Czytaj książkę: «Дерзкий. #плохая_девочка»
Глава 1
Хорошие девочки должны спать в час ночи. Они уже смотрят десятый сон и дают уставшему организму отдохнуть, потому что завтра будет снова день, снова обязанности, снова работа и…
— Лёля, — хрипловатым голосом тянет эта наглая рожа, что сидит сейчас развалившись в кресле.
Он прикрывает глаза всего на мгновение и слишком наигранно откидывает голову на подголовник, будто пробуя на вкус моё имя. Ноги широко расставлены, на голове короткий ёжик волос. Тело спортивное, даже очень, но он и не качек.
Вся комната пропитана его запахом и чем-то ещё опасным. От таких парней, хорошие девочки должны держаться подальше. От них всегда одни проблемы. Но я не могу уйти. Не имею ни малейшего права!
— Мышка, которая пришла в пасть льва для того, чтобы спасти… кого, малышка? — спрашивает он, растягивая каждое слово с такой ленцой, что будто ему всё равно.
Но от его голоса у меня по спине пробегает мороз, который поднимается к волосам на затылке и покалывает кожу головы, неприятно царапая все нервные окончания.
Я слишком хорошо знаю таких парней. Это не та масса, которая любит казаться крутой, но только начинает касаться чего-то серьёзного, как они превращаются в сыночек-корзиночек и сразу же прячутся за юбки. А потом удивляются, почему в нашем мире у девушек яйца больше.
Это та порода от которых ты получаешь самое большое удовольствие в жизни, и талантливо, даже филигранно, разбитое сердце. Которое потом не соберёшь никогда.
Но сейчас не об этом. Я же воспитанная. Я всегда старалась держаться на расстоянии от всего этого дерьма. Но это я, а у меня есть ещё братик, чтоб ему пусто было!
— Я пришла сюда за братом, — отвечаю спокойно, будто снова попала на практику в психиатрическую клинику и общаюсь с буйным пациентом.
Главное же что? Правильно! Не провоцировать.
— Да? — он вскидывает бровь и снова осматривает меня слишком придирчиво.
Да, выгляжу я простенько для этого места. Но лучше уж так, чем светить своими прелестями.
Худи оверсайз, под которой спрятан спортивный топ, джинсы трубы, волосы собраны в небрежный пучок, чтобы не мешали, и никакого макияжа.
— И кто же твой братик? — спрашивает он издевательски, хотя прекрасно знает кто. — А знаешь, я придумал. Давай я сегодня побуду твоим братиком. И ты меня спасешь.
От его расслабленности не осталось и следа. Он быстро, но так грациозно встаёт с низкого кресла, что я невольно сглатываю от усиливающегося напряжения.
Колючий взгляд слишком светлых, голубых глаз, проходится по мне снова, задержавшись на губах, которые так позорно пересохли в моменте.
Майка натянулась на его напряжённом теле, а в свете красных приглушённых ламп этой комнаты он напоминает мне настоящего демона.
Костяшки сбиты, на губе запёкшаяся кровь, а на предплечье виден приличный такой синяк, но он будто не чувствует этого всего.
Он делает всего один шаг. Не больше. А мне хочется отступить на три. Но я не отступаю. Потому что хорошие девочки, может, и спят в час ночи, но плохие вещи с ними случаются именно тогда, когда они начинают пятиться.
— Откуда ты знаешь, как меня зовут? — спрашиваю ровно совершенно не то, что должна.
Голос не подводит, и это радует. Хоть что-то во мне сегодня работает по инструкции.
— А мне понравилось, — он наклоняет голову набок, разглядывая меня, как медсестра разглядывает вену перед проколом. — Лёля. Ласково так. Прямо малышка.
— Меня зовут Алёна.
— Мне не Алёна нужна была, — он усмехается разбитой губой, и в этой усмешке нет ни капли веселья. — Твой Митька, когда ему рёбра считали, орал не «мама». Он орал: «Лёлю не трогайте».
И вот тут у меня внутри что-то обрывается. Тихо, без звука. Как нитка на шве.
Потому что до этой секунды я ещё держалась за версию, что мой девятнадцатилетний идиот просто влез в долги. Что сейчас я заплачу, отвешу ему подзатыльник, привезу домой, и мама даже не узнает.
Но фраза «когда ему рёбра считали» заставляет меня замереть.
— Где он? — я слышу свой голос со стороны, и он мне не нравится.
— Заинтересовалась, — довольно тянет этот. — А то стояла тут, как отличница у доски. Даже скучно стало.
— Где мой брат?
— Идём.
Он разворачивается и идёт к двери — вот так просто, будто мы договорились, будто я уже согласилась на что-то, о чём мне ещё не сказали. И я иду за ним.
Умница, Алёна. Пятёрка по глупости. Автоматом.
Коридор узкий, бетонный, с гудящей за стеной толпой. Гул живой, плотный. Так гудит только большая масса людей, которая пришла посмотреть, как кому-то будет больно. Пахнет потом, железом и дешёвым антисептиком, и от этого запаха у меня в голове щёлкает переключатель: приёмник, ночная смена, каталка.
Так проще. Пусть будет смена. Пусть будет работа.
— Осторожно, тут ступенька, — не оборачиваясь, бросает он.
— Спасибо, я вижу, — отвечаю на автомате.
— Ты много чего сейчас увидишь, мышка. Держись за мою руку, если что, — дерзко хмыкает он и протягивает в мою сторону руку.
А я даже не сразу соображаю, что сравнение у меня пришло такое, что в пору захохотать. Да только не смешно. Но это я узнаю позже. А пока…
— Обойдусь.
— Как знаешь, — и теперь я замечаю оскал на его губах, как только он толкает дверь и чуть поворачивает в голову в мою сторону.
И вся моя ночная смена, весь мой профессиональный тон, вся моя выдержка — всё это сыпется на пол одним движением.
Митя сидит на полу у стены. Мой Митя. С которым мы делили одну комнату двенадцать лет. Который в семь лет клялся, что женится на мне, потому что «другие девочки дуры». Который вчера писал мне «Лёль всё норм не парься».
Ну что! Зашибись у него «всё норм». Левый глаз заплыл так, что не открывается. Губа рассечена. Футболка на груди тёмная, и я очень надеюсь, что это не то, чем кажется. Он держится за бок — правой рукой, локоть прижат, дышит мелко, поверхностно, короткими глотками.
Так дышат, когда рёбра повреждены.
— Лёль, — сипит он и пытается улыбнуться. — Ты чё… ты чё тут…
— Молчи.
Я уже на коленях рядом. Уже держу его лицо в ладонях, поворачиваю к свету, и руки у меня — я вижу это со стороны, как чужие — совершенно спокойные.
Спасибо, кафедра. Спасибо, три ночных смены в неделю. Внутри меня орёт двадцатидвухлетняя девчонка, а руки работают сами по себе, засовывая эту истеричку подальше.
— Смотри на меня. За пальцем следи. Тошнит? — быстро произношу каждое слово.
— Не-а…
— Голова кружится?
— Лёль, я норм… — пытается сопротивляться Митька, но я вижу его норм. И знаю чем он заканчивается.
— Я спросила: кружится?
— Немного, — сдаётся он.
— Дыши. Только не глубоко, не надо. Вот так, спокойно, — быстро отдаю четкие команды.
Задираю футболку. Слева, по восьмому-девятому ребрам уже растекается гематома. Пальпирую ребро, он шипит и дёргается, но характерного похрустывания нет, что уже хорошо. Живот мягкий. Очень хорошо.
— Пить давали?
— Нет.
— И не давайте, — говорю в пустоту, потому что не готова сейчас обернуться и посмотреть в глаза этому животному. — Если внутреннее кровотечение — оперировать на полный желудок нельзя.
Но за спиной — тишина. Ни ржача, ни шуточек, ничего, что я уже мысленно жду. Оборачиваюсь и натыкаюсь на его внимательный взгляд.
Он стоит в дверях, прислонившись плечом к откосу, руки в карманах, и смотрит на меня так, как никто и никогда на меня не смотрел.
Без наглости. Без насмешки. Но с таким интересом, с каким смотрят на инструмент, который случайно оказался ровно тем, что нужно.
И вот от этого взгляда мне становится по-настоящему страшно. Куда страшнее, чем от всего предыдущего. Неприятные ощущения снова прошивают сознание, но уже поздно сдавать назад.
— Ему нужна больница, — говорю я. — Сейчас. Ушиб рёбер, возможно, сотрясение.
— Не нужна, — лениво отвечает он.
— Ты врач?
— Нет, — он отталкивается от откоса. — Я тот, кто решает, поедет он куда-нибудь или нет.
— Он поедет со мной.
— Полтора.
— Что? — не понимаю я его слова.
— Полтора миллиона, Лёля, — говорит он спокойно, без нажима, и от этого спокойствия у меня холодеют пальцы. — Твой братик держал кассу на ставках. Один вечер. Один. И решил, что если поставит чужое на себя — станет большим мальчиком.
— Врёшь, — шепчу я и снова убеждаюсь, что моё предчувствие не подвело.
— Мить, — не отводя от меня глаз, зовёт он. — Я вру?
Тишина. Очень длинная тишина, в которой я слышу, как за стеной толпа взрывается ором — там кто-то кого-то избивает, и людям хорошо.
— Митя. — Я не оборачиваюсь, потому что таких хищников нельзя выпускать из поля зрения, но у голосе проскальзывает мольба: — Скажи, что он врёт.
— Лёль…
Одно слово и вся моя жизнь, аккуратная, расписанная по часам, с ординатурой в планах и маминым «главное — не лезь, куда не просят», складывается пополам и рвётся по сгибу.
Я закрываю глаза. Делаю вдох. Считаю до трёх. Открываю.
— Хорошо, — говорю я и поднимаюсь.
— Хорошо? — он вскидывает бровь и смеётся. — Ты сейчас скажешь, что у тебя нет полутора миллионов. — и это не вопрос.
— Ты сам знаешь, что нет.
— Знаю.
— Тогда зачем спрашиваешь?
— Я не спрашиваю, — он подходит, и теперь между нами всего полшага, и я чувствую его жар, адреналин, кровь. И мне надо смотреть ему в лицо снизу вверх, а это, чёрт возьми, страшно неудобная позиция для разговоров о жизни моего брата: — но мне нравится, как ты держишь спину, когда врёшь.
— Я не вру.
— Врёшь, — довольно тянет Дерзкий будто получает удовольствие от всей этой ситуации. — Ты трясёшься.
— Я не трясусь.
Он медленно поднимает руку и обхватывает мою кисть двумя пальцами. За запястье. Прямо там, где радиальная артерия, где я сто раз в день считаю чужой пульс.
И я понимаю, что мой заходится под его пальцами так, что стыдно.
— Сто двадцать, — говорит он тихо. — Или больше. Ты же считать умеешь, доктор.
Я выдираю руку. Он отпускает — сам, легко, как будто ему и не нужно было держать.
— Это адреналин, — цежу я. — Стрессовая тахикардия. Нормальная физиологическая реакция на угрозу.
— Ага, — соглашается он. — Хорошие обозначение. Я — угроза. Запомни.
— Уже запомнила, — огрызаюсь на автомате.
И тут он улыбается. По-настоящему. И на разбитой губе снова выступает кровь, и в красном свете это выглядит так, что у меня в голове окончательно перегорает пробка приличия.
— Ты мне нравишься, Лёля.
— А мне плевать, — с меня вырывается раньше, чем я прикусываю себе щеку изнутри.
— Я знаю. И это самое интересное.
Он отходит, берёт со стола бутылку воды, отпивает, вытирает тыльной стороной кисти губу, а я снова отмечаю сбитые костяшки, свежая ссадина под большим пальцем, а он оглядывает меня с ног до головы. Уже иначе. Будто прикидывая что-то в голове.
— Ставка, — говорит он. — Полтора ляма. Пацан не отработает — он у нас теперь бегает медленно.
— Не смешно, — вздрагиваю от его слов.
— Не смешно, — соглашается он. — Так что отработаешь ты.
— Я — что?
Мой голос звучит совершенно не так, как я себя чувствую. А чувствую я себя… да не чувствую. У меня паническая атака начинается. Дыхание становится затруднённым, от чего мозг начинает улавливать ложные сигналы, что я задыхаюсь. Желудок стягивает в тугой ком. Ещё несколько спазмов и меня стошнит. Благо я ничего так толком и не поела.
Но это внутри. Внешне я продолжаю стоять между младшим братом и тем, который рассматривает меня, как новую зверушку в своём питомнике.
— У меня каждую пятницу и субботу — восемь боёв. Иногда двенадцать. Разбитые брови, вывихи, сломанные пальцы, отключки. Знаешь, что мы с этим делаем?
— Ничего. Судя по нему, — и машинально указываю в сторону Митьки.
— Мы едем в травму, где сидит хмырь, которому надо платить и который потом стучит куда следует. — Он ставит бутылку. — А теперь у меня будет свой доктор.
— Я не доктор, — говорю я и слышу, какая это жалкая фраза. — Я на шестом курсе.
— Ты сейчас за две минуты сделала больше, чем этот хмырь за год.
— Это называется первичный осмотр, а не «сделала».
— Мне без разницы, как это называется. — Он смотрит мне прямо в глаза. — Пятница и суббота теперь будут мои. Полгода. И братик твой чист, и никто никогда не узнает, что он вообще тут был. Ни мать, ни бабка, ни мусора.
Бабка. Он и про бабушку знает. Я стою в подвале, в котором пахнет чужой кровью, и очень отчётливо понимаю: обо мне уже собрали информацию.
— Ты давно за нами следишь? — тихо спрашиваю я.
— С того вечера, как подвозил твоего братика домой, — отвечает он без паузы, чуть склоняя голову набок, заглядывая мне в глаза уже под другим углом: — Ты, кстати, спишь мало. Свет в кухне до двух горит.
Меня прошибает так, что я едва удерживаю лицо.
— Ты больной.
— Я аккуратный, — поправляет он. — Больной — это мой брат. С ним ты бы сейчас разговаривала иначе. Точнее, вообще не разговаривала бы.
— И что мне, спасибо сказать?
— Было бы приятно.
— Обойдёшься.
— Ладно, — легко соглашается он. — Тогда просто скажи «да».
Митя за моей спиной сипит:
— Лёль, не надо. Я сам…
— Заткнись, — шиплю я обречённо. — Пожалуйста.
Оборачиваюсь и смотрю на него — на своего дурака, на своего мальчика с заплывшим глазом — и понимаю, что уже всё решила. Ещё в тот момент, когда увидела его на этом полу.
Просто теперь придётся произнести это вслух.
Я возвращаю взгляд на него и только сейчас осознаю, что мне конец.
— Условия мои, — говорю ровно. — Первое: он едет в больницу. Сегодня. Со мной. Рёбра надо снять, и если там гемоторакс, ты будешь искать себе не доктора, а адвоката.
Он молчит секунду, но кивает.
— Второе: я лечу. Я не смотрю, не слушаю, не помню лиц. И я не пишу ничего, что можно предъявить.
— Разумно.
— Третье. — Я делаю вдох. — Ты меня не касаешься. Я здесь только доктор.
Вот тут он замирает. А потом делает шаг. Тот самый, которого я ждала весь этот разговор.
Медленно наклоняется — так близко, что я чувствую его дыхание у виска, его странный, слишком подавляющий запах, и не двигаюсь, потому что если сейчас отшатнусь, то проиграла.
— Лёля, — почти шёпотом. — Я тебя и так не касаюсь.
— Отойди.
— Ты дрожишь.
— Ты меня пугаешь.
— Нет. — Он выпрямляется, и в светлых глазах у него плещется нездоровый азарт. Чистый, злой, мальчишеский. — Пугал бы тебя я — ты бы уже плакала. Ты дрожишь по другой причине, малышка. И тебе это очень не нравится.
— Как. Тебя. Зовут? — выговариваю я по слогам, потому что мне надо хоть за что-то держаться.
— Ден.
— А там? — я киваю на дверь, за которой ревёт зал, где кто-то только что выкрикивал одно и то же слово, пока я щупала рёбра брата.
— А там — Дерзкий.
Ну конечно. А как ещё.
— Пятница, — говорит он, отступая и открывая передо мной дверь. — В девять. За тобой приедут.
— Я сама.
— За тобой приедут, — повторяет он тем же ленивым тоном, каким тянул моё имя в начале. — И, Лёля…
Я оборачиваюсь. И только сейчас понимаю, что зря.
Потому что он смотрит на меня так, будто уже прочитал всё, что я собираюсь скрывать от него следующие полгода.
— К третьему условию мы ещё вернёмся, — говорит Дерзкий. — Обещаю.
_____________________
Дорогие мои читатели, добро пожаловать в мою новую историю, которая пишется в рамках литмоба "#Хэштегнутые".
Дерзкие, опасные, отбитые и совершенно плохие парни, которые никого не оставят равнодушными!
Присоединяйтесь к этим наивняшкам) Будем их воспитывать... ну или он и нас! Как получится.
А вот и на ДЕРЗКИЙ!!!
Глава 2
***
Она уходит с братом под руку — маленькая, злая, с прямой спиной, — и я стою в этом сраном коридоре, как школьник, и смотрю ей вслед.
Двенадцать лет тут ошиваюсь. Видел, как ломаются мужики вдвое старше и втрое здоровее. Как плачут, как торгуются, как сдают своих быстрее, чем я успеваю задать второй вопрос.
А эта встала на колени в чужую кровь и спросила, давали ли ему пить.
— Ты чё, дебил? — Олег отклеивается от стены. Он всё это время стоял там, в темноте, курил и слушал. Красавчик, чтоб его. — Ты нам медсестру нанял?
— Врача.
— Ты нанял бабу, которая знает, где мы, кто мы, и как выглядят наши пацаны без масок.
— Она не сдаст.
— Откуда, — очень спокойно спрашивает мой брат, — ты, Ден, это знаешь?
Я вытираю губу. Кровит, зараза.
— Она за брата пришла. Одна. В час ночи. В такое место.
— И?
— Такие не сдают, Олег. Такие ложатся сверху и терпят.
Он затягивается. Смотрит на меня долго, и я знаю этот взгляд — так на меня смотрят с четырнадцати лет. Отец так смотрит. Мол, младший, дурной, лезет в костёр за красивым.
— Батя узнает — снимет шкуру с обоих.
— Не узнает.
— Ден.
— Что?
— Ты на неё так смотрел, — говорит Олег, — что я даже за тебя испугался.
И уходит. А я остаюсь. И думаю о том, что она сказала «ты меня не касаешься» голосом отличницы, а пульс у неё под моими пальцами был — сто двадцать.
Наивная, злая девочка Лёля с вдёрнутым носик и глазами оленёнка.
У меня будет полгода и двадцать шесть пятниц.
Я тебя научу быть плохой девочкой. Я в этом мастер.
_________________
Нуууу... мы ещё посмотрим, кто и в чём мастер!
А пока... ЖМЁМ СЮДА и идём читать истории, которые уже стартовали в рамках этого литмоба!!!
Однажды в их жизни появится самый настоящий ред флаг. И тогда встанет выбор: оттолкнуть его или податься.
Глава 3
***
Приёмник в третьей городской в три часа ночи — это чистилище.
Я знаю тут всё. Знаю, что автомат с кофе жуёт сотки и не отдаёт сдачу. Знаю, что на рентгене по ночам сидит Валерка, который поставит вне очереди, если попросить и принести шоколадку. Знаю, где лежат чистые пелёнки, а где — те не стоит брать.
Я тут своя. И именно поэтому мне так противно врать.
— Упал, — говорю я ровным голосом. — С лестницы. У подъезда.
Дежурный травматолог, Пал Саныч, смотрит на Митю. На рассечённую бровь. На заплывший глаз. На гематому на рёбрах, аккуратную, как отпечаток. Потом смотрит на меня, а у меня во рту горечь собирается от мерзкого вранья.
— С лестницы, — повторяет он и сводит кустистые брови вместе.
— С лестницы, — подтверждаю, да ещё и киваю для убедительности.
Только кого убедить хочу? Пал Саныча или себя?
— Солодова, — его голос звучит предупреждающе.
— Пал Саныч, — обречённо вздыхаю я, но больше ничего не добавляю.
И он понимает. Не дурак, да и видел такое не раз, и даже не пять. Он знает меня три года. Он писал мне характеристику. Он однажды при всей смене сказал, что у меня «руки на месте, а голова — тем более».
И сейчас, ровно в эту минуту, я уронила уровень его доверия к себе ниже дна, которое пробилось в эту ночь. Потому что с той стороны постучал один Дерзкий, сволочь!
— Снимок, — говорит он наконец. — И мочу на кровь. И чтобы через час я его тут не видел.
— Спасибо, — выдыхаю я, чувствуя будто с плеч не брата снимаю, а бетонную плиту скидываю.
— Не благодари, — он отворачивается. — Мне за это стыдно.
Мне тоже, Пал Саныч. Мне тоже. Но я этого не говорю, а только ниже опускаю голову и веду Митьку на рентген.
Снимок чистый. Трещины нет, ушиб. Гемоторакса тоже нет. Почки целы. Сотрясения нет — зрачки в порядке, тошноты нет, координация в норме. Мой брат отделался тем, что я в конспектах бесстрастно записываю как «повреждение мягких тканей».
Я сижу на кушетке рядом с ним в пустом коридоре и держу его за руку. Митька смотрит в пол и дышит через раз. Не потому, что ему больно, хотя это я не исключаю. Ему стыдно. Вот это намного точнее.
И мне стыдно. А ещё страшно. И ещё… так стоп, Лёля! Вот здесь остановись и не думай дальше. Останавливаемся на стыдно. Остальное — адреналин.
— Лёль, — тихо зовёт Митька, и я неожиданно вздрагиваю от его голоса.
— Молчи, — прошу брата.
Нет ни сил, ни желания слушать его. И вот вроде должно с возрастом становится легче. Мы же растём, начинаем разбираться во многом, набираемся ума.
Но сейчас я чётко понимаю, что кто-то набирает этого самого ума, а к кому-то возраст приходит без него. И это просто задница какая-то. Особенно, если этот кто-то, твой родной брат.
— Лёль, я отдам, — не унимается Митька, чем только злит меня.
— Чем? — не выдерживаю и смотрю на его потерянное выражение лица.
— Я… я найду.
— Тебе девятнадцать, — говорю я тихо, хотя хочется кричать. — Ты учишься на бюджете, потому что мама три года не покупала себе ничего. Ты работаешь курьером за двадцать пять тысяч. Где ты найдёшь полтора миллиона, Митя? Продашь почку? Я тебе даже цену скажу, у меня по урологии пятёрка.
И тут он всхлипывает. Мой брат, метр восемьдесят два, всхлипывает, как в семь лет, когда упал с гаражей, но прибежал не к маме, а ко мне.
И вся моя злость — вся, до последней капли — вытекает из меня, как из проколотой вены.
— Иди сюда, — говорю я и притягиваю его дурную башку к своему плечу. — Тихо. Перестань. Ребро болеть будет.
— Я думал, я смогу, — гундосит он мне в худи. — Я думал, один вечер и будет всё круто. Я видел, как парни поднимают за ночь бешеные бабки…
— А потом видел, как они лежат в этом коридоре? — тихо, но настойчиво перебиваю, чтобы дать понять всё степень идиотизма и этих самых бешеных бабок.
— Нет, — выдыхает Митька.
— Вот и не смотри больше туда, понял? — вроде и спрашиваю, но не останавливаюсь. — Смотри и запоминай. И больше никаких бешеных бабок, Митя. Никаких!
Он только кивает и молчит.
— Мама не узнает, — говорю я. — Ты понял? Никогда. Ни при каких обстоятельствах. Ты упал с лестницы, был в травме, я тебя привезла. Всё.
— А ты? — он поднимает лицо. Глаз заплыл, из-под опухшего века блестит. — Лёль, что он тебе сказал? Что ты будешь…
— Не твоё дело.
— Лёля!
— Не. Твоё. Дело, — чеканю каждое слово, потому что и сама не знаю, что будет уже в пятницу.
И вот в этот момент я впервые за ночь чувствую что-то, кроме страха. Хочу отогнать это странное, тёплое и вибрирующее ощущение, но не выходит.
Мы сидим ещё какое-то время с Митькой молча, а у меня в голове полный раздрай и только одна дорожка светиться яркой полосой. Дорожка, на которую я решила ступить. Всё решила сама, за всех, и я это вытяну. Я же всегда всё вытягиваю. И в этот раз справлюсь. Вот только странное ощущение не покидает меня. А стоит прикрыть глаза, как перед ними сразу всплывает нахальная улыбка и слишком светлые, голубые глаза.
Домой мы попадаем в половине шестого утра.
Я захожу в квартиру, как в операционную — на цыпочках, придерживая дверь, чтобы не щёлкнула. Надеюсь, что будет тихо и никто не узнает, что произошло раньше, чем нужно, но на кухне горит свет.
За столом сидит бабушка. В цветастом халате, в бигуди, с кружкой горячего чай и ремнём.
Настоящим. Отцовским, кожаным, с латунной пряжкой. Он висит у нас на гвозде в кладовке лет двадцать пять — как музейный экспонат, как символ, как напоминание о том, кто однажды ушёл и не вернулся. Им никого не били с тех пор, как Митя в шесть лет поджёг занавеску.
А сейчас он лежит на столе, свёрнутый в кольцо. И как-то сразу понимаешь всё степень собственного идиотизма. Радует только то, что мама ещё на работе и её точно нет дома.
— Заходите, — говорит бабушка. — Оба.
— Ба… — мямлит Митька, но лучше бы молчал и стоял за мной, как мышь.
И меня снова передёргивает, уже который раз за ночь. Только теперь от этого идиотского слова «мышь».
— Дмитрий. Свет, — чётко отдаёт приказ бабуля и Митя делает шаг в кухню.
И вот понимаешь, что спорить нет никакого смысла, так что он машинально нажимает на выключатель и свет падает ему на лицо.
Бабушка смотрит на него секунд десять. А потом молча берёт со стола ремень, встаёт и бьёт им о столешницу так, что у меня внутри всё подпрыгивает.
— Ты, — говорит она очень спокойно, — бессовестная сволочь, Дмитрий.
— Ба… — виновато тянет Митька опуская голову ниже.
— Молчи. Я тебя, поганца, растила. Я тебе сопли вытирала. Я твоей матери говорила: не трогай его, он мальчик, он ищет себя. Он нашёл, Лёля? Он себя нашёл?
Но я молчу. Что я ей должна сказать? Да и есть ли смысл говорить что-то бабушке? У меня иногда складывается такое ощущение, что у неё везде есть глаза и уши.
— Сколько? — спрашивает бабушка.
— Что «сколько»? — тупо переспрашиваю я стараясь сделать самое невинное выражения лица, хотя вот чую, сейчас я этим самым ремнём отхвачу, как и столешница.
— Внученька. — Она смотрит на меня своими выцветшими голубыми глазами, в которых за семьдесят восемь лет чего только не отражалось. — Я твоего деда двадцать лет из таких историй вытаскивала. Я по одному твоему лицу вижу, что здесь не очередная сказка, что с лестницы упал. Я сама такие истории сочиняла на лету. Сколько он должен?
Я открываю рот. И понимаю, что вру уже третьему человеку за ночь, и у меня заканчивается воздух.
Наверное, бабушка, это единственный человек, кому я не могла соврать никогда. И сейчас тоже не выходит.
— Полтора, — говорю я на выдохе.
Бабушка медленно садится, держась за спинку стула.
— Тыщи? — с надеждой спрашивает она, а я зажмуриваюсь, потому что так хочу, чтобы это действительно были просто «тыщи».
— Миллиона, — отвечаю ещё тише.
В кухне становится очень тихо. Гудит холодильник. За окном едет первый троллейбус и даже слышно, как кто-то в соседней квартире шаркает тапочками по полу.
— Господи, — говорит бабушка и креститься. — Господи, Митя.
— Я отдам, — шепчет мой брат.
— Заткнись, — говорим мы с бабушкой одновременно.
Вот только бабушка зло, а я уже обречённо. И она поднимает на меня глаза.
— А ты, — говорит она медленно, — чем платить собралась?
И вот тут, впервые за эту чёртову ночь, у меня начинают трястись руки. По-настоящему. Не как тогда, под его пальцами. По-другому.
— Работой, — говорю я. — Я буду… я буду им лечить бойцов. По пятницам и субботам. Полгода.
— Кому «им»?
— Ба.
— Кому. Им, — спрашивает она жёстко, а я не могу открыть рот.
Я вообще не понимаю, как могла встрять за одну ночь в дерьмо из которого выбираться придётся теперь долго.
Поэтому просто молчу. Бабушка смотрит на меня. А потом делает то, чего я вообще не ожидаю.
Встаёт, подходит и берёт моё лицо в свои сухие тёплые ладони. Как я час назад брала Митькино.
— Смотри на меня, — говорит она. — Он тебя трогал? — и от её вопроса внутри всё леденеет.
— Нет, — отвечаю быстро, хотя понимаю, что это и не совсем так.
— Точно? — уточняет она.
— Ба!
— Я спрашиваю, потому что я знаю таких, — говорит она очень тихо, чтобы Митя не слышал. — Твоего деда так же однажды за горло взяли. И знаешь, чем расплачивалась я? Не работой, Лёлечка.
У меня внутри всё обрывается от её слов, а по спине снова пробегается противный озноб.
— Ба… — вырывается у меня, а в памяти всплывают моменты, когда бабушка могла долго сидеть у могилы дедушки и просто смотреть на его выцветшую фотографию пустыми глазами.
И почему-то только сейчас приходит осознание её слов и понимание той угнетающей тишины.
— Слушай меня. — Пальцы у неё жёсткие, цепкие. — Ты пойдёшь. Раз слово дала — пойдёшь, у нас в роду слово держат. Но ты пойдёшь туда врачом. Не бабой. Врачом! А если полезут, то стой на своём. У них есть свои бабы для всего, а ты врач. Поняла?
Я быстро киваю, как болванчик.
— И вот ещё что. — Она отпускает моё лицо. — Матери — ни слова.
— Я и не собиралась, — сразу же отвечаю.
— Ты не поняла, — Бабушка возвращается к столу, берёт кружку, отпивает. И я вижу, как у неё руки трясутся. — Мать твоя от страха дурная. Она узнает и сразу же пойдёт в полицию. А в полиции у таких людей своя полиция. И тогда никого и ни что не спасет.
Митя издаёт какой-то звук: не то всхлип, не то стон.
— Иди спать, — не оборачиваясь, говорит ему бабушка. — И ремень с собой забери. Повесь на место. Он тебе ещё пригодится, когда морда заживёт.
Я тоже ухожу за ним, потому что силы в моменте закончились. А семейные тайны, почему-то, никогда не заканчиваются. Лежу в своей комнате, не раздевшись, поверх покрывала, и смотрю в потолок.
Через час прозвенит будильник. А через два у меня лекции начнутся. Через шесть — практика.
И я понимаю, что мне надо спать. Но только я закрываю глаза, как и вижу красный свет, разбитую губу, сбитые костяшки и чувствую два пальца на запястье.
«Сто двадцать. Или больше. Ты же считать умеешь, доктор».
Я резко открываю глаза и сажусь, пытаясь стряхнуть с себя его прикосновения и взгляд.
— Это адреналин, — говорю я вслух пустой комнате. — Стрессовая тахикардия. Нормальная физиологическая реакция.
Но комната молчит. Стены не умеют отвечать, когда мозг слишком воспалён одним Дерзким.
_____________________
А у нас здесь становится всё интереснее и интереснее, мои дорогие!
Но пока вы ждёте продолжение, я приглашаю вас в уже стартовавшую историю от Дианы Зотовой
👆 ТЫК СЮДА 👆
Моя ярость не знает границ. Я вынужден вернуться в город своего прошлого. Знакомство с обычной девушкой рушит мой мир. Потому что она проникает туда, где живёт только моя ярость.
