Czytaj książkę: «Синдром мертвой невесты»

Глава 1

Моя невеста умерла. Не бросила меня, не ушла к другому (это я еще мог бы как-то принять), а просто умерла. Случилось это в один из летних дней. Мы сдали экзамены, закрыли хвосты и готовы были наслаждаться каникулами.

Света всегда вставала рано. Постоянно повторяла эту поговорку про бога, который дает тем, кто просыпается спозаранку. И в утро того злополучного дня она не изменила своей привычке. Не знаю, стоит ли говорить про бога, все-таки вопросы веры вещь индивидуальная и очень личная, но одно могу сказать: в тот день бог поступил со Светой нехорошо. Прямо сказать, плохо поступил с ней бог, если он вообще существует.

Проснувшись, Света набрала мой номер и защебетала:

– Вставай, соня, солнце уже высоко! Пора покорять этот мир!

Я, в отличие от Светы, жаворонком никогда не был и потому ответил ей голосом человека, который едва продрал глаза:

– Доброе утро, Светик!

– У нас сегодня всё по плану? – осведомилась она бодрым голоском, от которого у меня зазвенело в ушах.

– Конечно, милая! Дай мне пятнадцать минут.

– Я выхожу и буду идти очень медленно, – снисходительным тоном сказала Света. – Когда я подойду к твоему корпусу, то надеюсь увидеть тебя внизу.

– Договорились! – ответил я, спрыгивая с кровати.

Жили мы в студенческом городке. Корпус женского общежития стоял напротив мужского. Нужно было перейти дорогу, пройти через небольшой скверик с лавочками и ты уже на месте. Я стремглав побежал в ванную, взывая к силам, хранящим студенческие общаги о том, чтобы там не было очереди. Не хотелось заставлять Свету ждать в такое замечательное утро. Покончив с чисткой зубов и водными процедурами, я снова понесся к себе. Схватив джинсы со стула, я стал натягивать их и одновременно пытался допрыгать до окна, чтобы посмотреть, куда уже успела дойти моя Света.

Окно комнатушки, которую я делил с двумя товарищами по учебе, выходило на корпус женского общежития. Из него можно было увидеть вход в здание, кусты сирени, растущие вдоль дорожки, девичьи окна, из которых, бывало, доносилась громкая музыка, и пешеходный переход, ярким пятном красующийся на дороге.

В тот самый момент, когда я скакал по комнате на одной ноге, рискуя свалиться и разбить нос, Света подходила к злополучному переходу. На ней был белый сарафан из легкой ткани, струящейся по телу при каждом дуновении ветерка, повторяя все его округлости и изгибы, точно стекающая вода. На макушке – неизменные розовые наушники с кошачьими ушками, которые делали её и без того милое лицо еще милее и очаровательнее. Она остановилась, огляделась по сторонам и шагнула на дорогу.

Этот момент я не смогу забыть никогда. Я бы хотел не видеть ничего и не вспоминать, но всякий раз, как только закрываю глаза, вижу перед собой белый сарафан, на котором разрастаются алые цветы, с каждой секундой увеличиваясь в размерах и распуская свои кровавые бутоны.

Машина, возникшая на дороге, точно дьявол из преисподней, сбила мою невесту прямо на пешеходном переходе. Водитель не сбавил скорость, не притормозил, не постарался вывернуть руль и съехать на обочину, казалось, он даже не заметил Свету, словно она была жалкой букашкой, чья жизнь не стоила ломаного гроша. Как выяснилось позже, он попросту был мертвецки пьян.

Скорую помощь и полицию вызвали люди, сбежавшиеся с улицы. Сердобольные прохожие задержали водителя до приезда стражей порядка. Негодяй норовил убежать, но смог лишь открыть дверь и вывалиться из машины бесформенным мешком костей, бормоча неразборчивые слова.

Какой-то парнишка, пришедший на место трагедии одним из первых, снял с себя летний пиджачок из льняной ткани и накрыл им мою Свету, оберегая её от любопытных взглядов. Пиджак скрыл лицо, плечи и верх груди. Руки её, распластавшиеся на дороге, словно крылья диковинной птицы, так и остались нагими, и летнее солнце, набирающее жар, обжигало нежную белую кожу.

Что же делал я в те минуты, когда посторонние люди суетились возле тела моей Светы? Словно вкопанный, я застыл у окна со спущенными штанами. Я не мог пошевелиться до тех пор, пока скорая не увезла её, а люди не начали расходиться. Я наблюдал, как полицейские с суровыми мрачными лицами осматривают место происшествия, пакуют убийцу моей невесты и уезжают прочь. Я превратился в каменное изваяние, из глаз которого тихо струились слезы. Крик горя и отчаяния застрял в горле словно кусок черствого хлеба, руки дрожали.

*****

Похороны прошли будто во сне. Света лежала в гробу в белоснежном кружевном платье. В изголовье громоздились белые лилии, олицетворяющие чистоту и непорочность. Они источали одуряющий запах смерти (теперь в моем сознании лилии навсегда связаны со смертью. Всякий раз, чувствуя их аромат, я вижу Свету, лежащую в гробу в окружении этих проклятых цветов). Её обескровленное лицо выглядело совсем по-детски, черты стали тоньше, глаза впали. Руки были сложены на груди, на правой поблескивало кольцо, подаренное мной. Света дорожила этим кольцом, хотя никакой особенной ценности оно не имело. Маленькое золотое колечко с крошечным камешком, имитирующим бриллиант.

Родители моей невесты решили похоронить её вместе с любимым украшением, надев его на безымянный палец правой руки, хотя Света при жизни носила колечко на среднем пальце. Возможно, так они надеялись исполнить её несбывшееся желание – стать моей женой – но меня их решение покоробило. Я знал, что там, под землей, в кромешной тьме, обряженная в свадебное платье, с кольцом на правой руке будет покоиться моя суженая, и эта мысль почему-то приводила меня в неописуемый ужас.

На похороны приехала мать и, видя мое состояние, забрала меня в родной город, надеясь, что там я быстрее оправлюсь от потрясения. Но время шло, близилась осень, а мое самочувствие становилось лишь хуже. Целые дни я просиживал дома, уставившись в узоры на обоях. Мать заставляла меня есть, но вкуса еды я почти не ощущал. Я не брился, не стриг волос и ногтей, рискуя превратиться в запущенное существо без пола и возраста, если бы не забота моей мамы. Она ухаживала за мной как за трехлетним ребенком, лелея надежду на скорое выздоровление.

Внутри же меня, в моей голове (или душе?) шел болезненный процесс: я думал о внезапности смерти. Сама по себе смерть не пугала меня. От болезни или старости, она казалась естественной. Всё когда-нибудь заканчивается, думал я, старое, отжившее умирает, чтобы освободить место для нового. Но внезапная смерть молодого и здорового существа представлялась мне преступлением, предательством, местью бога неразумным людям за их прегрешения. Света была прекрасной и чистой девушкой, которая и согрешить-то по-настоящему не успела. За что же её постигла кара? А может быть её смерть – это наказание для меня? Но кто и за что мог так жестоко наказать нас? Сколько бы я не прокручивал эти мысли, ответ так и не приходил в мою бедную голову. Это сводило с ума, медленно, но верно.

Засыпать становилось всё труднее. С приходом сумерек в измученной душе рождалась тревога. Ночи напролет в комнате горел ночник, который, как мне казалось, отгонял от меня мрак и все, что в нем таилось. Но однажды я проснулся и узрел темноту (ночник погас по неизвестной причине, словно кто-то нарочно хотел свести меня с ума). Луна, обычно светившая в окно, тоже куда-то пропала, и я оказался в густой непроглядной тьме, наступавшей на меня из углов комнаты. Я физически ощущал её ледяное дыхание, приближающееся к моему лицу. Холодные пальцы ожившей тьмы вцепились в шею и сдавили её, полностью лишив меня возможности дышать. Теряя сознание, я закричал из последних сил. Крик вышел хрипловатым, похожим на карканье старой вороны, но мама услышала его. Она влетела в комнату, щелкнула выключателем, и пространство озарил яркий свет от люстры. Она обнаружила меня забившимся в угол, с руками, скрещенными на собственной шее, хрипящим от ужаса. Нервы её сдали. Мама пыталась отнять мои руки от горла, обнимала меня и плакала. Когда я устал от борьбы с самим собой и притих, свернувшись калачиком на краю кровати, она вызвала врачей. Так я оказался в психиатрической лечебнице, где провел целый год, который никак не запечатлелся в моей памяти. Из больницы меня забирал Серёга, мой лучший и единственный друг.

*****

С Серёгой мы познакомились на студенческой вечеринке. Каким ветром будущего медика занесло на вечеринку молодых, подающих надежды студентов журфака, я сейчас уже и не вспомню. Кажется, он встречался с какой-то девчонкой с нашего потока.

Серёга выделялся высоким ростом и крепким телосложением, держался просто и скромно, как бы немного в стороне. В тот вечер я был один, потому подошел и заговорил с ним. Спросил, откуда он приехал, где учится и очень удивился, когда узнал, что передо мной будущий психиатр. Я с детства питал интерес к рассказам про самоубийц, маньяков, любил разные ужасы. Не знаю уж, чем меня привлекала эта тема, но я с упоением слушал Серёгины истории, а он знал их немало.

Он был веселым парнем, легким на подъем, в то же время, в нем чувствовалась глубина, в которой таились свои секреты. Он мало рассказывал о себе. Обмолвился лишь, что родом из глухой деревушки, мать из местных, коренных народов, а отец русский, из переселенцев. Смешанные браки в тех краях не приветствовались, но его родители как-то умудрились пожениться и сотворить Серёгу. Мать рано умерла, вроде бы от болезни, но точно не припомню сейчас, а отец всю жизнь работал в лесном хозяйстве.

Как парень из забытой богом деревни, которой на карте-то не сыскать, решил стать психиатром, для меня оставалось загадкой. Он объяснил, что медицина – его призвание, а про психиатрию ничего пояснять не стал. Я больше не делал попыток влезть к нему в душу. В конце концов, каждый имеет право на свои странности.

Сам-то я тоже был хорош. Странностей во мне хоть отбавляй. Про таких как я говорят: не от мира сего. Худощавый, бледный, черные волосы до плеч и сияющие, словно в лихорадке, глаза. Не знаю, чем я приглянулся Свете. Наверное, виной всему мода на бледных длинноволосых юношей, больше ничем её выбор я объяснить не могу. Во всяком случае, на фоне Серёги, с его высоким ростом, могучим телосложением и аккуратной стрижкой, я смотрелся гротескно и даже жалко.

Я писал дурацкие стихи, которые сейчас кажутся мне смешными и пафосными, но Серёга считал их достойными внимания, слушал с интересом, хвалил и поддерживал мое неказистое творчество. Его слова вселяли уверенность, которой мне всегда недоставало. Когда в моей жизни появилась Света, Серёга подружился и с ней. Частенько мы проводили время втроем, гуляли, ходили в кино. Наша дружба крепла, становилась выдержанной, проверенной временем.

Новость о гибели Светы добралась до него не сразу. Серёга уехал в деревню проведать отца, здоровье которого ухудшилось. Он тревожился, поэтому закрыл сессию досрочно и отбыл в родные края еще в конце весны. Поддерживать с ним связь возможности не было. Деревня находилась в глуши, частенько её и вовсе отрезало от цивилизации. А в город Серега вернулся осенью, опоздав к началу учебного года на несколько дней. Тогда он и узнал о трагедии. Он навещал меня в больнице, но я этого совершенно не помню. Меня накачивали препаратами, от которых я то ли спал, то ли находился в каком-то сумеречном состоянии. В таком жалком виде я и предстал перед его взором.

*****

Наконец, дело дошло до выписки. Не сказать, чтобы я чувствовал себя здоровым. Скорее, меня можно было назвать спокойным, лишенным интереса к окружающему миру. Со временем я немного оклемался, но прежним так и не стал. Бывало, на меня накатывала тревога, чаще это случалось во время грозы или полнолуния. Больше я не пытался задушить себя или как-то иначе навредить собственному здоровью, и этот факт, по-видимому, послужил основанием для выписки.

Друг встретил меня у входа в лечебницу, перехватил из моих слабых рук сумку с нехитрым скарбом и помог дойти до машины. Ноги были будто набиты ватой, во рту пересохло, меня лихорадило как алкаша, не нашедшего денег на пузырь. Серёга пояснил, что так действует синдром отмены. Дозу лекарств снизили, от некоторых отказались вовсе, меня вывели из состояния овоща потому, что лечащий врач отметил положительную динамику.

"До полного излечения еще далеко, – глубокомысленно произнёс Серёга, – но сейчас можно обойтись более щадящими дозами".

Я слушал молча, демонстрируя полное безразличие к собственной судьбе. Меня знобило и потряхивало, хотелось поскорее прилечь и укрыться чем-нибудь теплым. Про себя я отметил, что на дворе разгорается лето, будто и не было тех трагических событий, что сломали меня. На мне была футболка, джинсы и кроссовки – одежда, в которой я поступил в лечебницу в августе прошлого года. Погода стояла теплая, но меня пробирало до костей, лихорадка усиливалась, руки дрожали, а зубы выбивали дробь. Серёга с беспокойством посмотрел на меня, потрепал за плечо и тронул машину с места.

Дома ждала мать. Она готовилась к встрече, накрыла на стол, но увидев меня, безвольно повисшим на плече друга, встревожилась не на шутку. Серега затащил меня в спальню и уложил на кровать, накрыв одеялом. Выйдя из комнаты, он плотно закрыл за собой дверь.

"Ему надо поспать", – услышал я его приглушенный голос.

После я провалился в забытьё и более ничего уже не слышал.

Проснулся вечером, когда за окном стемнело. Сереги уже не было. Мать сидела на кухне, уставишись в тарелку с нетронутой едой. Она вздрогнула от неожиданности, когда я тихо появился у неё за спиной.

– Садись, поешь, – торопливо сказала она, украдкой взглянув на меня.

Она убрала со стола грязную тарелку с остатками еды, которую не доел Серёга, и поставила чистую, предварительно положив порцию тушеной картошки с мясом. Мама приготовила её специально для меня, поскольку знала, что я обожал это блюдо в той, нормальной своей жизни.

Я безучастно взглянул на картошку, ароматную, дымящуюся, и сел на стул напротив неё. Мы молчали и ковыряли еду вилками. Я не хотел есть. Голова раскалывалась, к горлу подступала тошнота, которая лишь усиливалась от запаха еды, наполняющего нашу крошечную кухню.

Мама встрепенулась, всплеснула руками, словно удивляясь своей забывчивости, и вынула из кармашка на фартуке флакончик с таблетками.

– На вот, выпей, – она достала плоскую, знакомую мне таблетку, и сунула в ладонь. – Серёжа велел принимать вечером по одной для спокойного сна.

Она налила воды из большого белого кувшина, который всегда стоял на столе. Я посмотрел на таблетку, помусолил её пальцами, сморщился и швырнул в рот, запив добрым глотком воды. Голова болела, настроение было прескверное, поэтому спорить и вредничать я не стал.

– Что он ещё велел? – язвительно спросил я.

Мама покачала головой и с укором посмотрела на меня.

– Велел, чтобы я собрала твои вещи.

– Это ещё зачем?

– Ему надо вернуться в деревню. Серёжин отец умер ещё зимой. Ты, наверное, не помнишь этого, – осторожно сказала она. – Тогда не было времени улаживать дела и он хочет сделать это сейчас, на каникулах. Нужно решить вопрос с домом…

– Я-то тут при чём? – перебил её я.

Новость о смерти Серёгиного отца я воспринял безучастно. Врачи сумели отключить у меня все чувства, свойственные нормальным людям: сочувствие, сожаление, эмпатию. Осталась лишь злость, которую отключить, по-видимому, забыли.

– Он считает, что поездка пойдет тебе на пользу. Живописная природа, озеро, горы…

– На пользу? – вдруг взвился я, сам не понимая, почему злюсь. – Или ты просто хочешь избавиться от меня? Так и скажи, что боишься! Боишься оставаться со мной наедине. Ведь я псих!

Мама зарыдала. Громко так, протяжно, закрыв лицо руками. Я замолчал. Смотрел на неё сурово и даже с раздражением. Не обнял её, не постарался успокоить, а просто ждал, когда она перестанет плакать. Наконец, она затихла, отняла ладони от опухшего, покрасневшего, мокрого от слез лица и сказала:

– Всё, чего я желаю – чтобы ты поправился!

– Ладно, – пробурчал я и вышел из-за стола, так и не притронувшись к картошке, – собирай вещи. Мне уже всё равно.

*****

Нам предстояла долгая дорога. С вечера мать собрала сумку, приготовила в дорогу еды. Серёга приехал рано утором, разбудил меня, помог привести себя в порядок, умыться и одеться. Я был заторможен, медлителен и неповоротлив.

Позавтракали сваренными вкрутую яйцами и хлебом со сливочным маслом, выпили по чашке кофе. Сухо попрощавшись с матерью, я вышел во двор. Серёга уже уложил мои вещи в багажник старенькой, но крепкой тойоты, подаренной ему отцом, усадил меня на переднее сидение и пристегнул ремнём безопасности. Мы тронулись в путь. До деревни добирались несколько дней. Две ночи провели в придорожных гостиницах, остальные – в машине. Тесновато, но дешево и сердито. Студентам не привыкать.

Всю дорогу я чувствовал себя разбитым. Много спал. Когда не спал, то смотрел в окно на однообразные пейзажи: мелькающую зелень деревьев и полей, домики, коттеджи, заборы. Всё мне казалось каким-то блёклым, серым, несмотря на летнее цветное великолепие, которого я будто и не замечал. Говорили мало. Я не хотел, а Серёга деликатно не приставал с расспросами.

Когда добрались до Серёгиной деревеньки, была глубокая ночь. Я спал, приняв вечернюю дозу таблеток. Серёга припарковался на краю грунтовой дороги и вышел из машины, чтобы отворить ворота. Загнав тойоту во двор, он пошел в дом. Зажёг керосиновую лампу, бросил наши сумки на пол рядом с печкой и вернулся за мной. Помог взобраться на крыльцо, завел в дом и усадил на старенький диванчик, стоявший у стены. Он выглядел уставшим, а я был полусонным, так что есть мы не стали. Сняли одежду и улеглись спать, даже не умывшись. Я остался на стареньком диване, а друг расположился на скрипучей тахте, притаившейся около окна. Проспали мы почти до полудня.

Когда я продрал глаза, Серёга уже встал, натаскал воды из колодца, залил её в умывальник, стоявший в сенях, и умывался, расплескивая брызги и фыркая от удовольствия.

"Холодненькая!" – воскликнул он, увидев, что я за ним наблюдаю.

Я осмотрелся. Ночью, когда мы приехали, было не до того. Тусклый свет керосинки еле освещал комнату, я был сонный и плохо соображал. Теперь же я видел, что дом, в который меня привёз друг, простой и светлый, похож на избушку из детской сказки. Бревенчатые стены, низкий потолок, печь с лежанкой, стол, накрытый светлой скатертью, и две лавки. Маленькие оконца украшены цветастыми занавесками. В углу, по старинному обычаю, образа и свечи. Вот и всё нехитрое убранство. И никаких удобств, привычных современному человеку.

Туалет на улице в виде деревянного домика, вода из колодца. Электричества и связи нет. Холодильник, стало быть, тоже отсутствует. Зато под полом был погреб для хранения продуктов, глубокий и прохладный. Я лишь заглянул в него, но залезть не решился. Оттуда потянуло холодом и сырой темнотой, и я поспешил захлопнуть крышку. Во дворе стояла банька, которую Серёга обещал истопить вечером, если мне того захочется.

Пока я осматривал окрестности, Серёга сбегал к местным жителям, принес яиц, овощей, зелени и картошки. Достал из багажника походную печь, работающую на газовых баллончиках, и принялся готовить поздний завтрак.

"Отвык я уже от деревенской жизни, – пояснил он, кивнув на газовую печь. – Отец как-то справлялся по привычке, а я уже так не смогу. Электричество нам обещали провести, да так и не провели. А теперь и подавно не станут. Деревня вымерла. Остались несколько домов, в которых старики доживают свой век. Мой отец был одним из тех, кто не захотел покидать родные места. Тут, говорил, мать твоя похоронена и я рядом с ней лягу. Так и вышло".

Пока я слушал его монолог, на сковородке аппетитно заскворчала яичница, запахло свежим хлебом и луком. Серёга ловко снял с печи сковороду и поставил на огонь чайник. Разложил по тарелкам яичницу, присыпал зеленым лучком, отрезал по ломтю белого хлеба. Залил чайные пакетики кипятком и пригласил меня к столу. Я к тому времени успел не только обойти окрестности вокруг дома, но и умыться студеной водой. Чувствовал себя бодрее и лучше, чем обычно, словно обещанная матерью польза от общения с природой уже начала на меня действовать. Ел я с большим аппетитом, нахваливая кулинарный талант друга.

После завтрака мы прибрались и пошли прогуляться по деревне. Первый же дом, попавшийся нам на пути, был заколочен. Забор вокруг него покосился, участок и двор заросли бурьяном, собачья будка пустовала. Одинокая цепь, покрывшаяся ржавчиной, валялась в пыли. Следующий дом представлял собой такое же жалкое зрелище. И таких брошенных дворов было много. Серёга прав: деревня вымерла и теперь походила на поселения-призраки, про которые сочиняют страшные истории. Кругом царило запустение.

Скоро мы добрались до деревенского кладбища, где ситуация была не лучше. Заваленные кресты со стершимися от времени надписями, провалившиеся могилы, которые никто не поправлял, заросшие травой памятники с выцветшими, едва распознаваемыми фотографиями. Следить за кладбищем было некому. Новых захоронений тоже давно не было. Самая свежая могилка принадлежала Серёгиному отцу, умершему в декабре прошлого года. Серёга выправил отцу добротный памятник с выгравированным изображением, на котором тот улыбался. Рядом была похоронена его жена, Серёгина мать, умершая совсем молодой. С фотографии смотрела красивая женщина с грустной улыбкой и светлыми волосами, уложенными по моде тех лет. Я совершил в уме нехитрые вычисления и пришел к выводу, что женщина умерла в возрасте тридцати четырех лет, что показалось мне ужасной несправедливостью.

"Такая молодая и красивая! – думал я. – Жить бы и жить".

Но вслух ничего не сказал, не хотел огорчать Серёгу.

Постояв немного возле родительских могил, мы решили, что пора возвращаться. Солнце уже забралось высоко и нещадно палило. Назойливые мухи липли к телу, приходилось их отгонять березовой веточкой, которую я подобрал у дороги. Хотелось поскорей напиться холодной воды и спрятаться в тень. Шли мы молча. Серёга был задумчив и серьёзен.

Вдали замаячил чей-то силуэт. Я напряг зрение. Навстречу нам, с усилием передвигая ноги, шел человек. Серёга увидел его и приветственно помахал.

"Это Иваныч, – пояснил он. – Живет в трех домах от нас. Один из последних жителей деревни".

Иваныч оказался высоким седым стариком, немного сутулым и прихрамывающим на правую ногу. Белая борода рваными клочьями росла на его морщинистом лице, голову от солнцепека прикрывала старая потертая панама. Он нес удочку и ведро, в котором колыхалась грязная илистая водица.

– Серёжа! – приветливо воскликнул он. – А я вот на рыбалку ходил.

Он приподнял ведерко и продемонстрировал содержимое. В ведре лениво плавала пара мелких рыбёшек.

– Не та нынче рыбалка, – посетовал старик. – Разве что коту нашему, Ваське, на один зуб. Речка совсем обмелела.

– Рыбалка – дело хорошее, – поддержал разговор Серёга. – Думаю тоже сходить. Друг мой человек городской, хочу показать ему, что значит настоящая деревенская жизнь.

– Да, отец твой был рыбак знатный, – вздохнул Иваныч. – Каких сазанов мы с ним ловили! Таких уж больше нет.

– А мы с другом в поход пойдём, на озеро, – вдруг сказал Серёга – Там-то рыбалка получше будет.

Я удивился, поскольку про рыбалку и поход разговора не было, но промолчал.

– На Русалочье-то озеро? – хмыкнул старик, подумал немного, нахмурив косматые брови, почесал затылок. – Давно уж никто не ходит туда.

– Да, – согласился Серёга, – далековато, конечно, с ночевкой придется идти, но оно того стоит. Красота такая, что дух захватывает! И рыбы всегда полно было.

– Так-то оно так, – кивнул старик, – рыбалка там хороша и озеро живописное. Но ночевать в тех краях я бы не советовал.

– Почему? – неожиданно для себя спросил я.

Старик посмотрел на меня изучающим взглядом, потом перевел глаза на Серёгу и ответил ему:

– Места там неспокойные. Тебе ли не знать.

– В каждой глухой деревеньке есть места, обросшие байками. Местный фольклор, – усмехнувшись, пояснил мне Серёга.

– Байки – не байки, – обиделся Иваныч, – а люди-то там тонули, иных до сих пор не нашли.

– Когда я был маленьким, верил в сказки, – рассмеялся Серёга, – но сейчас, уж прости меня, дорогой Иваныч, многое могу объяснить и безо всяких чудес.

– Эх, молодёжь! – смиренно проговорил Иваныч. – Все учёные стали! Пойду я, Серёжа. Старуха-то моя с утра расхворалась. Всё спиной мается. Ты заходи по-соседски, она рада будет.

Старик подхватил ведерко и побрел восвояси.

– Завтра навещу Иваныча и Ольгу Васильевну, – сказал Серёга, глядя ему в след. – Помочь старикам надо, огород прополоть, воды принести, так, по мелочи. Совсем немощные стали. Дети разъехались, сюда и носа не кажут. А послезавтра мы с тобой в поход пойдем на Русалочье озеро.

– А что Иваныч говорил про людей, которые якобы пропадали там? – спросил я.

– Люди и вправду тонули. Как и в любом другом водоёме. По пьянке, по глупости и неосторожности, а кто и так…

– Как это – так? – удивился я.

– По своей воле, – пояснил Серёга и посмотрел на меня как на маленького глупыша. Мол, не знаешь что-ли, как это бывает.

– Русалочьим озеро-то неспроста зовется, – продолжил он. – Говорят, девушки-утопленницы облюбовали его, как последнее пристанище. Те, кому жилось на этом свете несладко. Отвергнутые, обманутые, обесчещенные. Старожилы рассказывали, что нравы в наших краях суровые были. А когда переселенцы сюда пожаловали, местным девкам и вовсе несладко пришлось. Всякое случалось.

– И много их было, утопленниц тех?

– Да кто ж знает, – Серёга пожал плечами. – Это же просто легенда.

*****

Вечером следующего дня начались сборы в поход. Мы взяли с собой две одноместные палатки и рыболовные снасти, доставшиеся Серёге в наследство от отца, захватили маленький котелок для ухи, собрали немного еды и теплые вещи (Серёга сказал, что по ночам около водоёма бывает прохладно) и кое-что еще по мелочи – аптечку, репеллент, розжиг для костра.

К рыбалке я был равнодушен. Ни разу в своей жизни я не поймал ни одной рыбки, не насадил на крючок ни единого червячка, считал это делом варварским, не достойным образованного человека. Плавать я тоже не умел. Мать не подпускала меня не то, что к озерам, в бассейн не разрешала ходить. Я никогда не видел её купающейся в водоеме. Она испытывала какой-то мистический необъяснимый страх воды, никогда не ездила отдыхать к морю и меня не пускала. Я не знал, где прятались корни этого страха, возможно, в её детстве, о котором я тоже мало что слышал. Она вообще не любила говорить о прошлом. Но с малых лет я твердо усвоил – вода таит в себе опасность.

Я не хотел обижать Серёгу. Он по-своему старался для меня, пытался отвлечь от черных мыслей, вернуть к жизни, и я был благодарен ему, хотя и не испытывал особого восторга от поездки в деревню. Но озеро заинтриговало меня, не само озеро, конечно (что я, озёр никогда не видел?), а связанная с ним история, овеянная тайной. Я почувствовал неодолимое желание увидеть своими глазами и даже искупаться в его водах, словно бы они могли смыть и растворить в себе все мои несчастья. Возможно, это глупые мысли. Детский страх воды, привитый матерью, всё ещё гнездился в моей голове, но я твердо решил, что если преодолею его, смогу излечиться от душевных страданий.

Серега истопил баню, пояснив, что перед походом нужно хорошенько расслабиться, отдохнуть и выспаться. Заварил какие-то травы, достал из шкафа банку душистого мёда. Велел выпить горьковатого травяного чаю и съесть ложку мёда, а таблетку на ночь не принимать. Про себя я подумал, что без лекарств давно уже не сплю, но не стал спорить с другом. К своему удивлению, после бани и выпитого с мёдом чая я заснул как убитый.

Впервые за долгое время я видел сон. Передо мной гладью стелилось озеро, такое великое, что и краёв не видать. Над озером призрачной дымкой клубился туман, я слышал звенящие колокольчики девичьих голосов, которые манили меня к себе:

"Иди! – звали они, их серебристый смех звенел в моей голове, и сердце тоскливо заныло, защемило. – Иди к нам!"

Во сне я пошёл к воде и ступни мои коснулись её кромки, по телу побежали мурашки, я вздрогнул и проснулся. За окном занимался рассвет. Единственный на всю деревню старый петух заголосил, приветствуя новый день. Во мне закипала злоба на дурную птицу, прервавшую сладкую грёзу своим противным криком. Я приподнялся, опершись на локти, взглянул на тахту и убедился, что Серёга еще спит. Снова опрокинулся на подушку, закрыл глаза и стал припоминать сон. Мне хотелось, чтобы он продолжался, и усилием воли я стал погружать себя в сновидение. Представил, как захожу в озерную воду и плыву туда, где слышал голоса и смех. Туман вокруг меня сгущается, становится плотным и тягучим словно молочный ликёр. Я вдыхаю его. Он точно сладкий яд проникает в каждую клеточку моего тела, делает меня слабым, безвольным, пьяным.

– Очнись! – слышу я.

Открываю глаза. Серёга трясет меня за плечо и кричит. Я вижу его встревоженное лицо.

– Ты как?

– Всё в порядке, – смущенно отвечаю я, – вроде бы только на минутку глаза прикрыл.

– Да, уж! Проснулся, а ты лежишь как мертвец в гробу. Лицо бледное, руки скрещены на груди.

– Извини, если напугал. Спал действительно как убитый. Давно такого крепкого сна у меня не было.

Я улыбнулся, Серёга тоже повеселел и напряжение как-то спало. Мы позавтракали и отправились в путь.

*****

Грунтовая дорога, местами заросшая высокой травой, которую никто не косил, вела нас прочь из деревни. Мы прошли мимо заколоченных домов, старого кладбища, притаившегося на краю деревни, спустились к реке, лениво перекатывающей волны. У реки дорога заканчивалась и начиналась узенькая тропинка, ведущая в сосновый бор.

Войдя в лес, мы точно в сказку попали, очутившись под сенью вековых сосен, пушистыми кронами заслоняющих небо. Пахло согретой солнцем смолой, теплой древесной корой и хвоей. Под ногами хрустели старые пожелтевшие иголки, веточки и пустые шишки. Сосны стояли упругие, вытянутые, звонкие словно струны.

Сосновый бор скоро закончился, и мы очутились в поле. Здесь тропинка вовсе терялась. Приходилось самим прокладывать дорогу среди травы и кустарника. Уже через два часа я совершенно выбился из сил и запросил о привале. Серёга, между тем, чувствовал себя отлично, и, казалось, ничуть не устал. Он не стал возражать, видя мое раскрасневшееся, залитое потом лицо. Мы нашли место для отдыха, скинули рюкзаки и решили перекусить припасенной едой.

"К вечеру дойдем", – пояснил Серёга, задумчиво посмотрев на солнце, которое неумолимо катилось к закату.

Мы съели бутерброды, выпили сладкого чаю из термоса и снова засобирались в путь. Я чувствовал себя совершенно измотанным и обессилившим, но виду старался не подавать. Не хотел своим нытьем расстраивать друга, который ради меня потащился черт знает куда. Взвалил на плечи рюкзак, стиснул зубы и поплелся следом за ним.

Наконец, проклятое поле закончилось. Мы снова вошли в лес. Это был уже не сказочный сосновый бор, а какая-то жуткая непролазная чаща. Земля под ногами сплошь покрыта зеленым мхом, он разросся буквально всюду: на камнях, деревьях. В лесу было темно и сыро, пахло плесенью, влажной древесной корой и прелыми листьями. Идти стало еще сложнее: ветки хлестали по лицу, норовя вышибить глаза, острые сучья цеплялись за одежду, вокруг летали и ползали разные твари.

Что-то шлепнулось с ветки прямо на голову и закатилось за шиворот. Я завопил от ужаса и взмахнул руками, стараясь стряхнуть с себя гнусную тварь. Мне почудилось, что это змея, которая поджидала меня в листве, коварно свернувшись клубком. Сейчас она вонзит свои острые зубы, отравленные ядом, в мою тощую шею и я умру в страшных муках. Серёга лишь покачал головой, сунул за шиворот руку и извлёк еловую шишку. Мне стало стыдно. Хорошо, что в сумраке леса не видно было, что я покраснел как рак.

Когда я совершенно сник от усталости и пережитого ужаса, лес внезапно закончился. Серёга остановился как вкопанный, скинув тяжелый рюкзак, и уставился куда-то вдаль. Я последовал его примеру, сбросил свою ношу и обомлел. Передо мной гладью стелилось лесное озеро, огромное, что и краёв не видать. Казалось, что солнце, которое уже наполовину скрылось за горизонтом, тонуло в нем, окрашивая воду в цвет крови. Это было безумно красиво и одновременно жутко.

Широкий берег был покрыт песком и галькой. Водоем окружали заросли камыша, приятно шелестевшего при дуновении ветерка. Он словно шептал о чем-то своем, убаюкивал, успокаивал. Поверхность озера зеленым ковром покрывали листья кувшинки. Цветов уже видно не было, они скрылись в толще воды, сомкнув белые нежные лепестки.

Усталость мою как рукой сняло. Я уже хотел было скинуть с себя одежду и нырнуть в воду, насладиться её прохладной прелестью как это было в моём сне, но друг остановил меня.

"Погоди, – сказал он, – надо поставить палатки, пока совсем ещё не стемнело. А купаться лучше при свете дня".

Я счел его слова разумными, и мы приступили к обустройству ночлега. Разобрали палатки, установили их. Серёга принялся разводить костер, а я решил собрать сухие ветки для поддержания огня. Комары стали одолевать нас, полчищами выбираясь из лесного сумрака. Тут я вспомнил про репеллент, достал баллончик из рюкзака и обработал аэрозолем себя и Серёгу. Теперь кровососы сторонились нас, обиженно жужжали, но не решались пойти в наступление. Я с облегчением вздохнул и взялся за поиски. Включив фонарик, принялся шерстить подлесок. Нашел несколько крупных веток и поволок их к нашему очагу. К тому времени костер уже разгорелся, затрещали сухие поленья, потянуло дымом. Я подбросил хвороста в костер, и он разошелся в полную силу.

Теперь, когда палатки были разложены, костер разожжен, можно было подумать об ужине. Решили не мудрить и разогрели консервированную гречку с тушенкой. Потом пили чай с травами и смотрели на озеро, раскинувшееся перед нами словно застывший кадр из фантастического фильма. Где-то в кромешной тьме ухала сова, похрустывали ветки, чьи-то тени тянулись из леса. Настроение создалось соответствующее.

– Тут просто нереально! Спасибо тебе, что вытащил меня! – искренне воскликнул я.

Оказаться в таком волшебном месте после серой больничной палаты действительно казалось мне сродни чуду.

– Да, брось ты! – великодушно отмахнулся Серёга.

– Ты, наверное, ребенком часто бывал здесь? – спросил я.

Костер, да и обстановка в целом располагали к беседе, и я решился на вопрос о его прошлом.

– Не так часто, с отцом пару раз ловили рыбу, – уклончиво ответил он.

– И что же? Оно действительно такое глубокое, что можно утонуть? – задал я откровенно глупый вопрос.

– Утонуть можно и в тазу, если уж совсем не повезет, – ответил он.

– Да, но в тазу люди не исчезают бесследно.

Я отчаянно старался вывести Серёгу на интересующую меня тему, а он мастерски прикидывался шлангом.

– Видишь ли, – начал он издалека, – старожилы говорят, что озеро … как бы это сказать… с двойным дном что-ли или двойная жизнь у него.

– Как это? – глаза у меня вспыхнули.

– Вроде как днём оно обычное. Ну, озеро как озеро. Купайся, рыбу лови, всё нипочём будет. А вот ночью… – он помолчал задумчиво, сделав из кружки большой глоток.

Меня прямо так и распирало от любопытства, а Серёга как нарочно тянул кота за хвост.

– Так вот, – продолжил мой друг, – ночью оно будто оживает. Дух озера просыпается и принимает обличье человека или животного, появляется из воды, а с ним его дочери выходят из озерных глубин. И тут уж берегись!

– Да, ну? – засомневался я.

– Такова местная легенда. Ночью дочери духа лесного озера могут утянуть незадачливого рыбака или купальщика к себе, только его и видели. Поэтому после захода солнца никто здесь не купается, не ловит рыбу и вообще старается близко к этому месту не подходить без особой надобности.

Я, конечно, не верил в сказки, но немного напрягся.

– Мы здесь без особой надобности. Нас они тоже утянут? – осторожно спросил я.

– Ты же, надеюсь, не собираешься ночью в воду лезть? – Серёга пристально посмотрел на меня.

– Нет, конечно. Воздержусь, пожалуй.

– Ну, тогда и бояться нечего! – улыбнулся он. – А завтра и порыбачим, и накупаемся вдоволь.

Он замолчал, уставившись себе под ноги, подумал, а потом сказал вдруг:

– Что бы ты ни услышал ночью – из палатки не выходи!

Сначала я решил, что он шутит. Сейчас вот улыбнется, обнажив белые зубы, и скажет, что я попался. Но Серёга ничего такого не сказал. Он был серьёзен и строг, ни один мускул не дрогнул на его лице.

– Что ты имеешь в виду?

– Всё что угодно, – уклончиво пояснил он, – просто не выходи и всё.

– А если я захочу в туалет или ещё чего-нибудь?

– Буди меня.

Наши палатки стояли радом. При желании соседа можно было разбудить громко сказанным словом или, в крайнем случае, даже толкнуть в бок. Но мне это предложение показалось странным. Что я, маленький что-ли? Ну, чего мне боятся? Медведь разве что из лесу выйдет или волк какой? Ну, тут уж и Серёга не поможет. А про озерных духов вообще смешно слушать. Но друг больше ничего объяснять не стал. Он зевнул и сказал, что пора на боковую.

"Ты ложись и гаси фонарь, – сказал мне Серёга, когда мы закончили чистить зубы, – а я затушу костер и тоже спать пойду".

Я согласился и полез в палатку, улегся там поудобнее, выключил фонарь и наблюдал сквозь ткань палатки за тем, как движется Серёгин силуэт. Он возился с костром, потом зачем-то направил фонарь на озеро и долго смотрел в воду, а после ушел к себе. Скоро всё стихло, друг мой, видимо, уснул.

"Устал с дороги, – подумал я. – Вырубился моментально, а я вот не сплю".

Таблетку на ночь я принимать не стал. Серёга не велел. Да я и сам для себя решил, что без таблеток чувствую себя самим собой, а не так, словно мной управляют неведомые силы, синтезированные фарминдустрией. Но сегодня сон не сразу пришёл ко мне. Я всё думал об озере, об озерных духах, про которых рассказывал Серёга. Мысли мои текли, как река, остановить их было трудно. Они уносили меня, словно набежавшие на берег волны, и затягивали в пучину. Я почувствовал, что отключаюсь, тело рефлекторно дернулось, потом я провалился в сон окончательно.

*****

Сквозь сон я совершенно явственно ощутил чье-то присутствие.В палатке кто-то был. Я не мог открыть глаза и пошевелиться. Меня словно парализовало. Я читал про сонный паралич и сам не раз переживал такое состояние, но это был не тот случай. Я всё слышал как наяву, ощущал запахи. Но при этом понимал, что сплю.

В палатке стало холодно и сыро, я промерз буквально до костей. Точно помню, что послушавшись дружеского совета, оделся тепло, но сейчас почему-то оказался совершенно голым. Я дрожал и одновременно покрывался липким потом, а тело сковал вовсе не сонный паралич, а ужас. Я был так напуган, что со страху не мог поднять веки, не знал, что увижу перед собой: какую-то мерзкую тварь, выползшую из илистой мглы и забравшуюся ко мне в палатку или ещё кого.

"Господи, – думал я, – да ведь это может быть маленький зверёк, пришедший на запах еды. А я вообразил себе невесть что. Фантазия у меня всегда была буйная. Тогда почему же я голый?"

На этот вопрос, заданный самому себе, ответить было сложно. Но скоро необходимость отвечать отпала сама собой. Я услышал голос. Её голос. И тут же мои глаза открылись.

– Света?

Она лежала рядом со мной. Обнаженная, белокожая, красивая. В палатке было светло. Не так как днём, а так, словно что-то огромное освещает темноту снаружи. Я видел её лицо, залитое призрачным светом. Близко, как раньше, когда она была…

– Света! – снова воскликнул я, покрывая её поцелуями. – Ты жива! Как это возможно?

Света улыбнулась, обнажив ряд ровных фарфорово-белых зубов. Улыбка её вышла неестественной, натянутой, словно она и не рада была меня видеть. А я был рад. Очень рад. Тело моё отзывалось на её прикосновения. Я уже не мёрз, а горел, будто в лихорадке, сходя с ума от желания. Я хотел её так, как никогда не хотел до этого.

Она остановила меня, прижав холодный палец к моим губам.

– Пойдем, – глухо сказала она, встала и протянула мне руку, ледяную и бледную.

Я словно завороженный забыл обо всём и пошел следом за ней. Мы вышли из палатки, держась за руки, будто никогда не расставались. Я увидел, что над озером сияет огромная луна, изливающая серебро в воду, от чего озеро наполняется волшебным светом. Небо, черное и бездонное, поглотило все звезды, и луна на фоне черного бархата небес казалась неестественно яркой и большой.

Обнаженные, залитые лунным светом, мы шли по берегу. Камыши зашелестели, когда Света коснулась их рукой. Я увидел, что мы здесь не одни. Из озерной мглы поднимались белые фигуры. Послышался звонкий смех и плеск воды. К берегу приближались девичьи головки, украшенные цветочными венками. Света поприветствовала подплывающих девушек смехом и прокричала:

" Сюда, сестры мои! Он здесь!"

Я почувствовал себя неловко. Совершенно незнакомые девушки плывут сюда, а я стою абсолютно голый. И потом, какие сестры? У Светы не было ни сестер, ни братьев. Я как-то сник и весь съёжился, но Света как будто не заметила ничего. Зашла в воду и увлекла меня за собой. Я безвольно шел за ней, погружаясь в светящееся, переливающееся серебром озеро. Ноги уже не чувствовали дна и я поплыл, хотя плавать никогда не умел. Но, как бы то ни было, Света плыла и я плыл за ней.

Вскоре девушки, украшенные венками, окружили нас плотным кольцом и запели. Они пели какую-то заунывную песню на непонятном мне языке. Они пели и кружили вокруг нас, а Света улыбалась той же жутковатой улыбкой.

– Ты мой суженый, – сказала она и продемонстрировала колечко на правой руке.

– Да, – неуверенно проговорил я.

– Мы теперь всегда будем вместе, – продолжала она, улыбаясь.

Девушки тем временем запели ещё громче. Звучание их голосов раздражало.

– Да, – опять повторил я, совершенно утратив чувство реальности.

Она скрылась под водой, не сводя с меня остекленевшего взгляда. А я остался один в окружении жутких тварей. Да, это были уже не девушки. Вместо них появились какие-то пучеглазые существа с рыбьими головами, мертвыми помутневшими глазами, пучками спутанных волос, на которых громоздились венки из давно увядших цветов. Пасти их оскалились, обнажив острые мелкие зубы. Они хохотали, содрогаясь от смеха.

Страх накатывал на меня волнами. Я хватал воздух ртом, чувствуя, что задыхаюсь, а твари хохотали всё громче. Гогот этих чудовищ перешёл в ужасный рёв. Перед глазами замелькали их отвратительные рожи с разверзнутыми пастями и вывалившимися длинными языками. Я поймал себя на мысли, что сейчас мой череп разлетится на мелкие осколки или я сойду с ума, если это не прекратится.

Как только я об этом подумал, всё исчезло. Твари с рыбьими головами пропали, словно их и не было. Я остался один в окружении листьев кувшинки. Над озером сгущался непонятно откуда взявшийся туман. Он прибывал так быстро, что скоро полностью скрыл очертания берега и я не мог сообразить, откуда приплыл.

Я вспомнил, что всё это мне уже снилось, а может быть я и сейчас сплю. О, как бы я хотел, чтобы это было правдой! Я ощутил себя совершенно больным, психически неполноценным человеком, который не может отличить сон от реальности. Всё в голове моей перепуталось, границы яви и фантазии стерлись. Мне вдруг захотелось обратно в больницу, в свою серенькую палату, на коечку в углу, где я коротал однообразные дни. Тогда я хотя бы не боялся и почти не страдал, находясь в полубессознательном состоянии. Зачем я только полез в воду? Ведь мама меня предупреждала…

"Мама, мамочка! Она знала, что так всё и закончится! – горько подумал я. – Но откуда, откуда она могла знать?"

Вдруг из глубины озера поднялись большие пузыри, вода вспенилась и на поверхность вынырнула чья-то голова.

– Света? – обрадовался я.

Но это была не Света. Это вообще был не человек. Во всяком случае, не живой человек. Существо вынырнуло, схватило меня за горло ледяными цепкими пальцами, сдавило его и потянуло моё тело на дно. В последние секунды жизни я созерцал подводный мир, который обещал стать моим домом, моей вечной обителью.

Озерный дух тащил меня за собой, вниз, в глубину, во мрак. Его лицо (если можно так выразиться) стояло передо мной. Мы смотрели друг на друга, не отрываясь, словно не виделись тысячу лет и ужасно соскучились. Его мертвенно-серая кожа, покрытая чешуей, глаза навыкате с черными точками зрачков, тонкие бледные губы, растянутые в кривую улыбку – всё это и сейчас стоит перед моим внутренним взором. Я видел, как ускользает свет, оставшийся ярким пятном наверху, а внизу меня ждали холод и мгла.

Тонкие губы существа заколыхались, будто оно что-то хотело сказать мне, что-то похожее на слово «прости», но я невеликий чтец по губам, а потому могу ошибаться. Да и с чего бы озерному духу просить у меня прощения?

На всякий случай я тоже мысленно попросил прощения у мамы, у Серёги, который наверняка расстроится, узнав о моей нелепой гибели, и приготовился умирать. Но существо вдруг разжало пальцы и отпустило моё несчастное горло. Я в недоумении посмотрел на него, а оно лишь толкнуло меня наверх и отвернулось. Я понял, что он (всё-таки это был он) дарует мне жизнь, отпускает меня на волю и рванул наверх, собрав последние силы. Свет приближался ко мне, тьма отступала, но я чувствовал, что не успею, не вытяну, не смогу. Сознание помутнело, я отключился, так и не добравшись до поверхности.

*****

Я закашлялся. Вода изливалась из легких, носа, ушей, меня рвало пахнущей илом мутной жижей. Когда поток, наконец, иссяк, я откинулся на спину и уставился в небо. Как же рад я был снова увидеть небо, уже светлеющее, наполняющееся розовым золотом восходящего солнца. Как же приятно было снова вдыхать этот воздух, пахнущий прелой травой и мокрыми камнями, несмотря на дикую боль в истерзанных легких. Горло распухло и першило, но я всё равно был счастлив. Я вообще не помнил себя таким счастливым, словно бы до этого момента не жил, а спал и видел мутноватый сон про жизнь.

– Как ты? – услышал я голос Серёги.

Я, наконец, заметил его, сидящего неподалёку, сгорбленного, с поджатыми к груди коленями, в промокшей насквозь одежде.

– Что случилось? – с искренним недоумением спросил я.

– Ты тонул, – коротко ответил он.

– Тонул? Но как я оказался в воде? Почему я голый? Я ничего не помню.

Я судорожно рылся в своей голове, припоминая обрывки сна. Света, девушки в венках, какое-то чудовище, тянущее меня на дно. Всё это мне снилось. Но неужели я еще и хожу во сне?

– Я еле откачал тебя, – Серёгин голос вернул меня из размышлений в реальность. – У тебя сердце остановилось.

"Стало быть, я умер? – подумал я. – Умер и вернулся из небытия. Вырвался из лап смерти!"

Я осторожно встал. Кружилась голова, меня шатало, но я смог добраться до палатки, достал из рюкзака припрятанную пачку сигарет. Сел на поваленное сухое дерево, лежащее на берегу (прямо так, в чём мать родила) и закурил.

Курить я начал после гибели Светы. В больнице не курил, не мог. По утрам мучила тошнота, днём нужно было просить санитаров, чтобы выдали курево и я постепенно отвык, переломался. А сейчас захотелось снова. Рука, сжимающая сигарету, нервно подрагивала. Едкий дым впивался в больные легкие, в распухшее изнутри горло, по щекам текли слёзы, но я продолжал затягиваться и глубоко вдыхать.

Серёга молчал, сидел на берегу, задумчиво пересыпая мелкий белый песочек из одной ладони в другую. Он не бранил меня, не укорял за то, что я полез в воду, но его молчание было хуже всяких укоров. Уж лучше б вскочил, накричал, ударил, но только не это молчание. Он, верно, решил, что я совсем сбрендил. Хожу во сне и ничего не помню. А может быть, он считает меня самоубийцей? Думает, что я нарочно сиганул ночью в озеро, чтобы покончить с бренным существованием? Эх, Серёга, если б ты только знал!

Но Серёга ничего знать не мог. Он мирно спал в палатке, уверенный в том, что его лучший друг тоже спит и не делает глупостей. Как же рассказать ему про Свету, заманившую меня в озеро? Серёга, материалист до мозга костей, не поверит в этот бред сумасшедшего. Не поверит и окончательно убедится в моём безумии, если до этого и питал какие-то надежды.

– Ты видел его? – вдруг спросил Серёга.

– Кого? – удивился я.

– Озерного духа.

Я не поверил своим ушам. Но оснований думать, что Серёга разыгрывает меня не было. Всё-таки ситуация не располагала к шуткам. Вид у него был серьёзный и даже немного испуганный.

– Да, – сдавленно ответил я.

– Я тоже его видел.

– Он отпустил меня! – воскликнул я, воодушевленный его словами.

– Теперь ты свободен. Она больше не твоя невеста.

Сигарета в моей руке неумолимо тлела, а я сидел, открыв рот и выпучив глаза от изумления. В небе что-то громыхнуло, перекатилось и снова обрушилось на нас с грохотом. Полил дождь. Нескончаемым потоком, стеной, будто сверху открыли невидимый шлюз и выплеснули все запасы воды разом. Дождь хлестал по щекам, с глухим звуком барабанил по плоским листьям кувшинки. Озеро покрылось пузырями, забурлило. Вода заливалась в палатки, грозя затопить наши вещи.

Мы не пытались скрыться от этой водной лавины, спрятаться, надеясь остаться сухими. Просто сидели на берегу, прикрыв ладонями головы. Упругие струйки ощутимо шлёпали по лбу, целясь прямиком в глаза. Нам почему-то происходящее показалось смешным. Первым в голос заржал Серёга, я подхватил, вторя ему надрывным, переходящим в рыдания смехом. Мы смеялись и плакали. А дождь смывал наши слезы и уносил их с потоками воды в землю. Со слезами уходили, растворялись наши страхи, тревоги, пережитые кошмары, чтобы никогда больше не возвращаться.

Глава 2

За некоторое время до описанных событий…

Сергей переминался с ноги на ногу в ожидании встречи с другом. Он побеседовал с Петром Игоревичем, лечащим врачом Никиты, обсудил с ним его состояние и прогноз течения болезни.

Петр Игоревич считал, что причиной заболевания стал пережитый стресс, вызванный трагической гибелью невесты. Ну, это и ежу понятно, как любил говорить Серёжин отец, человек простой, далёкий от медицины. Самого Сергея новость о смерти Светы потрясла не меньше, чем Никиту. Поначалу он даже отказывался верить. Света всегда ему нравилась. Очаровательная, умная и очень добрая. Не девушка, а мечта. Если бы не друг, в которого Света влюбилась сразу и бесповоротно, Сергей и сам бы приударил за ней. Но дружба – это святое.

С друзьями у Серёги всегда было туго. В деревне, где он родился, дружить с сыном ведьмы считалось за гранью добра и зла. Это сейчас, соприкоснувшись с тайнами человеческой психики, изучив семейную историю вдоль и поперёк, Сергей понимал, что мама была больна. Но когда он был ребёнком, в их деревне никто и слыхом не слыхивал про психические заболевания, не говоря о том, чтобы их лечить.

Бесноватая, ведьма, невеста дьявола – каких только чудных прозвищ не давали матери жители деревни. Травили, плевали в след, обижали. А уж если кто захворает или мор нападет на скот, того и гляди убьют. Отец увез мать от греха в деревеньку поменьше, ту, что за рекой, рядом со сказочным сосновым бором. То была небольшая, богом забытая деревенька. Мама тогда была уже совсем плоха. Часто плакала и чего-то боялась. Говорила, что слышит голоса, которые рассказывают ей ужасные вещи, не дают спать по ночам и заставляют сделать плохое, богопротивное дело. И мама не устояла, сделала.

Отец вынимал её из петли два раза. Плакал, просил, уговаривал, бранил, но всё без толку. Сергей часто думал о том, почему отец ничего не делал, не спасал её. Глубоко в душе он винил отца, хоть словом ни разу не упрекнул. Он видел, как тот страдает и мучается, как мужественно несет свой крест. Отец так и говорил:

"Настенька – мой крест, мы с ней навсегда связаны, и в горе, и в радости, и в здравии, и болезни, пока смерть не разлучит нас".

Как спасти мать, Сергей тогда и сам не понимал. Отправить её в город на лечение в психиатрическую больницу никому просто не приходило в голову. Отец никогда на такое и не согласился бы. Отдать Настеньку на растерзание палачам в белых халатах? Не бывать этому!

Так и жили. Временами даже неплохо. После приступов мать отходила, становилась самой собой. Занималась хозяйством, улыбалась, играла с сыном. В такие моменты ему казалось, что всё позади, болезнь отступила и больше уже не вернется. Но она всегда возвращалась. С полей начинал сходить снег, на реке бугрился и трещал лёд, а мать делалась странной. Не улыбалась уж больше, подолгу смотрела в окно, не замечая никого вокруг. Не мыла и не расчесывала длинные светлые волосы, не готовила еду, не прибиралась в доме. Потом приходили они. Голоса – так она их называла – нашептывали, пугали, говорили, что убьют сына и мужа, если она не сделает то, чего они хотят. Тут уж отец не спускал глаз с безумной Настеньки, стерёг её денно и нощно, ходил по пятам. Раз за разом отвоёвывал любимую у тёмных сил, вырывал из лап смерти.

Но однажды не уследил. В лесном хозяйстве, где трудился отец, случился большой пожар. Он уехал в ту деревню, из которой когда-то увез любимую жену, и не возвращался три дня. Пожар, бушевавший в тех краях, тушили всем миром, бросить всё и сбежать отец не мог.

Тринадцатилетний мальчик остался присматривать за матерью. Стояло жаркое сухое лето. Давно не было дождя, и природа раскалилась так, что трава пожухла, пожелтела, словно поздней осенью. В летнюю пору приступов у матери не случалось. Но в этот раз всё пошло по иному сценарию. Словно тёмные силы, сидевшие в ней, только и ждали, когда отец уедет от них подальше. Знали, что мальчишка не справится, подведёт. Так и случилось.

Он готов и сейчас поклясться, что мать была совершенно нормальной. Улыбалась с утра, шутила. Напекла его любимых блинчиков с ягодами. Он весь перемазался, увлеченный поеданием блинов, а мама смеялась. После завтрака пошёл на рыбалку. Не надо было идти, чувствовал, что не надо, но пошёл. На часок всего, речка-то рядом. Что может случиться? Когда вернулся, матери нигде не было. Внутри всё похолодело.

"Опоздал, опоздал!" – пульсировало в висках.

Он осмотрел дом, заглянул в подпол и даже под лавки, как будто в прятки играл. А нашёл её в бане уже мёртвой. Так и сроднился Сергей с мыслью, что опоздал, подвел и мать, и отца. Хотел уйти вслед за ней, да отца пожалел. Ему одному не выжить.

"Мир наш не такой, каким кажется, – сказывал Серёжин отец. – Мы не можем видеть и слышать многих вещей, которые существуют. А мама твоя могла. Слышала их. У неё был дар. Хотя по мне, никакой это не дар, а проклятье. Бабка её, Эльвира, тоже проклятая была. Влюбилась она в какого-то заезжего мужичка и понесла от него, а того и след простыл. Деревенские косо глядели на Эльвиру, а когда мор в деревне начался, обвинили её. Мол, накликала она гнев божий на жителей своими грешными делами.

Утопилась Эля в озере со стыда и страха, не вынесла упрёков и гонений, рассудком помутилась. Говорила, что должна сотворить богопротивное дело, иначе сына её заберут злые духи, которые поселились в ней. Бедняжка, видно, и сама поверила в то, что ей так долго внушали окружающие. Самоубийство, сынок, большой грех. Самоубийц не отпевают, а раньше даже не хоронили на общем кладбище".

Серёга вспоминал отцовские слова и думал, как бывают жестоки люди. Стоит раз оступиться – заклюют, растопчут. Нравы сейчас не такие суровые, но древний инстинкт так и живет в нас, укоренившись глубоко в подсознании: быть не таким, как все опасно.

Мать его, Настенька, да и сам он, всю жизнь слыли белыми воронами. Их обходили стороной, не звали на праздники, отводили глаза при встрече, словно страшась заразиться сумасшествием. Сергей жалел себя, мать и отца, и профессию выбрал такую неслучайно. Он решил, что должен помогать людям, попавшим в беду. Тем, чей близкий человек превращается в чуждое, пугающее существо, имя которому – Безумие.

Теперь, когда такая беда случилась с единственным другом, он не мог остаться в стороне. Как только вернулся из деревни и узнал о случившемся, сразу же поехал к Никите, навестил в больнице. Друг пребывал в состоянии овоща. Не реагировал на внешние стимулы, не отвечал на вопросы, сидел целыми днями, уставившись в одну точку.

Петр Игоревич объяснил такое состояние вынужденными мерами. Никита проявлял аутоагрессию, которую сложно было контролировать. Мол, не хотел жить без Светы, остро переживал её гибель. Сергею не в чем было упрекнуть врача. Петр Игоревич опытный психиатр, лечение назначил в соответствии с протоколом, но внешний вид и поведение друга удручали. Вероятно, когда-нибудь Никита поправится и станет собой прежним, но вот только когда это случится Петр Игоревич сказать не мог. Сергей любил друга. Ранимого, по-детски трепетного, романтичного паренька с отзывчивой душой. Теперь же это был совсем другой человек: угрюмый, мрачный и потерянный. Видеть его таким было невыносимо.

Чувствительные люди воспринимают мир острее, их психика как тонко настроенный музыкальный инструмент нуждается в бережном обращении. Сильные переживания могут выбивать из колеи, разрушать опору под ногами, заставлять чувствовать одиночество и бессмысленность бытия. Всё это так! Никита, любивший Свету больше жизни, вероятно, мог решиться на отчаянный шаг. Но задушить себя собственными руками – это уж слишком. Какой-то странный способ расстаться с жизнью, как будто не убить себя хотел, а наказать. Вот только за что? За что мог наказывать себя человек, который и мухи никогда не обидел?

*****

"Анна Петровна, я к вам по делу!" – Сергей решил, что не будет ходить вокруг да около и прямо скажет о цели своего визита.

Нужно сразу привести собеседника в замешательство, чтобы пробить стену, которую люди сооружают, когда хотят что-то скрыть. Захочет ли Анна Петровна скрывать необходимую ему информацию – не известно. Одно ясно: речь пойдет о семейной тайне. О вещах, которые не принято рассказывать первому встречному.

Конечно, Сергей не был первым встречным. Он был близким другом её сына, но с самой Анной Петровной они виделись всего несколько раз, да и то вскользь. Перекинулись общими фразами, когда она приезжала навестить Никиту.

"Ну, хорошо, – размышлял Сергей, – а дальше-то что? Сказать ей, что хочу помочь другу? Но чем я могу ему помочь? Я ведь даже не врач ещё".

Он направился к дому Анны Петровны, а пока шел, пытался выстроить в голове стратегию разговора. Раскладывая по полочкам факты, собранные им за последние дни, Сергей пришел к выводу, что близок решению головоломки, в которой не хватало лишь нескольких частей.

Петр Игоревич считал, что суицидальные наклонности Никита унаследовал от отца. Известно, что семейным сценариям противостоять сложно. Они словно врастают в подсознание и руководят жизнью человека исподволь.

Выяснилось, что отец Никиты (которого тот почти не помнил) покончил жизнь самоубийством. Утопился в озере. Вот так сюрприз. Но это еще не всё. Отец его – широко известный в узких кругах человек, местная знаменитость. Об этом Сергею поведала миленькая и очень словоохотливая медсестричка Тамара.

– Отец Никиты твоего, – сказала Тамара, кокетливо улыбаясь, – местный авторитет. Это они сейчас все бизнесменами прикидываются, чтобы скрыть криминальное прошлое. Был у нас такой криминальный авторитет по кличке Счастливчик. Счастливчик он потому, что заговоренный был. Ни что его не брало. Времена слыхал, наверное, какие были. А он ничего, всех конкурентов пережил, врагов одолел. Разбогател, естественно. А потом вдруг изменила ему удача. Разом потерял всё, что нажито непосильным трудом и утопился.

– А, может, убили его? – спросил Сергей.

Тамара пожала плечами.

– Не знаю. Только люди у нас говорили, что тот, кто с нечистым свяжется, всё равно от него не уйдёт. Рано или поздно долг отдавать придется.

"Ну вот, приехали!" – с тоской подумал он.

Но с Тамарой своими мыслями делиться не стал. Больше она ничего и не знала. Одни сплетни, да домыслы.

*****

– Анна Петровна! Я к вам по делу!

– Серёжа? – опешила Анна Петровна, но пригласила его в квартиру.

– Был я у Никиты сегодня, – продолжил он, по-хозяйски располагаясь на кухне.

Анна Петровна засуетилась, включила чайник, открыла холодильник в поисках угощений.

– Да вы садитесь, Анна Петровна, – заявил Сергей тоном, не терпящим возражений.

Мать Никиты так и присела от удивления на рядом стоящий табурет.

– Что-то с Никитой? – упавшим голосом спросила она.

– Без изменений.

Мать понимающе кивнула и вздохнула с некоторым облегчением.

– Анна Петровна, скажите, отец Никиты действительно покончил с собой?

Лицо её побледнело, вытянулось, глаза сверкнули и тут же погасли.

– Кто тебе сказал? – вяло проговорила она. А потом, подумав, добавила, – хотя, это не важно.

Она встала, вынула из шкафчика кружки и большой пузатый заварник. Сергей понял, что разговор предстоит долгий.

– Я расскажу тебе. Всё, что знаю. Вижу, что не из праздного любопытства спрашиваешь.

Она залила крупные черные листья кипятком и накрыла заварник полотенцем.

– Андреем его звали, отца Никиты. Он бросил нас, когда Никитка маленьким был. Ушёл к другой женщине, жениться на ней хотел. Выгнал меня с сыном из дома и всё имущество отобрал. Стал злым и жестоким, словно вселился в него кто. Я во всякое такое не верила, но люди говорили, будто он с нечистой силой знался. Вот и поплатился. Сам ли утонул или помог кто, мне не известно. Тело так и не нашли. Следователь, который дело вёл, сказал мне, что все счета, принадлежавшие мужу, пусты, имущество его, дом, машины и прочее переписаны на других людей. Спрашивал меня, не знаю ли я чего, может, кто его шантажировал или угрожал. А я-то откуда могла знать? Сказала лишь, что жениться он собирался на какой-то девице. Там, мол, и ищите. Но они так ничего и не нашли. Как будто в воду канули и сам он, и невеста его, – она помолчала, наморщила лоб будто старясь вспомнить что-то и продолжила, – я молодая была, совсем девчонка, когда его встретила. Не задумывалась, откуда у него столько денег. Радовалась, что жениха себе красивого и богатого нашла. Не понимала, что грехи его на сына ложатся.

Она заплакала. Слёзы потекли по лицу и, словно стыдясь, она утирала их краешком фартука. Сергей почувствовал себя неловко, спохватился, вскочил и стал разливать чай по кружкам.

– Выпейте чаю, Анна Петровна. Всё будет хорошо! – сказал он первое, что пришло в голову.

Заезженная фраза, которую говорят всем плачущим.

– Мы обязательно что-нибудь придумаем! – добавил Сергей после недолгой паузы.

– Что тут придумаешь? – рыдала Анна Петровна. – Это расплата! Расплата за грехи!

*****

В багажнике пахло пылью и потом. Андрей лежал, скрючившись в тесном плену. Руки и ноги были связаны, рот залеплен скотчем. Он пытался понять, куда его везут. Автомобиль резко подпрыгнул на кочке и повернул, судя по звуку, на проселочную дорогу. Пленник стукнулся головой о крышку багажника и замычал. Под колесами шелестел гравий, мелкие камешки отскакивали от шин и звонко постукивали о колесные арки. Резко надавив на тормоз, водитель сбросил скорость и свернул в лес. Какое-то время машина ехала по узкой лесной дороге, раскачиваясь на кочках и ухабах. Андрей болтался в багажнике как тряпичная кукла, натыкаясь на жесткие стенки и морщась от боли.

Теперь он догадывался, куда и зачем его везут. Похоже, на этот раз Фортуна отвернула от него свое капризное личико. Эти невежливые люди перехватили его прямо на дороге в аэропорт. Счастливчик был уже близок к своей мечте, но в последний момент, когда он расслабился и выдохнул, в зеркале заднего вида показался огромный черный джип, похожий на катафалк. Настигнув свою жертву, преследователи преградили путь катафалком, выволокли его из машины и сунули в багажник джипа, предусмотрительно связав руки и заклеив рот.

Андрей шарил взглядом в темноте, пытаясь отыскать хоть что-нибудь, чем можно перерезать верёвку. Но багажник был абсолютно пуст. В такие моменты принято обращаться к тем, кто сильнее нас и Андрей, отчаявшись окончательно, взмолился:

"Услышь меня! Будь ты хоть сам черт! Я выторгую у тебя свою жизнь за любую цену! Душу готов продать, лишь бы выбраться отсюда!"

Наконец, машина остановилась. Андрей слышал как бандиты, переговариваясь между собой, вышли из неё. Дверь багажника открылась и один из них, похожий на гориллу, грубо схватил пленника за шиворот и швырнул на землю как мешок с картошкой. От боли потемнело в глазах, замелькали жёлтые мушки, в голове что-то противно хрустнуло.

"Нос сломали", – догадался он, тихонько застонав.

Ему было жалко свой красивый прямой нос, которым он всегда гордился. В лунном свете блеснуло лезвие, и похититель, которого пленник мысленно окрестил "гориллой", ловко рассёк веревку, сковывающую руки. Напарник "гориллы", длинный сутулый человек в спортивном костюме, сунул лежащему на земле Андрею в руки лопату.

" Копай!" – грозно скомандовал он.

Андрей и не думал спорить. В серьезности намерений этих товарищей он не сомневался. С такими нельзя договориться, невозможно подкупить. Они свое дело знают и разговоров не любят. Но копать в темноте, довольствуясь бледным светом луны, было глупо. Андрей жестом указал на небо и замычал.

– Чего ты там мычишь? – раздраженно пробубнил "горилла" и сорвал скотч с лица пленника. – Не вздумай орать. Хотя здесь тебя никто не услышит.

Шутка показалась головорезам остроумной, и они громко заржали. Андрей хмуро глядел на своих похитителей.

"Тупые, как пробки, – думал он. – Даром, что силы немерено".

Сам Андрей был тонкокостным и поджарым. Зная свои слабые стороны, он старался брать умом и изворотливостью, которые не раз выручали его из трудных ситуаций.

– Копать темно, времени много уйдет, – сказал он, примериваясь лопатой к участку земли.

– Торопишься побыстрее сдохнуть, – процедил длинный, но фары зажег.

Яркий свет ослепил Андрея, он инстинктивно зажмурился. Через несколько секунд глаза привыкли и пленник смог осмотреться. Они находились на лесной поляне. Дорога, по которой добирались сюда, здесь и заканчивалась. Дальше был густой темный лес, в котором можно было легко затеряться. Андрей терпеливо ковырял землю лопатой с отсутствующим выражением на лице, а в голове его тем временем вырисовывался план побега.

"Надо их как-то отвлечь, – думал он. – Потом я скроюсь в темноте, они меня не догонят".

Он тайком рассматривал своих похитителей, продолжая рыть яму.

"Горилла" явно не марафонец, – размышлял Андрей, – а длинный, судя по тому, сколько он курит, тоже бегун не ахти".

В студенческие годы Андрей занимался легкой атлетикой, и бег по пересеченной местности был ему знаком не понаслышке. Он не сомневался, что сможет удрать от бандитов, если окажется в лесу, но как их отвлечь пока не приходило в голову.

Вдруг в лесной чаще послышался хруст и приглушенный смех. Бандиты от неожиданности замерли. Длинный поспешно погасил фары и затаился, пригрозив Андрею ножом. Пленник же, воспользовавшись ситуацией, бросил лопату и проворно нырнул в черную пасть леса. Бандиты замешкались, не ожидая такой прыти.

Андрей отчаянно продирался сквозь чащу, отчетливо различая звуки погони за спиной. Слышал, как страшно трещат ветки, как чертыхаются преследователи, натыкаясь на них, но бежал всё быстрее и быстрее, словно дикий зверь, удирающий от охотников.

Вдалеке он увидел огоньки и интуитивно направился к ним. Лес начинал редеть и скоро беглец оказался у озера. Заросли камыша заслоняли озерную гладь, а за ними открывался удивительный вид. Над темной водой парили эти маленькие огоньки, которые он приметил. Зрелище заворожило его и заставило на минуту застыть, забыв обо всё на свете.

На берегу он разглядел очертания одинокой фигуры, склонившейся над водой. Это была девушка. Полы ее длинного сарафана утопали в воде, в руке она держала свечу. Девушка сняла с головы венок, сплетенный из луговых трав, бережно положила его на воду. Губы её торопливо шептали не то молитву, не то заговор, она была полностью погружена в это занятие и ничего не замечала вокруг.

Андрей старался двигаться бесшумно как ягуар, подбирающийся к жертве. Но сухая ветка, оказавшаяся под его ногой, громко хрустнула. Девушка подняла голову и, увидев его, выронила свечу. Свеча упала воду и зашипела. Красивое лицо девушки исказилось гримасой страха. Она хотела закричать, но Андрей настиг её, зажал рот, сдавив вырывающийся крик.

"Тише, тише, – умоляюще зашептал он, – они услышат!"

Зашелестел камыш, и Андрею показалась, что преследователи настигли его. Он испуганно озирался, пятясь вглубь озера, увлекая бедняжку за собой. Девушка отчаянно билась, пытаясь освободиться, но его цепкие руки лишь сильнее сжимали её. Всплески воды и шелест камыша оглушали Андрея. В панике он вертел головой, всматриваясь в тусклые тени, бродившие по берегу.

"Тише, тише!" – повторял он как безумный.

Скоро она перестала биться и замерла. Андрей понял, что погони больше нет и вспомнил про бедную девушку. Он вынес её из воды и бережно положил на берег. Она была холодна и молчалива.

" Эй, ты жива?" – позвал он.

Андрей похлопал её по бледным щекам, потряс за плечи. Он ещё до конца не осознал весь ужас содеянного, а потому надеялся вернуть её к жизни. Но холодны были руки её, неподвижен взгляд, платье потемнело от ила и прилипло к мокрому телу, волосы, словно мертвые змеи, обвили белую шею. В открытых замерших глазах отражалась луна. Устрашился Андрей её мертвого взгляда. Виделись ему ненависть и немой укор в её безжизненных очах. Отчаявшись, упал он на колени и застонал. Никогда уже не встанет она, не поглядит лукаво, не засмеётся.

Он оставил мертвую девушку на берегу и пустился вплавь. Ступив на противоположный берег, Андрей скрылся в лесу. Мрак ночи рассеивался, уступая место пробуждающемуся утру. Многочисленные огоньки погасли, венки, размокшие и потерявшие свежесть, прибились к берегу. Лес просыпался от сна, а девушки, ворожившие в ночь на Ивана Купалу, улеглись спать, счастливые и усталые от ночных таинств. Тропинка вела из леса к деревне, крыши которой уже отчетливо вырисовывались на фоне светлеющего неба. Заголосили петухи, приветствуя новый день. И только в одном доме мать не дождалась единственной дочери своей.

Андрей не помнил, как выбрался из леса, как запрыгнул на платформу товарняка и долго ехал куда-то. Тогда ему чудом удалось избежать неминуемой смерти. Словно те силы, которые он молил, лёжа в багажнике катафалка, услышали его. Он не знал, что это были за силы, но жертва, принесённая в обмен на чудесное спасение, была принята ими. Вскоре Счастливчик и вовсе забыл о ней, как будто и не было никогда той девушки на белом свете.

*****

Андрей успешно вел бизнес многие годы. Он точно спрут опутал своими щупальцами весь город и не было в том городе человека богаче и влиятельнее его. Теперь у него в услужении были свои водители катафалков. Одним звонком он мог решить любую проблему.

Легкая седина уже коснулась висков, но он был всё так же красив и полон сил, и только маленькая горбинка на аристократическом носу напоминала о непростом прошлом. Он построил большой дом в живописном месте и утром, выходя на террасу, наслаждался пением птиц и журчанием реки. Молодая красавица жена не чаяла в нём души, глядела на мужа с любовью и почтением. Умный и послушный сын радовал отца.

Сначала Андрей дивился тому, как успешно идут дела, но постепенно принял как должное и привык. Встречаются же на свете такие люди, которым везет во всем. Не брали его пули, не горел он в огне. Уж не раз конкуренты покушались на жизнь Андрея, но он каким-то чудом оставался целым и невредимым. Все его враги скоро умерли. Кто из них внезапно заболевал страшной болезнью, от которой не было спасения, кто погибал при странных обстоятельствах. Недобрые слухи ползли по городу, будто бы Андрей знается с нечистой силой, которая прислуживает ему. Злые языки чего только не выдумают.

Сам Андрей был богобоязненным человеком. Прилежно молился, соблюдал посты, посещал службы. Жертвовал немалые деньги на богоугодные дела, построил новый храм, большой и красивый. Много, видать, наделал он грехов, судачили люди, что столько денег отвалил нашим священникам. Да только кому интересно мнение досужих сплетников.

******

Однажды Андрей получил приглашение на персональную вставку от некоего господина. В приглашении значилось, что художник г-н Ганс Штофель планирует в скором времени явиться со своими шедеврами в их края и будет выставляться в старинном особняке-музее, расположенном за городом.

"Что за Штофель такой?" – удивился Андрей.

Он интересовался искусством, как это принято у состоятельных людей. Иногда покупал картины современных художников, полагаясь исключительно на свой вкус. Если картина нравилась ему, то он именовал это искусством. Всё остальное попадало в категорию под названием "мазня".

Андрей поручил секретарше собрать информацию о Штофеле, про которого ранее никогда не слышал. Ему даже неловко стало от этого факта. Каково же было его удивление, когда выяснилось, что Ганс Штофель творец с мировым именем. Картины его выставляют самые известные галереи мира. Критики строчат елейные отзывы, а поклонники умирают от счастья созерцать его творения.

"Странно, – думал Андрей, – каким ветром занесло такого гения в наши края?"

Любопытство его возрастало с каждой минутой. Он решил посетить выставку знаменитого мастера и познакомиться с ним лично. Уже вечером водитель повёз Андрея за город. Здесь находилось родовое имение давно почившего графа, дом которого превратили в музей, но до сегодняшнего вечера Андрей тут не бывал.

У входа его встречал почтительный швейцар, одетый в ливрею. Поклонившись, он открыл дверь и впустил гостя. В холле особняка было прохладно, горели свечи в серебряных канделябрах. Тусклое пламя их колебалось, отбрасывая на стены мрачные тени. Из темноты неожиданно возник слуга, легким кивком головы поприветствовал гостя и проводил в большую залу с ярким освещением.

" Хозяин просил простить за ожидание", – пояснил слуга и удалился.

Андрей с любопытством осмотрел помещение. Высокий сводчатый потолок залы украшала изящная роспись. Огромная хрустальная люстра висела в центре, рассеивая затейливые лучики преломляющегося сквозь хрустальные льдинки света. Композиции из античных скульптур заполняли пустоту огромной залы, а картины великого мастера расположились на стенах.

Он обходил выставку не торопясь, останавливался и всматривался в каждый шедевр, пытаясь вникать в содержание. Но как бы ни старался, ничего понять не мог. Суть ускользала от него, словно вода, утекающая в песок. Фигуры нарисованных людей казались какими-то бесформенными, цвета живописец выбирал нарочито яркие.

"Прямо "вырви глаз" какой-то", – раздраженно подумал Андрей.

От напряжения у него разболелась голова. Потеряв всякий интерес к полотнам, он уже хотел было вынести свой вердикт творчеству художника, как вдруг его внимание привлекла одна картина, висевшая особняком и отличавшаяся от других. Незатейливый сюжет полотна изображал темноволосую девушку, стоящую на берегу озера и задумчиво смотрящую вдаль. Андрей не мог оторвать взгляд от картины. Вдруг показалось ему, что над озером клубится туман, а юная нимфа тянет к нему белые руки, улыбается и манит к себе.

– Нравится картина? – шепнул ему в ухо человек, неожиданно выросший рядом.

Андрей кивнул, даже не взглянув в его сторону.

– У меня шесть дочерей, – продолжил человек уже в полный голос с легким акцентом. – Это моя младшая, Эльвира.

– Сколько стоит картина? Она непременно должна быть моей! – воскликнул Андрей.

– Для вас это полотно будет подарком.

Андрей удивленно посмотрел на него. Глаза художника (а это, несомненно, был он) словно смеялись над ним, хотя лицо оставалось серьёзным. Он отметил, что Штофель выглядит очень по-европейски. Высокий почтенный старик в классическом темно-синем костюме. Седые волосы уложены так, что ни один волосок не выбивается из прически. В мочке левого уха поблескивает камешек изумруда. Брови, в противоположность седому волосу, черны как уголь, нависают над впадинами янтарных глаз и придают лицу суровость.

– Ганс Штофель, – он протянул руку, украшенную старинным перстнем. – Я прошу вас скрасить вечер одинокого старика и разделить со мной скромный ужин.

Андрей не успевал удивляться странностям сегодняшнего вечера, но согласился. Художник повел его в гостиную, где на двоих уже был накрыт стол. Штофель позвонил в колокольчик (Андрей усмехнулся про себя, отметив вычурные привычки художника), и тут же явился слуга во фраке, длинный и ровный как натянутая струна. Он нес дымящееся блюдо с таким важным видом, словно вышагивал на параде.

– Осетр, – пояснил живописец, когда слуга поместил блюдо на стол. – Сам изловил. Рыбалка – занятное увлечение. Вы не находите?

Андрей не находил. Он не любил рыбу. Но из вежливости вяло поковырял кусок осетрины вилкой. Ему было откровенно скучно, но мысль о картине заставляла терпеть компанию этого странного человека.

– Так вот, – продолжал мастер, уплетая осетра с невиданной скоростью и волчьим аппетитом, – мой шедевр бесценен, но вам я бы хотел подарить эту картину. С одним лишь условием.

– Каким? – оживился Андрей с любопытством рассматривая собеседника.

– Вы должны выделить для моего творения особое место. И это место – стена над изголовьем кровати в вашей спальне. Там картина будет прекрасно смотреться.

Условие показалось Андрею совершенно нелепым.

«Экий безумный старик! Какая разница, где вешать картину? В спальне так в спальне», – решил он.

– Я согласен.

– Чудно, – сказал художник и в янтарных глазах его запрыгали бешеные искры.

Андрею показалось, что старец засмеялся, но губы его были неподвижны и лицо будто высечено из камня.

*****

Картина принадлежала ему! Андрей велел повесить её над кроватью, как и было условлено. Любуясь шедевром, он оценил идею старого художника и остался очень доволен. Картина действительно смотрелась гармонично, дополняя дизайн спальни, как будто была специально для неё изготовлена.

Когда Счастливчик безмятежно уснул в объятиях своей дорогой супруги, ему приснился сон. Во сне он будто бы оказался внутри полотна, стал его частью. Стоит на берегу и видит, как неподвижное озеро закипает пеной, над ним клубиться белый туман, а из тумана и пены выходит юная нимфа и тянет к нему руки, и зовет его. И голос у неё такой нежный, звучит как божественная музыка.

Проснулся он, когда за окном уже было светло. Казалось, что только закрыл глаза, потянулся сладко в предвкушении ночного отдыха, а тут на тебе – уже утро. Проспал ночь напролёт, а чувствовал себя разбитым, будто вагоны разгружал. Рядом мирно сопела любимая женщина, картина висела на своем месте и неподвижная девушка на ней задумчиво смотрела вдаль.

"Какой странный сон", – подумал Андрей, вспоминая красавицу нимфу.

Взгляд его остановился на спящей жене. Её милое лицо, всегда вызывавшее в нём нежные чувства, вдруг показалось некрасивым. Нос крупноват, губы тонковаты, а на лбу и у краешков глаз уже появились еле заметные морщинки. Раньше он ничего такого не замечал, считал свою женщину очень красивой, но в сравнении с девушкой из сна, жена казалась деревенской простушкой. Андрей почувствовал разочарование, словно бы его обманули, подсунули не то, а рядом с ним должна быть совершенно другая женщина, самая лучшая. Королева. Он раздосадовано отвернулся от жены, поднялся с постели и вышел из спальни.

На следующую ночь красавица снова явилась ему во сне. Он видел себя стоящим на берегу, туман окружал его, только на этот раз она вышла к нему из озерной пены, нагая и прекрасная. Обвила его шею нежными руками и целовала. Она была так хороша, так молода и невинна, что у Андрея закружилась голова, словно он сам сделался мальчишкой. Кожа у неё белая, как лепесток кувшинки, глаза глубокие, томные, подернуты голубоватой дымкой, губы сладкие, прохладные, нежные. Он закрыл глаза и полностью отдался ощущениям, бурным потоком ворвавшимся в его сознание.

Проснулся весь мокрый, словно сам искупался в том озере. Лоб покрылся испариной, волосы слиплись от пота, глаза впали и лихорадочно блестели. На жену, лежащую рядом, даже не взглянул. Чувствовал, что если посмотрит на неё, его тут же стошнит, так противна она ему стала. Поглядел Андрей на подаренную картину, и такая тоска его взяла, хоть волком вой. Весь день просидел один, запершись в кабинете. Никого не желал видеть, ни с кем не хотел говорить. Пил виски и ждал наступления ночи, чтобы прокрасться в спальню и поскорее заснуть.

Вот и третья ночь наступила. Спит Андрей и видит, что вместо жены на постели лежит темноволосая нимфа. Смотрит на него томными глазами, в которых дна не видать и улыбается призывно. У Андрея всё внутри заныло, застонало от желания. Потянулся он к ней, чтобы утолить свою жажду и пробудился. Увидел свою спальню, картину на стене и постылую жену. И такая злость его одолела, еле удержался, чтобы не ударить её. Выскочил из комнаты как ошпаренный, оделся и уехал из дома.

Поехал Андрей прямиком к Штофелю. Он был готов на всё: упасть в ноги и умолять ненавистного иностранца, дать ему сколько угодно денег, лишь бы художник разрешил увидеться со своей дочерью. Андрей изнемогал от огня, сжигающего его душу и пожирающего тело.

Представ перед господином Штофелем, он склонил голову и озвучил свое желание.

– Моя дочь невинное дитя, а вы, с позволения сказать, женаты, – сказал мастер, задумчиво глядя на просящего.

Андрей почувствовал, как старик прожигает его насквозь пронзительным взглядом, что ни единой мысли не получится утаить от такого человека.

– Я решу эту проблему, – сказал он.

Штофель одобрительно кивнул.

Андрей созвал своих адвокатов и торопливо начал бракоразводный процесс. Ни мольбы бедной жены, ни слезы маленького сына не тронули его очерствевшую душу. Когда все было кончено, он вновь явился к Штофелю. Художник принял его благосклонно и обещал в скором времени представить влюбленному свою прекрасную дочь, но возникло еще одно условие.

"Брачный контракт, – сказал Штофель, коверкая русскую речь, – у нас в Европа так принято".

Андрея не смутила внезапная перемена в речи иностранца, который прекрасно говорил по-русски, не смутили его и чудовищные условия контракта. Документ был так хитро составлен, что случись Андрею помереть, всё его многочисленное имущество отходило Эльвире и её сестрам. Помирать он не собирался, а потому подмахнул контракт почти не глядя и приготовился к долгожданной встрече с нимфой. Мастер позвонил в свой проклятый звонок, и явилась юная прелестница неземной красоты, от которой у Андрея затрепетало сердце.

– Жемчужина моей души, Эльвирочка! – воскликнул отец. – Скрепите же супружеский договор поцелуем любви.

Эльвира подошла к Андрею, послушная приказу отца, и, опустив густые ресницы, робко коснулась его губ. Поцелуй этот показался ему самым сладких из всех, словно прильнул он к источнику блаженства пылающими губами.

– Дети мои, как я счастлив! – Штофель театрально тёр платком смеющиеся глаза. – Примите мой скромный стариковский подарок.

Он протянул Эльвире ключи и она, ахнув, припала к иссохшей отцовской руке.

– Как это будет по-русски… – Штофель снова забыл язык, – влага… благо…словляю вас.

Явился важный слуга с тремя бокалами зеленого напитка.

– До дна! – торжественно объявил Штофель и опрокинул бокал в рот.

Андрею уже изрядно надоел этот спектакль. Он мечтал поскорее остаться наедине с Эльвирой, но, чтобы не сердить тестя, выпил зеленую жижу. Горло опалило огнем, он закашлялся, из глаз брызнули слезы. Штофель картинно похлопал зятя по спине, а Эля нежно поцеловала, и боль сразу утихла.

Отец посмотрел на часы и кивнул Эльвире.

– Нам пора, милый, – пропел ее мелодичный голос.

Попрощавшись с отцом, они сели в свадебный лимузин и уехали.

– Мы проведем с тобой сказочный медовый месяц на берегу дивного озера, – пела она. – Тебе понравится, милый, вот увидишь!

Под мелодичные звуки её голоса Андрей заснул. Снился ему Штофель. Гадкий старик хохотал. Не только мерзкие глаза его смеялись теперь, но и всё лицо исказилось чудовищной гримасой, губы растянулись к ушам, а из-под них торчали желтые, как у старого вепря, клыки. Андрей закричал и пробудился. Было уже темно, и он не сразу понял, где находится.

– Приехали, милый, – нежный поцелуй молодой жены разбудил его окончательно.

Он потянулся со сладкой улыбкой, предвкушая первую брачную ночь. На берегу прекрасного озера стоял великолепный особняк, украшенный колоннами и лепниной.

– Здесь теперь наш дом, – сказала Эльвира, протянув ему ключи. – Пойдем.

Эльвира привела его к озеру. Пробравшись сквозь заросли камыша, они остановились у кромки воды. Над озером клубился туман, и Андрей увидел, как замелькали огоньки, из темной глубины показались девушки с венками на головах и свечами в руках.

– Не пугайся, – сказала Эльвира, – это мои сестры.

Девушки в длинных платьях, с которых ручьями стекала вода, вышли из озера и окружили влюбленных. Они завели хоровод и запели странную песню. Андрей ощутил лёгкое головокружение, во рту появилась горечь от выпитого зелья, его замутило. Он на секунду закрыл глаза, старясь прийти в себя, а когда открыл, Эльвиры уже не было. Девушки продолжали водить хоровод, взявшись за руки. Вот они уже летели, отрываясь от земли в безумном танце. Всё громче и громче звучала их песня. Андрей прижал ладони к ушам, чтобы не слышать этот жуткий вой. Перед глазами всё кружилось и прыгало. Страх застыл в Андреевых жилах, он закричал, что есть мочи и зажмурился.

Вдруг всё стихло. Сестры пропали с глаз со своими чертовыми свечами и бесовскими песнопениями. Эльвира плескалась в воде, весело смеясь. Платье её лежало на камнях, и Андрей, хитро улыбнувшись, скинул с себя одежду и вошел в озеро. Он поплыл к жене, но как только приближался к ней, она удалялась от него, заливаясь звонким смехом. Он уже начал уставать, руки онемели, а ноги свело судорогой.

– Милая, хватит игр, – взмолился он.

Эльвира послушно подплыла к нему, нырнула и скрылась под водой. Андрей растеряно хлопал глазами. Сгущающийся туман окружил его белой пеленой, пропали из виду и берег, и черепичная крыша особняка.

– Эля! – отчаянно звал Андрей.

Озеро вспенилось, закипело и забурлило, на поверхности показалась женская голова.

– Эля? – испуганно промямлил Андрей.

– Я не Эля – сказала девушка, улыбнувшись. – Помнишь, в ту ночь на Ивана Купала я гадала на суженого?

Она сверкнула очами и протянула к нему свои бледные холодные руки.

– Нет! – в ужасе отпрянул Андрей.

– Мой суженый – это ты! Ты сам выбрал меня. Мы всегда будем вместе!

Лицо её вдруг сделалось мертвенно-бледным, губы посинели, а из пустых глазниц полилась черная вода.

– Сгинь, ведьма, пропади! – завопил он, и бледное лицо скрылось в кипящей пене.

Андрей почувствовал, что кто-то неумолимо тянет его в глубину. Он барахтался, бестолково размахивая руками, беспомощно открывая рот как глупая рыба. Легкие заполнялись озерной мглой, пахнущей тиной и лягушками. Скоро вода поглотила его и всё стихло.

Близился рассвет. Солнце лениво заползало на небо, путаясь в ветвях деревьев, в деревне за лесом прокричал петух. Туман рассеивался, унося с собой ночные грёзы. Пропал особняк с черепичной крышей и колоннами, исчезли безумные сестры, скрывшись в озерной глубине. А над водной гладью показались бутоны кувшинок. Они тянули нежные стебельки вверх, раскрывая чашечки белых цветов навстречу восходящему солнцу.

Глава 3

"Расплата за грехи!" – так, кажется, сказала мать Никиты.

Я и сам часто думал о том, что испытания даются нам неспроста. Существует мнение, что за грехи родителей расплачиваются дети. Но если убрать религиозную и мистическую подоплеку, объяснить это явление можно довольно просто. Детская психика гибкая и, в то же время, очень ранимая. Травмирующие события, происходящие с ребенком, не сталкиваются со всевозможной системой защит, которые есть у взрослых, а вытесняются в подсознание, где живут тайной жизнью до поры до времени, прорываясь в сны, трансформируясь в творческие порывы, а иногда и в кошмары, преследующие уже взрослого человека. У травмы нет срока давности. Она, словно бомба замедленного действия, непрожитая, неосознанная, может рвануть в любой момент и разрушить хрупкую реальность.

Неожиданный и стремительный развод родителей. Странная смерть отца, обросшая слухами и тайнами. Весь город обсуждал исчезновение Счастливчика. Взрослые шептались за спинами, дети кричали в лицо:

"Никитка! Никитка! Твоего папу утащила мертвячка! Мертвая невеста! Мертвая невеста!"

После исчезновения бывшего мужа Анне Петровне пришлось несладко. Люди, жалевшие её, сочувствовавшие разводу и потери сытой жизни, вдруг вспомнили о темных делишках Андрея. Город гудел словно разбуженный улей. Как оно было на самом деле никто не знал. Только народные толки никакими фактами не уймешь. Так и пошла молва про мертвую невесту. Утянула, мол, к себе, забрала суженого.

Никита мне никогда не рассказывал об этом. Потому что не помнил ничего. Память сыграла с ним злую шутку – убрав вершки, оставила корешки. Может и дальше он жил бы так, писал бы депрессивные стихи про любовь и смерть. Но трагическая гибель Светы всколыхнула муть со дна его памяти.

После разговора с Анной Петровной у меня появилась идея. Сумасшедшая, безумная идея излечения моего друга: воссоздать пугающие события в реальности и позволить Никите прожить их и осознать. Идея не нова, но весьма рискованна. А если что-то пойдет не так? Если Никита погибнет или психика не выдержит, и он окончательно слетит с катушек? Готов ли я взять на себя ответственность? Я задавал себе эти вопросы сотню раз. Пытался быть честным с самим собой. Зачем мне это нужно? Ведь в случае неудачи я загублю будущую карьеру врача, загублю жизнь друга и свою, в конце концов! Ведь ни один врач не пойдет на такое, этот метод противоречит главному врачебному принципу – не навреди!

В глубине души я знал, почему хочу это сделать. Из-за моей мамы. Ей я не смог помочь. Я был мал и многого тогда не понимал. Я подвел её, не уследил, не спас. Но сейчас я был уверен, что всё получится, я успею спасти Никиту. Не может не получиться, а иначе зачем тогда мне вообще жить?

План быстро созрел в моей голове. Анне Петровне я сказал, что после выписки заберу Никиту с собой в деревню. Там, на природе, он скорее пойдет на поправку. Она не возражала. Мне показалось, она боится его возвращения домой, боится, что приступы однажды вернутся и ей придется снова переживать этот кошмар. Я не осуждал её. Кому, как не мне знать, каково это – жить с психически нездоровым человеком.

Анна Петровна уговорила Никиту поехать со мной. Раньше он бы с радостью согласился, но теперь его ничего не увлекало. Лекарства сделали его другим человеком: вялым и апатичным. Необходимо было очистить его сознания от седативного эффекта препаратов. Делать это надо было осторожно, чтобы избежать возвращения приступов. Далее следовало постепенно погрузить его в соответствующую атмосферу, резонирующую с детскими воспоминаниями: озеро, мифы об утопленницах и русалках. Травы, которые я заваривал вместо чая, тоже производили определенный эффект, поднимая со дня его памяти нужные образы. Самой сложной задачей было затянуть его в озеро. Никита дико боялся воды и не умел плавать. Но для полного выздоровления необходимо было перебороть страх воды, укоренившийся глубоко в его психике, а вместе с ним и страх смерти. И это было самой рискованной частью плана.

Если я не успею вовремя, он нахлебается воды и может погибнуть. Само собой, я владею приемами оказания первой помощи при утоплении, но что, если всё пойдет не так? Мы будем далеко от цивилизации, у лесного озера, до которого на машине не добраться. Помощь к нам прибудет не скоро. В деревне одни старики. Иваныч, конечно, подстрахует меня, вызовет спасателей, если мы не вернемся к назначенному сроку. Но это уже мало поможет. Такой вот неказистый план, полный противоречий и несостыковок, должен был привести меня к успеху в задуманном деле. План, в реализации которого приходилось рассчитывать на помощь неведомых сил якобы обитающих в озере.

*****

Надо сказать, что наше озеро действительно хранило тайны. Тут Иваныч нисколько не преувеличивал. И люди пропадали, и девушки топились, и всякие ещё странные вещи случались в тех местах. Это я знаю точно. Прабабка моя, Эльвира, как раз там и утопилась.

Раньше за озером деревня большая стояла. Там моя мама родилась и выросла, вышла замуж за отца, который приехал работать по распределению, да так и остался. Деревня та в пору лесных пожарищ полностью выгорела. Люди разъехались кто куда, некому стало на озеро ходить. Про него скоро и вовсе позабыли. И только старожилы, такие как Иваныч, хранили воспоминания и легенды.

Я тоже помнил это озеро. Отец говорил, что после заката лучше туда не ходить. Души неупокоенные бродят по берегу, ищут и зовут. Одиноко им там под луной, тоскливо. Вот и заманивают к себе живых, чтобы позабавиться и поразвлечься. Только для человека такие забавы даром не проходят.

Местные эти правила с молоком матери впитывали и ни за какие коврижки в то место по темноте не согласились бы пойти. Зачем судьбу испытывать? А вот приезжие – Фомы неверующие – не раз пытались показывать здешним жителям свою молодецкую удаль.

Рассказывал отец про плотника Николая, который на спор решил провести ночь у озера. Нашли Николая в лесу к вечеру следующего дня. Блуждал он в трех соснах, дорогу к деревне забыл, хотя от озера до неё рукой подать. Как ночь прошла, Николай не помнил или не хотел вспоминать. Обнаружил себя утром в лесу под деревом в мокрой одежде. Засобирался домой, пошел по знакомой тропинке, а она его обратно приводит словно петля. Так и ходил целый день по кругу, оголодал, продрог, обезумел от страха.

Другой случай был с наладчиком Петром. Петр на ночную рыбалку собрался. Говорили ему – не ходи! А он только отмахивался: я, мол, в ваши сказки не верю, ерунда это всё, страшилки для детей, чтобы к водоему без взрослых не шастали. Ну, и пошел. Снасти взял, палатку, снарядился как положено. Вещи его потом на берегу нашли. Палатка стоит, костер прогоревший, только Петра нигде нет. Точно испарился в воздухе. Искали его, думали, утонул, но и тело нигде не обнаружилось.

Тут разумный человек справедливо заметит, что происшествия эти можно вполне логично объяснить, без всякой мистической шелухи. Петр, например, мог стать жертвой дикого зверя. Отошёл в лесок за грибочками, да и заблудился. А тут и медведи, и волки. А Николай, может, выпил чего или съел. У нас в лесу и грибы веселые, и растения забористые имеются, вот и запамятовал. Что тут скажешь? Так-то оно так, да только историй таких было много. И все они происходили с любителями ночных приключений.

Родители переехали в другую деревню и на озеро мы ходить перестали. Далеко слишком, обратно вернуться до захода солнца не успеешь, а ночевать в тех местах отец наотрез отказывался. Но во время разговора с Анной Петровной озеро снова ожило в моей памяти и меня вдруг осенило, как током ударило – мне нужно туда!

*****

Я рос в атмосфере мистики, незримого присутствия потусторонних сил, и это невольно стало частью меня. Это было моей реальностью, я ею дышал и жил. Но существует и другая реальность, в которой нет ведьм, демонов и духов. В этой реальности люди мыслят материалистичными категориями и всякий раз, когда в их жизни случается что-то необычное, не вписывающееся в рамки привычного, призывают на помощь науку и логику.

Но что мы вообще знаем о реальности? Мы, люди, ограниченные в своем восприятии пятью органами чувств, отрицающие всё, что не может объяснить современная наука. Люди, готовые назвать психом всякого, кто видит, слышит и чувствует то, что не воспринимают другие. Так вышло, что мне довелось побывать по обе стороны враждующих лагерей: махровых реалистов и сторонников мистицизма.

После смерти матери я покинул деревню, не мог там оставаться, всё напоминало о ней. Груз вины давил на меня, словно бетонная плита, свалившаяся на грудь. Отец чувствовал, как мне плохо и отправил меня в город к своей сестре. Тетя Лида жила одна в двухкомнатной квартире. Мужа и детей у неё не было. Она была городской жительницей до мозга костей. Любила хорошо одеваться, посещать светские мероприятия. Много и самозабвенно работала, преподавала в университете высшую математику.

Оказавшись у неё, я словно в другой мир попал. В мир логики и разума. Никаких тебе деревенских баек, потусторонних сущностей и прочей мистической ерунды. Тетка всё объясняла, опираясь на факты и доказательства. Если существование чего-либо доказать нельзя, значит этого и вовсе не существует. Постепенно я тоже стал придерживаться такого мнения. Интереса к необычным явлениям я не утратил, но теперь искал доказательства, эксперименты и исследования, которые могли бы с научной точки зрения объяснить интересующие меня факты.

Таким образом я окончательно убедил себя, что дремучие необразованные люди склонны называть колдовством и мистикой всё, природу чего не в силах объяснить. Были же времена, когда гром с небес человек приписывал разгневанному божеству, а засуху и болезни считал проделками дьявола. Но то, что случилось с нами на озере, снова заставило меня пересмотреть свои взгляды.

*****

Когда мы с Никитой шли к озеру, я убедился в словах, сказанных Иванычем: туда давно никто не ходит. Старые тропы заросли. Нам пришлось продираться сквозь кустарник и высокую траву, вновь прокладывая дорогу. Я не хотел возиться с палатками в темноте, а потому шёл почти без отдыха. Видел, что Никите поход дается тяжело, он старается изо всех сил, неумело скрывая от меня усталость. Я жалел его и одновременно гордился, ведь мой друг никогда не был физически крепким. Я понимал, чего ему стоило решиться на такое путешествие. Никита романтик, любитель опасных приключений, которые происходят с героями любимых книг. Мечтатель и фантазер, оторванный от реальности.

Мы успели до темноты, как я и хотел. Вид, открывшийся перед нами, настолько заворожил моего друга, что он готов был тут же искупаться, совершенно забыв о своих страхах. Я счел, что это хороший знак, но остановил его. Время для купания ещё не пришло.

Мы поставили палатки, развели костер и приготовили ужин на скорую руку. Поели, стали пить чай и он спросил меня о местных легендах. Я рассказывал нехотя, нарочно придавая своим словам таинственность и загадочность. Разговор завершился тем, что я не велел ему выходить из палатки ночью ни в коем случае. И этот запрет был ключевым моментом моего плана.

Как же я собирался заставить напуганного мной Никиту выбраться из палатки и залезть в воду? Во-первых, чай был на травах. Сам я его, разумеется, не пил, только делал вид. Моя голова должна была оставаться ясной. Во-вторых, я взял с собой мощный фонарь-прожектор, который тайно привез из города. Я намеревался спрятать его в кустах, а ночью, когда Никитой завладеют галлюцинации (в чем я не сомневался), включить свет и тем самым выманить его из палатки. Это сейчас я понимаю, что план идиотский, но тогда почему-то казалось, что он вполне себе ничего.

Сославшись на усталость, я отправил Никиту спать, затушил костер и прилег, сделав вид, что заснул. Спать я не собирался. Наоборот, навострил уши, прислушиваясь к каждому шороху в соседней палатке. Никита немного повозился и притих. Я знал, как работает чай, который он попил на ночь. Сначала он погрузится в сон, а после придут галлюцинации. В таком сне человек может пойти куда-нибудь, повинуясь видениям, и тут я должен быть настороже.

Когда Никита заснул, я собрался встать и выйти из палатки, чтобы включить прожектор, как и планировал. Но на меня вдруг навалилась такая усталость, словно я неделю не спал. Я решил, что прикрою глаза всего на пару минут. Сон у меня чуткий, любой шорох заставил бы пробудиться. Но не в этот раз. Я провалился в сон точно в глубокую яму. Не услышал, как Никита заворочался в своей палатке, как выбирался оттуда, как плескалась вода, когда он входил в озеро. Ничего я не слышал. Если бы над моим ухом в ту ночь взорвалась граната или пролетел реактивный самолет, я продолжил бы безмятежно спать.

Меня до сих пор пробирает мороз, когда я думаю, чем всё могло закончиться, если бы я не проснулся. Ситуацию спасли не логика и разум, а неведомые силы, пришедшие мне на помощь. Я почувствовал, что меня кто-то трясет, бьет по лицу и открыл глаза. Передо мной была моя мама. Молодая и красивая, какой я знал её в детстве.

– Проснись, проснись, Серёженька, – причитала она. – Здесь спать нельзя! Беда будет!

– Мама? – удивился я, глядя на неё осоловелыми глазами.

Мама ничего не ответила на мой возглас, только указала рукой в сторону озера. Я вскочил как ошпаренный и вылетел из палатки. Увидел на небе гигантскую белую луну, которая, словно прожектор, освещала всё вокруг. В голове промелькнула мысль, что никакой луны не было. Ночь была темная, непроглядная, даже костер не мог рассеять густую тьму. А теперь небесный фонарь светит с такой мощностью, что глазам больно.

Никита барахтался в середине озера, словно щенок, упавший в воду. Он не кричал, не звал на помощь, а просто молча шлепал руками по воде и озирался. Я прыгнул в воду, не раздеваясь, на это не было времени. Поплыл к нему.

"Только бы успеть, только бы не опоздать", – пульсировало в моей голове.

Но именно это и должно было случиться. На нас стеной наползал туман. Буквально за минуту всё вокруг заволокло белой густой пеленой, и я потерял его из виду. Меня охватила паника, сердце бешено колотилось, сглотнув подступивший к горлу ком, я закричал:

"Никита!" – голос прозвучал сипло, сдавленно, так что я сам не узнал его.

"Ни-ки-та!" – повторил я.

Крик вышел похожим на жалкий хрип умирающего, а потом голос и вовсе пропал. До моих ушей донесся смех, тонкий и мелодичный. Я обернулся, но белая пелена, висевшая перед глазами, не позволила ничего увидеть.

"Опоздал, опоздал, опять опоздал!" – тоненький голосок, принадлежавший неведомому существу, издевательски посмеивался надо мной.

Я стиснул зубы, сжал кулаки, на глазах выступили слёзы. Эти слова укололи в самое сердце. Точно неведомая сущность, смеющаяся над моими страданиями, читала сокровенные мысли.

"Ну, уж нет!" – разозлился я, взял себя в руки, сделал глубокий вдох и нырнул.

Внизу вода переливалась голубовато-белым сиянием. Зрелище завораживало и пугало. Я увидел Никиту. Точнее сказать, его ноги, беспомощно болтающиеся в воде в лучах неонового света. Из глубины к нему тянула руки какая-то тварь.

Всё случилось за считанные секунды, но мне показалась, что прошла вечность. Эта тварь выплыла из мрака, длинными пальцами обвила шею моего друга и потянула его на дно. Я рванулся к нему, но почувствовал, что не могу сдвинуться с места, передо мной возникла невидимая преграда. Я бился в воде как рыба, запутавшаяся в сети. Воздух в легких заканчивался, я дернулся наверх и понял, что сверху преграды нет. Вынырнул, судорожно хватая воздух, отдышался и вновь устремился под воду.

В одиноком неоновом луче колыхалось бездыханное тело друга. Его руки разметались будто крылья парящей птицы, лицо было умиротворенным и спокойным, на губах играла еле заметная улыбка. Никогда я не видел его таким безмятежным, отрешенным от забот. Мысль о том, чтобы перестать бороться и остаться здесь навсегда, пребывая в вечном покое, пронзила моё сознание. Как там пелось в известной песне?

"Оставайся, мальчик, с нами, будешь нашим королём!»

Мысль эта не принадлежала мне. Я не склонен романтизировать смерть и видеть в ней избавление от всех бед. Мысль эту кто-то старательно вкладывал в мою голову. Этот кто-то следил за мной любопытными алчущими глазами, пристальный взгляд которых я ощущал кожей. Я изо всех сил сопротивлялся внушению, старался действовать четко и быстро. Подплыл к Никите, схватил его за руки и потянул наверх, усилием воли заставляя себя ни о чем не думать. Я смог вытащить друга на берег и вернуть его к жизни. На этот раз не опоздал, успел вовремя.

Эпилог

Никита полностью восстановился. Окончил университет, работает сейчас в каком-то крутом издательстве. Встретил девушку, на свадьбу меня приглашал. Но я не поехал. Мы теперь редко видимся, но я очень рад, что у него жизнь наладилась.

Учебу я бросил. Не смог заставить себя поверить, что приключившееся на озере всего лишь привиделось мне. Я не нашел убедительных доводов, которые могли бы объяснить произошедшее с научной точки зрения. Хотя очень старался. Много думал о случившемся, прокручивал в голове, но как ни крути, мы с другом видели одно и то же. Выходит, что галлюцинации Никиты передались мне? Или существо на самом деле выплыло из глубины озера, чтобы утащить его на дно?

Никита рассказал мне тогда, еще на берегу, что с ним творилось ночью. Существо отпустило его. Мол, плыви. Успеешь добраться до поверхности, останешься жив! И он поплыл, потому что остро захотел выжить. И я тоже хотел, очень хотел, чтобы он жил. Может быть, поэтому смерть отпустила нас?

Больше мы о той ночи не разговаривали. Никита, повенчанный со смертью, освободился от уз, и для него эта история закончилась. Для меня же всё только начиналось. Вопросы множились в моей голове, требуя ответов. Размышляя бессонными ночами, я пришел к выводу, что озеро ЖИВОЕ. Смешно, конечно! Но, что поделаешь. Правда бывает разной – неприятной и даже смешной. Оно, озеро это, читает мысли, чувствует наши страхи, знает самые сокровенные желания, видит то, что мы хотим скрыть от других, и может оживлять образы. Оно наблюдает за нами, играет, словно коварная кошка с глупой мышью, а после решает, что с нами делать – отпустить или забрать себе. В этом я убедился на собственной шкуре.

На Земле немало мест, природу которых наука объяснить не в силах. Это места, где наш мир соприкасается с другими, неведомыми мирами, живущими по иным законам. Они притягивают нас, завораживают, манят, но встреча с ними смертельно опасна. Тем, кому довелось побывать там и остаться в живых, лучше поскорее забыть, вымарать из памяти, убедить себя, что это лишь сон. А иначе…

Я возвратился в отцовский дом. Живу тихой затворнической жизнью. Проведываю Иваныча, приглядываю за стариками. Слежу за порядком на старом кладбище. В городе бываю редко, знаю, что там не найду ответов. Они все здесь: в месте, где я родился, у лесного озера, которое не отпускает меня.

*****

Земля полнится слухами о таинственном озере, что скрывается в лесной чаще, о заброшенной, богом забытой деревушке, где живет шаман, исцеляющий душу.

Нелегко найти это место. Лишь самым отчаянным, готовым пойти дорогой смертной тени и не испугаться, открывается путь. Другие же не найдут его, как бы ни старались.