Czytaj książkę: «Гризли»

Пролог. Тот, кто нашёл рюкзак

Старик Сэм проснулся до рассвета, как всю жизнь, — не от будильника, а от того чувства в костях, которое у таёжников заменяет часы. Река шумела ровно, по-июньски, а в окне стояло серебристое освещение, которого на Юконе в конце июня не бывает ночью, — потому что ночи тут попросту нет. Небо светилось, как экран под лампой с абажуром, и на этом свету Сэм долго лежал, глядя в потолок, и думал, что надо бы проверить ставку на дальнем берегу. Давно не проверял. Раз в неделю собирался — и всё откладывал.

Ставка стояла ниже по Пелли, за излучиной, — до безымянного озера отсюда было километров десять. Рыбы в реке и так хватало: закидушка да спиннинг кормили нормально. Но Сэм любил ездить к дальнему берегу — туда, где река делала тихую излучину и на песчаной косе вода сама гнала рыбу в плетёный коридор. Сорок лет назад эту ставку показал ему старый дед Томас, а тот, говорят, перенял её от кого-то ещё. Ходил Сэм туда не столько за рыбой, сколько за тишиной — за чувством, что на этом берегу его, старика, никто не ждёт и никто не торопит.

Собирался он неторопливо, по привычке, не включая лишний раз голову. Термос с чаем. Ломоть хлеба в пакете. Топорик под носовой банкой — не для дела, так, по привычке. Лодку оттащил к воде, отвязал пса, влез, оттолкнулся. Мотор был старенький, «Ямаха», заводился с третьего раза, но Сэм его не менял и не собирался: эта лодка и этот мотор пережили двух жён, три наводнения и одну большую оттепель, до которой ему, в общем-то, было дела мало.

Река несла мутноватую, тёплую к утру воду. По берегам стояла чёрная ель — тёмная ровная стена, а над ней вполголоса перекрикивались кулики. Где-то далеко хлопнуло: то ли ветка, то ли бобёр. Сэм принюхался. В воздухе висел запах реки, ила, прелой травы — и что-то ещё, чего он не мог назвать. Как будто по берегу недавно прошёл зверь и оставил после себя не след, а сам запах. Сэм пожал плечами. В июне здесь всякое бродит.

Дальний берег он узнал издалека — по одинокой берёзе на косе, согнутой, будто кланяющейся. Подошёл, заглушил мотор, вытащил лодку носом на песок. Пёс выскочил первым, понюхал, обвёл глазами берег — и вдруг сжался, присел, прижал уши и юркнул обратно, спрятавшись за ногу старика.

— Чего ты? — спросил Сэм.

Пёс не ответил. Псы вообще редко отвечают, но тут ему было нечего и сказать: он просто отказался идти дальше по песку — и это был ответ.

Сэм пошёл к ставке один.

Коса выходила из воды длинной белой лентой, и на ней, на самом песке, среди коряг и старых брёвен лежал рюкзак.

Сэм остановился шагов за десять и долго стоял, не двигаясь, — как останавливаются охотники, когда зверь где-то рядом и его лучше не спугнуть. Только рюкзак не был зверем. Рюкзак был рюкзаком — современным, оранжево-чёрным, из тех, что везут сюда парни на машинах с номерами не здешних краёв. И рюкзак был раскрыт.

Он подошёл.

Рюкзак опустел — не «был пуст», а именно опустел, так, как опустеть может только то, что вывернули наизнанку. На песок высыпалось всё: бутылка с примятой пробкой, фонарик без крышки, карта, мятая и свёрнутая как попало, чёрная тряпка — Сэм потянул за неё и понял, что это балахон, порванный по шву. Сам рюкзак был изрешечён с одного бока: не порезан, не разодран — именно изглодан, смят, как будто по нему прошлась тяжёлая мясорубка с большими зубами. Из бокового кармана свисал лоскут стропы. На ткани — две тёмно-бурые рваные полосы, впитавшиеся внутрь. Сэм тронул их пальцем — высохли. Не свежие.

Он обернулся.

От рюкзака в лес уходила борозда. Не тропа — след, протянутый через песок и траву, широкий, как будто по берегу волокли бревно. Трава по краям была заломлена, местами выдернута с корнем, а на песке отпечатались — и Сэм увидел их, и у него похолодело в желудке, — отпечатались лапы. Огромные. Пять пальцев, длинные когти, отпечаток больше его ладони с растопыренными пальцами. Один след — второй — третий. Лапы шли вразнобой, то криво, то с прыжком, и там, где зверь останавливался, песок был взрыт и перемят.

След уходил в ельник — и не кончался. Сэм прошёл вдоль борозды шагов двести, и след не пропадал: его просто проглатывал лес, а там, внутри, между стволов, был тот же песок, та же трава и тот же зверь, который тащил свою добычу куда-то к себе.

Сэм посмотрел на рюкзак. Посмотрел на лес. И сделал единственное, что умел делать всю жизнь: не полез туда, куда не надо.

К лодке он вернулся молча. Пёс сидел на песке, сжавшись, и смотрел туда же, куда смотрел Сэм. Рюкзак Сэм сложил в корму — осторожно, как складывают то, что чужое, — и оттолкнулся. Обратный путь прошёл на самом малом ходу, и мотор ни одной песни в этот день не гудел.

Глава 1. Дорога

— Так, внимание, экипаж! Капитан корабля объявляет: топливо — есть, еда — есть, навигатор — обделался, потому что говорит, что до точки назначения восемьдесят два километра по грунту, и это его расстраивает. Его проблемы. Плывём!

Итан стукнул ладонью по рулю, и старая «Тойота-Сиенна» проснулась, дрогнула всем кузовом и поехала. Печка в салоне не работала года три, магнитола держалась на честном слове и на двустороннем скотче, а заднее стекло изнутри украшала наклейка с медведем — купленная когда-то отцом Хлои, ещё до того, как Итан получил права. Зато ехала эта развалина. Ехала всегда.

Уайтхорс отстал минут двадцать назад. Теперь дорога была пустая, гладкая, двухполосная, и по обе стороны тянулась тайга — бесконечная, зелёная, светлая на просвет, как будто её краем подсветили изнутри. Июнь. На Юконе в июне свет особенный — не вечерний, не утренний, просто белый день, который не собирается заканчиваться.

— Налегке так поехали, — заметила Кэйси с заднего сиденья. — У нас там на неделю еды? Может на месяц?

— На случай ядерной войны, — гордо ответил Итан. — Если народ переживает апокалипсис — пусть ищет наш лагерь. У нас тушёнка, гречка и льняные семечки, которые Джейк купил, потому что решил, что они «для здоровья». Их никто не ест. Они переживут ядерную зиму вместо нас.

— Они, кстати, полезные, — отозвался Джейк с переднего сиденья. Он сидел развалясь, кроссовок на панели, и вертел в пальцах карту — бумажную, настоящую, купленную в туристическом центре, потому что «это атмосферно». — В них омега-три.

— В них древняя пыль, — сказал Итан.

— Омега-три, — повторил Джейк.

— Древняя. Пыль.

— Господи, — сказала Хлоя. Она сидела у окна, рядом с Кэйси, и уже минут десять снимала из окна на телефон: то тайгу, то обочину, то собственные колени. — Вы влюблённая пара или старая супружеская? Не могу определить.

— Старая, — сказал Итан. — Мы поженились на гречке.

— На тушёнке, — поправил Джейк.

Кэйси засмеялась, но недолго — она смотрела в боковое окно, на дорогу, и на самом деле не смеялась уже пару минут. Хлоя заметила это краем глаза и убрала телефон.

— Ты чего? — спросила она негромко.

— Да так, — Кэйси пожала плечами. — Красиво тут. Слишком даже. Никого. Полторы сотни километров — ни заправки, ни домика, ни столба. Как будто мир кончился, а мы не в курсе.

— Так в этом и фишка, — Джейк обернулся с переднего сиденья. — Никого. Озеро. Рыба. Неделя. Через шесть дней вернёмся другими людьми, — с его слов, — он мотнул головой на Итана, — просветлёнными.

— Я просветлённый и сейчас, — сказал Итан. — Вот прямо сейчас. Смотри, — и он издал звук, который издал бы, наверное, буддийский монах, если бы ему довелось ехать на старом минивэне мимо придорожного туалета.

Хлоя рассмеялась в голос. Кэйси — тоже, и что-то в ней отпустило.

Дорога пошла вниз, к реке: Клондайкское шоссе шло вдоль неё длинной лентой, и на секунду в просвете между елей блеснула вода — широкая, зелёно-серая, ленивая. По правую сторону замелькали столбики, потом табличка на синем фоне — про километры, потом ещё одна, жёлтая, с силуэтом оленя. Хлоя вытянула шею.

— А я всё думаю, — сказала она, — вот там, за лесом — что? Просто лес? Сотни километров леса? И там никого и никогда?

— Там есть кто-то, — сказал Итан. — Просто он не ставит столбики. И вообще он молчаливый парень. Ты бы поладила.

— Кто?

— Ну там всякие. Лоси. Бобры. Ну и… — он пошевелил пальцами, изображая что-то большое. — Понятное дело.

— Медведи, — сказала Кэйси спокойно. — Там по бумагам медведей много. Гризли в основном. — Она не сказала это драматично, просто как человек, который читал. Отец её всю жизнь ходил в тайгу, и Кэйси с детства знала: медведь на Юконе — это не страшилка и не аттракцион, это просто часть жизни, как клещи и плохая связь.

— Я вот однажды медведя видел, — продолжил Итан. — Мамой клянусь. Лет мне было десять. Мы с отцом на речке стояли, он ловит, я в песке ковыряюсь. И смотрю — напротив, за рекой, на галечнике сидит. Ну, сидит — как сидит гора. Просто гора, которая дышит. Отец говорит: не дыши. А я и так не дышал, у меня уже всё стыло. И он посмотрел на нас — вот так, — Итан изобразил взгляд, и Хлоя хихикнула, — секунд пять. Потом встал и ушёл. Просто ушёл, как будто понял, что за публика тут собралась, и решил не тратить время.

— А отец что?

— Отец сказал: «Идём, сынок, у него сегодня хорошее настроение». Мы ушли, — Итан развёл руками, — и не спрашивай, что было бы, окажись у него настроение не «хорошее».

— Он не пытался напасть? — спросила Хлоя.

— Медведи редко нападают просто так, — вставила Кэйси. — Обычно это или самка с детёнышами, или зверь, который уже с голоду у самого края. Тогда да — тогда он не боится ничего. Но это редко.

— Ну вот, и хорошо, — Джейк махнул рукой. — Мы не самки с детёнышами и не голодный зверь. Значит, все живы. Следующий вопрос.

Он сказал это легко, шутя, и все рассмеялись, и Хлоя снова потянулась телефоном к окну — за кадром дороги, за кадром тайга, которая уходила и уходила, бесконечная, тёмно-зелёная, спокойная. Если бы она знала потом, что будет смотреть это видео — будет, и не один раз, — она бы сняла тогда что-то ещё. Но она не знала. Никто из них не знал, и в этом, наверное, и была вся милость того дня.

Часа через полтора Итан свернул с трассы.

— Всё, сворачиваем, — объявил он, крутя руль. — Культурная программа начинается. Дамы, попрошу пристегнуть воображаемые ремни.

— Ты уверен, что это здесь? — спросил Джейк, разглядывая поворот. В сторону уходила грунтовка — не то чтобы совсем дикая, накатанная, но старая, с колеями, из которых местами торчали старые трубы, а через колею перебегали ручьи. По обочинам стояла трава по колено.

— Уверен. Мужик в туристическом центре говорил: прямо до реки Пелли, потом по старой дороге вдоль неё, километров двадцать — и там развилка, от развилки налево, и дальше — безымянное озеро. Говорит, никогда там туристов не встречал. Вообще никогда.

— Круто, — сказала Хлоя.

— Да ну, — сказала Кэйси.

Все обернулись.

— Да ничего «да ну», — Кэйси пожала плечами. — Просто… — она посмотрела на грунтовку. — Там же никого вообще. Если что-то случится — никто не приедет. Связи там нет, ты говорил, да, Джейк?

— Спутниковой связи нет, — подтвердил Джейк легко. — Сотовой тоже. Мы идём в офлайн, детка. Неделя в офлайне. Это и есть отпуск.

— Маяк же есть, — Итан дёрнул подбородком в сторону бардачка. — Спутниковый. Папа подарил. Нажимаешь кнопку — сигнал на орбиту, орбита — людям. Хоть с того света закажи спасение.

— Покажи, — сказала Хлоя.

Итан на ходу (Кэйси охнула) открыл бардачок, выудил оттуда небольшой прибор в оранжевом пластике — размером с книгу, потёртый, с одной кнопкой под защитной крышечкой.

— Один, — сказал он. — Кнопка. Нажимаешь — и всё. Спутник видит. Он старенький, но рабочий, папа проверял в мае. Продаю за миллион, с бонусом — на нём ещё наклейка с моей университетской вечеринки.

— Он вообще-то тяжёлый, — заметила Кэйси.

— Он надёжный, — сказал Итан. — И тяжёлый. Поэтому он и надёжный.

Он сунул прибор обратно в бардачок, захлопнул его — и минивэн, качнувшись, съехал с асфальта на грунт.

Загрохотало. Задняя подвеска у машины давно не знала жалости, и теперь она выдавала всё: трясло так, что Хлоя чуть не выронила телефон, Кэйси схватилась за ручку, Джейк рассмеялся и сказал:

— Всё, девочки. Конец цивилизации. Дальше только мы.

Минивэн пополз по грунтовке между елей. Дорога была старая — когда-то по ней, наверное, возили лес или что-то ещё, теперь она зарастала: по краям лезла карликовая берёза, колея местами затягивалась мхом, и машина шла по ней неторопливо, покачиваясь, как лодка. В окнах мелькали стволы — чёрная ель, тёмная, прямая, — и между ними иногда проглядывало небо, а иногда — просто дальние ели. Лес стоял плотно, по обе стороны, без просветов.

— А что это за столбик? — спросила Хлоя, когда дорога сделала первый поворот.

На развилке, у самой дороги, стоял щит — фанерный, серый от дождей, с прибитой поверху табличкой. Что было на нём, разобрать на ходу было сложно: надписи выцвели, краска облезла.

— Реклама, — сказал Итан.

— Продают ягель, — сказал Джейк.

— Это про медведей, — сказала Кэйси, но сказала уже на автомате, не вглядываясь, потому что разговор уже ушёл дальше: Итан включил музыку, и из скотчем приколоченных динамиков хлынуло что-то лёгкое, летнее, и Джейк крутил ручку громкости, а Хлоя стучала ладонью по коленке, и это была последняя секунда, когда в этой машине кто-то вообще думал про табличку на развилке.

Минивэн прошёл развилку, свернул налево и уехал в лес.

К озеру они добрались в девятом часу вечера, когда солнце уже висело невысоко и всё вокруг было залито золотым. Дорога кончилась раньше, чем они предполагали, — просто оборвалась на полянке, заросшей чем-то мягким, и дальше был только лес и просвет воды за ним.

— Всё, — сказал Итан, заглушая мотор. — Приплыли. Смотрим.

Они вышли из машины все разом, как дети, — даже Кэйси, хотя она стеснялась своей нетерпеливости. Прошли шагов двадцать по тропке — и остановились.

Озеро лежало внизу, в чаше между склонов. Оно было изумрудное — не метафорически, а по-настоящему: вода просвечивала до песчаного дна у берега и дальше темнела, густея к центру, как бутылочное стекло. По противоположному склону поднималась чёрная ель — ровная, тёмная, без единой проплешины, а внизу, у воды, её отражение шло по воде почти до самого берега. Не было ни ветра. Вода стояла, как налитая в блюдце.

И не было никого. Ни лодки на воде. Ни тропки на другом берегу. Ни гула машины, ни голоса, ни птицы городского вида. Только кулики где-то перекрикивались высоко, вяло, и от этого казалось ещё тише.

— Господи, — сказала Хлоя. — Господи. Это же. Господи.

— Философ, — заметил Итан.

— Заткнись, я не умею по-другому.

Джейк стоял рядом, руки в боки, и улыбался — так, как улыбаются человеку, который только что выиграл спор, даже если спор не был заявлен.

— Ну? — сказал он. — Я же говорил.

— Ты говорил, — согласилась Кэйси.

И она посмотрела на озеро ещё раз — внимательно, как будто проверяя что-то, — и в этот раз ничего не нашла, о чём можно было бы сказать. Вода была красива. Лес был красив. Воздух пах хвоей, водой и мхом, нагретым солнцем, и пахло это сильно и свежо, как нигде в городе.

— Ладно, — сказала она, и голос её потеплел. — Ладно. Красиво.

— Красиво, — согласился Джейк, и на секунду они оба просто стояли и смотрели вниз, на воду, плечо к плечу, а Хлоя — она уже достала телефон и снимала — поймала в кадр их двоих: Джейка, разгорячённого дорогой и счастливого, и Кэйси, у которой впервые за весь день было спокойное лицо.

— Это в дневник похода, — объявила Хлоя. — День первый. Четыре идиота доехали до конца мира. Всё живы. Настроение боевое.

— Дневник похода, — повторил Итан и уставился вдаль, как в картину. — Я тогда уже записываю, что на следующий год вернёмся сюда же. Обязательно. Эта формулировка теперь историческая.

— Вернёмся, — сказал Джейк легко и обнял Кэйси за плечи. — Столько раз вернёмся, что надоест.

Глава 2. Озеро

Тропа вниз шла, петляя по мягкой хвойной подстилке, и Хлоя спускалась по ней так, как спускаются люди, которым сначала не поверили, а потом подтвердили: было красиво — и оно и вправду было.

— Стойте, — сказала она в третий раз. — Стойте. Я снимаю.

— Ты снимаешь всё, — сказал Итан, не оборачиваясь. Он нёс на спине здоровенный рюкзак с палатками и уже нёс его так, как носят рюкзак на четвёртом часу ходьбы, — с ненавистью. — Ты сняла тропу. Ты сняла корягу. Ты сняла корягу с двух ракурсов. Коряге будет приятно.

— Это не коряга, это корневой выворотень, — сказала Хлоя. — И он древний. Наверное. Я не ботаник, я эстет.

— Выворотень, — уважительно повторил Джейк сзади. Он нёс два рюкзака сразу — свой и Кэйсин, хотя Кэйси возражала, возражала вяло и уже сдалась. — Хорошее слово. Запомню и буду вставлять.

— Куда вставлять?

— В разговоры. В речи на свадьбах.

— На чьих свадьбах?

— Неизвестно. Может, на наших.

Кэйси шла впереди и молчала. Она шла первой — сама попросила, — и, пока другие разговаривали у неё за спиной, смотрела не под ноги, а в стороны: на ели, на тень, на просветы между стволами. Потом остановилась.

— Так, — сказала она. — Всё.

Она стояла на краю берега — на полосе чистого песка, за которым начиналась вода. Издалека она казалась изумрудной, а вблизи была просто тёплой июньской водой: прозрачной, на мелководье — до песчинок, дальше — темнеющей в глубину. У берега в воде стояли две коряги, белые, вымытые, и вокруг них мелко крутилась рыба — стайки, тени, серебристые росчерки.

— Ну что, — сказал Итан, опуская рюкзак на песок с таким звуком, с каким падает рюкзак. — Официально заявляю: мы первые люди на этой земле.

— Мы не первые, — сказала Кэйси.

— В смысле?

— В смысле — смотри. — Она указала на песок. Ближе к урезу воды темнели следы: старые, размытые дождями, но следы — и отпечатки подошв, ботинок, кед, разных размеров, и что-то ещё, тяжёлое, круглое, с когтями, — но старое, размытое, полузасыпанное. И кострище. Замусоренный круг камней, в центре — чёрное от старого огня. И дальше по берегу — ещё одно. — Люди здесь были. Не раз.

Итан посмотрел на следы. Пожал плечами.

— Ну, рыбаки. Лет десять назад. Это не считается.

— Почему не считается?

— Потому что мы здесь сейчас, а их нет. Древний закон.

Кэйси не ответила. Она стояла и смотрела на противоположный склон — на тот самый чёрный, ровный ельник, который с горы казался бархатом, а вблизи был просто лесом, тёмным, плотным, непроходимым на вид. Потом посмотрела вдоль берега — влево, где берег загибался за выступ скалы и терялся. Потом вправо, где песок тянулся к зарослям карликовой берёзы.

— Слишком тихо, — сказала она.

— Чего? — Хлоя обернулась от воды.

— Тихо. Слушайте. — Кэйси подняла палец. Все замолчали и прислушались. — Вот. Ничего. В городе всегда что-то: машины, трубы, сосед, самолёт. Тут — ничего. Полная тишина. Это ненормально.

— Это нормально, — сказал Джейк. — Это называется «тайга».

— В тайге не тихо, — сказала Кэйси. — В тайге никогда не тихо. Там всегда что-то шуршит, перекрикивается, падает. Птицы, белки, ветер в кронах. А тут — тишина, как в комнате, когда все вышли.

— Ну и что это значит, по-твоему? — спросил Итан, но спросил не зло — так, с любопытством.

— Не знаю, — сказала Кэйси и пожала плечами. — Ничего, наверное. Просто отметила.

Она отвернулась к воде — и разговор, как это бывает, ушёл дальше без неё: Итан уже шагал с рюкзаком вдоль берега, выбирая место под палатки, Джейк разматывал спальники, Хлоя сняла обувь и стояла босыми ногами на урезе, и вода, которую она ждала все сто пятьдесят километров дороги, оказалась ледяной.

— Ай-ай-ай-ай, — сказала Хлоя, отдёргивая ногу. — Кто придумал, что это вода. Это не вода. Это жидкий лёд. Это вода с того самого ледника, я видела его из окна.

— В июне тает, — сказал Джейк, не поднимая головы. — Озеро проточное, ледниковое. Оно недели три как отошло от зимы.

— Ты зря нахвастался, — сказала Хлоя. — Вода с ледника. Спасибо, теперь я вообще не буду купаться.

— Будешь, — сказал Итан издалека, из-за коряг, где он уже мерил шагами берег. — Тут купаться обязательно. В такой воде купаются только смелые, а мы смелые. Это буквально было в плане поездки.

— В плане поездки было купание без одежды, — уточнила Хлоя. — Это, между прочим, две разные степени смелости.

— Начнём с первой, — сказал Итан. — Дальше — само.

Пока парни таскали вещи, Хлоя ходила вдоль берега.

Она ходила и снимала: воду — крупно, так, чтобы было видно дно; камни на берегу — мокрые, тёмные, блестящие; ель — снизу вверх, панорамой, поворачиваясь на месте; закат — закат уже начинался, солнце шло по западному краю долины, низко, и вода окрасилась в жёлтое. Потом она наткнулась на вертикальный предмет, торчащий из песка на вытянутую руку от уреза.

Это был столбик. Обструганный, высотой по колено, срезанный сверху, потемневший от времени — и обвязанный. Вокруг столбика, чуть выше песка, было привязано — провисло, вытерлось, но привязано — что-то похожее на верёвку. На верхушке кто-то когда-то вырезал две поперечные зарубки.

— Эй, — сказала Хлоя. — Смотрите, что это.

Подошли все.

— Вешка, — сказал Джейк сразу, уверенно. — Рыбацкая. На неё крепят, — он запнулся, соображая, — ну, сетку. Закидушку. Чтобы видеть, где стоит.

— Зачем зарубки?

— Отмечать что-то. Глубину, может. — Джейк посмотрел на столбик внимательнее, потом по сторонам: вдоль берега, шагах в двадцати, стоял ещё один такой же. И ещё один, дальше. — Цепочка. Кто-то тянул тут по берегу что-то длинное.

— Сеть, — сказал Итан. — Кто-то браконьерил. Ставил сеть вдоль берега — вот и вешки, чтобы найти, где тянуть.

— Браконьерил или ловил, — сказала Кэйси. — Тут никто не проверяет. Может, местные ловили себе.

— Погоди, — Хлоя нахмурилась. — То есть тут кто-то жил? Вообще кто-то?

— Кто-то да жил, — сказал Итан. — Смотри: кострище было, столбики были, следы были. Тут жили люди. Ну и что? Здесь вся тайга когда-то кем-то жила. Дальше на север — старатели, дальше на юг — тоже старатели. Все эти старатели перерыли тут всё, а потом разъехались. Это нормально.

— А куда они разъехались?

— Домой. Как и мы — через шесть дней.

Это вышло у него легко, буднично, Хлоя кивнула — и разговор закрылся. А Кэйси стояла и смотрела на столбик ещё секунды три — на те две зарубки на верхушке, ровные, старые, — потом отвела глаза и пошла к палаткам.

К вечеру лагерь встал.

Палатки — три: одна побольше, парная, для Джейка и Кэйси, и две маленькие, для Итана и Хлои. Кострище расчистили на песке, в отдалении от елей, и обложили камнями. Рядом расстелили кусок брезента — «кухня»: горелка, котелок, продукты в двух мешках, вода в четырёх пятилитровых канистрах, набранных по дороге. Всё это стояло у кострища.

— Так, — сказал Джейк, когда всё было готово, и встал в позу, в которой встают люди, когда объявляют правила. — Внимание, лагерь. Правила простые: еда — у костра, всё — у костра. Никакой еды в палатках. Никаких чашек с остатками в палатках. Утром — всё в мешки, мешки — в машину, машину — закрываем. Всё.

— А почему еда в машине? — спросила Хлоя.

— Потому что машина закрытая, а палатка — нет. Если ночью придёт кто-то с лапами — пусть ковыряет железку, а не нас.

— Ну ты прям как мой отец, — сказала Кэйси.

— Я взрослый, я обязан.

— Ты не взрослый, ты просто самый наглый, — сказала Хлоя, и все засмеялись, и Кэйси тоже — потому что, в конце концов, он говорил правильные вещи.

Ужин варился долго, и за это время небо сделало то, чего Хлоя не видела никогда: солнце прошло низко над склоном, коснулось его, не село — и застряло там, на самом горизонте, светя вбок, вдоль земли, и весь мир наполнился длинным золотым светом. Было почти одиннадцать вечера, и было светло, как в шесть утра.

— Это же не ночь, — сказала Хлоя.

— Здесь в июне ночь — условность, — сказал Джейк. — Час сумерек. Потом светлеет. Привыкнешь.

— Я не хочу привыкать. Я хочу, чтобы это всегда было.

Они ели гречку с тушёнкой, и это было вкусно — так, как бывает вкусно только на воздухе, после дороги, после рюкзаков, — и Итан объявил, что это лучшая гречка в его жизни, и Хлоя сказала, что он так говорит про каждую гречку, и он сказал: а это потому, что все гречки в моей жизни лучшие.

Потом был чай. Потом — гитара, которую Итан всё-таки притащил (никто не верил, что он это сделает, а он притащил), и три песни, две из которых все знали, а одну — только он. Потом Хлоя встала, подняла телефон над лагерем, над огнём, над палатками, над всей этой золотой, светлой, тихой картиной — и записала.

— Дневник похода, — сказала она. — День первый. Вечер. Все живы, все сыты, Итан убил три песни и одну струну. Джейк поставил палатки криво, но красиво. Кэйси говорит, что тут слишком тихо. Я думаю, Кэйси просто из города. В общем — идеально. Всё идеально.

— Убери «Кэйси говорит», — сказала Кэйси.

— Нет. Дневник — документ.

— Убери.

— Ну ладно, уберу, — сказала Хлоя и не убрала.

Легли поздно — по местным меркам, наверное, в полночь, хотя никто не смотрел на часы, потому что часы здесь ничего не значили. Джейк и Кэйси ушли в свою палатку первыми. Хлоя заснула быстро, по-молодому, как засыпают люди, которые весь день дышали воздухом, — и в полусне ещё слышала, как Итан, сидевший у догорающего костра, что-то тихо бормотал под нос — то ли слова, то ли просто так, — и как вода у берега шуршала мелкой галькой, и как всё это в конце концов слилось в один звук, в одно большое тёплое ничто.

А Кэйси не спала.

Она лежала в темноте — полной, глухой, — и смотрела в потолок палатки, серую ткань в полуметре над лицом. Джейк спал рядом. Снаружи было тихо. Совсем тихо — так, как она никогда не слышала: ни ветра в кронах, ни птиц, ни шорохов. Только далеко-далеко, раз в несколько минут, в лесу что-то хрустнуло — коротко, глухо — и замолчало. Потом ещё раз. Потом ничего.

«Сук упал, — сказала себе Кэйси. — Бобёр. Мышь. Кто угодно».

Она лежала и слушала.

Больше не хрустнуло.

Глава 3. Лагерь

Утро началось с того, что Хлоя вылезла из палатки первой, посмотрела на озеро и снова сказала «господи» — уже без восторга, скорее как констатация: господи, оно всё ещё здесь, и оно всё ещё красивое.

Было около восьми — по-юконски светло, как в полдень. Вода стояла гладкая, дымка над дальним берегом только-только расходилась, и воздух пах мокрой хвоей и углями: Итан с вечера засыпал кострище, но угли под слоем золы дышали, и к рассвету от них остался ровный тёплый багровый пятачок.

— Кофе, — объявила Хлоя вслух, никому. — Мне нужен кофе. Иначе я не человек.

— Ты не человек и с кофе, — сказал Итан из своей палатки. Голос у него был заспанный и ватный. — Ты — существо.

— Заткнись, существо. Ты и спать не умеешь по-взрослому.

— Я спал. Я просто охранял лагерь. — Итан вылез, потянулся так, что хрустнуло, и посмотрел в сторону Джейкиной палатки. — А вот шеф ещё спит. Шеф всегда спит. Шеф на отдыхе.

Джейк вылез через минуту — уже бодрый, в кроссовках, с расчёсанными волосами, как будто не ночевал в палатке, а приехал на совещание.

— Так, — сказал он. — Доброе утро, лагерь. Есть новость. Этой ночью я всё продумал, и у меня есть план, как сделать лагерь правильным.

— Мы уже поставили лагерь, — заметила Кэйси, выбираясь из палатки следом за ним. Волосы у неё были растрёпанные, лицо сонное — и она всё равно успела посмотреть в сторону леса, дальше по берегу, прежде чем заговорить. Привычка. — Вчера. Он стоит. Он хороший.

— Он стоит криво, — сказал Джейк. — Слушай сюда. Вчера мы ставили в темноте, кто где успел. А надо по уму. Смотри, — он ткнул носком кроссовка в песок, чертя. — Вот спальные палатки. Они стоят вот тут. А кухню я предлагаю перенести вон туда.

Он указал вдоль берега — туда, где песок переходил в ровную площадку, прикрытую от ветра скальным выступом.

— Это ж метров двадцать, — сказала Хлоя.

— Так и надо. Правило тайги: кухня — отдельно от спальни. Чтобы ночью, если кто-то шуршит у еды, он шуршал не у твоей головы. Я вчера читал, — сказал он это с гордостью человека, который читал, — в одном канадском справочнике. «Убирайте еду подальше от спального места». Всё по науке.

— Ага, — сказал Итан. — А ещё в этом справочнике написано, что еда должна висеть на дереве в контейнере, а не лежать в палатке. Я тоже читал. Мы читали один справочник, Джейк, но разошлись в трактовках.

— Ну вот, — сказала Кэйси негромко.

— Что «ну вот»? — Джейк обернулся.

— То и «ну вот». Ты сейчас сам сказал: еда — отдельно. А планируешь — как?

— Еда будет в моей палатке, — сказал Джейк легко. — В той, что побольше. Она двойная, там места полно, мешки встанут свободно. И удобно: утром встал — завтрак рядом. Не надо топать двадцать метров по холоду.

— В палатке, — повторила Кэйси. — Еда, запахи — в палатку, где спят люди. Джейк, ты же сам сейчас читал, что нельзя.

— У нас контейнеры, — Джейк пожал плечами. — Закрытые, герметичные. Мешки в мешках. Что туда залезет — сурок, что ли? Он замок вскроет?

— Не сурок.

— А кто?

— Джейк, — Кэйси вздохнула. Она не хотела этого разговора — было видно, что не хотела, что разговор ей уже надоел до того, как начался. — Мой отец всю жизнь ходил в тайгу. Двадцать лет вояжей, я не знаю, сколько. И я с детства слышала одно и то же: еда — в машине или на дереве. Никогда — у спального места. Никогда. Он рассказывал, как у них в лагере медведь вскрыл палатку, где лежали консервы. Ночью. Палатка была занята. Люди успели выскочить — просто потому, что услышали, как он рвёт ткань. В следующий раз они могли не услышать.

— Ну у нас же не будет медведя в палатке, — сказал Джейк. — Потому что у нас еда в контейнерах, а не россыпью. Видишь, как всё сходится?

— Это не сходится. Это одно и то же, только ты уверен, что правило не для вас.

— Кейс, — Джейк засмеялся. Смеялся он легко, беззлобно — и тем обиднее было, что он смеялся. — Ты у нас как тётя из детсада. «Не сиди на холодном, не ешь песок». Мы взрослые люди, мы в отпуске, никто тут по палаткам лазить не будет. Серьёзно. Тебе надо отдыхать, а ты с самого утра — правила, справочники, медведи.

— Я не про медведей, — сказала Кэйси. Голос у неё дрогнул — чуть-чуть, на пол-ноты. — Я про то, что есть правила, которые придумали не я. Их придумали люди, которые в этой тайге жили. И которые думали о том, о чём мы не думаем.

— О чём же?

— Я не знаю. О том, что бывает здесь в июне, например.

— Июнь прекрасен, — сказал Итан в полную тишину, и Хлоя фыркнула, и напряжение лопнуло.

— Ладно, — сказал Джейк. — Голосуем. Кто за то, чтобы кухня стояла вон там, у скалы, а еда — в палатке? — Он поднял руку сам, первым. Итан поднял следом — он всегда голосовал за Джейка, это было как дышать. Хлоя посмотрела на Кэйси. Кэйси сидела на бревне и смотрела в песок.

— Хло, — сказал Джейк.

— У меня палатка маленькая, — пробормотала Хлоя. — Мне мешкам влезать некуда. Я за контейнер у костра, если это не сложно.

— Два против одного, — объявил Итан. — Формально ты выиграл, Джейк. По факту — проиграл. Требуй пересчёт.

— Кухня переносится, — Джейк хлопнул в ладоши и, не сдаваясь, оставил при себе слово «палатка» — по крайней мере, вслух. — Погнали. Итан, бери горелку. Хлоя — котелки. Кейс… — он посмотрел на неё, и лицо его смягчилось, потому что он всё-таки любил её и видел, что она обиделась, — Кейс, не дуйся. Твоя правда в чём-то, ладно? Кухня будет отдельно. Я услышал. Просто с палаткой ничего не случится: у нас всё закрыто, честно.

— Я не дуюсь, — сказала Кэйси.

— Ты дуешься.

— Это не слово.

— Это теперь слово. Я его только что придумал.

Кэйси уголком губ всё-таки улыбнулась — против воли, как улыбаются, когда хочется остаться обиженным, — и встала с бревна. Но потом, когда все уже пошли к кухне, она остановилась, взяла Джейка за рукав.

— Просто, — сказала она тихо, чтобы слышал только он, — не ставь палатку с едой. Хочешь — в машину, хочешь — на дерево, хочешь — под скалу, но не у головы. Умоляю.

— Ну ты чего, — сказал Джейк. — Твой папа, тётя из детсада… Кейс, это озеро, а не дикая глушь. Мы в двадцати минутах от машины. Всё будет нормально.

Он сказал «нормально» — и в этом слове было столько уверенности, столько спокойного, равнодушного, красивого мужского «нормально», что Кэйси отступила. Она не поверила ему — она уже знала про эту уверенность то, что знаешь про привычное: её не оспоришь, её можно только переждать.

— Ладно, — сказала она. — Но если я скажу «я же говорила», я это буду говорить до конца жизни. Каждое Рождество. По телефону твоей маме.

— Зверство, — сказал Джейк. — Пойдём.

Кухню переносили всем лагерем.

Итан таскал брезент, Джейк — ящики, Хлоя несла котелки стопкой, стуча ими друг о друга, как колокольчиками, и объявила это «музыкой переселения народов». Кэйси несла канистры с водой — по одной, честно, до пота на лбу, хотя Джейк дважды говорил ей: «Дай я». Она не давала.

Место под скалой оказалось хорошим — Джейк умел находить хорошие места. Ровная площадка, скала с одной стороны прикрывала от ветра, до воды — шагов двадцать, удобно таскать воду. Поставили горелку, развесили брезент, сложили ящики. Внизу блестело озеро, и Хлоя сказала, что теперь у них кухня с лучшим видом в Северной Америке, — и это тоже было правдой.

А потом они жили этим днём: собирали хворост, чинили брезент над кухней, Итан нашёл плавник и был счастлив, Хлоя купалась — по колено, с визгом, не глубже, — и к вечеру лагерь встал окончательно, по-настоящему: три палатки внизу у песка, кухня — под скалой, в двадцати шагах, кострище — посередине. И всё это было устроено так уютно, так обжито, что казалось: тут всегда жили. Что песок, ели и эта скала ждали именно их.

Вечером, после ужина, когда чай уже был налит, Кэйси сидела у костра и молча смотрела в огонь. Хлоя сидела рядом, привалившись к ней плечом, и никак не могла решить, спит она или смотрит в огонь.

— Ты чего молчишь? — спросила Хлоя, не открывая глаз.

— Ничего, — сказала Кэйси. — Смотрю.

— На что?

— На лес.

Хлоя открыла один глаз. За кухней, за скалой, лес вставал стеной — чёрный, спокойный, бесконечный. Ветра не было, и ели стояли неподвижно — все, до единой.

— И что ты там видишь? — спросила Хлоя.

— Ничего, — сказала Кэйси. — Вот это меня и смущает.

Глава 4. Рыбалка

За завтраком Джейк объявил день рыбалки так, как объявляют военную операцию.

— Так, экипаж. Сегодня у нас в программе — покорение озера. В смысле — рыбы. Рыбу мы покорим, засолим, запечём и съедим. Все, кто против, — поднимите лапы.

— Я за, — сказал Итан.

— Все за, — сказала Хлоя. — Но кто из нас вообще умеет ловить рыбу?

Пауза вышла длинная и красноречивая. Канистры с водой блестели на солнце. Где-то стучал дятел.

— Понятно, — сказала Хлоя.

— Я ловил, — уточнил Джейк. — Я говорил. В детстве, с дедом. На удочку.

— Сколько тебе было?

— Десять.

— Это не считается, — сказал Итан. — В десять лет все ловили рыбу. Я в десять лет был уверен, что смогу летать, если как следует разбегусь. То есть — не факт, что не могу, кстати, но речь не об этом.

— У нас есть удочки, — сказал Джейк. — Три удочки, два спиннинга, блёсна, леска, крючки — я всё проверил ещё в городе. Будем ловить. Первый раз не выйдет — выйдет со второго. Рыба в озере есть, я вот даже знаю, какая.

— Какая?

— Хариус.

Кэйси, которая до этого молча ела овсянку, подняла голову.

— Хариус? Тут?

— Ну да. Он в холодных озёрах живёт. Сиг, хариус, всякое такое.

Кэйси посмотрела на озеро — долго, как будто проверяла взглядом, есть ли в воде рыба, — потом сказала:

— Хариус — рыба придонная. Он держится ям и подводных гряд. У берега его не поймаешь удочкой, если не знаешь, где яма. — Она снова опустила взгляд в тарелку. — Мой папа за хариусом на озёрах ходил с эхолотом.

— Ну вот, — сказал Джейк с воодушевлением. — То есть он есть. Он тут есть. Значит, вопрос техники. Погнали, техники.

На берегу, у старых вешек — тех самых, с зарубками, — они разобрали снасти.

Удочки были простые, из спортивного магазина: телескопические, лёгкие, с леской и поплавками, о которых было непонятно, зачем они, — Итан в любом случае заявлял, что поплавок на озере «не работает», а работать должны «снасть и настроение». Спиннинг у Джейка был один, и тот, кажется, покупался ради картинки на коробке.

Закидывать учились долго. Хлоя на третьем забросе поймала крючком собственную кеду и громко объявила, что это первая жертва рыбалки и она её оплакивает. Итан запутал леску так, что распутывали втроём, и во время распутывания выяснилось, что виноват Джейк, — хотя следствие не установило, как именно, но виноват был Джейк, так постановил суд.

Не клевало. Час не клевало вообще. Потом в небе появился орёл — большой, тёмный; описал круг над серединой озера и ушёл за ели. Хлоя успела снять его, и все три минуты смотрели в небо вместо поплавков — это было лучшее время рыбалки за всё утро.

— Он на рыбалку вышел, — сказала Хлоя уважительно. — Профессионал.

— Пернатый шеф, — согласился Итан.

— Он знает, где ямы, — вдруг сказала Кэйси.

Все обернулись.

— Что? — спросил Джейк.

— Орёл. Он высматривает рыбу — и бьёт там, где рыба стоит. Там, где он кружил, — мелководье с грядой. Хариус с гряды выходит кормиться на край. — Она кивнула в сторону, противоположную их берегу, шагов на восемьдесят, где у воды в озеро уходила подводная коса, а за ней начиналась темнота. — Вон туда. Край косы. Попробуйте туда.

— Ты это откуда знаешь? — спросил Итан.

— Папин журнал. Я в детстве всё читала, что под руку попадалось.

Джейк переснастил удочки — и они перешли к косе, и через сорок минут Хлоя вытащила первую в своей жизни рыбу. Это был хариус — небольшой, с ладонь, с удивительным парусным плавником, переливающимся сиреневым и розовым, — и Хлоя визжала так, что, наверное, было слышно на противоположном берегу, если бы там кто-то был. Рыбу сфотографировали с пяти ракурсов, потом Джейк оглушил её и положил в ведро, и Хлоя сказала «прости» — рыбе, не Джейку, — и это вышло у неё так искренне, что все засмеялись, а она обиделась, и всё это тоже было хорошо.

А потом настал час Итана.

Это случилось просто и буднично, как случаются все большие события: поплавок качнулся, утонул, Итан дёрнул — и леска тонко звякнула, удилище выгнулось в дугу, и Итан крикнул нечто нечленораздельное.

— Держи! — заорал Джейк. — Не давай слабину! Хлоя, подсак! Где подсак?!

— У нас подсак? — растерянно спросила Хлоя.

— Конечно нет, — сказал Итан сквозь зубы. Он упирался пятками в песок, удилище гнулось в кольцо, и на другом конце, на невидимой глубине, что-то жило и тянуло его, как котёнка. — Он нам не нужен. Он — для слабаков.

Рыба ходила кругами, ныряла, выходила — и на третьем выходе они увидели её: серебристый бок, широкий, как лопата, и тот самый высокий парусный плавник, развёрнутый, с переливом, как витраж. Хариус был большой. Не «неплохой» — большой. Такой, про который сначала не верят, что он тут водится вообще.

— Сачок! Джейк, руками! — кричала Хлоя.

Джейк зашёл по пояс в воду — крикнул, что вода «оказывается, не жидкий лёд, а совсем ничего», — схватил рыбу поперёк, обеими руками, под жабры. И выволок.

Хариус лежал на песке и дёргался, и он был, честно, огромный — полметра с лишним, тяжёлый, с головой размером с кулак Итана.

Тишина длилась секунду. Потом Итан поднял руки над головой, как боксёр после нокаута, повернулся к озеру спиной — спиной! — и заорал в лес, в воду, в небо:

— ВЕЛИКИЙ! Я — ВЕЛИКИЙ! Запишите! Снимайте! Хлоя, снимай!

— Снимаю, — сказала Хлоя, снимая.

— Это трофей! Трофейная рыба! Такие на соревнованиях выигрывают! Мне надо медаль!

— Мне надо медаль, — повторил Итан. Он держал рыбу на вытянутых руках, как корону, и свет заходил за его плечо, и Хлоя снимала, и кадр получился тот самый: Итан, озеро, ели, рыба в лучах солнца. Позднее, в жизни Хлои, этот кадр будет существовать отдельно от всего остального — просто Итан и рыба, как будто так и надо.

— Дед бы мне позавидовал, — сказал Джейк уважительно.

— Дед бы тебе тоже позавидовал, — согласился Итан. — А я добыл сам. Я, между прочим, самый сильный в этой компании, и теперь ещё самый рыбный. Это официально. Хлоя, вычеркни из дневника всё, что я делал до этого момента, и запиши: «Итан — Великий».

— Дневник — документ, — сказала Хлоя. — Ничего не вычеркну. Но приписку сделаю.

Рыбу чистили у воды.

Джейк чистил — по-дедовски, уверенно, — и чешуя летела блёстками, а Итан стоял рядом и комментировал каждый надрез, как спортивный репортёр. Внутренности сгребли на старый лист пластика — выкинуть подальше, в лес, решили позже; пока всё лежало у кромки воды, в стороне от лагеря. Кэйси посмотрела на эту кучу, на кровь, разбавленную полосками воды, и сказала только:

— Подальше от лагеря. Потом. Сегодня же.

— Смоет, — Джейк пожал плечами. — Вода тут сильная.

— Подальше. Потом.

Хариусов было три — Хлоин, Итанов и ещё один, пойманный Джейком уже на закате, скромный, без оркестра. Их обваляли в муке, которую Кэйси предусмотрительно собрала ещё в Уайтхорсе, и пожарили на решётке над углями — с солью, с лимоном, который никто не помнил, зачем брали, а он понадобился.

И это был тот самый вечер.

Костёр горел давно и ровно — дрова Итан наколол с самого утра и теперь сидел на своём бревне с видом человека, который всё предусмотрел. Рыба шипела и стекала жиром в угли, и каждый раз, когда капля падала, огонь на секунду вспыхивал ярче, и по озеру расползался запах — жареной корочки, дыма, соли. Запах этот был сильный, жирный, он стлался низко, над самой водой, и уходил вдоль берега — туда, где темнели вешки, где коса уходила в глубину, где за елями лежала долина, — и он был так хорош, что все четверо сидели молча, просто дыша им.

— Вот, — сказал наконец Итан. — Вот ради этого всё. Ради этого запаха. Если бы кто-то сказал мне в городе, что запах жареной рыбы — это моя жизненная цель, я бы не поверил.

— Запиши в дневник, — сказала Хлоя.

— Запиши.

Она записала. Она достала телефон и сказала в камеру:

— Дневник похода, день второй. Мы сегодня поймали трёх хариусов, один — размером с небольшую акулу, и Итан теперь хочет медаль. Шутка. Джейк чистит рыбу, как настоящий таёжник. Кэйси показала нам, где рыба, — потому что она читает папины журналы, и это, ребята, очень кстати. Скоро обещают жареную рыбу и три песни. Живём!

— Живём, — сказал Итан.

Потом была рыба — и она была так хороша, что никто не разговаривал первые пять минут, только издавали те звуки, которые издают люди, у которых получилось. Потом был чай, потом гитара, и Итан играл, и струна, порванная вчера, уже была заменена, и пели все, даже Кэйси, — тихо, вполголоса, но пела.

Джейк откинулся на локти и смотрел на огонь.

— Вот смотрите, — сказал он. — Через пять дней мы отсюда уедем. И у всех будет работа, учёба, всякое. И все будут вспоминать вот этот вечер. Этот конкретный. Мелочь, да? Рыба, огонь, гитара. А вспоминать будут все.

Кэйси сидела чуть в стороне, у самого огня, и смотрела не в костёр — мимо него, на тёмную воду. Запах жира тянулся от кухни, от решётки, от костра — ровный, тёплый, съедобный. Озеро лежало чёрное, без единого огонька на другом берегу, и не было ни ветра, ни звука — только потрескивали дрова и перекрикивались где-то вверху кулики.

Кэйси встала, подошла к решётке и, когда никто не видел, прошлась по ней ладонью — быстро, сильно, — чтобы смахнуть остатки жира. Потом ополоснула руки в озере, до локтя.

— Кейс, чего ты? — спросила Хлоя, оглянувшись.

— Так, — сказала Кэйси. — Просто руки помыла.

Глава 5. Нагишом

К одиннадцати вечера озеро стало медным.

Солнце не садилось — оно ложилось на дальний склон и растекалось по нему, и вода подхватывала этот свет и несла его к ближнему берегу длинными дрожащими полосами. Воздух был тёплый, костровый, пах дымом и хвоей, и рыба, съеденная два часа назад, сидела в каждом тёплым камнем.

И вот в этой тёплой, сытой, медной тишине Итан встал, потянулся и объявил:

— Так. Официальная часть вечера. Купание. Нагишом. Кто со мной?

— Ты серьёзно? — спросила Хлоя. — Там же ноль градусов. Минус ноль, я проверяла ногой, помнишь?

— Проверяла ногой — и чего? Стала, живая. Значит, купаться можно.

— Твоя логика — это позор семьи.

— Я смелый.

— Ты жирный. У тебя теплоизоляция. А мне нечем греться, я вся из нервов.

— Это звучит как личная проблема, — сказал Итан и уже стягивал через голову футболку.

Кэйси подняла бровь:

— Вы серьёзно сейчас?

— А что такого? — Джейк уже расстёгивал кроссовки. — Никого на сотню километров. Ночь. Вода. Когда ещё?

— Вода ледяная.

— Вода освежающая.

— Вода с ледника. Ты сам говорил — с ледника, — напомнила Хлоя.

— Ледниковая — значит, чистейшая, — Джейк снял футболку, и Итан, уже стоя в одних трусах, сказал торжественно:

— Джентльмены идут первыми. Это протокол. Дамы могут наблюдать и готовить горячий чай к нашему возвращению.

— Дамы будут наблюдать, — согласилась Хлоя, доставая телефон. — И снимать. На память. На чёрный день.

— Не «на чёрный», — сказал Итан. — На хороший. На лучший.

И они пошли.

Парни вошли в воду по-разному, как и были устроены. Джейк — решительно, с разбегу: нырнул, вынырнул с воплем, в котором было и «а-а-а», и «господи», и что-то нечленораздельное. Итан — осторожно, по ступеньке: колено, пояс, вдох-выдох — и тоже нырнул, и вынырнул молча, только глаза белые и круглые.

— НУ ЧТО?! — заорал Джейк. — НУ КАК ТАМ?!

— ХО-ХО-ХО! — ответил Итан. Это был не смех — это был звук человека, чьё тело протестует всеми органами сразу, а душа счастлива. — ХО-ХО-ХО! СЮДА! ЗАХОДИ! Вода… Вода… — он подбирал слово, — вода ГОЛОСИСТАЯ!

— Она что?

— ОНА КРИЧИТ! ВНУТРИ КРИЧИТ!

Хлоя сняла это всё на видео: Джейка, барахтающегося на спине и орущего, Итана, машущего руками, — и много дней спустя этот ролик станет у неё одним из самых пересматриваемых. Просто два дурака в ледяной воде, которых до слёз смешит холод.

— ДЕВЧОНКИ! — заорал Джейк с воды. — ЧТО ВЫ ТАМ СИДИТЕ?! ЖИЗНЬ ПРОХОДИТ!

— МЫ ЖДЁМ, ПОКА ВЫ УТОНЁТЕ! — крикнула Хлоя.

— МЫ НЕ УТОНЕМ, МЫ НЕПОТОПЛЯЕМЫЕ!

— ИТЫ, У ТЕБЯ ЖЕ НОГИ УЖЕ СИНИЕ!

— ЭТО ЗАГАР!

Кэйси сидела на бревне и смотрела. Она смеялась — тихо, в кулак, — но не раздевалась.

— Кейс, — Хлоя толкнула её локтем. — Пойдём?

— Я потом. Может.

— Может, — повторила Хлоя. — Ты вечно «может». Всё «может» да «может». Жизнь — это не «может», Кейс. Жизнь — это «пошли».

И она встала и начала стягивать футболку — и это было так неожиданно, потому что Хлоя вообще-то стеснялась своего худого, угловатого тела, — что Кэйси даже выпрямилась.

— Ты серьёзно?

— Я сегодня смелая. Мне двадцать, у меня всё впереди, и я купаюсь голая в ледяном озере. Где-то в параллельной вселенной я этого не сделала — и та Хлоя, наверное, до сих пор жалеет. — Хлоя скинула шорты, постояла секунду на песке — тоненькая, светлая в медном свете, похожая на цаплю, — и побежала в воду с воплем, который было слышно, наверное, в Уайтхорсе.

Вода сомкнулась.

— А-А-А-А-А! — это было уже не слово, а звук.

— ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ! — гаркнул Итан.

— ЗА ЧТО! — Хлоя вынырнула, откинула мокрые волосы с лица и уставилась на них с искренним, чистым возмущением. — За что! Вы же молчали! Вы же оба молчали, когда заходили!

— Мы взрослые мужчины, — сказал Джейк с достоинством. — Мы держим лицо.

— У меня всё лицо в воде, — сказала Хлоя. — Вся жизнь — лицо в воде. — И она нырнула, и схватила Джейка за ногу, и Джейк взвыл так, что взвыло эхо на противоположном склоне.

Потом была Кэйси.

Она сидела на бревне ещё минуты две. Потом встала, сняла футболку, сложила её — аккуратно, по-кэйсински, — потом шорты. Постояла. Медный свет лёг на её плечи, и Джейк, который видел её, конечно, не впервые, всё равно смотрел, как в первый раз, и Итан дёрнул Хлою под воду, чтобы не подглядывала, а Хлоя вынырнула и сказала: «Ну ты красотка, чего ты стеснялась-то всю жизнь», — и Кэйси засмеялась, смущённо, по-настоящему.

— Она заходит, — сообщил Итан тихо, торжественно.

— Она заходит, — повторил Джейк.

И Кэйси вошла в воду — медленно, до пояса, до груди, зажмурившись, — и не закричала, а только выдохнула один длинный, страшный, еле слышный звук, как будто ей выдрали зуб, — и осталась стоять, и вода держала её, и она открыла глаза.

— Ну? — спросила она.

— Ну, — сказал Джейк.

— Действительно, — сказала она, — голосистая.

И все четверо засмеялись, и смех этот был простой и лёгкий, как бывает только у молодых людей в тёплую ночь, которым ничего не угрожает, — и они плавали, и ныряли, и Хлоя пыталась стоять на руках под водой, и у неё не получалось, и она показывала это всем, и все требовали повторить, и она повторяла.

— Смотрите, — сказал потом Итан. Он лежал на спине, глядя в высокое светлое небо, где уже проступали бледные, неплотные звёзды. — Вот сейчас. Вот эта минута. Мы её запомним. Все четверо. Гарантирую: через двадцать лет мы будем вспоминать эту минуту и говорить: вот там, тогда, мы были счастливы по-настоящему. Смотрите, запоминаем. Раз. Два. Три…

— Ты как будто прощаешься, — сказала Хлоя.

— Я не прощаюсь. Я записываю. Это разные вещи.

Беда случилась, когда они вылезали.

Вылезали все по-разному, но одеваться собирались у воды, где сложили вещи, — и вот тут Хлоя увидела Итановы шорты, которые лежали на песке, добрые, сухие, ожидающие хозяина, и в голове её родилась идея, которую она потом всю жизнь будет считать лучшей в своей жизни.

— Итан, — сказала она сладко. — Итан, подойди, тут тебе посылка.

— Чего?

— Сюда, сюда.

И когда Итан, доверчивый, подошёл, Хлоя схватила его шорты и с размаху зашвырнула их в озеро.

— НЕСЧАСТЬЕ ПОСТИГЛО! — заорала она. — ТЕБЯ ПОСТИГЛО НЕСЧАСТЬЕ!

— АЙ! — заорал Итан. — Мои шорты! Хлоя! Ты понимаешь, что ты сделала?! Это ограниченная серия!

— Они плавают! Смотрите, они плавают, как утка!

И вот тут — тут-то и началось. Потому что Итан побежал за шортами, а Джейк побежал за Итаном, чтобы столкнуть его обратно в воду, а Хлоя схватила Итанову футболку и зашвырнула её следом, а потом — уже в полном беспределе — из рук в руки пошли все вещи: Итанова футболка, Итановы трусы, которые он, к счастью, не надел, Итанова кепка…

— Кепку не надо! Кепка — память! — кричал Итан с середины озера, где он боролся с тонущими шортами.

— ВСЁ ПОСТИГЛО НЕСЧАСТЬЕ! — неслась Хлоя.

И Джейк, которому уже было двадцать четыре и который всё-таки был старшим, схватил Итанову куртку — лёгкую, туристическую, оранжевую, — и замахнулся, чтобы кинуть в воду, и уже занёс…

— Джейк! — крикнула Кэйси. — Джейк, не надо!

— Чего?!

— Там карманы! В карманах же вещи! Не кидай!

Джейк остановился. Куртка была тяжёлая, неправильная — Итан всегда таскал в ней всякое.

— А, ну да, — сказал он и, вместо того чтобы бросить, аккуратно повесил её на сук ближайшей ели. — Умница, Кейс. Слушай, Кейс, а ты прикольная, когда не «слишком тихо».

— Заткнись.

Из воды Итан вытащил шорты — мокрые, весящие килограмма три, — и долго отжимал их, стоя по пояс в воде, и выжимал с таким лицом, будто выжимал кровь из камня.

— Ты, — сказал он Хлое, когда вылез. — Ты теперь несёшь их. До самой машины. Это твой крест.

— Ношу с гордостью.

Куртку Итан снял с сука потом, вечером, встряхнул — внутри что-то глухо шлёпнулось, булькнуло и замолчало, — и Итан даже не посмотрел. Он был занят: отжимал шорты, ругал Хлою, рассказывал всем, как героически сражался с тонущей одеждой.

Ночь догорала в бледную, неплотную светлость. Они сидели у костра, завернувшись во всё тёплое, что было, пили чай — Хлоя заварила свой, мятный, «волшебный» (все решили, что волшебный) — и разговаривали ни о чём. Про то, какая на самом деле холодная вода. Про то, что Джейк орал «а-а-а» выше, чем Хлоя, — это обсуждали особенно подробно, с имитациями, с конкурсом, с победителем, которым, по единогласному решению, был Джейк.

— Я не орал, — говорил он. — Я издавал звуки диафрагмой.

— Ты орал, как сирена, — говорила Хлоя.

— Как пожарная машина на рождении ребёнка.

— Вот. Вот это точнее всего. Спасибо.

Кэйси сидела, обхватив кружку двумя руками, и улыбалась — впервые за весь день по-настоящему, широко, без оговорки «слишком тихо» где-то в уголках. Хлоя смотрела на неё и вдруг подумала: вот. Вот сейчас она как раньше. Как до всего. И ещё подумала — почему-то ни с того ни с сего, — что эту минуту она тоже запомнит. Итан был прав: надо записывать такие минуты. Просто брать и записывать.

— Дневник, — сказала она вдруг и достала телефон. — День второй, продолжение. Мы купались голые. Вода голосистая — это цитата Итана. Хлоя, то есть я, сожгла репутацию Итана, утопив его шорты. Кэйси смеялась по-настоящему. Джейк орал, как пожарная машина. Больше добавить нечего. Все живы. Всё было хорошо.

— «Было», — заметил Итан. — А почему в прошедшем?

— Потому что так звучит красивее.

— Говори в настоящем. Всё хорошо — это сейчас.

— Всё хорошо, — сдалась Хлоя. — Сейчас.

Она выключила камеру. Костёр дышал. Кэйси уже клонило в сон, и Итан напевал что-то без слов, и озеро лежало тёмное и спокойное, и только у самого берега, на урезе, шуршала мелкая галька — туда, обратно, туда, обратно, — ровно, терпеливо, как дышит что-то большое, что лежит совсем рядом и ждёт.