Czytaj książkę: «Исправление»
Annotation
В тексте есть нецензурная брань
Действия происходят. В другой реальности. Все персонажи выдуманы совпадения с реальными случайно
Он прожил пять тысяч лет. Завоевал вселенную. Стал императором киборгов. А потом построил машину времени — и вернулся в тело восемнадцатилетнего пацана, в мир, который когда-то потерял сам.
2040 год. Ядерная война отгремела тридцать лет назад. Земля — выжженная пустошь, где выживают промысловики, бандиты и те, кто прячется в убежищах. А над горизонтом — Орда. Она не воюет. Она растёт, пожирает и учится. И она уже умнее, чем он помнит.
Илья Плотников знает, что будет. Знает, где спрятана его станция — в одном гиперпрыжке от Земли. Знает, как её прокачать. Но он один. Без брони, без имплантов, без армии. Только память о том, кем он был, — и о том, что он натворил.
Он не собирается спасать мир. Он собирается исправить то, что сломал сам.
Если получится.
Пролог
Глава 1
Глава 2
Глава 3.
Глава 4
Глава 5
Глава 6
Глава 7
Глава 8
Глава 9
Глава 10
Глава 11
Глава 12
Глава 13
Глава 14
Глава 15
Голова 16
Глава 17
Глава 18
глава 19.
Глава 20
Исправление том 1.
Пролог
Станция дышала.
Не в переносном смысле — в прямом. Тысяча пятьсот километров металла, синтетики и живого пластика, опутанные сетью энерговодов, гнали по себе ток, как кровь по венам. Я чувствовал её кожей — той, что сделал сам. Как и всё остальное.
Я шёл по коридору. Мои шаги отдавались глухим металлическим стуком — ноги у меня давно не человеческие. Голени — композит, ступни — титан с демпферами, колени — шарниры, которые помнят тысячи планет. Я не дышал. Мне это было не нужно. Но привычка осталась — я всё равно делал вдох, когда собирался сказать что-то важное.
Впереди, у капсулы, стояли они.
Мои ближники. Адмиралы, генералы, командиры флотов. Киборги, как и я. Я сделал их сам. Каждого. Собрал из металла и кода, вложил в них сознание, которое вырастил из собственного. Они не рождались — они были построены. Мной. За пять тысяч лет.
Когда-то я был человеком. Давно. На мёртвой Земле, в доме, которого больше нет. Потом людей не осталось. Никого. Только я. Я оцифровал себя — сам, по кускам, как собирают двигатель из хлама. Сконструировал тело. Киборг-форму. Металл, синтетика, импланты. А потом создал армию. Потому что одному — даже бессмертному — слишком тихо.
— Император, — сказал Вэйр. Он был моим первым адмиралом. Первым, кого я собрал. Теперь — машина с лицом, вырезанным из стали, и глазами, которые светились синим.
Я остановился. Посмотрел на капсулу. Длинная, гладкая, с прозрачной крышкой. Внутри — ложе, подогнанное под мою нынешнюю форму. Не под человека. Под то, что я сделал сам.
— Калибровка завершена? — спросил я.
— Да, — ответил Вэйр. — Машина времени готова. Переход возможен в любой момент.
Я кивнул. Медленно, потому что шейные сервоприводы иногда заедали на холоде. А на станции было холодно. Я не замечал этого раньше, но в последние дни — замечал. Может, старею. Хотя как стареет оцифрованное сознание?
— Сыны мои, — сказал я.
Голос у меня был синтезированный. Раньше — человеческий, потом — модулированный, теперь — просто звук, который я подбирал под настроение. Сейчас я сделал его низким. Чтобы они поняли, что я говорю серьёзно.
— Держитесь.
Они молчали. Все. Даже Вэйр.
— В другие вселенные не лезьте, — продолжил я. — Получите. Там нет нас. Там нет наших правил. Там всё чужое. Вы не выживете.
Я сделал паузу. Вдохнул — по привычке.
— Но за своё стойте горой. За то, что мы построили. За то, что осталось. Не отдавайте. Никому.
— Император, — сказал Вэйр. — Вы уверены, что должны идти один?
— Да.
Я сказал это быстрее, чем собирался. Может, слишком быстро. Вэйр посмотрел на меня своими синими глазами. Он знал меня пять тысяч лет. Он понимал, когда я вру.
— Я не иду один, — сказал я мягче. — Я иду к себе. К тому, кем я был.
— Это опасно, — сказал Вэйр.
— Знаю.
Я подошёл к терминалу. Не к Вэйру — к пульту. Модуль был моим, и привязку я делал сам. Никому не доверил бы.
Руки — металлические, с синтетическими сухожилиями — легли на панель. Я ввёл код. Долгий, на восемь миллионов знаков. Я помнил его наизусть. Пять тысяч лет помнил.
Модуль дёрнулся в системе — я почувствовал это через привязку. Маленькая станция. Пятьдесят пять на тридцать пять метров. Пустая. Ждущая.
— Привязан, — сказал я. — Ко мне. Куда я — туда и он.
Вэйр молчал. Он знал: это не обсуждается.
Я подошёл к капсуле. Положил ладонь на крышку. Металл был холодным. Я чувствовал холод — ещё одна привычка, которая осталась от человека. Хотя мог бы отключить.
Я открыл капсулу. Лёг. Ложе подстроилось под мою форму — я почувствовал, как оно подстраивается, как давит на позвоночник, как фиксирует конечности. Прозрачная крышка закрылась.
За иллюминатором — если это можно назвать иллюминатором — я увидел корабли. Две тысячи линкоров и крейсеров. Я построил их сам. Все до единого. Они висели в пустоте, как стая металлических рыб, и ждали. Они обеспечивали переход. Они были моей страховкой. Если что-то пойдёт не так — они подхватят сигнал, вытащат меня, вернут.
Но я знал: если что-то пойдёт не так, они не успеют.
— Калибровка завершена, — сказал голос из динамиков. Мой голос. Я записал его заранее. — Начинаю переход.
Я закрыл глаза.
И вспомнил.
Не захотел — вспомнил. Так бывает, когда мозг — или то, что от него осталось — решает за тебя. Я увидел мать. Она стояла на кухне, в нашем старом доме, и что-то говорила. Я не слышал слов. Только голос. Мягкий, тёплый, живой. Я увидел отца. Он сидел на диване с газетой. Газета была бумажная — это было так давно, что я уже не помнил, как она пахла. Я увидел сестру. Маленькую. Она смеялась.
Я не хотел это вспоминать. Но память — единственное, что я не мог отключить.
— Переход, — сказал голос.
Тьма.
Не пустота. Не космос. Просто тьма. Такая, в которой нет ни верха, ни низа, ни времени. Я падал. Или летел. Или стоял на месте. Я не понимал.
Я чувствовал, как моя душа — оцифрованная, сжатая, упакованная — тянется куда-то. Как будто кто-то взял меня за нить и потянул. Я не сопротивлялся. Я знал, куда меня тянет.
Земля. 2040 год. Тело восемнадцатилетнего пацана.
Я не знал, что будет дальше. Я не знал, выживу ли. Я не знал, смогу ли исправить то, что сломал.
Но я знал, что попробую.
Тьма сгустилась. Или, наоборот, стала светлее. Я уже не понимал. Я чувствовал только одно: моя душа нашла тело. И тело было живым.
Я открыл глаза.
Где-то в одном гиперпрыжке от Земли, в ту же секунду, развернулся модуль. Маленькая станция. Пятьдесят пять на тридцать пять метров. Пустая. Ждущая.
Глава 1
Первое, что я почувствовал — тяжесть.
Не тьму. Не пустоту. Не холод космоса. Тяжесть. Такую, будто на меня навалили бетонную плиту и забыли убрать. Я лежал, раздавленный собственным весом, и не мог пошевелиться.
Это было неправильно.
Я — киборг. Моё тело — композит и титан, синтетические сухожилия и демпферы. Оно не весит столько. Оно не чувствует тяжести. Оно не чувствует боли.
А я чувствовал. Везде. Каждую клетку. Каждый нерв. Как будто меня вывернули наизнанку и набили обратно, но перепутали всё внутри.
Я попытался двинуть рукой.
Не получилось.
Я попытался снова — и на этот раз пальцы дёрнулись. Едва-едва. Но дёрнулись. Я почувствовал, как напряглись мышцы. Настоящие мышцы. Не синтетика.
Паника.
Она пришла не сразу — сначала где-то на периферии сознания, как далёкий сигнал тревоги. Потом накрыла волной. Я попытался сесть — и не смог. Попытался открыть интерфейс — и не смог. Попытался связаться со станцией — и...
Стоп.
Станция.
Я замер. Внутри — там, где у киборга был бы интерфейс, — что-то шевельнулось. Не данные. Не цифры. Что-то другое. Тонкое, как паутина. Я почувствовал её. Далеко. Очень далеко. В одном гиперпрыжке отсюда. Но она была там.
Модуль.
Я чувствовал его. Не так, как раньше — не как продолжение себя, не как руку или ногу. Слабее. Тише. Но он был. И я знал: если захочу — могу открыть портал. Прямо здесь. Прямо сейчас. Между мной и станцией.
Я не стал.
Не время. Не место. Я не знал, где нахожусь, не знал, кто рядом. Открывать портал в неизвестности — глупо. Даже для меня.
Я отпустил связь. Она осталась — тонкая нить, натянутая между мной и станцией. Я мог дёрнуть за неё в любой момент. Но не сейчас.
Сейчас нужно было понять, где я.
Я открыл глаза.
Свет резанул по сетчатке. Настоящий свет. Не фильтрованный, не обработанный сенсорами. Просто свет — яркий, тёплый, живой. Я зажмурился, потом открыл снова.
Потолок.
Деревянный.
Не металлический. Не композитный. Деревянный. Доски, балки, паутина в углу. Я смотрел на него и не понимал. Раньше я видел только металл — металл станции, металл кораблей, металл тел, которые сам создал. А тут — дерево.
Я повернул голову. Медленно, потому что шея болела. Комната. Маленькая. Стол у окна, стул, печь в углу. На стенах — какие-то тряпки, пучки трав. Пахло...
Пахло.
Я вдохнул — и замер. Запахи. Настоящие. Дерево — тёплое, смолистое. Дым — от печи, сладковатый. Трава — сушёная, пыльная. И ещё что-то. Жареное. Мясо? Хлеб? Я не помнил. Я забыл, как это — чувствовать запахи. Киборги не нюхают. Киборги анализируют воздух на состав. А тут — просто запах. Просто... жизнь.
Я попытался сесть. Тело не слушалось. Я напрягся — руки дрожали, мышцы горели. С третьего раза получилось. Я сел. Медленно, тяжело, опираясь на локти.
И посмотрел на свои руки.
Молодые. Гладкие. Без шрамов, без мозолей, без металла. Кожа — бледная, почти прозрачная, с синими венами. Пальцы — длинные, тонкие. Человеческие.
Я поднёс их к лицу. Ближе. Ещё ближе. Они пахли... ничем. Или чем-то очень слабым. Мылом? Пылью? Я не помнил.
— Ты чего?
Голос.
Женский. Молодой. Тёплый.
Я не сразу понял слова. Русский. Я не слышал русский очень давно. Но помнил. Каждое слово. Каждую интонацию. Я повернул голову.
Она стояла в дверях. Девчонка. Лет пятнадцать-шестнадцать. Светлые волосы, собранные в хвост, простое платье, фартук. В руках — миска. Она смотрела на меня и улыбалась.
— Очнулся, — сказала она. — А я думала, ты ещё день проспишь.
Я молчал. Смотрел на неё. Память — вспышками, обрывками. Мать? Нет. Слишком молодая. Сестра? Я помнил сестру. Маленькую. Она смеялась. Но это было давно. На мёртвой Земле. В доме, которого больше нет.
— Ты чего молчишь? — она подошла ближе. — Илья?
Илья.
Я вздрогнул. Это имя. Моё имя. Настоящее. Не «император», не «повелитель», не «владыка». Илья. Я не слышал его очень давно.
— Илья, — повторила она. — Ты как? Голова болит?
Я открыл рот. Губы пересохли. Язык не слушался.
—...Да, — выдавил я. Голос был хриплый. Чужой. Человеческий.
Она кивнула. Поставила миску на стол. Подошла. Села рядом на край кровати.
— Ты упал, — сказала она. — В лесу. Дед тебя нашёл. Говорит, ты без сознания лежал. Мы тебя два дня выхаживали. Я думала, ты не выживешь.
Я смотрел на неё. На её лицо. Молодое, открытое. Глаза — серые, как небо перед дождём. Она говорила что-то ещё, но я не слышал. Я смотрел на неё и чувствовал, как внутри поднимается что-то тёплое. Что-то, чего я не чувствовал тысячи лет.
Эмоции.
Они навалились все сразу. Не как у киборга — там были только данные, расчёты, вероятности. Тут — как у человека. Страх. Растерянность. Тепло. Боль. Надежда. Всё сразу, вперемешку, в кучу. Я не готов был к этому. Я забыл, как это — чувствовать.
— Ты плачешь? — спросила она.
Я поднял руку к лицу. Мокро. Слёзы. Настоящие. Я не плакал пять тысяч лет. Киборги не плачут.
— Нет, — сказал я. — Это... от света.
Она не поверила. Я видел по глазам. Но не стала допытываться. Просто кивнула.
— Ладно, — сказала она. — Я тебе поесть принесла. Поешь. Потом дед придёт. Он тебя осмотрит.
Она встала. Пошла к двери. Остановилась. Обернулась.
— Ты это... не пугайся, ладно? — сказала она. — Мы тут не злые. Мы просто выживаем.
И вышла.
Я остался один. Сидел на кровати. Смотрел на свои руки. На деревянный потолок. На миску на столе — пар шёл, пахло мясом и хлебом.
Я вернулся.
Получилось.
Тело молодое. Восемнадцать лет. Год — две тысячи сороковой. Я знал это. Чувствовал. Поселение промысловиков. Где-то в Новгородской или Вологодской области. Я не знал точно. Но знал, что это Земля. Знал, что это прошлое. Моё прошлое.
Я один. Без брони. Без имплантов. Без армии. Только память — вся моя жизнь, сжатая в человеческий череп. И тонкая нить связи со станцией. Далеко. В одном гиперпрыжке.
Я сделал вдох.
Настоящий. Человеческий. Лёгкие работали. Сердце билось. Кровь бежала по венам. Я был живой. Не машина. Человек.
И это было страшнее, чем я думал.
Потому что человек может умереть. Человек может ошибиться. Человек может проиграть.
А я не имел права на ошибку.
Я посмотрел в окно. За стеклом — серое небо. Дым. Лес вдалеке. И тишина. Такая, какой не бывает на станции. Тишина, в которой слышно, как ветер шумит в ветвях. Как птица кричит где-то далеко. Как скрипит дерево.
Я отвык от этого.
Я протянул руку. Взял миску. Поел. Медленно. Каждый кусок — как открытие. Вкус. Настоящий. Не синтезированный. Не из тюбика. Просто еда. Мясо, хлеб, какие-то овощи.
Я жевал и думал.
Что дальше?
Я знал, что будет. Помнил. Рейдеры. Бандиты. Орда. Война. Но я не знал, с чего начать. С чего начать исправлять то, что сломал.
Я доел. Поставил миску на стол. Лёг обратно. Закрыл глаза.
Внутри — там, где была станция, — шевельнулась нить. Слабо. Я чувствовал её. Она ждала. Как ждал и я.
Завтра. Всё завтра.
Сегодня я просто буду человеком. Один день. Один вечер. Одна ночь.
А завтра — начну.
Глава 2
Я не спал.
Лежал в темноте, уставившись в потолок, и слушал. Дом скрипел. Негромко — тихо, едва слышно. Где-то на чердаке потрескивало дерево, оседая после дневного тепла. За стеной, в другой комнате, кто-то ворочался во сне. В печи давно погасло, и от неё тянуло холодом.
Я слушал и не мог заснуть.
Это было странно. На станции я спал — если это можно назвать сном — по расписанию. Отключал сознание, оставлял только сторожевые протоколы, просыпался через нужное количество циклов. Чисто. Просто. Без снов.
А тут — тишина. Настоящая, живая, полная звуков. И моё тело — человеческое, молодое, чужое — не хотело отключаться. Оно лежало, дышало, чувствовало. Одеяло было тяжёлым, подушка — мягкой. И всё это раздражало.
Я прислушался к себе.
Сердце. Билось ровно, спокойно. Тук. Тук. Тук. Я никогда не слышал своего сердца. На станции его не было — вместо него работал насос, и я не замечал его, пока он не ломался. А тут — тук. Тук. Тук. Живое. Тёплое. Моё.
Я положил руку на грудь. Почувствовал, как под ладонью бьётся. Медленно. Спокойно. Как будто говорило: я здесь. Я живое. Я твоё.
Я не знал, что с этим делать.
Я закрыл глаза. Попробовал отключиться. Как раньше. Просто — раз, и темнота. Раз, и нет меня.
Не получилось.
Вместо темноты пришло другое. Не картинка. Не звук. Просто запах. Слабый, почти неразличимый. Но я его узнал.
Мать.
Она пекла хлеб. Утром, рано, пока все спали. Я помню этот запах — тёплый, мучной, с чем-то сладким. Я помню, как просыпался от него, шёл на кухню, и она стояла у печи, повязанная платком, и улыбалась.
Я открыл глаза.
Нет. Не хочу.
Я сел на кровати. Резко, так, что закружилась голова. Схватился за край, чтобы не упасть. Дождался, пока пройдёт. Посмотрел в окно.
Звёзды. Настоящие. Не навигационные огни, не сигналы кораблей, не цифры на дисплее. Просто звёзды. Много. Ярких, холодных, далёких.
Я стал считать. Одну, вторую, третью. Сбился на двадцатой. Начал заново.
Не помогло.
Память лезла сама. Не спрашивала. Просто шла, как вода через плотину, которую прорвало.
Мать. Я видел её лицо. Нечётко — размыто, как сквозь мутное стекло. Но видел. Глаза. Морщинки у глаз. Она смеялась, и морщинки становились глубже. Я помню, как она поправляла мне воротник перед школой. Каждое утро. Одно и то же движение. Большой палец — под воротник, остальные — по ткани. Раз, два. Готово. Иди.
Я не помню, как она умерла. Совсем не помню. Знаю только, что её не стало. Было что-то — война, болезнь, не знаю. Я стёр это. Не хотел помнить. И стёр.
Отец. Молчаливый. Всегда с газетой. Или с инструментом в руках. Он мало говорил. Но однажды, когда мне было лет двенадцать, он позвал меня в гараж — у нас был старый гараж, весь в масляных пятнах — и показал, как держать гаечный ключ. Молча. Просто взял мою руку, вложил ключ, показал движение. Раз, два. И отпустил.
А потом сказал — я помню это слово в слово:
— Ты мужчина, Илья. Держись.
Держись.
Я держался. Пять тысяч лет держался. Завоевал вселенную, построил империю, создал армию. Держался так, что сам забыл, зачем.
И вот теперь сижу на кровати в чужом доме, в чужом теле, и не могу удержать слёзы.
Первая была горячей. Я почувствовал её как что-то чужое, постороннее. Она выкатилась из глаза, прошла по щеке и упала на одеяло. Я уставился на неё. Маленькое тёмное пятно.
Я не плакал пять тысяч лет.
Я злился. На себя. На тело. На всё это грёбаное человеческое, что осталось от меня, что не хотело подчиняться. Киборги не плачут. Императоры не плачут. У меня была вся вселенная в кулаке, я мог стереть планеты — а тут сижу и не могу остановить две капли воды на лице.
Я зажмурился. Сжал кулаки. Попробовал сдержаться — как сдерживал всё остальное всю жизнь. Усилием воли. Приказом.
Не вышло.
Слёзы шли. Молча. Без всхлипов, без судорог. Просто текли, и всё. Я ничего не мог с этим сделать.
Я слышал, как за дверью скрипнула половица.
Замер.
Прислушался. Шаги. Тихие, осторожные. Кто-то шёл по коридору. Сестра. Или дед. Или мать — живая, настоящая, в этом доме.
Я вытер лицо ладонью. Быстро. Грубо. Провёл по щекам, по глазам. Ещё раз.
Дверь приоткрылась.
— Илья? — шёпот. Сестра. — Ты чего не спишь?
Я повернулся. Она стояла в дверях, в рубашке до колен, сонная, с растрёпанными волосами.
— Пить хотел, — сказал я. Голос звучал ровно. Я постарался.
Она кивнула. Не поверила — я видел. Но не стала допытываться. Может, видела, что я не хочу говорить. Может, сама знала, что бывают такие ночи, когда лучше не спрашивать.
— Вода на кухне, — сказала она. — В ведре. Не разбуди деда, он злой, когда его будят.
И ушла. Закрыла дверь тихо, без стука.
Я выдохнул.
И остался один.
Долго сидел. Смотрел на свои руки. На тёмные пятна на одеяле. На звёзды за окном.
Потом сказал — тихо, сам себе, в пустоту:
— Ты сам хотел вернуться.
Слова прозвучали глупо. Я знал, что хотел. Я годами собирал эту машину. Я калибровал её, проверял, ждал. Я знал, что будет больно. Знал, что человеческое тело — это не только запахи и вкусы, но и вот это. Слёзы. Слабость. Ночь, в которую ты сидишь и не можешь остановить память.
Я знал.
Но я не думал, что будет так больно.
Я думал, что справлюсь. Приду, сделаю, что должен, и уйду. Как всегда. Как с планетами, как с народами, как со всем, что я делал.
Только это было не «что-то». Это была моя семья.
И тут я вспомнил про сестру.
Не про эту. Про другую. Про ту, что осталась на мёртвой Земле. Я видел её последний раз давно, слишком давно, чтобы помнить лицо. Помню только, что она была. И что её не стало. Как матери. Как отца. Как всего.
Я стёр это. Или пытался стереть. Но теперь сидел и думал: а если бы я тогда был другим? Если бы не ушёл? Если бы остался?
Я не знал ответа.
И это было хуже всего.
Я посмотрел на дверь, за которой спала эта сестра. Живая. Настоящая. Светлые волосы, серые глаза, вредный характер. Она только что заглянула ко мне и спросила, чего я не сплю.
Я не потеряю её снова. Не в этот раз.
Это было не обещание. Я не давал обещаний — никому и никогда. Это было решение. Простое. Как приказ самому себе.
Я лёг обратно. Одеяло было холодным там, где я его сдвинул. Я натянул его до подбородка. Посмотрел в потолок.
За окном начало светлеть. Небо из чёрного стало тёмно-синим, потом серым. Где-то далеко, в лесу, крикнула птица. Один раз. Тихо.
Слёзы высохли. Я больше не плакал. Не потому, что перестал хотеть — просто кончились.
Я закрыл глаза.
И впервые за пять тысяч лет заснул спокойно. Без протоколов, без расписания, без сторожевых систем. Просто — закрыл глаза и провалился в тепло.
Мне ничего не снилось.
---
Утром меня разбудил запах.
Тот самый. Хлеб. Тёплый, мучной, с чем-то сладким.
Я открыл глаза и не сразу понял, где нахожусь. Потолок был деревянным, а не металлическим. За окном — серое небо, а не звёзды. И пахло хлебом.
Я сел.
В комнате было светло. Солнце пробивалось через мутное стекло, ложилось на пол косыми полосами. На столе стояла миска — вчерашняя, пустая. А на стуле лежала одежда. Простая, чистая: рубаха, штаны, что-то вроде куртки.
Я встал. Тело слушалось лучше, чем вчера. Всё ещё слабое, но уже не чужое. Я подошёл к окну, посмотрел на улицу.
Двор. Забор из жердей. Колодец. Несколько домов вдалеке. И лес — тёмной стеной за домами. Люди ходили по двору. Кто-то тащил воду, кто-то рубил дрова. Женщина развешивала бельё.
Поселение. Настоящее. Живое.
Я вернулся к кровати, оделся. Рубаха была великовата, но не настолько, чтобы мешала. Штаны — нормально. Куртка — плотная, с карманами. Я натянул всё, чувствуя, как ткань пахнет мылом и чем-то ещё, сухим.
Потом вышел.
В коридоре было узко и темно. Я прошёл до кухни — маленькой комнаты, где у печи стояла женщина. Та самая, что вчера. Сестра.
Она обернулась.
— Проснулся, — сказала она. И улыбнулась. — Садись. Сейчас будет готово.
Я сел за стол. Она поставила передо мной кружку — горячую, с каким-то отваром. И ломоть хлеба. Тёплый, только из печи.
Я взял хлеб. Отломил кусок. Положил в рот.
И замер.
Я не помнил, что хлеб может быть таким. Тёплым. Мягким внутри, с корочкой, которая хрустит. Сладким. Настоящим.
Я жевал и не мог остановиться.
Сестра смотрела на меня и молчала. Потом сказала:
— Ты как?
Я прожевал. Проглотил.
— Нормально, — сказал я.
Она кивнула. Не поверила, конечно. Но не стала допытываться.
— Дед придёт скоро, — сказала она. — Он тебя осмотрит. Он у нас вместо доктора.
Я кивнул.
— Как тебя зовут? — спросил я.
Она уставилась на меня. Как на дурака.
— Ты чего? — сказала она. — Забыл?
Я понял, что ошибся. Что для неё я — Илья, который её знает. Который вырос с ней. Который не мог забыть её имя.
— Голова, — сказал я. — Плохо соображаю ещё.
Она помолчала. Потом сказала:
— Настя.
Настя.
Я кивнул. Запомнил.
— А деда как зовут?
— Иван Петрович, — сказала она. — Ты правда всё забыл?
— Не всё, — сказал я. — Но многое.
Она вздохнула. Села напротив. Взяла свою кружку.
— Ладно, — сказала она. — Считай, заново знакомимся. Ты — Илья. Я — Настя. Дед — Иван Петрович. Мать — Ольга. Отца — Сергей. Понял?
Я кивнул.
Имена. Живые имена. Живые люди. Моя семья.
Я откусил ещё хлеба. И в этот момент — впервые за всё время с того момента, как я открыл глаза в этом теле — понял, что, может быть, не всё так плохо.
Может быть, я справлюсь.
Глава 3.
Утро началось с боли.
Не той, что вчера. Вчера тело болело везде — тупо, тяжело, как после болезни. Сегодня боль была другой. Острой, конкретной. Ныли мышцы, которые я вчера напрягал, когда садился. Ныла шея, на которой я спал неудобно. Ныли пальцы, сжатые в кулак.
Я открыл глаза и уставился в потолок.
Деревянный. Всё ещё деревянный. Значит, не сон.
Я лежал и слушал. Дом скрипел по-другому — дневные звуки, не ночные. Где-то за стеной ходили, разговаривали. Пахло не хлебом, а чем-то другим — дымом, варёным.
Я сел. Тело слушалось лучше, чем вчера. Всё ещё слабое, но уже не чужое. Я поднял руку, сжал-разжал пальцы. Нормально. Подвигал ногами. Нормально.
Я встал. Подошёл к окну.
Двор. Люди. Забор из жердей — высокий, в два моих роста. За ним — частокол. Брёвна, заострённые сверху. Стена. Настоящая, не декоративная. Я видел такие на станции — в архивах, в записях о древних войнах. Только там они были из металла. А тут — дерево.
Поселение на фронтире. Укреплённое. Я знал это. Помнил.
Я отвернулся от окна. На стуле лежала одежда — вчерашняя, но чистая. Кто-то поменял, пока я спал. Настя, наверное. Или мать.
Мать.
Я оделся. Быстро, без раздумий. Рубаха, штаны, куртка. Потом сел на кровать и стал думать.
