Czytaj książkę: «Не буди их в Феврале»
Дисклеймер
Это художественное произведение. Все персонажи, события и места вымышлены; совпадения с реальными людьми и событиями случайны. Автор использует мотивы японской мифологии (ками, ёкаи и др.) в свободной художественной интерпретации — текст не претендует на культурологическую или религиозную достоверность. Содержит элементы мистики и психологического напряжения. 16+Стих-СказаньеСтих-Сказанье
Стих-Сказанье
Там, где горный Дух дождем,
Поливает все вокруг,
Где огни горят живьем,
Бродит лист - осенний друг.
И он хочет веселиться,
Поиграть и раскрутиться!
Кто же скажет в Футацуки
Что нельзя им в одни руки.
Лина Лиру
Не буди их в Феврале
В стародавние времена, когда небо ещё держалось на плечах древних богов, жила на свете Амэ-онна - младшая дочь седого Владыки Гор. Не громом и молнией являлась она миру, а являлась тихой дымкой на заре, когда первые лучи солнца целовали вершины. Спускалась она в долины с утренним туманом, поила жаждущие рисовые поля и врачевала иссохшую землю живительной влагой.
Люди почитали её как великую благодетельницу. В каждом доме хранили о ней память: женщины в новолуние ставили на пороге чашу и шептали молитвы о дожде для колосьев; матери, склоняясь перед алтарём, просили у неё защиты для своих детей. И Амэ-онна не оставалась глуха — она отвечала им тёплым, ласковым ливнем, что падал на землю, словно материнское благословение.
Дивной была её красота — кожа её отливала влажным блеском речного камня, а волосы спадали чёрными струями, подобно водопаду, что низвергается в горном ущелье. Где ступала её нога, там распускались цветы, а от улыбки её загорались звёзды. В благодарность люди сложили на перевале малое святилище — из грубого камня и древесной коры, — и каждый сезон, когда ветер приносил первые тучи, они зажигали огни и читали молитвы, дабы не прогневать дух дождя и вечно пить его милость.
Но люди стали забывать древние обычаи. Прошли века. Город разросся, святилище разрушилось, и вместо молитв на перевале зазвучали автомобильные гудки. Крестьяне ушли в города — кому теперь нужна богиня дождя, если есть водопровод?
Мир людской переменился — железные птицы пронзили небо, а молитвы сменились звонками механизмов. Без шепота веры ками истончается, словно утренний туман под солнцем. Это древний закон, что не знает пощады.
Сначала она пыталась напомнить о себе — посылала щедрые ливни, чтобы люди вновь подняли лица к небу. Но они лишь хмурились, раскрывали чёрные зонты, точно панцири жуков, и торопились в свои стеклянные норы, проклиная воду, что падала с небес. Тогда её нежная суть — ниги-митама, что дарит покой и росу, — начала таять. А на смену ей пришла ара-митама, дикая и голодная, рождённая из вековой горечи. Богиня превратилась в ёкая.
Отныне дождь её приносил не радость, а ледяную морось, что пронизывала до самых костей, высасывая тепло. В такую ночь, когда город утонул в серой пелене, Амэ-онна брела меж высоток, вслушиваясь в шум машин — не услышит ли хоть один голос, обращённый к ней. И вдруг за углом она заметила молодую мать. Та прижимала к груди свёрток, пытаясь укрыть младенца от потоков воды, и шептала: «Тише, дождь скоро пройдёт».
В этом шёпоте богиня уловила ноты — почти молитву. Но не себе. Просто жизни, просто любви. И тогда вместо священного трепета в ней вспыхнула зависть, острая, как лезвие кинжала. Почему смертная может любить так яростно, а её, древнюю, никто не вспоминал целые века?
Той же ночью Амэ-онна явилась к ним. Она забрала самое драгоценнее: чистый свет, заключив его в каплю вечного дождя, чтобы чувствовать материнскую нежность, что никогда не предназначалась ей. Младенец вырос равнодушным, с глазами, в которых не отражался свет, — лишь серая муть.
Ёкай когда-то верила во что-то светлое, но потеряла это. В душе осталась дыра. Теперь он забирает чужой свет не со зла, а чтобы хоть на миг почувствовать тепло и жизнь. Но это обман: тепло исчезает сразу, как утренний туман. И она снова остаётся одна.
Веками Амэ-онну боялись и ненавидели. Она забыла себя, помня лишь холод и тоску. Гора держала её дух в городе-клетке, а те, кто мог отпустить остались в веках. Каждый день она сеяла мелкий дождь чтобы её заметили. Но люди прятались под зонтами и не смотрели вверх.
Однажды, в середине августа, когда солнце палило особенно ярко, на перевале, где когда-то стояло святилище богини дождя, упал кленовый лист. Не простой — красный, как закат. Он упал на мокрый от дождя асфальт, и от него пошёл пар.
Амэ-онна заметила это. Она спустилась ниже, коснулась листа пальцем — и в ту же секунду из земли вырвался корень, обвил её руку и вытянул из-под асфальта девочку. Рыжие волосы полыхали, словно костёр, глаза сверкали янтарём.
Это был новый дух, рождённый из тоски самой земли, которая устала от вечного дождя и захотела тепла. Земля, пропитанная слезами богини, дала жизнь тому, кто мог ей противостоять.
Девочка зевнула, потянулась, посмотрела на хмурое небо и сказала:
— Фу, как сыро. А где солнце?
Амэ-онна не ответила. Она просто смотрела, как эта рыжая искра танцует под её дождём и не гаснет.
Момидзико — так она себя назвала — не знала страха. Она прыгала по лужам, ловила капли языком и смеялась. Амэ-онна пыталась прогнать её — ударила ледяным ветром, закрутила водяным смерчем. Но Момидзико лишь чихнула, стряхнула иней с ресниц и махнула рукой.
В тот же миг поднялся вихрь из красных листьев. Они закружились вокруг богини, и тучи дрогнули. Сквозь них пробился первый за сто лет луч солнца.
Амэ-онна оцепенела. Она забыла, как выглядит свет. И в этом свете она увидела себя — мокрую, серую, с волосами, что стекали чёрными струями. И рядом — рыжую и живую.
— Кто ты? — прошептала богиня.
— Я та, кто приходит, когда листья краснеют, — ответила Момидзико. — Я сплю всё лето и просыпаюсь в августе. Я играю до декабря, а потом исчезаю до следующей осени. И я не люблю, когда слишком сыро.
Амэ-онна сжала кулаки. Её дождь был единственным, что у неё осталось. И эта маленькая нахалка хотела его отнять.
— Это мой город, — прошипела богиня. — Здесь мой дождь.
Но Момидзико лишь рассмеялась и сдула ещё одну тучу.
Так родился их спор. Он не был враждой — скорее игрой, в которой никто не мог победить окончательно.
Эти несколько месяцев — с конца августа и до глубокой осени — единственное время, когда в городе можно увидеть солнце. Но и то не каждый день, а лишь когда рыжая побеждает в споре.
Иногда в октябрьскую полночь, когда дождь затихает, их видят на крышах. Две фигуры: одна — мокрая, с волосами-водопадами. Другая — рыжая, с вечной улыбкой. Они не говорят. Они просто стоят и смотрят на город.
Вместе они — осень.
Такова легенда. И так будет всегда. Пока красные листья кружатся в воздухе, пока дождь стучит по крышам, есть только двое, что держат друг друга, несмотря на неприязнь чтобы не исчезнуть навсегда.
Вы правда поверили, что так будет всегда?
Эту историю рассказывают практически всем детям в каждом районе Футацуки. Не путайте с февралём! Ведь это про холод, но в городе, где нет ничего, кроме вечных ливней, грома и молний, нет места злому морозу. Я думаю, что этой маленькой девочки никогда не существовало — поскольку ни в каком мифе и ни в какой сказке я не видела девчонку, которая была бы духом осени, листвы или чего-то ещё. Но многие верят, что когда-нибудь всё-таки в сентябрьскою пару может произойти чудо, и спустится кленовый лист, в котором будет она — Момидзико. И тогда появится солнце, и хоть в какой-то день можно будет выйти на улицу и полюбоваться красотой природы. Ну, это всё байки — ведь дождь идёт, уже, не переставая который год. Хотя, может, я ошибаюсь?
Наконец-то настал август. Холодный ветерок и вечный ливень. В такие моменты хочется включить радио, лечь и расслабиться.
Так, один парень, возвращаясь со своей обыденной офисной работы, шел домой — в пустую квартиру, где его ждали только радио и пролёжанный диван с выпирающей пружиной слева. Он быстро поднялся по тёмной лестнице в своё убежище. Странно, но, когда он шёл по третьему этажу, чувствовал чьи-то глаза на себе. Взгляд был липкий, как мокрая ткань, — он стекал по затылку и не отпускал, пока юноша не оказался у двери. Лампочка над его головой не горела, но в её стекле всё равно что-то поблёскивало — как будто оттуда, изнутри, кто-то моргнул. Он не стал вглядываться. Смотреть было страшнее, чем не смотреть.
Он тихо зашёл в жильё и со скрипом закрыл дверь. Скрип был длинный, тягучий, как будто дверь не хотела его впускать. Нажав на кнопку — свет не включился.
— Опять не оплатил… — опустив голову, пробормотал парень в темноту.
Ему никогда не хватало времени. Всё время офис, сон — и сон, и офис. Даже времени нет. Юноша по темноте прошёл до кровати и плюхнулся на неё. Пружина слева отозвалась стоном — не скрипом, а именно стоном, будто под ним что-то живое. Вдруг радио включилось само. Странно. Волна была не та, что обычно. Он всегда слушал нежный джаз. А теперь из колонки шла странная симфония, что слишком зловеще синхронизировалась с дождём. Каждая капля за окном словно попадала в такт нотам — и от этого по спине ползло что-то холодное, чужое. Между нотами был шорох. Тихий, сухой, как будто кто-то вёл пальцами по бумаге. Или по волосам. Парень хотел выключить, но рука не поднялась. Он уснул раньше, чем решил.
Ему приснилась прекрасная девушка. С тёмными, как ночь, волосами и белой, как облако, кожей. Но из облаков над ним были только тёмные серые тучи, наполненные зловещим дождём и яркими, очаровательными, извилистыми молниями. Во сне она не говорила — только смотрела. И от этого взгляда хотелось одновременно убежать и остаться навсегда. Под ногами не было пола — только вода. Тёмная, стоячая по щиколотку. И когда он делал шаг, отражение в ней запаздывало. На полсекунды. Он не сказал об этом даже себе.
На следующий день всё началось по-новому: офис, дом, неоплаченные счета, сон, офис, дом, неоплаченные счета — и так по кругу. Он не знал, когда это прекратится, да ему это и не нужно было. Юноша работал сотрудником архива. Там же работало ещё несколько человек. Со временем, с каждым таким днём, сотрудников становилось всё меньше. Кто-то увольнялся, кто-то уходил просто так — в никуда. Всего осталось три работника, включая молодого человека. Никто из них не помнил, как звали тех, кто ушёл. Даже их лица как будто выцвели из памяти, как старая бумага.
