Czytaj książkę: «Бывшие. Если любишь - простишь»

Глава 1

Оксана

Я прилетела в аэропорт Адлера на рассвете, получила багаж и заказала такси через приложение на адрес, указанный в моем баснословном контракте.

Машина петляла по серпантину, а я смотрела в окно, не отрываясь. Сосны, скалы, туман в ущельях — все это было чужим и одновременно странно знакомым, будто я уже видела этот пейзаж во сне. Или когда-то в прошлой жизни.

Водитель, пожилой кавказец с седой щетиной, всю дорогу молчал, только изредка поглядывал на меня в зеркало и я была благодарна ему за тишину. Голова гудела от мыслей, которые я гнала от себя последние три недели, с того самого дня, как подписала контракт.

А ведь все началось с письма.

Полтора месяца назад мне на почту пришло сообщение от посредника. Крупный проект: восстановление исторического яблоневого сада при частном имении в Красной Поляне. Гонорар такой, что я сначала решила, что это ошибка. Я перечитала письмо трижды, проверила реквизиты, позвонила заказчику. Голос в трубке был сухим и деловым:

— Да, все верно. Сад старый, запущенный. Нужен специалист по восстановлению, ваше портфолио подходит. Когда можете приступить?

— Мне нужно подумать, — коротко ответила я и повесила трубку.

Тем же вечером я поехала к родителям.

Они жили в Туле, в доме на окраине, который отец когда-то построил своими руками. Мама, осунувшаяся, с одышкой, с темными кругами под глазами встретила меня на пороге.

Она уже год не могла нормально спать: сердце шалило так, что она просыпалась по ночам от собственного сердцебиения. Врачи говорили, что нужно срочно оперироваться. Но оперативное вмешательство стоило денег, которых у нас не было, а свою очередь на бесплатную операцию она могла не дождаться.

Отец сидел на кухне и листал какие-то бумаги. Увидев меня, отложил их в сторону и попытался улыбнуться, но улыбка вышла кривой.

Я села напротив, налила себе чаю, выдохнула и сказала:

— Мне предложили работу в Красной Поляне. Восстановление сада при имении. Гонорар вот такой, — написала сумму на салфетке и пододвинула ее отцу.

Он долго смотрел на цифры, потом поднял на меня глаза:

— Это… это за один проект? — он шокировано смотрел на меня.

— За один, — кивнула я, — судя по тем бумагам, что мне прислали, работы там очень много, на несколько месяцев.

Мама всхлипнула и отвернулась к окну. Я видела, как она прижала руку к груди привычным жестом, который я ненавидела. Отец молчал, но я знала, о чем он думает. О кредитах, которые висят на нашем питомнике, о том, что банк уже дважды присылал уведомления, о том, что дом заложен, а машину он продал еще в прошлом году, о том, что маме нужна операция на сердце, а денег нет.

— Это шанс, — сказала я тихо. — Я помогу расплатиться с долгами, мы сможем оплатить мамину операцию, мы выберемся.

— Дочь, ты не должна решать наши проблемы, — отец сжал мою руку.

Его пальцы были сухими и шершавыми, это были руки человека, который всю жизнь работал.

— Это не ваши, а наши проблемы, потому, что мы семья, — отрезала я.

Он ничего не сказал, просто кивнул. Мама подошла, обняла меня сзади и уткнулась лицом в мои волосы. Я почувствовала, как ее слезы капают мне на шею.

— Только ты там осторожнее, — прошептала она. — Горы, мало ли что и на сердце у меня что-то неспокойно.

Я улыбнулась:

— Мам, это не горячая точка, это Красная Поляна, там курорт.

Она ничего не ответила, только крепче сжала мои плечи.

На следующий день я подписала контракт, не подозревая, что только что, этой подписью, я изменила свою жизнь.

И вот теперь, глядя на то, как из-за поворота выползают заснеженные вершины, я чувствовала, как внутри все трясется. Не потому, что боялась работы или новых людей, а потому, что я боялась своих воспоминаний.

Сева любил горы. Он всегда говорил, что горы — это единственное место, где он чувствует себя живым. Не наследником империи, не человеком в дорогом костюме, а собой.

Мы ездили с ним в Кавказские горы зимой, на Новый год, где он учил меня стоять на лыжах, хотя я падала чаще, чем ехала. Сева смеялся, поднимал меня, отряхивал снег, а вечерами мы сидели на террасе, пили глинтвейн и смотрели на вершины.

— Однажды я куплю здесь дом, — с улыбкой говорил он, — старый, с большим садом. И мы будем жить тут каждую осень.

—Ты же не умеешь жить без Москвы, — смеялась я, — ты же человек мегаполиса.

— Это только так кажется, — качал он головой, — с тобой я хочу жить вдали от всех.

Теперь эти горы, деревья, этот воздух — все напоминало о нем. Каждый поворот серпантина, каждая вершина. Я смотрела в окно и видела не пейзаж, открывающийся передо мной, а его лицо. Слышала не шум двигателя машины, а его голос. И от этого хотелось зажмуриться, зажать уши и закричать. Но я сидела тихо, только сжимала руки в кулаки так, что ногти впивались в ладони.

Имение появилось неожиданно. Оно стояло на склоне, окруженное старыми яблонями, которые, казалось, помнили еще царскую Россию. Двухэтажный дом из темного дерева и камня, с резными наличниками, широкой террасой и колоннами у входа.

Вековые липы, запущенный фонтан, каменная ограда, местами осыпавшаяся. Пахло историей — пылью, старой краской, и яблоками. Рядом с крыльцом был припаркован черный внедорожник с московскими номерами.

Таксист достал из багажника мой чемодан, я вышла из машины и остановилась. Воздух был ледяным и чистым, пахло листвой и дымом. Где-то вдалеке лаяла собака. Я подхватила за ручку чемодан, сделала шаг к дому и застыла, как вкопанная.

Дверь открылась. На пороге стоял он.

Всеволод Каминский.

Сева.

Я узнала его сразу, хотя прошло пять лет. Те же темные волосы с проседью на висках, тяжелая челюсть и острый, как лезвие, взгляд. Он был в черной рубашке, с закатанными рукавами и темных брюках. На левом запястье часы, которые я ему подарила. Я помнила эти часы, выбирала их три часа в торговом центре, волнуясь, что ему они не понравятся.

Сева смотрел на меня молча. Ни удивления, ни злости, ничего. Его лицо было непроницаемо, как маска. Будто он ждал меня, будто знал, что я приеду.

Я стояла и не могла пошевелиться. Сердце колотилось где-то в горле, руки похолодели. Хотела сказать что-то — извиниться, объяснить, соврать, но слова застряли в горле.

Он не сказал ни слова, просто стоял и смотрел, и от этого взгляда мне хотелось исчезнуть, провалиться сквозь землю, сесть обратно в такси и уехать. Куда угодно, лишь бы не видеть его лица.

Но я не уехала.

Я стояла и смотрела на него. А он на меня.

И в наших взглядах было все: пять лет молчания, пять лет боли, пять лет вопросов без ответов. Только нужны ли были ему сейчас мои объяснения? Нужна ли ему еще моя правда?

Глава 2

Оксана

Мы молча стояли друг напротив друга, и время будто остановилось.

Не помню, сколько это длилось. Может, минуту, может, две, а может, целую вечность. Я смотрела на него и не могла поверить в то, что он здесь, что это не сон и не игра моего больного воображения.

Что он действительно стоит на пороге этого дома, такой же, какого я знала пять лет назад, и одновременно совсем чужой.

Сева молчал. Просто стоял — руки в карманах, плечи расслаблены, взгляд тяжелый, как камень. Ни удивления, ни злости. Ничего. Просто холодное безразличие. Будто он ждал меня, знал, что я приеду. Будто все это было заранее спланировано. Хотя, может, так оно и было, только у меня не было сил думать об этом.

Я первой опустила глаза, не выдержав его взгляда. Посмотрела на чемодан в своей руке — старый, потрепанный, с наклейками из аэропортов, которых я уже и не помнила. Бросила взгляд на свои кроссовки, испачканные дорожной пылью, посмотрела на яблоко, лежавшее у ног, — красное, перезревшее, с трещинкой на боку.

— Ну что, — сказал он наконец. Голос был ровный, без интонаций, но в нем чувствовалась сталь. — Долго же ты добиралась.

И это было все, что он сказал. Не «здравствуй», не «как ты», не «почему». Просто констатация факта. Долго же ты добиралась. Как будто я опоздала на совещание и мы были чужими, абсолютно не знакомыми друг другу людьми. По сути, теперь так оно и было. Наше прошлое осталось в далеком прошлом.

Я подняла на него глаза.

— Я не знала, что это твое имение, — сказала, и мой голос прозвучал до боли жалко. Слишком тихо и неуверенно.

— Конечно, не знала, — он усмехнулся, — ты вообще много чего не знала. Или не хотела знать.

Сева медленно спустился с крыльца. Я следила за каждым его шагом — как он ставит ногу на каменную ступень, как скользит рукой по перилам, как останавливается в шаге от меня.

Близко. Настолько близко, что я почувствовала запах его одеколона — древесный, с ноткой перца. Меня замутило и я вдохнула глубже, заставляя себя не отступать и не показывать слабость. Не дать ему увидеть, что я все еще помню этот запах. Что я все еще помню все.

— Контракт подписан, — сказал он, глядя мне прямо в глаза. — Ты взяла аванс, теперь будь добра, отработай. Сад в ужасном состоянии, я хочу, чтобы к весне он цвел.

— Сева…

— Всеволод Андреевич, — перебил он. — Здесь не Москва, здесь я твой работодатель и поверь, я не собираюсь делать тебе никаких поблажек.

Он развернулся и уверенной походкой пошел обратно к дому. У двери остановился, бросил через плечо:

— Твоя комната на втором этаже, слева. Через час жду тебя в саду, я покажу, что нужно сделать.

Дверь закрылась.

И я осталась стоять одна посреди двора. Ветер трепал мои волосы, бросал в лицо сухие листья, а я смотрела на закрытую дверь и не могла сдвинуться с места. В голове билась одна мысль: он не простил.

Я подняла глаза на дерево рядом с собой. На ветке висело яблоко — последнее, всеми забытое. Я протянула руку и сорвала его. Оно было холодным и тяжелым. Сжала его в ладони так, что ногти впились в кожуру. И только потом поняла, что делаю. Разжала пальцы и оно с глухим стуком упало в траву.

Подхватила чемодан и поплелась к дому.

Комната оказалась небольшой, но уютной. Деревянные стены, окно во всю стену с невероятным видом на горы. Я бросила чемодан у кровати, умылась холодной водой и переоделась в рабочую одежду: джинсы, теплый свитер, куртку. Волосы собрала в пучок. Посмотрела на себя в зеркало и покачала головой: бледная, с темными кругами под глазами. Не лучшая версия меня, но другой у меня не было.

Я села на кровать и обхватила себя руками за плечи. Попыталась дышать ровно, как учила меня врач, когда на меня накатывала паника, но не получалось.

Перед глазами все еще стояло его лицо — непроницаемое, холодное, чужое. Он смотрел на меня, как на незнакомку, как на человека, которого он впервые видит. И это было больнее всего.

Когда-то он смотрел на меня совсем иначе. Когда-то в этих глазах было столько тепла, что я могла согреться, столько любви, что я сгорала. Теперь там был только холод. Холод и что-то еще — глухое, запертое, что он прятал даже от себя. Может, боль, может, злость, может, все сразу.

Я медленно встала и подошла к окну. Горы стояли вдалеке — величественные, монументальные. Они были здесь до нас, будут после.

Им все равно, что мы когда-то любили друг друга, что мы потеряли друг друга. Что я все еще помню его смех, слышу его голос, вижу его лицо, когда закрываю глаза. Горы стояли и будут стоять. А мы — мы просто люди. Слабые, глупые, одинокие.

Я закрыла глаза. Вдохнула, выдохнула, сказала себе: «Ты приехала работать. Ты приехала ради родителей. Ты приехала ради денег. Ты справишься. Ты всегда справлялась». Открыла глаза, развернулась к двери и решительно вышла из комнаты.

Сад встретил меня тишиной и запустением. Яблони стояли неровными рядами, ветки переплелись, кора потрескалась, под деревьями бурелом из сухих листьев и сломанных сучьев.

Трава вымахала по колено и где-то в глубине сада виднелась старая беседка — покосившаяся, с облупившейся краской и мхом на ступенях. Пахло сыростью и яблоками. Пахло осенью. Пахло прошлым.

Я шла медленно, касаясь пальцами стволов, разглядывая каждое дерево. Это была моя работа — видеть то, что скрыто под хаосом. Понимать, что можно спасти, а что придется выкорчевать.

Я насчитала двадцать три яблони. Из них пять — безнадежные, остальные можно было вытянуть. Я достала блокнот, начала записывать. Дерево номер один — обрезка, лечение, подкормка. Дерево номер два — то же. Дерево номер три — под снос. Писала и чувствовала, как понемногу успокаиваюсь. Это просто работа, это то, что я умею и за что мне платят. Это то, что я могу контролировать, в отличие от своих глупых чувств.

— Ну что, оценила масштаб?

Я вздрогнула от неожиданности и обернулась. Сева стоял в нескольких шагах, засунув руки в карманы. Он смотрел на меня с непроницаемым лицом.

— Двадцать три дерева, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Пять под снос, остальные требуют обрезки, лечения, подкормки. Плюс дренаж — весной здесь, скорее всего, стоит вода. И беседку надо реставрировать.

— Значит, справишься, — это был не вопрос, а утверждение.

— Справлюсь, — ответила я.

Он кивнул и подошел ближе.

— Здесь все запущено, Оксана, — сказал он тихо. — И я хочу, чтобы ты это исправила. Все, до последнего листа, должно быть доведено до совершенства.

— Я сделаю свою работу, Всеволод Андреевич, — сказала я, глядя ему в глаза. — Можете не сомневаться.

— А я и не сомневаюсь, — он усмехнулся. — Ты всегда была хороша в том, чтобы доводить дела до конца. Все, кроме одного.

Он развернулся и пошел к дому, а я смотрела ему в спину и чувствовала, как внутри все горит. От боли, от отчаяния, от того, что я запретила себе чувствовать пять лет назад.

Я опустилась на корточки перед ближайшей яблоней и положила ладонь на потрескавшуюся кору. Дерево было живым, оно просто ждало, когда за него возьмутся.

— Ну что, — прошептала я. — Будем работать.

Ветер качнул ветки, где-то высоко в горах крикнула птица. Я закрыла глаза и заставила себя дышать.

Я справлюсь, всегда справлялась, даже когда это было почти невозможно.

Знакомимся с героями

Итак, дорогие читатели, пришло время поближе познакомиться с нашими главными героями

Всеволод Андреевич Каминский, 38 лет

Бизнесмен, наследник строительной компании, не женат

Оксана Ларионова, 30 лет

Ландшафтный дизайнер, специалист по восстановлению садов, не замужем