Czytaj książkę: «Не проси меня стать драконом»

Глава 1. Подарок на долгую жизнь

Норберт положил длинную коробку между Бертиной тарелкой и вазой с яблоками, и Розина немедленно отодвинула вазу.

— Сначала открой. Потом опять скажешь, что мы все испортили соусом.

— В прошлый раз вы действительно залили подарок.

— Лукас испортил, — поправила дочь.

— А ты ела, — сказал Лукас, не поднимая глаз от коробки.

Они явно знали, что внутри. Норберт стоял за Бертиным стулом и держал ладонь у нее на плече. Сквозь тонкую ткань платья чувствовалось знакомое тепло его пальцев. Берта накрыла их своей рукой, задержала на мгновение и отпустила, чтобы развязать ленту.

Она ждала нот. Норберт мог заказать переписчику тот старый сборник, на который она смотрела весной, или найти рисунок концертного зала до перестройки. Такие подарки он делал редко, зато помнил случайно сказанное гораздо дольше, чем она сама.

Под крышкой лежали перчатки. Темная рыжая кожа, длинные мягкие раструбы, тонкая строчка у большого пальца. Красивые, несомненно дорогие. Берта вынула одну и сразу узнала работу мастера, у которого Норберт покупал летные вещи.

— Не застегивай туго, — сказал он. — На холоде ремешок лучше оставить свободнее.

Она повернула перчатку ладонью кверху. Внутри была светлая шерстяная подкладка.

— Для горных привалов, — объяснил Норберт, заметив ее взгляд. — Обращаешься обратно, а камень ледяной. В первый год руки особенно зябнут. Я помню.

Берта опустила руку с перчаткой на крышку коробки.

Розина вытянула шею, разглядывая шов.

— Я говорила, надо брать темнее. Но отец сказал, тебе такие понравятся.

— Мне нравятся.

Она произнесла это слишком быстро. Норберт обошел стол, сел напротив и улыбнулся той улыбкой, от которой у него появлялась короткая складка возле рта. Он нечасто смотрел так открыто при детях. Берта вдруг поняла, сколько радости он принес сегодня домой и как тщательно прятал ее до ужина.

Лукас вытащил из-за спины свернутую карту.

— А теперь главное.

— Я хотел после ужина, — сказал Норберт.

— Ты всегда хочешь после ужина, и потом мама говорит, что ей надо беречь голос и лечь раньше.

— А ты всегда забываешь, что утром у меня репетиция.

— Поэтому сейчас.

Лукас развернул карту на свободном конце стола. Розина подхватила соусник, пока тот не опрокинулся, и поставила возле своей тарелки. На плотной бумаге синим шнуром был отмечен путь от Вальдена к морю, потом дальше, через острова. Берта узнала первый из них. Они с Норбертом бывали там, когда дети были маленькими: он летел, она добиралась на судне, и два дня они ждали, пока ветер позволит войти в гавань.

Теперь шнур не останавливался в гавани. Он пересекал море там, где на карте не было ни городов, ни дорог.

— Только не сразу, — сказал Норберт. — Я не собираюсь тащить тебя туда на следующий день после Дара. Сначала равнина. Потом низкие скалы у реки. К зиме уже будет понятно, что ты можешь.

Розина прижала пальцем край карты.

— А весной мы все полетим к Белым уступам. Я освобожу неделю.

— Ты еще не знаешь расписания ансамбля, — заметила Берта.

— Попрошу заранее.

Дочь говорила серьезно. Восемнадцатилетняя Розина, которую невозможно было уговорить дважды прийти к ужину вовремя, уже собиралась освобождать неделю ради матери. Лукас смотрел на шнур с таким сосредоточенным удовольствием, будто маршрут был его собственным изобретением.

Берта ощутила тяжесть перчатки на ладони. Она все еще держала ее, прижимая большим пальцем мягкий раструб. Кожа нагрелась от пальцев.

— Вы давно это обсуждаете?

— Несколько дней, — ответил Норберт. — Хотелось сделать тебе что-нибудь настоящее. Не очередную брошь.

У нее было две его броши за двадцать два года брака. Одну она носила постоянно, другая терялась в складках плотных зимних платьев. Он прекрасно знал это, и в другое время она бы засмеялась.

Сейчас Берта смотрела на карту и не могла заставить себя поднять глаза.

Она собиралась сказать ему завтра. Вчера собиралась сегодня, но наедине, после репетиции. До этого ждала, когда Лукас закончит свою поездку, потом когда пройдет важный вечер Розины. Все это были настоящие события. Она держалась за них, потому что каждое давало еще несколько дней обычной жизни.

Норберт потянулся к ее свободной руке.

— Что такое?

Она убрала ладонь не от него, а чтобы положить перчатку. Но движение получилось резким, и он остановился.

— Я не буду принимать Дар.

Лукас все еще придерживал карту. Берта услышала, как хрустнула бумага под его пальцами.

— Что значит не будешь? — спросила Розина.

Норберт не сказал ничего. Он смотрел на жену, и улыбка медленно исчезала с его лица. Не обиженно, не сердито — будто он пытался понять речь, в которой знакомые слова вдруг означали другое.

— Значит, я останусь человеком.

— Мама, до луны…

— Я знаю.

— Ты не можешь просто не успеть, — продолжила дочь. — Следующая будет уже…

— Розина, я знаю, сколько мне будет лет.

Норберт поднял руку, останавливая дочь, но не посмотрел на нее.

— Что случилось?

Берта могла бы назвать страх. Тогда он начал бы объяснять, искать сведущих людей, делать все то, что умел: превращать страшное в последовательность понятных шагов. Она слишком хорошо знала его, чтобы дать этот ответ и снова спрятаться за ним.

— Ничего не случилось сегодня.

— Тогда почему ты говоришь об этом так?

Она посмотрела на перчатки. Как мало в комнате изменилось. У Розины на тарелке остывало мясо. За окном проехал поздний экипаж. Лукас наконец отпустил карту, и ее край загнулся, закрыв несколько островов.

— Потому что раньше не решилась.

Норберт опустил руку на стол. Он не ударил по нему и не отодвинул коробку. Просто положил ладонь рядом с лентой, которой еще несколько минут назад был перевязан подарок.

— Дети, оставьте нас, пожалуйста.

— Отец…

— Не сейчас, Лукас.

В его голосе не было гнева, и от этого Берте стало хуже. Розина первой встала, поставила соусник на место, зачем-то поправила вилку. Сын свернул карту небрежно, шнур соскользнул на скатерть. Норберт подобрал его и положил поверх коробки.

Когда дверь закрылась, он сказал:

— Я не понимаю, как ты могла знать это раньше, чем я.

Берта смотрела на его руку. Ей хотелось взять ее, как брала всегда, когда он возвращался из дальней дороги. Но сейчас этого было мало, а сказать, что ничего не изменилось, она уже не могла.

Глава 2. Ты ведь обещала

Норберт первым отвернулся от стола.

— Здесь нельзя разговаривать. Я все время думаю, что надо убрать тарелки.

Берта встала, собрала два прибора, но он остановил ее:

— Не надо. Оставь.

Они вышли в кабинет. Норберт взял коробку с перчатками, словно не хотел, чтобы дети увидели ее утром среди остатков ужина, и поставил на низкий шкаф возле окна. Крышку он закрыл. Шнур от карты остался в столовой.

В кабинете горела одна лампа. Берта села в кресло, где обычно разбирала ноты, пока муж читал. Он не сел, прошел к окну и некоторое время стоял спиной к ней. В стекле отражалось его лицо: длинное, чуть угловатое, с серыми глазами, которые сейчас казались почти бесцветными.

— Когда? — спросил он.

— Что когда?

— Когда ты решила?

Берта посмотрела на свои руки.

— Летом я уже понимала, что не хочу.

Он обернулся.

— Летом?

Она кивнула.

— Мы ездили к твоей матери. Розина готовилась к прослушиванию. Я заказывал эти перчатки. Все это время?

— Да.

— Ты даже помогала выбирать место для первых полетов.

— Ты спросил, где мне нравится берег.

— Не делай этого, Берта.

Она замолчала. В его словах не было несправедливости. Он спрашивал, где ей будет легче учиться, а она ответила про берег, будто речь шла только о воде и скалах.

Норберт сел на край своего письменного стола. Ему всегда было неудобно сидеть там: угол давил на бедро, он скоро вставал. Сейчас он словно не замечал.

— Ты говорила, что ждешь этого.

— Говорила.

— Ты сама говорила. Я не выманивал у тебя обещание.

— Я помню.

— Тогда объясни мне.

В сорок четыре года Берта умела выходить перед полным залом, когда ноты у сопровождающего оказывались перепутаны, а важный слушатель в первом ряду демонстративно отворачивался. Умела продолжать петь после сорванного вступления и не смотреть на дверь, через которую уходили люди. Но сейчас ей не удавалось выговорить простую мысль без страха, что она прозвучит ничтожной.

— Я хочу остаться такой, какая есть.

Он посмотрел на нее внимательно.

— Ты и останешься собой.

— Тебе так кажется.

— Это не только мне кажется. Ты знаешь людей, принявших Дар. Они помнят свою жизнь. Любят тех же людей. Они не просыпаются кем-то другим.

— Я не говорю, что потеряю память.

— Тогда что?

Берта коснулась горла. Норберт заметил движение.

— Голос? Мы же узнавали. Ты сможешь петь. Может быть, даже…

Он не договорил, и она была благодарна ему за это.

— Я знаю, что смогу. Я слышала, как поют после обращения. Это красиво. Только я не хочу проснуться и начать привыкать к новому голосу. К новому дыханию. К тому, что внутри меня есть еще одно тело, которое я должна научиться узнавать.

— Не должна. Захочешь.

— Норберт.

Он провел ладонью по короткой бороде, отвел взгляд.

— Прости. Но ты ведь еще не знаешь.

— Именно. Я не знаю, каково это. И не хочу узнавать таким способом.

За стеной прошли шаги. Они оба замолчали, ожидая стука. Шаги удалились, скрипнула ступенька. Наверху у Лукаса была комната, которой он все еще пользовался, хотя давно собирался снять собственную. Раньше Берта ворчала, когда сын поздно ходил по дому. Теперь ей хотелось, чтобы он шел подольше: пока слышны шаги, можно не говорить следующую фразу.

Норберт встал со стола.

— Ты понимаешь, от чего отказываешься?

— Да.

— Не от полетов. Не только от них.

— Понимаю.

— Тогда почему ты говоришь так спокойно?

Берта подняла голову.

— Потому что я много раз произносила это одна. У меня было время испугаться, поплакать и снова решить, что я трусливая. У тебя этого времени не было.

— И ты решила дать мне его сейчас? Когда до луны осталось меньше трех недель?

— Нет. Я не решила. Я откладывала.

Он сел наконец в другое кресло, напротив. Между ними стоял маленький столик с книгой, которую он читал уже второй месяц, постоянно возвращаясь к началу. Берта знала, на какой странице лежит закладка. Знала, что он сейчас потянется к ней, чтобы занять руки, и он потянулся.

— Ты боялась, что я не останусь с тобой?

Она не ответила сразу.

— Да.

Он отпустил книгу.

— За кого ты меня принимаешь?

— За человека, которому я обещала другое.

— Я не человек.

Обычно он говорил это шутя, когда она требовала от него не греть чашки ладонями при гостях. Сейчас шутки не было.

— За мужа, — поправилась Берта. — За моего мужа. Я думала, скажу — и ты посмотришь на меня так, будто все эти годы были ошибкой.

— А я сейчас думаю, сколько этих лет ты ждала другого будущего и не говорила мне.

— Не лет. Несколько месяцев.

Он коротко кивнул, принимая поправку, но легче ему не стало.

Берта встала. Ей захотелось приблизиться, и она подошла к его креслу, остановилась сбоку. Норберт смотрел прямо перед собой. В темно-русых волосах у виска светлели несколько прядей. Она знала, где они появились сначала, знала маленький шрам под подбородком, который прятала борода. Ей не хотелось отказываться от этого лица, от его привычки слушать, слегка наклонив голову. Она не искала другой жизни без него.

— Я люблю тебя, — сказала она.

Он закрыл глаза на секунду.

— Я знаю. От этого я еще меньше понимаю.

Берта коснулась спинки кресла, но не его плеча.

— Я не могу сказать это так, чтобы тебе не было больно.

— А я не могу сейчас ответить так, чтобы ты сразу перестала бояться.

Он поднял на нее глаза. В них не было обещания, которого она ждала, но и решения уйти не было.

— Ты ведь обещала, Берта.

— Да.

— И я тебе верил.

Она села обратно. Это было труднее, чем уйти наверх, закрыть дверь и оставить его с собственными словами. Она оставалась, пока он молчал, и впервые за месяцы не искала подходящего случая, чтобы отложить разговор.

Позднее они погасили лампу вместе. Норберт придержал дверь, пропуская ее первой, как делал всегда. Берта не приняла этот маленький знакомый жест за прощение. Они поднялись наверх рядом. На лестнице Норберт привычно замедлил шаг, и Берта не знала, от этого ли ей стало еще труднее молчать.

Глава 3. Второй голос

Розина пришла в зал раньше матери и уже стояла у открытого рояля. Берта увидела ее со спины: прямая, неподвижная, в темном платье, которое сама выбрала для репетиций. Дочь терпеть не могла, когда ткань мешала поднимать руки, и отрезала тесные рукава еще прошлой зимой. Иоганна тогда сказала, что в первый раз видит такую серьезную подготовку к дыханию.

Сегодня Иоганна не шутила.

— Берта, с начала второй части. Нам нужно понять, где вы расходитесь.

— Я думала, сначала распоемся.

— Розина уже готова. Ты можешь начать тише.

Берта поставила сумку на стул, сняла накидку. Обычно она любила этот час, когда большой каменный зал еще пуст и в нем слышен звук каждого шага. Через высокие окна падал неровный утренний свет. У стены стояли сложенные стулья, в дальнем углу рабочий чинил деревянный пюпитр. Ничего торжественного, ничего похожего на вечер, ради которого они собирались здесь день за днем.

Она встала рядом с дочерью.

— Ты позавтракала?

— Да.

— Я оставляла тебе…

— Мама, я позавтракала.

Иоганна посмотрела на них поверх нот.

— Начинаем?

Берта кивнула.

Первые такты они прошли ровно. Ее партия лежала ниже дочериной и не требовала сильного звука. В ней было движение, которое Берта хорошо чувствовала: чуть задержать короткую ноту, затем отпустить фразу, не стараясь удержать ее до самого конца. Розина должна была вступить в этот промежуток.

Она вступила раньше.

Берта не остановилась, попыталась уступить место, но дочь прибавила силы, словно услышала в материнском отступлении ошибку. Их голоса столкнулись, и Иоганна убрала руки с клавиш.

— Нет.

Розина покраснела.

— Я не взяла выше.

— Ты взяла раньше.

— Там почти нет паузы.

— Там есть чужое окончание фразы.

Дочь прижала ноты к пюпитру. Берте захотелось объяснить за нее, что вчерашний вечер был тяжелым, но она не стала. Розине было восемнадцать. Она впервые получила отдельную партию на городском камерном вечере, и мать не имела права приносить в зал ее домашнюю обиду как оправдание.

Они начали снова.

На этот раз Розина дождалась вступления. Ее голос поднялся над низкими звуками рояля легко, без усилия, и Берта ощутила привычную гордость, смешанную с удивлением. Она помнила этот голос тонким, упрямым, всегда немного громче, чем следовало. Теперь в нем появлялась глубина, которая не могла возникнуть у человека от одних занятий.

Но Розина удержала длинную ноту слишком долго. Берта вступила на своем месте, и снова получилось тесно.

— Еще раз, — сказала Иоганна.

На третьем повторе дочь резко оборвала звук.

— Так лучше?

— Нет. Теперь ты бросила фразу.

— Я не понимаю, чего вы хотите.

Иоганна закрыла крышку над клавишами одним движением. Не хлопнула, просто закрыла, и звук крышки оказался громче их спора.

— Сейчас я хочу услышать Берту одну. Розина, сядь в шестом ряду.

— Я знаю, как она поет.

— Из шестого ряда ты не слушала ее уже давно.

Дочь взяла ноты и пошла между пустыми стульями. Берта стояла, глядя ей вслед. В последний раз Розина сидела там ребенком, когда приходила на все материнские репетиции и засыпала раньше второй части. Теперь ее затылок возвышался над спинкой стула, плечи были напряжены.

Иоганна подняла крышку над клавишами.

— Не старайся спеть за двоих, — сказала она тихо.

Берта начала.

Она знала, где ей не хватит дыхания, если увлечется первым движением. Знала, как легко сделать голос красивее и потерять смысл. В этот раз она не украшала фразу, не тянулась к дочериному блеску. В конце почувствовала знакомую сухость во рту и замолчала вовремя.

Несколько секунд никто не говорил.

— Слышишь? — спросила Иоганна Розину.

Дочь кивнула, но не подняла глаз.

— Мне не нужен такой же звук у тебя. Мне нужно, чтобы ты дала ему закончиться.

Берта отвернулась к окну. Она вдруг остро вспомнила вчерашние слова мужа: сможет петь, может быть, даже лучше. Он не договорил. Но теперь ей хотелось защитить не свой успех, не место в ансамбле — вот это маленькое, не самое громкое окончание, которое принадлежало ей и было выучено ее собственным телом.

После репетиции Иоганна задержалась с рабочим у сломанного пюпитра. Розина собирала ноты медленно, слишком тщательно выравнивая края.

— Ты из-за этого не хочешь? — спросила она, когда мать подошла.

— Из-за чего?

— Из-за голоса. Думаешь, будешь звучать, как я?

Берта не сразу ответила. Дочь подняла голову, и в ее лице уже было готовое ожидание отказа.

— Нет, Розина. Я не думаю, что стану звучать, как ты. У тебя свой голос.

— Но человеческий тебе нравится больше.

— Мой мне нравится. Это не то же самое.

Розина усмехнулась, коротко и нехорошо.

— Удобно.

— Почему удобно?

— Потому что можно сказать что угодно и потом объяснить, что это только про себя. А нам как это слышать?

Берта взяла накидку со стула, но не надела. Ткань легла ей на руки тяжелой складкой.

— Я не хочу обидеть тебя.

— Уже обидела.

За их спинами Иоганна рассмеялась чему-то, сказанному рабочим. Обычный звук показался Берте почти неприличным: как можно смеяться, когда они стоят здесь и не понимают друг друга. Она знала, что это несправедливо, и от этого устала еще сильнее.

— Я люблю вас, Розина. Мне хорошо с вами. Но сама я не хочу становиться драконом.

Розина сунула ноты в сумку.

— Ты говоришь так, будто между этим огромная разница.

— Для меня есть.

— А для меня пока нет.

Дочь пошла к выходу. Берта могла окликнуть ее, предложить вместе пройти по набережной, купить что-нибудь к обеду. В другое утро это было бы естественно. Сегодня Розина услышала бы попытку поскорее вернуть все на место.

Берта дала ей уйти.

Иоганна подошла спустя минуту и остановилась рядом, не спрашивая ничего.

— Завтра работаем по отдельности, — сказала она. — Потом снова вместе.

Берта кивнула.

— Это из-за нас?

— Это из-за того, что вы пока больше думаете о том, что должна сделать другая, чем о собственной партии.

Иоганна забрала забытый карандаш и отошла к роялю. Берта наконец надела накидку. На улице она увидела Розину у угла: дочь ждала, будто сама еще не решила, уйти одной или нет.

Они пошли домой рядом. Розина держалась на расстоянии шага. Берта не пыталась сократить его рукой, хотя пальцы несколько раз сами потянулись к знакомому плечу.