Czytaj książkę: «Между нами горы»

Глава 1. Москва, декабрь

Часть первая: Мира

Мира Соколова терпеть не могла декабрь.

Не за холод, холод она переносила нормально, особенно если невыходить на улицу. Не за короткий день: при закрытых шторах разница между двумячасами дня и шестью вечера была чисто теоретической. Не за слякоть. Не за запахмандаринов в каждом магазине, хотя запах она и раньше не жаловала. И даже не зато, что все вокруг внезапно становились добрее, чем обычно, — это, кстати,раздражало больше всего прочего, потому что за добротой в декабре всегдапрячется что-то вынужденное и слегка виноватое. Нет. Декабрь она не любила зато, что он неизбежно заканчивался корпоративом.

Слово «корпоратив» обладало для неё особым качеством. Примернотаким же, каким обладает звук бормашины, когда ты сидишь у кабинета стоматологаили сообщение от незнакомого номера в одиннадцать вечера: ещё ничего неслучилось, а уже напрягает.

Она сидела за рабочим столом в своей однушке на Академической,поджав ноги под себя, завёрнутая в плед цвета маренго, тот самый, которыйкупила три года назад в вялом октябрьском порыве «побаловать себя» и с тех порсчитала лучшей инвестицией в жизни. В руках кружка с кофе, который успел остытьровно до той температуры, когда пить его уже неприятно, но выливать жалко. Наэкране открытый файл, в котором последние двадцать минут не было написано нислова. Курсор мигал с методичностью метронома: терпеливо, без осуждения, но ибез малейшей надежды.

За окном темнело. В декабре это происходило оскорбительнобыстро, будто кто-то просто дёргал за шнурок от жалюзи. Час дня — светло. Три —уже сумерки. В пять — полная темнота, хоть рабочий день официально ещё незакончился. Где-то у соседей играла музыка: глухо, через стену, но достаточногромко, чтобы раздражать. Что-то бодрое и рождественское с колокольчиками, чтоделало ситуацию только хуже.

Телефон лежал рядом с ноутбуком. В нём непрочитанное сообщениеиз корпоративного чата компании «Лидтех», которое Мира видела краем глаза ужесорок минут и упорно игнорировала. Она использовала это время продуктивно:смотрела в курсор, пила холодный кофе, переставляла кружку с места на место идумала о том, что жизнь — странная штука.

Потом всё-таки открыла.

«Коллеги, напоминаем: корпоратив 30–31декабря, Красная Поляна, отель Snowline. Сроки по подтверждению — до пятницы.Будет весело! *смайлик с конфетти*»

Мира посмотрела на смайлик с конфетти.Смайлик смотрел в ответ с безмятежным оптимизмом существа, у которого нетнервной системы.

Она работала в«Лидтехе» три года, копирайтером на удалёнке. Если говорить просто, бытькопирайтером значит превращать мысли в текст. Чаще всего не свои мысли, ачужие, потому что копирайтер - это такой голос, которым компания разговариваетс миром. Сегодня ты пишешь письмо от имени гендиректора, завтра пост для соцсети про новую линейку товаров,послезавтра инструкцию, как чистить кофемашину, чтобы она не сломалась натретьей неделе использования.

И главное в этойработе, чтобы никто не догадался, что тексты писала ты. Чтобы директор звучалкак директор, блог как лучшая подруга, а инструкция как голос разума, если бы уразума был голос.

«Лидтех» был хорошименно этим: там умели ставить задачи. Никаких «сделай красиво» или «напишичто-нибудь душевное». Только техзадание, в котором были и смыслы, и ключевыеслова, и даже интонация - ироничная, экспертная, тёплая. Обычно просто тёплая.Иногда после сдачи текста в мессенджер падало: «Огонь, спасибо, закрыли тему»,и это было лучше любой зарплаты. В выходные не дёргали. Если писали в субботу,то сразу с извинениями и пометкой «на следующей неделе, если можно». По меркамудалёнки - почти рай.

Но главным раем былсам формат. Удалёнка для Миры - это не просто «работа из дома». Это когда тебене надо вставать в шесть утра, чтобы нанести макияж, который другие увидят трисекунды в лифте. Это когда ты можешь работать в растянутом свитере, которыйпахнет твоим кондиционером, с чашкой кофе, сваренного по твоему настроению, ане из офисной автоматной бурды.

Это тишина. Никто нестоит над душой, не заглядывает в экран, не спрашивает «ну как успехи?» каждыеполчаса. Никто не трогает твой степлер и не занимает единственную удобную переговорку,чтобы обсуждать там продажи, пока у тебя горят сроки сдачи. В офисе ей всегдабыло неловко. Это вечное «ты тоже за кофе?» у кофемашины, когда ты простохотела пить и не настроена на светскую беседу. Это обед с коллегами, на которомнадо следить за лицом, шутить в тему и делать вид, что тебя правда волнуетсудьба кота бухгалтера. На удалёнке вместо этого - тарелка супа в тишине исериал на паузе, потому что можно поесть, когда удобно.

Были и звонки в зуме,конечно. Раз в неделю планерка, иногда обсуждение сложных правок. Но здесь тожеработали свои законы удалённого этикета: она включала видео ровно настолько,чтобы не выглядеть призраком. Волосы расчесаны, плечи в кадре, лицоприветливое. Середину между «я только что из душа» и «я готова к светскому».Всем было комфортно.

Люди в «Лидтехе» быливполне нормальные, насколько она могла судить по переписке. Они умели ставитьчёткие задачи, иногда благодарили за хорошую работу и не писали в выходные безострой необходимости.

И заэто она их любила почти как родных. Но корпоратив.

Корпоратив - это принципиально иное. На корпоративе надо былообщаться. Без повода. Просто так. Стоять с бокалом в руке и говорить что-товроде «ну как ты вообще?» людям, с которыми она виделась в лучшем случае раз вполгода, и то случайно, потому что Мира умела организовать рабочую жизнь так,чтобы «случайно» случалось как можно реже. Надо было делать вид, что это легкои естественно. Смеяться над корпоративными шутками. Участвовать в командныхиграх, придуманных, судя по всему, людьми, которые никогда в жизни неиспытывали желания просто тихо посидеть в углу.

За три года- два корпоратива. На первом она просидела в углу с бокалом сока до половиныодиннадцатого, потом сказала, что ей надо на последнее метро. На втором пришлак самому завершению, успела съесть одну тарталетку с салатом, поймала от HRЛеночки взгляд, полный незаслуженной укоризны и всё равно это было лучше, чемтри часа командной игры. Леночка, судя по всему, помнила об этом до сих пор.Мира не раскаивалась.

Она смотрела на сообщение ещё минуту. Потом открыла браузер.

Отель Snowline на Красной Поляне оказался именно тем, чем долженбыть хороший горный отель: серый камень, широкие окна, крыша под снегом, каминв лобби. Мира методично изучила сайт - номера, фотографии, отзывы, раздел синфраструктурой. Нашла вопрос про wi-fi в отзывах. Нашла ответ: сигналуверенный даже на верхних этажах. Проверила ещё раз. Потом ещё раз.

Родился план.

Идеальный план,такой, в котором учтено всё, что только можно учесть.

Приехать на три дняраньше основной группы. Поселиться в номере с видом на горы и три дня простовыдыхать. Спать до одиннадцати, пить кофе в тишине, гулять по лесу, читатькнижку, которую откладывала полгода. Никуда не спешить, ни с кем неразговаривать, не отвечать на сообщения дольше пяти минут и чтобы никто необижался, потому что формально она уже в отпуске.

А заодно спокойно,без надрыва, разобрать рабочий хаос, который всегда копится к концу года.Расписать темы на январь, почистить папки, прикинуть планы. Не потому чтокто-то требует, а чтобы войти в Новый Год с чистым ноутбуком и лёгкой головой.Психологически подготовиться к тому, что потом придётся два дня притворятьсяобщительным человеком: улыбаться, говорить «неплохо, а ты?», участвовать вчём-нибудь командном без видимого страдания на лице. А после корпоратива -Новый год, поезд домой, тишина, кофе, и так до одиннадцатого января. Всё впорядке.

Миранаписала «подтверждаю участие», закрыла чат раньше, чем успела передумать, изабронировала номер на три дня раньше официального заезда группы. Номер с видомна лес.

Потом закрыла ноутбук, допила холодный кофе одним глотком, непоморщившись, и пошла варить новый. За стеной у соседа музыка стала громче,теперь что-то с колокольчиками и хором. Мира поставила турку на огонь и твёрдорешила, что всё будет хорошо.

Почти поверила.

Сосед

Его она не знала лично, только по звукам. Он появился в квартиренапротив четыре месяца назад и сразу обозначил своё присутствие с методичностьючеловека, который никогда не задумывался, слышно ли его. Во-первых, коробками вкоридоре: три дня они стояли у лифта, мешая проходить, и каждый раз, когда Мирана них натыкалась, она мысленно составляла претензию, которую так и не озвучила,потому что озвучивать претензии незнакомым людям в коридоре было в принципе нев её стиле, если только это не было совсем уж крайним случаем. Во-вторых,вечеринкой в первую же пятницу, не особо громкой по чужим меркам, но водиннадцать вечера это не имело значения.

Тогда она позвонила в дверь.

Открыл высокий темноволосый мужчина. Лет тридцати с чем-то, нестарше тридцати пяти. Держал в руке бокал с чем-то красным. Смотрел на неё свыражением лёгкого удивления, не раздражённого и не виноватого, а именно удивлённого,как будто не ожидал, что за дверью окажется человек, а не, например, доставкапиццы, которую он ещё не успел заказать.

— Добрый вечер, — сказала Мира. — Я ваша соседка. Одиннадцатьночи.

Он посмотрел на часы на стене за своей спиной, будто проверял,правда ли это, потом обратно на неё. Часы подтвердили.

— Точно, — согласился он спокойно. — Артём. — И протянулсвободную от бокала руку.

— Мира. — Она пожала. Рука оказалась тёплой. — Музыку потише,пожалуйста.

— Конечно. — Он кивнул без тени недовольства. — Заходи, еслихочешь.

— Не хочу, — сказала она.

И ушла.

Музыку он убавил в течение трёх минут. Мира оценила это имысленно занесла соседа в категорию «терпимо», что по её внутренней шкалеявлялось достаточно высокой оценкой. Большинство людей попадали в категории«нейтрально», «умеренно раздражает» или, в редких случаях, «вполне». «Терпимо»доставалось немногим.

С тех пор они пересекались несколько раз: в лифте, в коридоре, уподъезда. Он всегда здоровался первым легко, без нажима, без попыток растянутьэто в разговор. Она всегда отвечала. Один раз он придержал ей дверь подъезда вмомент, когда у неё были заняты обе руки - пакеты из магазина, сумка, зонт,который никак не хотел складываться. Она сказала «спасибо». Он кивнул. Один разони ехали в лифте вместе, и он сказал что-то про погоду, не назойливо, простоконстатировал, что снег, наконец, нормальный. Она согласилась. Лифт доехал до этажа,она вышла, и на этом разговор закончился.

Иногда, совсем редко, обычно поздно вечером, когда уже труднопонять, почему именно сейчас думается именно об этом, до неё доносился запахчего-то жареного с чесноком, и звучала тихая музыка. Мира думала, что,наверное, он умеет готовить.

Это была нейтральная мысль. Просто факт. Больше она о нём недумала.

Часть вторая: Артём

Артём Волков был убеждён, что хороший праздник - это неслучайность.

Это работа. Кропотливая, невидимая снаружи работа, которую людине замечают именно потому, что она сделана правильно. Как хороший монтаж вкино: если его видно - значит, что-то пошло не так. Хороший праздник - этокогда гости уходят с ощущением, что всё само собой получилось, легко и весело,и никто из них не думает о том, что за этой лёгкостью стоят три неделипереписки с подрядчиками, семь версий сметы, один полностью переделанныйсценарий, и звонок в час ночи звукорежиссёру, который потерял флешку с музыкойза два часа до начала.

Он сидел за столом, заваленным распечатками, стикерами и двумяпустыми кружками из-под кофе, и смотрел в смету новогоднего корпоратива дляIT-компании «Лидтех». Четыреста тысяч бюджета на развлечения, не считаяпроживание и фуршет. Горнолыжный курорт. Сто двадцать человек. Тридцать первоедекабря. Ни малейшего права на ошибку.

Это был его самый крупный заказ за год. Пожалуй, за все пятьлет.

Артём занимался корпоративами и устройством праздников с техпор, как понял, что работа в офисе и он, существуют в параллельных вселенных,которым лучше не пересекаться. В двадцать шесть уволился из консалтинга тихо,без скандала, без громких объяснений - просто написал заявление в пятницувечером, в понедельник его уже не было. Никто, кажется, особо не удивился.Начинал с дней рождений и детских утренников - это было страшнее всегоостального, потому что дети непредсказуемы, родители нервничают, а фокусникможет опоздать или вовсе не приехать, и тогда надо срочно придумывать что-то извоздуха. Именно это научило его главному: держать в голове три запасных планаодновременно и не показывать, что запасной план уже активирован.

Постепенно вырос до корпоративов. Сейчас у него было трипостоянных клиента, сарафанное радио и репутация человека, который не срываетсроки. Последнее он ценил больше всего, потому что в его бизнесе репутация былаединственной валютой, которая не обесценивается.

Умел придумать программу самостоятельно. Договориться сподрядчиком, который три дня не брал трубку. Успокоить клиента в состояниипаники за пятнадцать минут, иногда меньше, просто говорил спокойно и по делу, иэто, как правило, действовало. Умел слышать, чего люди хотят на самом деле,даже если говорили они совсем о другом.

Единственное чего он не умел - сидеть и ждать.

Поэтому, когда смета перестала складываться в цифры, а мозгначал работать вхолостую, он встал, дошёл до кухни и начал нарезать лук.Поставил масло разогреваться, достал сковородку, и через несколько минут кухнянаполнилась запахом, от которого обычно становится проще думать. Не потому чтоон был каким-то особенным кулинаром, просто когда руки заняты, голова работаетспокойнее. Этот парадокс он давно перестал объяснять.

За окном падал снег. Крупный, декабрьский, московский, тот, чток утру превратится в кашу на тротуарах. Артём любил снег в горах. Там он былдругим: чистым, без компромиссов, без этой городской усталости.

Через десять дней - Красная Поляна.

Телефон завибрировал на столе. HR-директор «Лидтеха»:

«Артём, добрый вечер. Напомните, во сколько выпланируете приехать в отель для подготовки?»

Пунктуальная женщина. Писала всегда чётко, без лирическихотступлений.

Он напечатал: «28-го утром. К вечеру всё будет готово к заездугостей 30-го». Ответ пришёл быстро:

*«Отлично. Кстати, у нас один сотрудник заехал немного раньше —28-го. Копирайтер, работает удалённо. Мира Соколова. Тихая, не помешает».*

Артём усмехнулся и написал: «Хорошо, разберёмся».

Убрал телефон. Вернулся к луку. На сковородке зашипело масло,запах пошёл по квартире - тёплый, домашний.

Мира Соколова. Тихая, не помешает.

Что-то в этой формулировке его слегка зацепило. Не тем, что былосказано, а тем, как. Будто человека описывали не как человека, а как предметинтерьера, который не скрипит и не загораживает проход. Он допустил, что,может, просто придирается - HR-директор имела в виду хорошее. Просто у неётакой стиль.

Он помешал лук на сковородке и подумал, что надо взять с собойхорошие специи. Отельные повара с этим, как правило, не дружат.

Москва, 27 декабря. Курский вокзал, 6:47

Мира стояла на перроне с чемоданом - «ручной кладью» и рюкзаком,в котором лежали ноутбук, три книги, наушники, термос и четыре пары носков прозапас. Поезд до Адлера отправлялся через семь минут. На платформе пахло кофе изларька и чем-то неопределённо праздничны, корицей или просто ей казалось.

Она не любила летать. Точнее, не любила аэропорты: слишком многолюдей в одном месте, слишком много тревожной энергии, которая не рассеивается,а накапливается- в очередях, в зонах досмотра, в накопителях, где все смотрят втелефоны с одинаковым выражением лёгкой обречённости. Поезд был другим. Своёкупе, своё окно, двадцать два часа, когда никто тебя не трогает и не ждёт, чтоты будешь общительным. Можно работать, можно смотреть в окно, можно спать и всёэто совершенно законно, никаких объяснений не требуется.

Она нашла свой вагон, поздоровалась с проводником, закинулачемодан на верхнюю полку - ловко, одним движением, что всегда вызывало упопутчиков немое уважение - и заняла место у окна. Нижняя полка. Купе с однойпопутчицей-пенсионеркой, которая уже доставала термос и явно не собираласьразговаривать. Идеально. Абсолютно идеально.

Мира достала ноутбук. Открыла файл. Напечатала первый абзац ещёдо того, как поезд тронулся. За окном медленно поплыл перрон. Потом -московские крыши в снегу, переезды, голые деревья, потом дома стали ниже, адеревья гуще, и где-то за Подольском пошёл настоящий снег: не городской, атакой, который падает не спеша, будто никуда не торопится. Мира смотрела нанего несколько минут, не замечая, что давно перестала печатать.

Двадцать два часа без обязательств, — подумала она. — Это почти как отпуск.

Она не знала, что в соседнем вагоне, в точно таком же купе, уточно такого же окна сидит её сосед. С термосом крепкого кофе, двумя сумкамиреквизита и списком дел на четыре страницы, половину которого он мысленно ужепереписывал.

Она не знала, что через двадцать два часа они оба окажутся наодном курорте, в одном отеле, где не будет никакого спасения - ни метро, нилифта, ни возможности просто разойтись по своим квартирам и сделать вид, чтоничего не произошло.

Только горы. Снег. И две недели впереди, в которые вместитсякуда больше, чем она планировала.

Глава 2. Красная Поляна, 28 декабря

Мира. Адлер, 7:14

Поезд опоздал на семь минут, ровно настолько, чтобы Мирауспела выпить почти весь термос и окончательно убедиться, что декабрьскийрассвет в Адлере совсем не похож на московский.

Московский рассвет — это долгая безысходность. Сначала сероенебо, потом чуть менее серое, потом еще чуть менее серое, и в какой-то моментты понимаешь, что уже день, хотя небо так и не определилось. Здесь все былоиначе. На востоке, над морем, небо окрасилось в розовый — аккуратно, безпафоса, как будто кто-то со вкусом подкрасил горизонт. Этого было ровностолько, чтобы поверить: да, утро. Но без обещания чуда. Мира смотрела в окно идумала, что, наверное, так и надо. Чтобы было красиво, но ненавязчиво. Какчеловек, который улыбается, но не лезет обниматься.

Она вышла на перрон с чемоданом и рюкзаком, поставила вещи уног и несколько секунд просто стояла и дышала. Воздух был мягким, не тёплым, конецдекабря, плюс три, но каким-то другим по ощущениям. Влажным. С запахом, которыйона не сразу смогла определить: море. Далёкое, невидимое отсюда, ноприсутствующее в каждом вдохе как данность. Вокруг неё сновали люди счемоданами, кто-то звонил встречающим, где-то плакал ребёнок. Мира подхватилавещи и пошла на стоянку, искать такси до Красной Поляны.

Водитель попался немногословный, что Мира оценила сразу. Онсказал только: «До Поляны около часа, дорога серпантинная, если укачивает —скажите». Она ответила, что ее не укачивает. Он кивнул, включил радио на такойтихой громкости, что музыка скорее была фоном, чем звуком, и больше необращался к ней до самого конца поездки.

Они выехали из Адлера и сначала ехали вдоль моря — Миравидела его краем глаза: темное, зимнее, с набережной, где не было ни души,только чайки сидели на перилах и смотрели в никуда. Потом дорога свернула влевои пошла вверх, в сторону гор.

Дальше начиналось то, ради чего, если честно, она исогласилась приехать на три дня раньше. Не только ради тишины и возможностиперевести дух, хотя и это тоже. А вот ради этого: дороги, которая ввинчиваетсяв горы, как нитка в игольное ушко.

Сначала потянулись предгорья — пологие холмы, поросшиежухлой травой, редкие дома, словно вросшие в склоны. Дорога петляла, но покамягко, словно проверяя на прочность. Потом горы стали выше и ближе, и началсясерпантин — настоящий, когда дорога складывается сама в себя, когда за каждымновым поворотом открывается вид на тот участок трассы, который ты только чтопроехал пятью минутами раньше, только теперь он остался где-то далеко внизу.

А еще туннели. Их здесь много, и каждый раз, когда машинаныряет в очередной туннель, Мира задерживает дыхание. Короткий отрезок темноты,гулкий шум, стены, облицованные светлым материалом, влажный воздух и сновасвет, снова горы. Как будто кто-то нанизал горы на эту нить дороги, как бусы, ив каждом переходе между ними своя порция тишины.

Мост через Мзымту она запомнила особенно хорошо. Высокий,изогнутый над рекой, с теми самыми вантами, которые удерживают полотно, такиеМира видела только на картинках и в фильмах о футуристическом будущем. А здесьэто будущее стояло прямо перед ней, в горах, среди снега и елей, и выгляделонастолько невероятным, что хотелось протереть глаза.

Рядом, то обгоняя машину, то отставая, тянулась железнаядорога. Она шла высоко на опорах, почти над пропастью, уходила прямо в скалу,исчезала в туннеле и появлялась с другой стороны — тонкая, стальная,невероятная. Мира поймала себя на мысли, что смотрит на нее как завороженная.Сколько же труда это стоило. Сколько людей, техники, расчетов, взрывов,бессонных ночей. Пробивать дороги, прокладывать пути, строить мосты и всё радитого, чтобы она, Мира, могла сейчас сидеть в тёплой машине и смотреть в окно,ни о чём не думая.

Дорога шла то вровень с рекой, то поднималась выше, и тогдасквозь деревья открывался вид на долину, на крыши посёлков, на заснеженныесклоны, где уже угадывались трассы — ровные, расчищенные, готовые принятьлыжников. Лес по обеим сторонам менялся, как декорации в театре. Внизу он быллиственным, голым, прозрачным — сквозь ветви просвечивали серые скалы. Но чемвыше, тем темнее становилась зелень. Пошли ели, пихты, плотные, тяжёлые,пахнущие хвоей даже через закрытые окна машины.

Снег выпал неожиданно, как будто кто-то провел ножом покарте: до — после. Сначала просто белые точки на обочинах, словно рассыпаннаясоль. Потом пятна на крышах, на ветках придорожных кустов. А потом — раз, и всестало белым. Склоны ушли под снег, ели стояли в тяжелых шапках, ветки гнулисьпод тяжестью, и лес стал таким, каким его рисуют на новогодних открытках —густым, безмолвным, настоящим.

И тишина. Она чувствовалась даже сквозь шум мотора, дажесквозь тихое радио. Горы не любят шума. Они заглушают его, впитывают, перевариваюти возвращают чем-то другим, может быть, тем самым покоем, который вдругпоселился в груди Миры где-то между третьим и седьмым поворотом серпантина.

Мира смотрела в окно и молчала. Водитель тоже молчал.

В Москве пространство всегда сжато. Дома жмутся друг кдругу, машины трутся бамперами в пробках, люди стоят в очередях так близко, чтослышно чужое дыхание. Метро, лифты, офисные коридоры — все сужается, давит,требует быть в форме, реагировать, уворачиваться, успевать. Мира умела в этомсуществовать, научилась за много лет. Ноона уставала. Не жаловалась, просто уставала и замечала это только здесь, когдаможно было сорок минут смотреть в окно и ни о чем не думать, просто провожатьвзглядом туннели, мосты, повороты, снег и горы, которые становились все выше,все ближе и все спокойнее.

Именно поэтому она всегда приходила пораньше, если могла.Чтобы сначала побыть в помещении одной, почувствовать его, понять, где встать.Корпоратив в этом смысле ничем не отличался от переговоров.

Мира убрала термос в рюкзак и поправила волосы. Темно-русые,почти черные в зимнем свете, они были наспех собраны на затылке не потому, чтотак красивее, а потому, что так не мешали. Ее лицо из тех, что лучше смотрятсяв движении, чем на фотографии: оно выглядит немного серьезнее, чем есть насамом деле. Она смотрела в окно с таким выражением лица, которое люди иногдапринимают за отстраненность, но на самом деле она просто думает. Просто смотрити думает, и ей этого достаточно.

КраснаяПоляна, 8:49

Таксипритормозило. Мира вышла, расплатилась, поставила чемодан у ног и поднялаголову. Горы.

Нефон, не открытка, не то, что замечаешь краем глаза, пока ищешь главное. Горыбыли главным. Они были везде — белые склоны уходили вверх к линии леса, надлесом открывались скалы, над скалами — небо, совершенно синее, почтинеправдоподобное для конца декабря, такого синего цвета, который бывает тольковысоко и только в мороз. Трассы на склонах уже работали: маленькие фигуркилыжников шли сверху вниз плавными дугами, как будто кто-то тренировался писатьпрописные буквы. Она стояла несколько секунд, задрав голову.

Горыбыли равнодушны. Это в них и нравилось. Потом подхватила чемодан и пошлавнутрь. Не потому, что холодно, плюс два, терпимо, и куртка хорошая. Не потому,что торопилась. Просто у нее всегда так: сначала - внутрь. Найти угол, розетку,оценить акустику холла, запомнить, где тихо, а где многолюдно. Освоиться. Горыза окном никуда не денутся, она уже знала, что выйдет к ним позже, когда внутривсе будет понятно. Когда она перестанет быть гостьей и станет человеком,который здесь живет. Пусть три дня, пусть две недели — неважно. Это всегдазанимает время, и она давно перестала себя за это ругать.

Снаружиотель выглядел так, как и должен выглядеть отель в горах, если архитекторпонимает, что делает: серый камень, широкие окна, из которых льется теплыйсвет, крыша под толстым слоем снега, который еще не успел потемнеть по краям.Отель не пытался соперничать с горами, он просто стоял у их подножия сдостоинством, который знает свое место. Из трубы шел дым тонкий, прямой, почти белый на фоне синегонеба.

Внутриее встретило тепло, не духота, а именно тепло, плотное и мягкое, такое, вкоторое входишь с улицы и несколько секунд просто стоишь, давая телуперестроиться. Пахло хвоей и чем-то сладким — глинтвейном или специями, которыев таких местах кладут в пакетики и раскладывают по полкам, и тогда запах витаетв воздухе сам по себе, независимо от источника.

Холлбыл высоким, потолок уходил вверх на дваэтажа, и по периметру его опоясывала балюстрада второго уровня. У лестницыстояла ёлка под потолок, не пышнаяискусственная, какие ставят в торговых центрах, а живая, немного неровная, снастоящими шишками и гирляндами из грубоватых деревянных фигурок: звёздочек,оленей, маленьких лыжников. Гирлянды тянулись по всем перилам и мерцали вполумраке янтарным, медовым светом — не раздражающим, а таким, при которомхочется замедлиться.

Полбыл каменным, темным, но у входа лежали широкие деревянные решетки, чтобы нескользить, когда с ботинок сходит снег. Вдоль стены стояла длинная скамья с крючкамидля курток, а под ней несколько парлыжных ботинок в образцовом беспорядке. На стойке ресепшена — живая ветка ели вузкой вазе и маленькая карта склонов под стеклом. Рядом корзинка с карандашамии стикерами — видимо, для записок. Кто-то уже оставил одну: нарисованную отруки снежинку и надпись «здесь хорошо».

Вресторане за стеклянной перегородкой кто-то играл на пианино, негромко, что-то без названия, нерождественское, просто то, что хочется послушать, когда только что приехал сдороги и ещё не совсем освоился. Лыжники проходили через холл с инвентарем,переговаривались, смеялись громко, какбывает после долгого дня на свежем воздухе. Дети бежали к лифту. Кто-то устойки терпеливо объяснял что-то про ски-пасс и администратор так же терпеливоотвечал. Обычная горная жизнь шумная, добродушная, самодостаточная. Жизнь, вкоторую Мира не вписывалась, но рядом с которой ей было легко находиться.

Укамина — большого, настоящего, с дровами и тихим потрескиванием, сидела пожилаяпара. Камин был сложен из того же серого камня, что и внешние стены, а над нимвисела старая фотография в рамке: те же горы, только летние, зеленые, и дорога,уходящая вверх по серпантину. Мужчина в свитере с оленями задремал в кресле,чуть склонив голову на грудь. Рядом женщина читала книгу с видом человека,которому совершенно некуда торопиться и который давно перестал испытывать поэтому поводу чувство вины. Иногда она отрывалась от книги и смотрела на спящего,с выражением, которое Мира не сразу смогла определить. Потом она поняла:спокойная нежность. Давно любит. Так давно, что это уже не чувство, а частьвоздуха, которым дышишь. Просто есть ивсё.

Мираотвела взгляд. Взяла ключ на ресепшене. Номер был на четвёртом этаже, с видомна склон. Она поставила чемодан, не открывая, бросила рюкзак на кресло и сразуподошла к окну. Раздвинула шторы. Горы никуда не делись. Они были прямо здесь,за стеклом, плотные и белые, и снег на ближнем склоне блестел так, что хотелосьзажмуриться. По трассе медленно ехал одинокий лыжник — широкими дугами, словноне торопился домой и был этому рад. Мира постояла у окна минуту, может, две.

Вкомнате за спиной было тихо: деревянные панели цвета светлого ореха, теплыйплед на кресле — тяжелый, крупной вязки, такой, который берут не потому, чтохолодно, а потому, что хочется. Кровать с высоким изголовьем и одеялом, котороетак и хотелось потрогать, просто чтобы проверить, насколько оно тяжелое. Наузком столике у окна стоял маленький графин с водой и две кружки — это былоединственное лишнее, потому что кружка нужна одна. На стене над кроватью простая деревянная полка с тремя книгами. Мирапосмотрела на корешки книг: путеводитель по Кавказу, чьи-то забытые илинамеренно оставленные «Сто лет одиночества» в мягкой обложке и третья безназвания на корешке. Мира так и не поняла, что это за книга. Она досталаноутбук. Поставила на стол. Подключила зарядку. Еще раз посмотрела в окно просто так, в последний раз. И пошла вниз.Искать тихий уголок с розеткой.

В дверях она задержалась на секунду,обернулась. Взгляд упал на ту самую книгу «Сто лет одиночества» на деревяннойполке. Мира усмехнулась про себя. Сто лет. Иногда ей казалось, что онатренируется в этом виде искусства всю сознательную жизнь.

Онаспускалась по лестнице, и с каждым шагом прошлое настигало её липкой, незванойволной. Обычно она ловко запирала эти воспоминания в самый дальний ящиксознания, но сегодня, в этом чужом городе, среди этих молчаливых вершин,задвижка соскочила. Три года. Три года она выстраивала этот идеальный, тихиймирок, где никто не имеет права вторгнуться в её личное пространство безспроса. И вот она здесь, внизу, ищет розетку в холле чужого отеля, и думает: абыла ли это победа или всё-таки бегство? Ответ пришел сам собой, вместе скартинкой из прошлого.

Немногоо Мире

Если бы её попросили описать себя, чегоона всеми силами старалась избегать, она бы, наверное, сказала:среднестатистическая. Не в смысле невыразительная, просто не та, на которуюоборачиваются.