Czytaj książkę: «Еловая рубаха»
Карельская сказка
В далёком селе, где летом солнце не садится, а зимой – не восходит, жила в избе знахарка, и было у неё три сына. Старшего звали Талве1, среднего – Кевят2, а младшего – Виймо3.
Талве был силён да ловок в охоте на всякого зверя – барсука, зайца и рогатую косулю. Не страшна ему была никакая зимняя стужа, и вёл он свой промысел круглый год. Исправно носил Талве в дом добычу, а если лишок выходил – сторговывал соседям.
Кевят был ладный да златокудрый, и голос имел как у соловья. Девушки так и заглядывались. Каждую весну Кевят первым встречал солнце и пел для него свою самую красивую песню, подыгрывая себе на кантеле4. Люди его песни любили и щедро одаривали молодца гостинцами. Носил Кевят подарки в дом, а если лишок выходил – раздавал тем, кто жил их победнее.
А Виймо работал на мельника и таскал для него мешки с мукой. Из мельницы – в амбар. Из амбара – в лавку. Из лавки – к покупателю. Не по нраву Виймо было это дело: из-за такой работы одежда у парня то и дело пачкалась и быстро изнашивались. И красавица Айно, жившая по соседству, даже в сторону его не глядела. Незавидная жизнь была у Виймо, скучная, и часто он на работу не являлся и вовсе, за что мельник его ругал и выгнать с мельницы грозился.
Берёг Виймо свою единственную рубашку, стирал каждый день, ходил перед Айно в ней и чистотой хвалился. А девица всё хмурилась и ему отвечала:
– Мельник тебя, Виймо, с самого утра ждёт. Иди-ка ты лучше на работу, а то ходишь всё по селу без цели то в одну, то в другую сторону.
Вздыхал тогда парень да отправлялся на мельницу к ненавистным мешкам. Всё ждал: когда же Айно обратит внимание на то, какой он опрятный и красивый?
Так и жилось батраку в селе.
Мать часто говорила Виймо:
– Пойди-ка ты, Виймо, ремеслу какому обучись. Сходи к кузнецу. Он тебе покажет, как крутить из железа лезвия ножей да сажать их в берёзовые рукояти.
– Не пойду, матушка. Трудно там. От очага жарко, а от мехов5 – искры летят во все стороны. Вдруг рубаху свою прожгу!
Ждала мать день, ждала два, ждала, пока месяц не нарождался на небе заново, и говорила ему опять:
– Пойди-ка ты, Виймо, к скорняку. Он тебя шкуры выделывать научит, да и брату поможешь – он зверя приносит из лесу вон сколько! И обувку шить потом сможешь, и шубы к зиме.
– Не пойду, матушка. Боязно там. Отрежу неровно, испорчу шкуру, иголку уроню. Вдруг палец проткну!
Ждала мать день, ждала два, ждала, пока месяц не нарождался на небе заново, и говорила ему опять:
– Пойди-ка ты, Виймо, к гончару. Он тебя научит горшки лепить знатные, красивые, узорные, крепкие: и в печь, и на стол пойдут!
– Не пойду, матушка. Грязно там. Измажусь я в глине по самые уши. И себя мыть, и одёжу стирать придётся. Вдруг рубашку испачкаю!
Разозлилась мать тогда и сказала:
– Коль не по нраву тебе и гончаром быть, иди и ищи сам ту, кто тебе вместо меня рубаху твою стирать будет!
Повесил Виймо голову да и пошел вон из двери. Вышел за ворота, а там – Айно воду из колодца несёт. Заметила девица его и спрашивает:
– Здравствуй, Виймо! На мельницу идёшь?
– Здравствуй, Айно! Нет, есть у меня в лесу дело важное. Братьев увидишь – скажи, чтобы не искали меня.
– А что за дело-то, Виймо?
Не мог парень признаться ей, прекрасной Айно, что нет у него вовсе никаких дел. Потому он ответил:
– Не могу сказать тебе, Айно. Тайна это. Пойду я, пора мне, – и ушел, скрывшись за поворотом.
Вот и село за спиной осталось, и озеро, где ловили мужики ряпушку да сига, и даже болото, где по осени набирали они с матушкой полные туески6 алой брусники. И дошёл так Виймо до самого леса.
Смотрит – деревья будто расступаются, пропускают его, приглашая идти. Слышит – будто голос какой-то тоненький зовёт, по имени кличет. Огляделся Виймо по сторонам – никого. Пожал батрак плечами да и вступил в лесную чащу.
Стемнело. С ночным покрывалом лёг на лесную дорогу и ночной холод. Стелется по земле окаянный, за ноги босые в худых поршнях хватает, кусает – сильнее, чем гнус. Поёжился Виймо, ладони растёр, да не помогло.
– Эй, – говорит он сам себе, – разожгу-ка я костерок.
Притащил Виймо хвороста, чиркнул кресалом – и заплясало весёлое пламя, с треском глотая сухие сосновые веточки. Сел он на бревно, поджал ноги и уставился на огонь. В избе-то сейчас, поди, тепло да сухо, не то, что здесь!
Вдруг почуял Виймо, что кто-то дышит: совсем-совсем рядом. Повернул парень голову влево, а на пне напротив сидит девица. Волосы у неё светлые, кудрявые, кожа – молочная, глаза – серые, как хмурое осеннее небо. А в руках у девицы – странный мешочек. И добавляет она к этому мешочку по две петли белой костяной иглой. С большого пальца петлю – на иглу, с иглы петлю – на мешочек. Стежок за стежком, рядок за рядком. Шапку вяжет!
– Девица, опасно здесь тебе быть, в лесу. Вдруг звери какие тебя учуят! Воин из меня никакой, силы нет у меня, я и себя еле сберечь сумею, а уж тебя защитить совсем не смогу. Дай костёр потушу, чтобы не заметили нас!
Взглянула на него девица грустными глазами и проговорила:
– Не туши костёр, молодец, а то петель видно не будет. В темноте вязать неудобно, ошибиться могу.
Оглядел её Виймо недоверчиво, но огонь гасить не стал. И сказал:
– Ладно уж… сиди. А откуда ты будешь такая? В лесу да одна совсем?
А девица ему и отвечает:
– Здешняя я, живу тут, недалеко.
– А звать тебя как?
– Миэликки7.
– Красивое имя у тебя, Миэликки. И сама ты красивая. А меня Виймо зовут.
– Благодарю тебя, Виймо, что не потушил костёр – видишь, шапку закончить смогла. Я за это тебе знаешь что подарю?
– Что, – встрепенулся Виймо.
– А вот, смотри. Держи рубашку!
И, отложив вязание, опустила она ему в руки нарядную крашеную рубаху из тонкой шерстяной ткани – узорчатой, будто ветка еловая. С пуговицей блестящей на вороте, с лиловыми шёлковыми оторочками по рукавам и подолу, да с тесьмою с серебряной нитью.
Обомлел Виймо. Никогда не видал он столь дорогой и красивой вещи. Вся его одежда была из крапивы да грубой шерсти.
– Как же буду носить её я, девица? Ведь рубашки подобные только знатные люди носят, у меня в деревне отродясь никто в таких одеждах не ходил. Да и испачкается она быстро, шёлк тонкий порвется, шерсть скатается, а тесьма потускнеет.
Покачала головой девица:
– Рубаха эта непростая. Если ты никому не расскажешь о том, где ты её достал, находить ее новенькой да чистой станешь каждое утро. Износу ей не будет. И даже стирать её никогда не придётся.
– И стирать не придётся?
– И стирать, – улыбнулась девица.
Погладил парень богатую ткань ладонью и аж зажмурился от удовольствия. Так мягко! Открыл глаза, чтобы поблагодарить, а девицы и след простыл. Видит только: испуганная белка перескочила с ветки на ветку и скрылась в темноте.
Пожал плечами Виймо и, недолго думая, надел обнову. По размеру пришлась ему рубаха – будто на него шили. Почуял парень, что усталость к нему приходит, устроился у костра и заснул.
***
И снился ему сон.
Будто Айно, прекрасная ясноглазая Айно, печёт ему калитки8 из муки ржаной и с кашей ячменной со сливочным маслом. Катает Айно сканцы, дует на них – а сканцы вверх поднимаются. До того легкие да тонкие! Мешает Айно кашу, а она вязкая, тягучая – какая и нужна для начинки. Слепила пирожок – раз – и в печь! Ловко у неё получается.
Чудится Виймо, что сидит он рядом с ней на лавке и смотрит за её проворными руками. Наконец, испекла Айно двенадцать калиток, вытащила их на стол, поставила пустую тарелку перед ним, налила в миску свежего молока, дала ему большую ложку и говорит:
– Лови сборчатые скорее, хватай!
И ловит Виймо румяные лодочки так и эдак, да поймать никак не может.
Говорит он Айно:
– Не могу поймать твоих калиток. Подсоби? Достань из молока?
Покачала девица головой:
– Лови, молодец. Не я обязана тебе калитки из молока таскать, а ты сам должен.
Ловил Виймо, ловил, так и не выловил ничего. Наконец, зачерпнул молока – а оно кислым показалось. И проснулся.
***
Видит – рука лежит в саже от потухшего костра. Испугался Виймо за рубаху свою, одёрнул локоть, поднес рукав к лицу, а он…чистый, как будто только после стирки.
Вскочил Виймо, осмотрел себя: рубашка расправлена, нигде ни складочки, ни соринки, ни пятнышка. Сверкает обнова ярким шёлком да тесьмы серебром переливается в солнечном свете. Будто князь он какой!
Взял Виймо уголь, зажмурился и провёл им по подолу. Открыл глаза – а следа и нет вовсе!
– Вот чудеса! – воскликнул парень.
Решил он вернуться в деревню. Вошёл в село, а все на него смотрят да диву даются: откуда у Виймо, простого батрака, вдруг такая вещь дорогая да красивая появилась?
Идет дальше парень и видит – стоит Айно, ведро из колодца тянет. Окликнул он ее, обернулась девица, да так и замерла.
– Какая рубаха у тебя ладная, Виймо! Где же достал такую?
А Виймо ей и отвечает:
– Главное не где достал, а то, что я теперь богат и знатен, душа моя ненаглядная. И кузнец теперь на меня работает, и скорняк, и гончар. Ежели так дело и дальше пойдёт – всей деревне хозяином буду!
Удивилась Айно:
– Коли так, Виймо, значит почитать тебя будут теперь в селе. Но я пойду, матушка моя меня заждалась. Да и твоя, поди, волнуется.
Ухмыльнулся парень, пожал плечами и отправился к своему дому. Отворил калитку, а там – Талве дрова колет.
– Ну здравствуй, брат, – громко сказал ему Виймо.
Развернулся Талве и видит: разодет братец его пуще воевод заезжих! Молвит Талве:
– Где ты рубашку взял такую?
– Главное не где взял, а то, что я теперь богат и знатен, братец мой старшой. Посему теперь в семье командовать я буду, а не ты. Всему дому хозяином стану!
Удивился Талве:
– Коли так, Виймо, значит почитать тебя будут теперь в деревне. Матушка тебя поди заждалась, зайди-ка к ней в дом!
Зашёл Талве в дом и видит: мать горшок с крупой на печь ставит. Говорит он ей с порога:
– Матушка! Посмотри на меня, матушка!
Оглянулась мать на него и видит: стоит её сын младший, последний, аки князь какой заморский – рубаха на нём богатая, с шёлковыми оторочками да с серебряной тесьмою.
Схватилась она за щеки и говорит:
– Где ты нашёл такую рубаху красивую, сынок?
– Главное не где взял, а то, что я теперь богат и знатен, матушка. И буду я теперь и в доме, и в деревне главным. И даже староста со мной считаться будет и дела все важные обсуждать. Поэтому принеси мне, матушка, поесть да попить, а я от работы своей нелёгкой отдыхать буду!
***
Так и потянулись дни: один за другим. Все в деревне уважали Виймо, дары ему носили разные, разрешения на свадьбу спрашивали, урожаем делились. Кузнец ему нож подарил красивый, острый, скорняк сапоги сшил крепкие, из лучшей оленьей кожи мехом вовнутрь, а гончар вылепил такой посуды, что жар в любой печи выдерживала.
А Виймо и радовался. Никакой чёрной работы выполнять не надо, рубаху стирать не надо – каждое утро она как новенькая. Можно целый день за столом сидеть да семью и односельчан уму-разуму учить. Что за жизнь новая началась! Сам себе и всей деревне он теперь хозяин.
Повадилась к нему и Айно ходить. То гостинец принесёт какой, в полотенце вышитое завёрнутый, то носки из пряжи овечьей тёплые. И сказал ей Виймо как-то раз:
– Выходи-ка за меня, Айно, замуж! Будешь богата и уважаема, станешь со мной в избе одной жить, матушке моей по хозяйству помогать. Согласна?
Опустила девица очи, похлопала ресницами, но потом подняла голову и твёрдо сказала:
– А ты к матушке моей сходи. Да к колдуну Патьвашке9! И покажи им свои монеты золотые да серебряные: есть ли чем свату да чародею по тарелочке позвенеть?
На том и порешили. Согласилась матушка Айно отдать её за Виймо, с колдуном плату за обряд свадебный оговорила да готовить наряд для невесты начала.
А Виймо по деревне всё расхаживал, за работой других смотрел. Видит – стоит Айно у озера и одежду стирает. Сказал ей тогда Виймо:
– А вот выйдешь за меня, и стирать тебе больше не придётся.
Убрала девушка со лба волосы, покачала головой и сказала:
– Белья в стирку, как и людей на свадьбу – всегда наберётся10. Ты вон какой чистый каждый день ходишь. Это же сколько золы да мыльнянки уйдет на такую!
Не понравилось Виймо, что невеста с ним спорит, развернулся он и зашагал прочь к своему дому.
***
И вот опустилась на деревню тёмная ночь – последняя перед свадьбой Виймо и Айно. Затушил парень свечу, снял рубаху и положил её на лавку рядом с постелью. И закрыл глаза.
И приснился ему сон. Будто стоит он на берегу озера, а там – рыбы плавают. Блестит чешуя рыбья заморскими самоцветами в прозрачной воде, переливается в лунном свете. А рыбаки стоят на берегу и даже сети не раскладывают.
Спрашивает их Виймо:
– Почему рыбу не ловите?
– Да не угнаться за ней. Ни сетью, ни острогом. Рук не хватает нам. Подсобишь?
– Не моя это работа – рыбу ловить. Пропахну ей весь, а у меня смотрите какая рубаха красивая. Запах – не пятна, его обычной стиркой не выведешь!
А рыбаки ему и отвечают:
– Рубашка твоя богатая, спору нет. Но же снять её можешь! Помоги нам, а потом надевай обратно целёхонькую.
Покачал Виймо головой:
– Не верю я вам. Авось стащите рубаху мою? На себя примерить пожелаете? Моя рубашка, не сниму её. И вам помогать не буду.
Переглянулись рыбаки, плечами пожали. И тогда один из них, что стоял ближе всех к парню, спросил:
– Где жы ты взял такую рубашку, которую и снимать не желаешь? Может и нам кто такую сошьет?
А Виймо разозлился и проговорил:
– Не сошьет вам такой рубахи никто, потому что дала мне её красавица Миэликки, что в лесу живет! И рубаха эта волшебная! Не изнашивается и не пачкается. И вам такую не получить!
И в тот же миг Виймо проснулся и сел на постели. Зажёг свечу, осмотрелся: пусто в избе. Ни гостинцев, ни украшений свадебных, ни подарков от односельчан. Братья исчезли, матушки – не видать. Куда делись люди? Куда делись богатства? Неужто воры?
Протянул Виймо руку к лавке, на которой рубашку оставил, а там…гора лапника. Заглянул он под лапник – нет рубахи. Заглянул под лавку – нет рубахи.
Выбежал тогда Виймо на улицу и закричал в сторону дома своей суженой:
– Айно! Айно! Невеста моя! Что случилось? Где все мои богатства? Где моя рубашка?
Вышла на крыльцо заспанная девица и говорит:
– Ну чего ты кричишь, Виймо? Какие богатства? Какая рубашка? Какая невеста?
Обомлел Виймо:
– Моя! Моя ты невеста. И богатства – мои тоже!
Покачала Айно головой и говорит:
– Никакая я тебе не невеста! Я за тебя, бездельника, замуж не пойду ни за что. Прекрати кричать и иди в дом, завтра тебе к мельнику на работу, мешки с мукой везти на свадьбу к нашему старосте. Дай людям поспать!
И захлопнула дверь.
А Виймо так и остался стоять на крыльце. С горой лапника в руках вместо богатой рубахи из ткани с узором, как ветка еловая.
Конец
