Czytaj książkę: «Город М. Десять историй, одна тайна»
Квартира 48
Первое, что Аня заметила в М, — «Комсу» наконец покрасили.
Не всю. Только фасад.
Со стороны площади кинотеатр «Комсомолец» теперь был бежевым, с коричневыми полосами вокруг окон и новой белой вывеской над входом. Боковая стена, выходившая к гаражам, осталась прежней — серой, с тёмными подтёками.
Под афишей курили двое подростков.
Шёл фильм «Белорусский вокзал».
Аня даже остановилась.
В детстве ей казалось, что в «Комсе» показывают всё кино мира. Потом там стали показывать фильмы, которые уже успели пройти в областном центре. Потом — фильмы, которые уже появились на дисках. Потом новые фильмы перестали показывать совсем.
Но кинотеатр почему-то не закрывался.
По выходным там устраивали детские спектакли. Иногда выступал местный хор. Осенью показывали старое кино.
На двери висело распечатанное на обычном принтере:
ПЯТНИЦА, 19:00 «ВОКЗАЛ ДЛЯ ДВОИХ» ВХОД 150 РУБЛЕЙ
Аня посмотрела на часы.
Без десяти пять.
Она поправила ремень сумки и пошла дальше.
До дома матери было минут пятнадцать.
Можно было сесть на четвёртый автобус, но ждать его пришлось бы примерно столько же.
М почти не изменился и при этом изменился весь.
В старом универмаге теперь был «Магнит». В бывшей парикмахерской — пункт выдачи. Между аптекой и магазином белья открылась кофейня с чёрной вывеской «ТОЧКА».
Дворы остались прежними.
Тот же потрескавшийся асфальт. Те же металлические сушилки для белья, которыми никто давно не пользовался. Те же пятиэтажки, только половина балконов теперь была застеклена белым пластиком.
На углу восьмого дома стояла красная «девятка».
Аня почему-то обратила на неё внимание.
Наверное, потому что таких машин в Петербурге она почти перестала замечать.
У третьего подъезда сидели две женщины.
Одна подняла голову.
— Анечка?
Аня узнала её не сразу.
— Здравствуйте, Раиса Николаевна.
Раиса Николаевна встала.
За двенадцать лет она стала меньше. Или это Ане так показалось.
Они обнялись неловко, боком.
— Господи, совсем взрослая, — сказала Раиса Николаевна.
Аня улыбнулась.
Ей было тридцать два.
— Как доехала?
— Нормально.
— Надолго?
— Пока не знаю. Надо с квартирой разобраться.
Раиса Николаевна кивнула и посмотрела на окна четвёртого этажа.
— Правильно.
Вторая женщина всё это время молчала.
Аня её не знала.
— Ты сегодня там ночевать будешь?
— Да.
Раиса Николаевна помедлила.
— Ты только не пугайся.
Аня уже взялась за дверь подъезда.
— Чего?
— Да ничего. Ерунда, наверное.
— Раиса Николаевна.
Та посмотрела на вторую женщину.
Женщина тоже посмотрела на неё.
— У вас там ходят.
Аня сначала не поняла.
— Где?
— В квартире.
Она даже усмехнулась.
— Кто ходит?
— Откуда я знаю.
— После мамы?
— Ну.
Прошло двенадцать дней после похорон.
— Вы слышали?
— Я под вами живу, Ань.
Раиса Николаевна сказала это почти с обидой.
— Я её квартиру всю жизнь слышу. Где табурет двинет, где воду пустит. В старых домах что хочешь услышишь.
— Когда?
— Позавчера ночью.
— Может, сверху?
— Сверху другие звуки.
Это было произнесено с такой уверенностью, что Аня не стала спорить.
— Ключи только у меня.
Раиса Николаевна пожала плечами.
— Ну значит, показалось.
Но сказала это так, будто совершенно в это не верила.
В подъезде пахло кошками и сырой штукатуркой.
На первом этаже заменили почтовые ящики.
На втором сохранилась старая зелёная краска.
На третьем возле батареи стояла банка из-под майонеза с окурками.
Аня медленно поднялась на четвёртый этаж.
Квартира 48.
Коричневая металлическая дверь.
Мать поставила её лет пять назад и потом неделю рассказывала по телефону, сколько стоили замок и установка.
Аня достала ключ.
Остановилась.
Прислушалась.
За дверью было тихо.
Она вошла.
Запах ударил сразу.
Не плохой.
Мамин.
Пыль, стиральный порошок, яблоки, старые книги и что-то ещё, чему названия не было.
В прихожей висела её бежевая куртка.
На полке стояли сапоги.
Аня знала, что их надо будет выбросить, и от этой мысли внезапно стало тяжело дышать.
Она прошла на кухню.
На столе лежала клеёнка с маленькими лимонами.
Тот же холодильник.
Тот же радиоприёмник.
Синяя жестяная банка с надписью TWININGS, которую мать когда-то получила в подарок и лет пятнадцать после этого хранила в ней чай.
Аня поставила сумку.
Открыла холодильник.
Пусто.
На верхней полке стояла только банка горчицы.
Раиса Николаевна помогла всё выбросить после похорон.
Аня открыла окно.
Во дворе кричали дети.
Где-то работала дрель.
Она вдруг подумала:
Ну вот и всё.
Человек может прожить здесь тридцать лет.
Потом человека нет.
А квартира остаётся.
Даже горчица остаётся.
Мать умерла в пятницу.
Её нашла соседка с третьего этажа около половины восьмого вечера.
Вера Петровна лежала между третьим и вторым этажом.
Сломала шею.
Следователь сказал, что, скорее всего, оступилась.
У неё иногда кружилась голова.
Последние месяцы она жаловалась на давление.
Никаких следов борьбы.
Ничего не пропало.
Обычная лестница.
Обычное падение.
Аня приехала на следующий день.
Похороны прошли во вторник.
В четверг она уехала обратно.
Теперь вернулась разбирать вещи.
Только вещи почему-то казались гораздо страшнее похорон.
К десяти вечера она заполнила три мусорных пакета.
Четвёртый стоял посреди комнаты.
Аня сидела на полу и перебирала документы.
Паспорт.
СНИЛС.
Старые квитанции.
Гарантия на чайник, который давно сломался.
Две фотографии Ани из школы.
Она сложила фотографии отдельно.
Телефон матери лежал на письменном столе.
Дешёвый Samsung в прозрачном чехле.
Аня включила его.
PIN она знала.
1306.
Её собственный день рождения.
Было семнадцать пропущенных уведомлений.
Реклама.
Погода.
Две новости из местной группы.
Аня открыла фотографии.
Последними были снимки с кладбища.
Раиса Николаевна фотографировала венки.
Дальше — скриншоты рецептов.
Кот возле магазина.
Цены на яйца.
А потом Аня заметила кухню.
Обычная фотография маминой кухни.
Стол.
Чайник.
Синяя банка.
Окно.
Часы показывали 18:18.
Следующая была почти такой же.
Через неделю.
18:17.
Следующая:
18:19.
Аня пролистала вверх.
Пять фотографий.
Каждую пятницу.
Практически один и тот же кадр.
Она увеличила одну.
Ничего.
Стол.
Банка.
Стул.
Сахарница.
Телевизор на холодильнике.
Она открыла следующую.
Чуть другой угол.
Следующую.
Тот же.
Последняя фотография была сделана в день смерти.
18:16.
Примерно за час до того, как мать нашли на лестнице.
Аня долго смотрела на неё.
Потом выключила телефон.
Проснулась она от звука.
Сначала решила, что ей приснилось.
Лежала, не двигаясь.
Комната была почти чёрной.
Во дворе горел один фонарь.
Потом снова.
Тихий металлический стук.
С кухни.
Аня села.
Сердце сразу забилось быстрее.
Она посмотрела на время.
2:43.
Ещё один звук.
Будто кто-то поставил что-то на стол.
Раиса Николаевна сказала:
У вас там ходят.
Аня встала.
Телефон включать не стала.
Взяла с подоконника тяжёлый стеклянный подсвечник.
В коридоре было темно.
Она дошла до кухни и резко включила свет.
Никого.
Окно закрыто.
Форточка закрыта.
Она заглянула под стол.
И тут почувствовала себя полной идиоткой.
Поставила подсвечник.
Проверила входную дверь.
Замок закрыт.
Цепочка на месте.
Вернулась на кухню.
На столе стоял стакан.
Обычный гранёный стакан.
В нём было немного воды.
Аня смотрела на него секунд десять.
Она не помнила, чтобы ставила его туда.
Утром позвонила Раиса Николаевна.
— Спала?
— Более-менее.
— Не слышала ничего?
Аня посмотрела на стакан.
— Нет.
Почему-то она соврала.
— Вот и хорошо.
Через двадцать минут Раиса Николаевна уже стояла в дверях с контейнером сырников.
— Поешь хоть.
Она прошла на кухню без приглашения, как делала всю Анину жизнь.
Посмотрела на стол.
На синюю банку.
На стакан.
— Мать твоя тоже из них воду пила.
— Из стаканов?
— Из этих старых. У неё четыре было. Потом один разбился.
Раиса Николаевна села.
— Разбирать будешь?
— Да.
— Тамара зайдёт, наверное.
— Какая Тамара?
Раиса Николаевна посмотрела на неё с удивлением.
— Крылова.
Аня вспомнила.
Тамара Павловна.
Мамина подруга.
Жила в соседнем подъезде.
В детстве они вместе ездили на дачу, солили огурцы, несколько лет работали в одном цехе.
— Она на похоронах была?
— Конечно.
Аня не помнила.
Похороны вообще вспоминались кусками.
— Они с Верой по пятницам в Комсу ходили, — сказала Раиса Николаевна. — На старое кино. Потом Тамара перестала. Колени.
Аня подняла глаза.
— Каждую пятницу?
— Почти.
Она посмотрела на телефон матери.
18:18.
Пятница.
Фотография кухни.
Тамара Павловна пришла после обеда.
Принесла печенье.
Она была крупной женщиной с короткими крашеными волосами и очень аккуратными бровями.
Аню обняла.
— Господи, Анечка.
От неё пахло духами и морозным воздухом.
— Как ты?
— Нормально.
— Нормально она.
Тамара Павловна сняла пальто.
— Мать была бы рада тебя увидеть.
Фраза получилась неудачной.
Обе это поняли.
— Я помогу, если что. Только скажи.
Они сидели на кухне.
Тамара Павловна рассказывала про последние месяцы.
Вера стала тревожная.
Спала плохо.
Несколько раз звонила ночью.
— Я ей говорила: давление проверь. Нет. Упрямая была.
— Она чего-то боялась?
Тамара посмотрела на Аню.
— С чего ты взяла?
— Не знаю.
— После шестидесяти все чего-нибудь боятся.
Аня показала ей фотографии.
Не сам экран — просто сказала:
— Она зачем-то каждую пятницу фотографировала кухню.
Тамара Павловна на секунду замолчала.
— Чудила.
— Вы не знаете зачем?
— Нет.
Аня взяла печенье.
Тамара Павловна посмотрела на синюю банку.
— Денег там больше нет, если ты из-за этого переживаешь.
Аня не сразу поняла.
— Каких денег?
Лицо Тамары Павловны изменилось совсем чуть-чуть.
— Она раньше откладывала.
— Где?
— Да в банке этой.
Она махнула рукой.
— Вера всегда всё прятала как партизан. Я ей говорила: положи на счёт.
Аня посмотрела на банку.
Она стояла на всех пяти фотографиях.
Тамара Павловна встала.
— Ладно. Мне пора.
— Уже?
— В аптеку надо.
У двери она снова обняла Аню.
На этот раз быстро.
— Ты одна тут не сиди.
— Почему?
— Ну...
Она улыбнулась.
— Мало ли.
В синей банке ничего не было.
Аня вытряхнула чай на тарелку.
Потом потрясла банку.
Пусто.
Под бумажной вкладкой на дне лежала десятирублёвая монета.
И всё.
Вечером она снова открыла фотографии.
Теперь смотрела не на кухню.
На банку.
На первом снимке она стояла возле сахарницы.
На втором — чуть ближе к краю.
На третьем была повёрнута надписью к стене.
На четвёртом снова к камере.
На пятом — крышка была закрыта не до конца.
Аня села прямее.
Мать не фотографировала кухню.
Она фотографировала банку.
В дверь постучали около одиннадцати.
Тихо.
Два раза.
Аня подошла.
— Кто?
Молчание.
Она посмотрела в глазок.
Пусто.
Открывать не стала.
Через несколько секунд услышала, как кто-то быстро спускается вниз.
Аня накинула куртку и вышла.
На площадке никого.
Со второго этажа услышала, как хлопнула дверь подъезда.
Она сбежала вниз.
На улице увидела худую фигуру в тёмном пуховике.
— Эй!
Фигура остановилась.
Обернулась.
Девочка.
Лет пятнадцати.
— Ты ко мне приходила?
Та молчала.
— Как тебя зовут?
— Даша.
Аня посмотрела внимательнее.
— Куликова?
Девочка кивнула.
Она была дочерью Светки Куликовой из первого подъезда.
— Зачем ты стучала?
Даша засунула руки в карманы.
— Я не стучала.
— Я тебя видела.
— Ну видели.
— Даша.
Та опустила глаза.
— У меня там вещи.
Аня ничего не поняла.
— Где?
— У Веры Петровны.
В квартире Даша долго не снимала пуховик.
Потом достала из кармана ключ.
Аня посмотрела на него.
— Откуда?
— Она дала.
— Мама?
— Да.
Даша говорила тихо, глядя в стол.
Оказалось, последние полгода она часто приходила сюда после школы.
Её мать работала до девяти.
Отчим пил.
Когда он пил, Даша старалась дома не появляться.
Вера Петровна разрешала ей сидеть в комнате Ани.
Делать уроки.
Иногда ночевать.
— Почему мне никто не сказал?
Даша пожала плечами.
— А зачем?
— Ночью ты тоже приходила?
— Один раз.
— Когда?
— Позавчера.
Аня вспомнила Раису Николаевну.
У вас там ходят.
— И сегодня?
— Я хотела учебник забрать.
— Стакан воды ты оставила?
Даша впервые посмотрела ей прямо в глаза.
— Какой стакан?
Аня почувствовала, как по спине прошёл холод.
— Никакой.
Даша помолчала.
— Вера Петровна последние недели странная была.
— В каком смысле?
— Всё спрашивала, не видела ли я кого на лестнице.
— Кого?
— Не знаю.
— Она тебе ничего не рассказывала?
— Нет.
Даша вдруг нахмурилась.
— Только в Комсу перестала ходить.
— Когда?
— Уже давно.
— Почему?
— Там показы отменили.
На следующий день Аня пошла в «Комсу».
В фойе пахло мокрой одеждой и старой краской.
За стеклянной кассой сидела женщина, которую Аня помнила ещё со школы.
Женщина Аню, конечно, не помнила.
— Подскажите, у вас по пятницам давно фильмы идут?
— Сейчас идут.
— А до этого?
— В сентябре были. Потом перерыв.
— Какой?
— Крыша текла. Малый зал закрывали.
— А когда открылись?
Женщина задумалась.
— Две недели назад.
Аня почувствовала неприятную пустоту внутри.
Мать погибла три недели назад.
— А до этого месяц не было показов?
— Полтора примерно.
— Спасибо.
У выхода она остановилась возле афиши.
«ВОКЗАЛ ДЛЯ ДВОИХ».
Пятница.
19:00.
Мать действительно много лет ходила сюда по пятницам.
Но в день смерти идти было некуда.
Аня вернулась домой пешком.
Возле подъезда стояла Тамара Павловна.
— Где была?
Вопрос прозвучал почти по-матерински.
— В Комсе.
Тамара Павловна улыбнулась.
— Ностальгия?
— Спросить хотела.
— О чём?
— Мама ведь в день смерти туда шла?
— Ну.
— Вы говорили?
— Я не говорила.
— Раиса Николаевна сказала.
— Наверное, шла. Она по пятницам всегда ходила.
— Там полтора месяца ничего не показывали.
Тамара Павловна посмотрела на неё.
Потом отвернулась к дороге.
— Значит, гулять вышла.
— В семь вечера?
— Аня, я не знаю.
— Тамара Павловна.
Та раздражённо вздохнула.
— Чего ты от меня хочешь?
— У вас был ключ от квартиры?
— Когда-то был.
— Когда?
— Когда Вера в санаторий ездила.
— Он у вас остался?
— Нет.
Ответ последовал слишком быстро.
— Точно?
— Ты меня в чём-то обвиняешь?
Аня ничего не сказала.
Тамара Павловна покраснела.
— Мать умерла, у тебя нервы. Я понимаю. Но искать теперь чёрт знает что...
Она ушла, не попрощавшись.
В пятницу Аня ничего не делала до вечера.
В шесть поставила синюю банку на прежнее место.
Положила внутрь пять тысяч рублей.
Телефон поставила на шкаф в прихожей, камерой на дверь.
В 18:10 спустилась вниз.
Раиса Николаевна сидела у подъезда.
— В Комсу? — спросила она.
— Да.
Аня специально сказала громко:
— К семи.
Прошла до угла.
Постояла за трансформаторной будкой пять минут.
Потом вернулась через соседний двор.
В подъезд вошла в 18:22.
Дверь квартиры была закрыта.
Она поднялась ещё на этаж и села на ступеньку.
В 18:31 снизу послышались шаги.
Медленные.
Кто-то поднялся на четвёртый этаж.
Звякнул ключ.
Замок квартиры 48 открылся.
Аня сидела неподвижно.
Через семь минут дверь снова открылась.
Тамара Павловна вышла на площадку.
В руках у неё была синяя банка.
Она увидела Аню.
Остановилась.
Никто из них несколько секунд не говорил.
— Поставьте, — сказала Аня.
Тамара Павловна посмотрела на банку, будто только сейчас заметила её в собственных руках.
— Я...
— Поставьте.
Они вошли на кухню.
Тамара Павловна села.
Банка стояла между ними.
— Сколько?
Тамара молчала.
— Сколько вы у неё взяли?
— Я собиралась вернуть.
Аня закрыла глаза.
Почему-то именно эта фраза сделала всё окончательно понятным.
Не я ничего не брала.
Не ты сошла с ума.
Я собиралась вернуть.
— Сколько?
— Не знаю.
— Много?
Тамара Павловна заплакала.
Тихо.
Без всхлипываний.
— У Сашки долги были.
Сашка был её сыном.
Аня помнила его подростком.
Он был лет на семь старше.
Возил её когда-то на багажнике велосипеда.
— Сначала десять взяла. Потом пятнадцать.
Она вытерла лицо ладонью.
— Потом ещё.
— Мама знала?
— Не сразу.
— Поэтому фотографировала банку?
Тамара кивнула.
— Я не знала, что она фотографирует. Потом поняла.
— Как?
— Она спросила, зачем я банку крышкой к стене поставила.
На кухне стало очень тихо.
За окном проехал автобус.
— Что произошло в ту пятницу?
Тамара Павловна долго молчала.
— Я думала, она ушла.
— Куда?
— В Комсу.
— Там ничего не показывали.
— Я не знала.
— Потому что вы давно с ней не ходили.
Тамара кивнула.
— Я поднялась. Открыла.
— А мама?
— Её не было.
— Где она была?
Тамара посмотрела на дверь кухни.
— На пятом этаже.
Аня почувствовала, как холодеют руки.
Мать просто сделала вид, что ушла.
Поднялась на этаж выше.
И ждала.
— Вы вышли из квартиры.
— Да.
— Она вас увидела.
— Да.
— И?
Тамара Павловна закрыла лицо.
— Она сказала, что завтра пойдёт к участковому.
— И вы её столкнули.
— Нет!
Тамара резко подняла голову.
— Я не толкала её специально.
— Тогда как?
— Она схватила меня.
— Где?
— На лестнице.
— И?
— Я вырвалась.
Тамара Павловна замолчала.
— Она была выше меня. На две ступеньки.
Аня представила лестницу.
Зелёную стену.
Жёлтый свет.
Мать в бежевой куртке.
— Она упала?
Тамара кивнула.
— Сначала ударилась о перила.
Потом добавила:
— И тапок слетел.
Аня посмотрела на неё.
— Какой тапок?
Тамара застыла.
Мать нашли в ботинках.
Один ботинок действительно лежал на две ступеньки выше тела.
В протоколе это было.
Аня видела фотографию у следователя.
Но Тамаре никто её не показывал.
— Ботинок, — быстро сказала она.
Поздно.
Аня достала телефон.
— Уходите.
— Ань...
— Уходите из квартиры.
— Я не хотела.
— Я знаю.
Это почему-то было хуже всего.
Через два часа приехал Серов.
Следователь.
Высокий, немного сутулый мужчина в тёмной куртке.
Аня видела его после смерти матери.
Тогда он показался ей равнодушным.
Теперь он сидел за тем же кухонным столом и смотрел фотографии.
— Заявление писать будете?
— Буду.
Он кивнул.
— Запись есть?
Аня показала видео.
Тамара Павловна входила своим ключом.
Выходила с банкой.
Серов посмотрел ещё раз.
— Это хорошо.
— А то, что она сказала?
— Разберёмся.
Он открыл последнюю фотографию кухни.
18:16.
Увеличил.
— Интересно.
— Что?
Он повернул экран к Ане.
В чёрном стекле старого телевизора отражалась часть прихожей.
Совсем немного.
Край двери.
Вешалка.
И светлая фигура возле входа.
На всех предыдущих фотографиях там было пусто.
Аня приблизила.
Лица не видно.
Только рукав.
И край знакомого клетчатого шарфа.
Она видела его сегодня.
На Тамаре Павловне.
Получалось, мать сфотографировала кухню уже после того, как Тамара вошла.
Или в ту секунду, когда та входила.
А потом вышла из квартиры сама.
Поднялась на пятый этаж.
И стала ждать.
Она всё предусмотрела.
Кроме одного.
Через неделю Аня закончила разбирать вещи.
Квартиру пока продавать не стала.
Даша вернула ключ.
Раиса Николаевна каждый день приносила еду.
Про Тамару во дворе старались не говорить при Ане.
Но говорили.
Конечно.
В маленьком городе новости не распространяются.
Они просто оказываются у всех одновременно.
В последний вечер Аня пошла прогуляться.
Было холодно.
Возле «Комсы» горели жёлтые фонари.
На афише висел новый лист:
ПЯТНИЦА, 19:00 «МОСКВА СЛЕЗАМ НЕ ВЕРИТ»
Возле входа стояли четыре пожилые женщины.
Одна держала пакет с яблоками.
Они смеялись.
Аня прошла мимо.
Всё это время ей казалось, что после смерти матери в квартире кто-то ходил.
Что там осталось что-то чужое.
Какое-то присутствие.
Но квартира была обычной.
Замки были обычными.
Шаги принадлежали живым людям.
Стакан воды, скорее всего, оставила сама Аня и забыла.
И от этого почему-то становилось не спокойнее.
На следующий день перед отъездом она нашла в нижнем ящике письменного стола старую папку.
Внутри были квитанции, школьные грамоты и несколько пожелтевших газетных вырезок.
Одну она машинально развернула.
Фотография пожарной машины.
За ней — бетонный забор завода.
Заголовок:
НОЧНОЙ ПОЖАР В ПЯТОМ КОРПУСЕ
И дата.
17 июля 2004 года.
Аня уже хотела положить вырезку обратно, когда заметила мамин почерк на полях.
Всего два слова:
«Их было семь».
Она перечитала.
Потом закрыла папку.
В этот момент в подъезде кто-то поднялся на четвёртый этаж.
Прошёл мимо квартиры 48.
И пошёл выше.
Darmowy fragment się skończył.
