хохочущий Ульв перевернулся на живот и уткнулся лбом в траву. Он до сих пор не обрел зрения – перед глазами плясали темные пятна. Казалось, еще немного, и он вывернет наизнанку все свое нутро. – Зови своего отца, пусть как следует оплачет уходящего в ледяные пустоши Нифльхейма друга.

– Мне не придется тебя оплакивать, ульфхеднар. Тебя так просто не уничтожить. – Посмеивающийся Орм наклонился и протянул скрюченному названому брату руку. Тот нашарил ее не глядя, оперся, тяжело поднимаясь, продолжая горбиться и прижимая свободную ладонь к низу живота.

– Погоди, дай-ка рассмотреть тебя как следует. – Задрав голову, Ульв озорно улыбнулся, а затем, медленно выпрямившись, по-медвежьи сгреб друга в объятия, уткнулся лбом в лоб.

Орм покачнулся, возмущенно затрещал, вбиваясь в землю, подвязанный костыль. Рука его легла на спину Ульва и ободряюще похлопала.

– Сами боги привели тебя к моему порогу, Ульв из Сваррвика, сегодня Ловиз навестила нас и решила разделить трапезу. Она пришла немногим раньше тебя – нахваливает Эгиль привезенную тобой рабыню и сундук. Славная была битва?

– Славная, – серьезно кивнул Ульв, легко подхватив на руки пытающуюся вскарабкаться на него Гуллу. Девочка тут же переползла на спину и повисла на загривке, плотно сжав ребра тонкими ногами, а викинг направился следом за ковыляющим к дому другом. – Меня не раз спасала твоя руна. Боги не дадут солгать: когда мимо летели стрелы, я видел ее свечение.

Повернув голову, Орм скользнул по другу довольным взглядом и молча кивнул. Дар и умение находить общий язык с божественными символами дались ему слишком большой ценой, отрицать его он никогда не решался.

Небольшой дом семейства Орма расположился у самой воды. Аккуратный, он пестрил руническими символами на деревянных стенах, прикрывался свежей соломенной крышей и глядел на мир небольшими узкими окнами. Он всегда казался Ульву живым хитрым зверьком, готовым в любой момент укусить жадно тянущуюся к нему руку охотника.

Тихо скрипнула дверь, а за порогом его уже ждала собственная мать. Не услышавшая мужчин, она продолжала склоняться над столом и терпеливо рассказывать Эгиль что-то о разложенных на столешнице травах. Пальцы трепетно касались лепестков, корней, а затем эти движения робко повторяла жена Орма. Закусив губу, она сосредоточенно хмурилась, заправляя выбившиеся из косы черные пряди за ухо.

– Вы только посмотрите, кого к нашему порогу привел Один. – Опершись плечом о косяк, Орм пропустил Ульва вперед, и тот, наклонившись, шагнул в невысокий дверной проем.

Подняв голову и встретившись с сыном взглядом, Ловиз с облегчением выдохнула, преодолела расстояние до двери в пять стремительных шагов и сжала его в объятиях, Ульв с улыбкой устроил подбородок на ее макушке.

– Ты…

– Воняю?

– Ты первым делом отправился к другу, а не в родной дом? – В словах ее не было укора – живое искрящееся веселье. Так мать-собака кусает разбалованного щенка за холку, когда он сует нос в чужую миску.

– Я шел по твоим следам.

– Хитрый лгун. – Ее смех опалил глотку, заставил расплыться в такой самодовольной улыбке, что впору треснуть щекам. – А до этого был у дочери Хролфра?

– О, он не мог там не быть. – Хохотнувший Орм помог Гулле спуститься со спины Ульва, легонько подтолкнул к столу, на который его жена, сложив травы в аккуратный пучок на самом краю, поспешно выставляла пышущие жаром медовые лепешки и печеную в углях треску. – Он даже после смерти не оставит надежд добиться ее расположения.

Взглянувшая на мужа Эгиль с укором поджала губы. Ему ли не знать, что любовь бывает жестока и непредсказуема. Там, где вчера белели ледяные глыбы фьордов, уже сегодня могут распуститься первые нежные цветы.

– Она встречала меня на побережье. – Усаживаясь за стол, Ульв выхватил из-под детских пальцев мягкую лепешку, насмешливо высунул кончик языка, прикусывая его зубами под возмущенный вопль Гуллы. А затем позволил цепкой руке вернуть свою добычу. Боясь, что он покусится на заветный кусок сладкой трапезы, девочка поспешно запихала большую часть лепешки за щеку и совсем по-взрослому неодобрительно покачала головой, еще больше развеселив сидящих за столом. – Ее отец предложил мне ехать вместе с ними на Мидсаммер, и я с благодарностью принял его приглашение.

Устроившаяся рядом мать шутливо толкнула его плечом, подавая еще одну лепешку. Уложила голову на упертую в столешницу руку:

– Хорошее начало. Ты поедешь верхом на Скьони?

– Для чего мне изнурять своего жеребца долгой дорогой? Мне найдется местечко на телеге рядом с Вигдис. Орм, а Орм, знаешь ли ты руны, способные растопить ее сердце?

Взвилась возмущенная такой хитростью мать, захохотала Гулла, пророчащая Ульву и Вигдис гору шебутных слюнявых детишек, поспешно зажала перемазанной в рыбьем жире рукой Эгиль рот своему мужу. И он снова засмеялся. Легко, свободно. Мягкий грудной смех улетал к невысоким сводам крыши, лился песней счастья из окон, пока вся его семья перешучивалась, подначивала друг друга и искренне радовалась. Воровато протянув половину своей лепешки под столом Гулле, которой мать запретила набивать брюшко одним сладким, Ульв положил подбородок на сложенные на столешнице руки и с облегчением выдохнул.

Теперь, до нового похода, все пойдет размеренным и неспешным чередом, а он наверняка сумеет завоевать сердце Вигдис и без помощи рунных ставов.

Глава 4. Тот, кого слышат волки

Большая часть пути на Мидсаммер прошла тихо и спокойно.

Понежиться в одной телеге с теплой и сладко пахнущей Вигдис у Ульва не вышло – бросив на него насмешливый прозорливый взгляд, Хролфр злорадно заявил, что его дочери не помешает вспомнить навыки верховой езды и вывел для нее спокойную белоснежную кобылу Каису. Сам он взгромоздился на старого, но до отвратного кусачего и злобного жеребца, который полпути пытался отгрызть лягающемуся Скьони кусок крупа.

Стоило Ульву уверенной рукой поравнять свое животное с флегматично прихватывающей по дороге цветы кобылкой подруги, как сзади слышалось сердитое фырканье. И Скьони с возмущенным ржанием становился на дыбы, заставляя хозяина откидываться на его спину, сжимая бедра и вдавливая колени в ходящие от шумного дыхания бока. Тогда каменеющая Вигдис восхищенно вздыхала и прижимала ладони к груди, наблюдая за тем, как выступают вены на руках Ульва, как рыжие волосы с вплетенными косами каскадом опускаются на светлый хвост скакуна, а на шее молодого воина набухает, пульсирует вена. В такие моменты он напоминал ей бога – уверенный, ловкий, готовый неуловимо соскользнуть с седла, если Скьони начнет заваливаться на спину. А Хролфр, замечая взгляды дочери, посмеивался в бороду и с наигранным укором похлопывал своего коня по лоснящейся шее, мол, ну-ну, ревнивец, сбавляй обороты.

Ульв руку готов был отдать на отсечение, что старому викингу своеволие животного нравилось. В этом он убедился спустя четверть часа – уводя морду из-под копыт попытавшегося лягнуть обидчика Скьони, монстр в зверином обличии повернулся к хозяину и получил горсть сухарей и с мрачным удовольствием похрустывал ими по дороге. А потом все начиналось сначала: Ульв подъезжал к Вигдис, игриво скользя пальцами на коленке напряженно застывшей в седле подруги, сзади слышался приближающийся топот и громкое фырканье, Скьони нервно дергался в сторону, взбрыкивая.

Когда они остановились на обеденный привал и отпустили лошадей пастись, взвинченный Скьони вознамерился отстоять свою поруганную честь. Ульв понял это, как только жеребец мелкой рысью потрусил к пасущемуся, ничего не подозревающему коню Хролфра. Уже у самой спины лениво прихватывающего траву жеребца громко щелкнули зубы, Скьони ринулся в атаку. И ругающийся на чем свет стоит Ульв побежал к ним. Сзади испуганно вскрикнула Вигдис, взревел ее отец, приказывая молодому викингу отступить – животные разберутся сами, под взлетающие копыта лучше не попадать, они способны пробить череп. Ульв знал это. Знал так же, как и то, что в пылу драки жеребцы способны проломить друг другу грудные клетки, сломать ноги, окропить поляну багряной кровью. К йотунам все, он слишком ценил свое животное…

Два жеребца успели встать на дыбы, раздался оглушающий грохот опускающихся друг на друга копыт, над лугом разнеслось гневное ржание. Он не успевал… Скьони дернулся вперед, вцепился зубами в холку соперника, потянул на себя, пытаясь завалить. Молодой, сильный, он прошел не одну битву, не один воин пал под его копытами. Мышцы на теле животного Хролфра напряглись, он дернулся, вырываясь. Развернулся так быстро, что у спешащего Ульва заперло дыхание: удар задними копытами в бок почти заставил его скакуна упасть. Звук оказался настолько громким, что его было слышно за гулко шумящей в ушах кровью, злость распаляла, топила в себе разум. Сзади уже бежал Хролфр. Дрожала земля, низкое звериное ржание отбивалось вибрацией по воздуху. Животные снова взвились на дыбы, засучили по воздуху длинные мускулистые ноги.

И Ульв, беззвучно вторя проклинающие вопли задыхающейся Вигдис, поднырнул под пролетевшим у виска копытом, схватился за седло. Когда Скьони начнет опускаться, у него будет шанс вскочить на его спину. Мгновение, от которого зависит, продолжится ли бой скакунов. И он прыгнул. Вцепился в гриву, зажимая бока так, что свело мышцы. У самого лица мелькнули зубы пытающегося вцепиться в холку противника жеребца, Ульв ударил плашмя ладонью, отводя атаку коня в сторону. Подоспевший Хролфр вцепился в ремни оголовья, с разъяренным криком потянул на себя сопротивляющееся животное. Скьони встал на дыбы снова. Но в этот раз они были едины – ветер свистел в ушах Ульва, бросал в глаза гриву. А пальцы успокаивающе скользили по холке, похлопывали, призывая остыть, прекратить свой бой.

Драчунов пришлось развести по разные стороны привала и привязать к деревьям – нет-нет, а над полем пролетало возмущенное ржание, копыта предупреждающе выбивали клочья травы и земли. До синхронного окрика хозяев, заставляющего снова опустить головы, зло фыркая в примятую траву.

После привала Ульв не рисковал подъезжать к Вигдис, да и Хролфр вел своего коня куда аккуратнее, больше не раздалось ни единого щелчка зубов.

Остановиться на ночевку они решили у кромки леса: небольшую поляну полукругом окружали жмущиеся друг к другу ели, под их пологом разрастался высокий папоротник и пушистые лишайники, где-то совсем рядом раздались резкий высокий лай лисы и шуршание. Должно быть, самец выбрался на ночную охоту и что-то не поделил с другими мелкими хищниками. Вдоль дороги, в отдалении, уже разгорались костры – люди готовились отходить ко сну. Они припозднились, Хролфр нередко останавливал пытающегося сорваться на трусцу жеребца, волнуясь о том, как перенесет дорогу дочь.

– Вот и все, теперь можно спешиваться… – Хитро прищурившись, Ульв мягким движением соскользнул с седла, проезжаясь по гладкому светлому боку Скьони поясницей и лопатками. Сзади хохотнул Хролфр, выдохнул: «Настоящий скрумари¹⁵» – и тяжело перекинул ногу, спрыгивая на землю.

А Вигдис смотрела на друга из-под полуопущенных светлых ресниц, на щеках разгорался приятный, красящий ее румянец. Ульв застыл у бока Каисы, облокотившись на спину возмущенно фыркнувшей лошадки у колена подруги. Смущающаяся, искренняя, рядом с ней он чувствовал себя мужественнее, чем на полях битвы. Рядом с ней он ощущал себя не просто сильным – способным свалить с ног йотуна.

– Мне кажется… – Ее голос упал до доверительного шепота, румянец стал плотнее, залил щеки и опустился по скулам к шее, девушка наклонилась к его лицу, закусывая губу. Он невольно сожрал это короткое движение взглядом. – Я не могу спуститься… У меня все занемело.

Ульв расхохотался. Не спрашивая дозволения, потянулся вперед, сжал пальцы на тонких ребрах, чуя, как напряглось ее тело. И аккуратно приподнял, снимая с седла, продолжая посмеиваться, когда Вигдис с протяжным стоном попыталась осесть на землю, цепляясь за его локти и упираясь лбом в ключицы.

– Давай, моя прекрасная валькирия, передохни. Поедим, а затем разведем костер.

– А я говорил, что жизнь у сытного очага разнежила тебя. – Хролфр неодобрительно цокнул языком и, постелив дорожный плащ, похлопал по нему рядом, приглашая дочь.

Эта ночь была прекрасна. Разделив вяленую оленину со спутниками, Ульв расслабленно выдохнул в ночное небо, уперся локтями в широко разведенные колени и запрокинул голову, вглядываясь в ночное небо, испещренное тысячами звезд. Полная луна стыдливо прикрывалась облаками, пряча все в полумраке, поглощая и тени, и силуэты. И в этой ночи для него ориентиром стали горящие глаза поспешно жующей Вигдис, голодно отрывающей зубами очередной кусок мяса, не переживающей, какой она предстанет перед другими. Когда-нибудь Ульв добьется ее, убедит, что их история уже началась и должна закончиться, когда рядом будет полная семья, седина разукрасит их волосы, а суетящиеся у ног внуки будут заливисто глушить старые уши звонким хохотом. Когда-нибудь… Он представил бы старость рядом с нею, он не ступил бы за золотые врата Вальхаллы, отринул зов сияющих величием валькирий и ушел бы тихо в собственной постели. Чтобы после того, как рука Вигдис пустит горящую стрелу в последний отплывающий с ним драккар, воссоединиться с ней по ту сторону, в Хельхейме. Она никогда не любила кровь и не хотела быть воительницей.

Отмахнувшийся от их помощи Хролфр срубил тоненький невысокий сухой ясень, жизнь которого испили стоящие рядом великаны-сосны. К небу взвилось жадное пламя, пустило искры, заполнило воздух сытым хрустом огненных языков. Через пару часов им придется найти еще ветвей, чтобы костер продержался до утра, но пока этого было достаточно.

И, словно чующий хребтом его размышления, старый викинг встрепенулся, размял короткую бычью шею, поведя головой и выпячивая вперед подбородок:

– А что, Ульв из Сваррвика, прибывшие воины говорили, что в битве ты себя проявил. Верно рассказывали?

С сожалением переводя взгляд на мужчину, Ульв вяло кивнул, в расширенных зрачках плясали отблески пламени.

– Верно.

– И что скажешь мне, должна ли женщина уметь держать в руках щит и топор? Не зря я гоняю дочь свою, мучаю?

Он начинал один и тот же разговор по десятому кругу, пытаясь заставить его согласиться. Мнение прозорливого ульфхеднара для Вигдис почти всегда было верным, потому что она не просто слышала Ульва – прислушивалась.

Щека Ульва дернулась, уголок губы криво потянулся вверх в понимающей усмешке. Хролфр вспоминал их разговор с Вигдис на пристани, иначе и быть не может. Будущий провидец понял, что старый викинг осуждает его небрежное отношение к тренировкам и не может отпустить слов, брошенных соскучившимся молодым воином в макушку светловолосой дочери. И Ульв потянулся вперед, едва заметно склонил голову, выказывая уважение. Чтобы уже через мгновение стрельнуть в мужчину искрящимся взглядом исподлобья. Он никогда не говорил то, чего от него желали услышать. Он отвечал так, как велели ему собственное чутье и сердце, а это Хролфру не всегда нравилось.

– Это было бы не зря, если б ты пророчил ей одинокую жизнь или брак с человеком, не заслужившим уважения и славы. Если у мужа Вигдис будут силы, чтобы держать в узде соседей, если их дом будет крепостью, а рабы будут готовы целовать ноги своей хозяйки и падать за нее на мечи, то нужды в топорах и щитах для нее не будет. Сакс же вогнать в глотку можно без изнуряющих тело тренировок. Женщины куда опаснее мужчин, они берут свое не силой, но хитростью и ловкостью.

Глаза старого викинга недовольно прищурились, над верхней челюстью проступили желваки, а Вигдис попыталась дотянуться до лопаток Ульва, ущипнуть, хлопнуть – что угодно, лишь бы тот отступился, смолк. Он завел руку за спину до того, как подруга сумела осуществить задуманное, дурашливо, не глядя шлепнул по пальцам, заставляя ту вздрогнуть и быстро убрать руку, пока жест остался незамеченным отцом.

– И защитил бы ты ее от любой напасти?

Сердце ударило по перепонкам, а затем сработало впустую, пропуская удар. Ульв поднял голову. И было в его взгляде что-то по-волчьи голодное, хищное. Что-то сонно ворочалось в глубине зрачков, морозило ледяной стужей подступающего Рагнарека.

– Защитил. Будь хоть десять топоров против меня, хоть двадцать. Я бы защитил ее, не думая о собственной жизни и брюхе.

– Вставай, бери топор.

– Отец, не надо… – Вигдис попыталась подняться на ноги, когда на ее плечо легла узкая ладонь. Тонкие пальцы Ульва скользнули к шейным позвонкам, соскакивая с одного на другой подушечками. Вскинув распахнутые от страха глаза, она увидела, как отрицательно качнул головой друг. Повторила уже для него, едва шевеля побледневшими губами: – Не нужно.

А Ульв поднялся, играючи подхватил за рукоять топор и щит, засвистела поворачиваемая в руках сталь. Хролфр удовлетворенно кивнул, потянулся за собственным оружием, отходя подальше от костра с вцепившейся в дорожный плащ Вигдис.

– Ты умеешь отвечать за свои слова?

– Умею.

Хролфр сделал резкий шаг вперед, и под его ногой загудела предвкушающая кровавую дань земля, Ульв почувствовал ее вибрацию. Резкий замах, полный силы, короткий свист опускающегося топора. Ульв не ставил щита – понял, что дерево рассыплется в труху, не сдержав такого натиска. Молодой викинг ловко ушел в сторону, будто в танце, увел тело из-под удара, и сталь лишь едва ощутимо зацепила край щита, но над полянкой разнесся такой гулкий хруст, что Ульву подумалось, следующей атаки тот точно не выдержит. Воин из Сваррвика не успел ударить в ответ, Хролфр сделал еще один шаг, столкнулись с грохотом щиты, и Ульва почти отнесло его силой в сторону. Отец Вигдис не зря назывался самым опытным воином селения, не зря его рука направляла всех в бой. Слишком огромный, он походил на настоящего великана и был таким же быстрым. Казалось, сам Тор благоволил этому человеку: тот сминал скоростью, которая недоступна большим неповоротливым телам. Ульв восхищенно выдохнул. Не упал, удержался на ногах, почти вбивая пятку в землю, проворачиваясь волчком. Взлетели косы боевой прически, хлестнули по плечам, ужалили влажную шею. Мериться с таким быком силами – глупость, а глупым он себя не считал. По-волчьи пригнулся, выставляя перед собой щит и заводя руку с топором чуть назад, плавно двинулся по широкому кругу, заставляя Хролфра осуждающе поджать губы. Слишком разная техника боя, старый воин понимал, что противник будет брать гибкостью и ловкостью, и медленно вторил его движениям, замедляя пружинистый шаг. Суженные глаза следили за Ульвом, пытающимся проанализировать, найти брешь. И Хролфр ему этого не позволил – в очередном рывке пригнулся, прижал щит к плечу, а затем ударил им, как тараном, и… промахнулся. Мягкий поворот Ульва, блеснуло в огненных бликах лезвие боевого топора, едва скользнувшего по бедру старого викинга. А затем тот резко отпустил собственный топор, перебросил щит в другую руку и ударил им плашмя. Плечо прострелило болью, падающий на лопатки Ульв шумно выдохнул и едва успел прикрыть голову собственным, когда сверху Хролфр попытался его добить. Очередной гулкий треск, а затем – тишина. Ульв не стал ускользать или подниматься на ноги, с нервным смешком выглянул из-под укрытия, чтобы увидеть довольную улыбку растирающего пропитанную алым штанину Хролфра.

– Поддался, щенок. Мог перебить мне кость и жилы…

– Ты льстишь мне, Хролфр, сын Флоки, я побоялся сунуться ближе. – По широкой улыбке Ульва стало ясно, что проныра беспросветно лжет. Вигдис засмеялась от облегчения, а польщенный такой простой лестью мужчина протянул ему покрытую грубой кожей ладонь, рывком оторвал от земли, помогая подняться. Похлопал по плечу, едва не подгибая Ульву ноги, а затем вновь уселся у огня. Костер догорал, теперь его жар не лизал щеки, мягкое тепло едва согревало зудящие от напряжения мышцы ног.

– Я приму тебя, если Вигдис решит, что ты достойный муж.

– О, я польщен и благодарю тебя за эту великую честь. – На этот раз взгляд Ульва, когда он повернулся к подруге, не был насмешливым – в нем появилось что-то обжигающее, такое горячее, что она не выдержала. Трусливо спаслась бегством, поднимаясь с плаща и отряхивая с платья несуществующие хвойные иглы.

– Я скоро вернусь, хочу набрать хвороста. – Стоило другу хищно потянуться следом, горячие пальцы уткнулись в лоб, останавливая. Он не растерялся, потерся о них, как ластилась к руке трехцветная кошка дома. Попытался коснуться губами, заставляя ее отдернуть руку. – Я сама… Мне нужно… Нужно мне.

Разворачиваясь, она чуть не свалилась в подобравшийся к дороге орешник под мягкий бархатный смех. И рванула к деревьям с таким воодушевлением, с которым полумертвая бабка прыгает на выставленное вперед для атаки копье, чтобы грызть своего супруга в Вальхалле и в посмертии.

На поляне продолжал свои размышления о быте и семейных ценностях Хролфр, мягким, чарующим голосом отвечал невероятно довольный Ульв, а распахнувшийся перед ней лес жил своей жизнью. Широко расставив мощные крылья, между деревьев почти бесшумно пронесся филин, бросая свое глубокое «у-у» уже гораздо дальше поляны. А Вигдис подумалось, что в когтистых лапах она сумела углядеть голубоватое мерцание. Ведь не зря их народ верил, что птица эта переносит души умерших к Мертвой тропе. Шуршал в листве старый лис, нашедший мышиную нору и алчно к ней приценивающийся, хрустели под ногами тонкие ветки, недостойные внимания и слишком хрупкие для обжоры-костра. А она шагала дальше, с удовольствием скользила по мягким мхам, под лунным светом становящимся иссиня-черными, наклонялась, чтобы подхватить сухую ветвь ели или карликовой березы. Где-то вдалеке затянули свою прекрасную песню волки… И Вигдис так заслушалась, так увлеклась, что не заметила шелестящие шаги за спиной, не расслышала сбивчивые голоса, обходящие ее узкой дугой, полукругом. Она не поняла, что в лесу теперь не одна. Не узнала до тех пор, пока трое рослых и подтянутых мужчин не взяли ее в сужающееся кольцо, не скрываясь, выходя из-за поросших мхом и древесными грибами стволов.

В руках каждого была кипа хвороста – должно быть, они были соседями, решившимися на близкий ночлег. Один из них, светловолосый, с длинной кудрявой копной и широкой вязью татуировок на висках, многозначительно улыбнулся, переглянулся со своими товарищами:

– Никак сама Фрейя спустилась из своего Фолькванга¹⁶, чтобы разукрасить наш омраченный долгой дорогой вечер? Как, красавица, не хотелось бы тебе помощи славных воинов? Мы можем поделиться хворостом.

Перескочив трухлявый пень, по левую сторону от Вигдис спрыгнул еще один мужчина, довольно осклабился, усаживаясь на сваленное непогодой сухое дерево. Посыпался из расслабившихся мускулистых рук под ноги хворост, а он призывно похлопал по собственному бедру, широко разводя ноги:

– Давай же, соглашайся. Мы помогаем очень старательно…

Она почувствовала себя загнанной в ловушку оленихой – дернись в сторону, и раздастся шум погони, залает голодная свора. Хворост в руках стал тяжелым и колким, а сакс в тонких ножнах на бедре обжег кожу через платье. Вигдис медленно выдохнула, скашивая светлые глаза в правую сторону: если сейчас ринуться обратно, к поляне, если закричать, то отец и Ульв непременно услышат ее, да только успеют ли? Что они сделают, изнуренные долгой дорогой, борьбой с жеребцами и собственным боем? Не попадет ли чужой топор в чью-то грудину? Скользящие по ней ленивые маслянистые взгляды скручивали в плотный узел внутренности, жали горло. Еще немного, и она захлебнется, начнет тонуть в страхе.

– Доброго пути, странники, я не знаю ваших имен и помощи вашей не приму, в ней нет нужды. – Удивительно, как твердо и уверенно звучал ее голос, как полыхали холодом голубые глаза, когда внутри у нее все дрожало от отвращения и напряжения. Вскинув подбородок, Вигдис сделала неспешный шаг назад, тень по правую сторону обратилась третьим мужчиной, направившимся ей наперерез.

– Но-но. – Он цокнул ей, словно какой-то кобыле, и Вигдис резко повернула в его сторону голову. Высокий жилистый путник напоминал тонкокостного Ульва. Только там, где у друга в движениях скользила животная хищная грация, у него была жадная дерганная резкость. Чужая рука сжала предплечье, под хохот товарищей он наклонился ближе, рассматривая ее. – Мы пришли с миром, дева. Разве не делила прекрасная Фрейя ложе с четырьмя двергами за свое чудесное ожерелье Брисингамен? А нас всего трое, мы куда приятнее, а оба дара позволят тебе согреться в эту ночь… – Прямой крупный нос, перечерченный шрамом, скользнул по ее виску, мужчина шумно втянул воздух трепещущими ноздрями у волос Вигдис, довольно выдохнул через рот, шевеля пряди. – Она пахнет медом и молоком…

Хворост выскользнул из подрагивающих пальцев, с негромким шелестом осыпался к ногам, мужчины, хохоча, хищно потянулись вперед, а стоящий около нее незнакомец неожиданно тихо засипел, взмахом руки заставляя их остановиться. В лунном свете никто из них не увидел резкого, почти молниеносного движения, не услышал пения стали, вытягиваемой из коротких ножен. Зато один из них почуял ее на собственной шкуре. Когда клинок сакса оцарапал оттянувший грубую ткань штанов член. Вторая рука Вигдис сжала достоинство неудавшегося насильника так, что казалось, скоро все от натуги полезет через рот.

– Стойте! Сто… Пощади… – Сгорбившись, он судорожно растопырил пальцы, боясь сделать лишний вдох или выдох. С губ сорвался новый придушенный сип, когда пальцы Вигдис сжались сильнее, а клинок пропорол ткань, оставляя тонкую кровавую полосу.

– Я не принимаю помощи от тех, кто приходит с топором на поясе и требует право делить со мной ложе.

Губы девы растянула нежная улыбка, она доверительно наклонила голову ближе к посеревшему лицу. Больше не было страха, остались отвращение и животная злость. Еще немного, и искрами брызнет из глаз, заставит опустить сакс вниз с влажным хрустом разрезаемой плоти. У одного из троих она самое ценное забрать успеет, а с двумя Ульв и Хролфр определенно справятся.

Они не успели ответить. Она не успела ударить.

Волчья песня давно прервалась. Рядом замелькали тени. Они огрызались коротким лаем, скользили по земле, крадучись, пригибались в широких листьях папоротника, шуршали опавшей прошлогодней листвой и хвоей. Волки. На поляну из-за ее спины неспешно, почти красуясь, вышла волчья стая. Огромная, голов десять, не меньше. Пригибаясь и шумно принюхиваясь, они двинулись вперед, и рука Вигдис разжалась.

Тяжело рухнув на колени, путник захрипел, а затем пополз в сторону тихо отступающих викингов, пока звери вскидывали серые морды, обходя Вигдис, словно той вовсе не было. Вожак замер рядом лишь на мгновение, поднял на нее желтые глаза, неспешно моргнул и снова опустил голову.

– Грязная хульдра¹⁷… – Не сводя взгляда со зверей, светловолосый попятился, за ним потянулись и два товарища. Волки не нападали, медленно пытались взять мужчин в широкое кольцо. Теперь охотники превратились в добычу, зверье в человеческом обличье трусливо уступало настоящим хищникам.

И Вигдис не знала, сколько прошло времени до того, как и люди, и животные бесшумно исчезли с поляны. На ней остались лишь два играющих волчонка – уже не наивные перетявкивающиеся щенки, а задиристые подростки. Купаясь в лунном свете, они прихватывали друг друга за холки с коротким лаем, игриво пригибались к земле, пока мать-волчица наблюдала за ними из широких ветвей папоротника горящими желтыми глазами.

И когда сзади на плечи легли человеческие руки, Вигдис, не думая, наотмашь ударила головой назад. Послышался пустой гулкий стук, а затем изумленно-обиженный выдох и знакомый смех, заставивший ее тихо ойкнуть, разворачиваясь слишком резко.

Приобнимающий ее свободной рукой Ульв держался за челюсть, и она была готова поклясться, в привычно зеленых человеческих глазах зрачок сжирал не зелень – животное волчье золото.

– Здесь были волки и…

– Я знаю, все видел. Ну и здорово же ты дерешься, твоему отцу не стоит за тебя беспокоиться. Перед поплывшим взором я на миг узрел раскрывающиеся врата Вальхаллы. Вот это удар…

– Погоди, Ульв. – Взбудораженная, она позволила по-свойски себя прижать к горячему впалому животу, в груди ничего не екнуло. – Ты не понимаешь, они обошли меня и не тронули, не как звери, а как…

Она замешкалась, пытаясь объяснить, разобраться в том, что сейчас произошло. А его это словно и не удивило. Улыбнувшись, Ульв с показным старанием потер слезящийся глаз и пожал плечами:

– Только дарующая жизнь знает ее настоящую цену. Стая проходила мимо и посчитала тех мужчин угрозой. Ты взгляни, Вигдис, какое же богатое у них пополнение…

Она обернулась вслед за медленным кивком его головы и встретилась взглядом с другой волчицей, которую раньше не рассмотрела среди редких черничных кустиков. Та лежала на боку, легкомысленно задирая заднюю лапу, а у брюха возились совсем молодые щенки, пировали на щедро позволяющей матери.

– Женщина всегда поймет женщину. И защитит, когда об этом попросят боги.

Его слова показались такой чарующей истиной, таким колдовством, что завороженная представшей картиной дева закусила губу, пытаясь сдержать восхищенный выдох. И в этот миг ее мир снова разрушился. Покрылся алой сетью трещин, пропорол кожу, огнем полыхнул в груди. Она закашлялась. Долго, натужно, ощущая, как рот наполняется железом, а перед глазами начинает плыть.

И так больно стало от мысли, какой она предстает перед Ульвом: медленно умирающей, испуганной. Вигдис резко отвернулась, зажала рот ладонью, а через тонкие пальцы уже скользнули алые капли, кажущиеся в темноте черными. Не было бы его – горько расплакалась, пожалела о том, что ей недоступно светлое будущее.

Его рука почти невесомо скользнула по спине, приобняла, поворачивая. А в глазах Ульва было столько звериной, волчьей тоски и решимости, что она почти умерла прямо здесь.

– Никогда не отворачивайся от меня, умоляю, Вигдис. Твоя слабость меня не отвращает. Верь мне, мы с этим справимся.

Не сдержалась, она всхлипнула. Пальцы к губам прижались сильнее, когда успокаивающий ее Ульв приподнял уголки губ в ободряющей улыбке, нежно смахнул первую слезу, баюкая ее лицо в своих горячих пылающих ладонях. И Вигдис согласно кивнула. Кивнула. И не поверила.