Czytaj książkę: «Развод в 45. Письмо, которое ты спрятал»

Name: Развод в 45. Письмо, которое ты спрятал
Author: Лилианна Роуз

Лилианна Роуз

Czcionka:

Глава 1. Нижний ящик

Артем вынес из спальни гладильную доску и остановился посреди коридора.

— Эту я тоже заберу.

Я сидела на полу возле письменного стола. Передо мной лежали три удлинителя, пустая коробка от телефона и мешок, в который я складывала ненужные бумаги. Один удлинитель был перевязан красной ниткой. Девять лет назад, когда в Ксюшиной комнате перестала греть батарея, я подключала через него маленький обогреватель. Возле обогревателя сушила ее мокрые варежки, а провод пометила, чтобы не путать с коротким, от лампы. Обогревателя давно не было. Нитка сохранилась.

— Доску оставь, — сказала я.

— У нас есть маленькая.

Он произнес «у нас» и сразу посмотрел на меня.

Три дня назад, за этим же столом, Артем сообщил, что любит другую женщину. Не запутался, не устал, не собирается пожить отдельно, чтобы разобраться. Любит. Я тогда долго смотрела на крышку его ноутбука: возле петли отслоился маленький уголок наклейки, и мне хотелось его прижать. Артем говорил, что все вышло постепенно. Я прижимала наклейку ногтем. Она отходила снова.

Теперь у него уже было «у нас» с маленькой гладильной доской.

— Значит, обойдешься маленькой.

Он поставил доску к стене. На синем чехле виднелось светлое пятно от утюга. Я сама его оставила, еще зимой, когда он позвонил и попросил срочно найти квитанцию. Так и простояла с телефоном в одной руке, с утюгом в другой. Потом оттирала. Он сказал, что ничего страшного, чехол можно поменять.

— Нина, давай без этого.

— Без чего?

— Мы же решили спокойно.

Я не помнила, чтобы решала спокойно. Я помнила, как утром налила кофе в дуршлаг, поставленный в раковину. Держала турку, смотрела, как коричневая струя уходит сквозь дырочки, и не могла понять, чего не хватает. Чашки. Обычной чашки, которую я каждое утро ставила перед собой.

— Доска нужна мне, — повторила я. — Рубашки свои ты уже забрал.

На нем была одна из этих рубашек, с мелкими синими квадратами. В воротнике я недавно подшила уголок. Сейчас мне хотелось знать, встречался ли он с ней именно в этой рубашке, но спрашивать я не стала. Ответ превратил бы воротник в еще одну вещь, на которую невозможно смотреть.

Артем ушел в комнату Ксении. Дочь жила отдельно второй год, и теперь туда постепенно перемещалось все, чему мы не находили места: коробки, складные стулья, старые сумки. Вчера Артем предложил вынести оттуда диван, чтобы сделать мне рабочий кабинет. Я спросила, почему он решил, что после его ухода я начну работать дома. Он пожал плечами. Даже сейчас составлял для меня удобный план.

Я взялась за ручку нижнего ящика.

Стол стоял в квартире дольше, чем Артем. В детстве я делала за ним уроки, упираясь ногами в перекладину. Потом мы заменили столешницу, прикрутили сбоку держатель проводов, и он стал считаться мужниным: здесь помещались его ноутбук, принтер и два пластиковых лотка. Десять лет назад мы с Артемом выкупили у мамы эту квартиру, а она на эти деньги приобрела поменьше. Мы жили здесь и до покупки. С тех пор в нижний ящик заглядывал преимущественно Артем.

Я хотела переставить стол к окну. Он заслонял розетку, возле которой мне было удобно ставить швейную машинку. Раньше ради одного подшитого полотенца я разматывала провод через всю комнату. Впервые за три дня я знала, чего хочу: поставить машинку и не цепляться ногой за провод.

Ящик выдвинулся наполовину и застрял.

— Тут что-то мешает, — сказала я.

— Приподними слева.

Я приподняла. Внутри перекатилось что-то тяжелое.

— У тебя здесь кирпичи?

— Может, батарейки старые. Потом выкинешь.

— Сам выкинешь.

Он появился в дверях с пыльным тубусом под мышкой.

— Этот тоже мой.

— Забирай.

— Там твой диплом, кажется.

Я посмотрела на него снизу вверх. Он помедлил, опустил тубус, вытащил свернутый лист. Это оказалась Ксюшина грамота за школьный конкурс рисунков. Артем сунул ее обратно.

— Разберемся позже.

— Оставь.

Ящик наконец вышел. Я поставила его на пол, и меня обдало сухим бумажным запахом. Сверху лежала инструкция к стиральной машине, которой уже пять лет не было. Под ней была старая картонная папка с гарантийными талонами. Я раскрыла ее, и из-под сложенной схемы выпал белый конверт.

Он был открыт.

Я подцепила его пальцами. На лицевой стороне круглым, аккуратным почерком было выведено: «Титовой Нине Алексеевне».

Мою девичью фамилию я видела редко. В школе ее произносили нараспев, когда вызывали к доске. В типографии некоторые старшие работники еще помнили меня Титовой, но обращались по имени. В банковских бумагах, в рабочих ведомостях, на школьных заявлениях дочери я давно была Крыловой.

Здесь стоял наш адрес. Без ошибки, включая букву у номера дома.

Я перевернула конверт.

Галина Сергеевна Воронцова.

Эту фамилию я тоже знала.

Мама назвала ее, когда мне было четырнадцать. Мы тогда сидели на кухне, и я разламывала печенье на одинаковые кусочки, чтобы не смотреть на нее. Мама сказала, что женщина, которая меня родила, живет в другом городе. Что я могу задавать любые вопросы. Что они с папой меня любят. Последнее я и так знала, но после разговора несколько ночей вставала и проверяла, светится ли щель под их дверью.

Я больше никогда не видела имени Галины Воронцовой на вещи, которую держала в руках.

Артем подошел к столу.

— Что там?

Я подняла конверт так, чтобы он увидел фамилию.

Он остановился.

Я успела заметить все: как его пальцы сжали край тубуса, как дернулась щека, как он посмотрел на открытый ящик. Не на меня. На ящик.

— Откуда это у тебя?

— Нин, там давняя история.

— Откуда?

Он потер переносицу большим и указательным пальцами. Этот жест я знала наизусть. Артем так делал, когда на работе путали отгрузку, а объяснять мне подробности он не хотел.

— Оно пришло по почте.

На кухне гудел холодильник. За стеной сосед уронил что-то металлическое. На улице женщина окликнула ребенка, и ребенок ответил, что уже идет.

— Мне?

— Ты же видишь.

Я посмотрела на штемпель. Цифры были бледными, одна смазалась у края марки. Месяц я не разобрала сразу, зато год прочитала без труда.

Девять лет назад.

Мне тогда было тридцать шесть. Ксения еще носила волосы в две косы, я работала в другом цехе, мама ездила на дачу с огромной клетчатой сумкой. Артем купил первую по-настоящему хорошую зимнюю куртку. Мы вместе выбирали ее, стояли перед зеркалом, я разглаживала ему плечи.

— Почему я его не видела?

Он поставил тубус на стол. Очень аккуратно, чтобы тот не покатился.

— Я собирался тебе сказать.

Я смотрела на его руки.

— Девять лет?

— Дай объясню.

Внутри конверта лежали два сложенных листа. Верхний край одного пожелтел. Я вынула их, и Артем сделал движение ко мне.

— Подожди, Нина. Не надо сейчас, когда ты и так…

Я встала так резко, что локтем задела ящик. Инструкции рассыпались по полу.

Он не договорил.

Я прижала листы к груди, хотя он больше не пытался их взять. В феврале мне исполнилось сорок пять. Теперь, месяц спустя, я стояла в собственной комнате перед человеком, с которым прожила двадцать три года, и впервые не понимала, сколько еще у него было причин скрывать от меня мое письмо.

— Выйди, — сказала я.

— Нин…

— Из комнаты. Сейчас.

Он вышел. Доска, которую он хотел забрать, ударилась о стену, когда он задел ее плечом.

Я закрыла дверь, подняла с пола инструкцию к стиральной машине и положила на стол. Зачем-то разгладила ее ладонью. Потом села и развернула первый лист.

«Нина, я не знаю, как к тебе обратиться».

Глава 2. Девять лет

«Можно написать “дорогая”, но ты меня не знаешь. Можно “дочь”, но я не уверена, что имею право. Поэтому я напишу просто: Нина».

На этом месте я остановилась. Почерк был не похож на мой. Я почему-то ожидала, что будет похож. В детстве я пыталась писать так, как мама: крупно, с одинаковыми наклонными палочками. У меня получалось мелко, буквы налезали одна на другую. Теперь передо мной лежали чужие ровные строки, а я искала в них хоть один знакомый крючок.

«Мне пятьдесят шесть лет. Я давно думала тебе написать. Несколько раз начинала, потом рвала. Наверное, это не оправдание, а просто то, что было».

На втором листе она объясняла, откуда у нее адрес: знала адрес старой квартиры Титовых, другого у нее не было. Не была уверена, что я до сих пор там живу. Просила, если письмо придет к родителям, передать мне, но только мне самой решать, отвечать или нет.

Только мне самой.

Я перечитала эту фразу трижды.

Галина не писала, что меня искала всю жизнь. Не называла меня маленькой девочкой. Сообщала, что живет в том же городе, где жила раньше, работает в мастерской по пошиву штор и иногда думает, похожа ли я на нее. «Я понимаю, что у тебя своя семья. Я не хочу ничего у нее отнимать. Если ты захочешь встретиться, я буду рада. Если не захочешь — я пойму».

Внизу стояли номер телефона и подпись. Просто имя.

Я взяла телефон со стола. Набрала первые три цифры, стерла их. Девять лет. Она могла уехать, сменить номер, передумать. Я даже не знала, жива ли она. В письме ей было пятьдесят шесть. Сейчас должно быть шестьдесят пять.

Мне захотелось услышать мамин голос, но тут же стало страшно, что она спросит, что случилось, а я не сумею начать.

За дверью Артем передвинул коробку. По полу протяжно прошуршал картон.

Я положила письмо на стол, подошла к двери и открыла ее.

Он сидел на пуфике, обхватив колени руками. На полу возле него стояла спортивная сумка с рекламным логотипом. В эту сумку мы складывали Ксюшины вещи, когда она ездила с классом на экскурсии. Теперь сверху торчали его домашние тапочки.

— Ты прочитал?

Он кивнул.

— Тогда. Сразу?

— Да.

— Зачем открыл?

— Я увидел фамилию. Ты говорила… Я помнил.

— И решил, что это тебе?

— Не надо так.

— Как мне надо?

Он поднялся. Я отступила, не желая, чтобы он подошел слишком близко.

— У тебя тогда на работе все было плохо. Ты приходила никакая. Плакала из-за этих сокращений, из-за смен. И я подумал: зачем еще это? Вдруг встреча тебя расстроит, и Валентину Андреевну тоже. Ты сама говорила, что не хочешь ее искать.

Я действительно говорила. Однажды, в машине, возвращаясь от мамы. Мне было тридцать два. Артем спросил, не хотелось ли мне узнать, где родная мать. Я ответила, что нет. Слишком быстро, будто отбивала от себя брошенный предмет. Он включил музыку, и разговор закончился.

— Я сказала, что не хочу искать, — произнесла я. — Она написала сама.

— Я знаю.

— Ты решил за меня.

— Да. Решил. Неудачно. Что ты хочешь, чтобы я сейчас сказал?

Он уже начинал сердиться. От этого мне вдруг стало легче говорить. Пока он был виноватым и тихим, мне все время хотелось подобрать слова так, чтобы не причинить ему лишней боли. Двадцать три года привычки не исчезали за три дня.

— Хочу знать, почему потом не отдал.

— Сначала думал: до выходных пусть полежит. — Он вздохнул. — Сунул в инструкции, чтобы не попалось случайно. Потом ты успокоилась. Все наладилось. У Ксении школа, мы собирались в отпуск. А я уже боялся объяснять, почему месяц молчал.

— И ты решил подождать девять лет.

— Я не ждал девять лет. Я убрал и забыл.

Я посмотрела на спортивную сумку.

— Совсем?

Он молчал.

— Артем.

— Иногда вспоминал.

Мы стояли друг против друга в коридоре, где было слишком тесно для такого разговора. Мне мешал рукав его куртки на крючке. Я отодвинула его, но рукав снова сполз и коснулся моего плеча.

— Мама знала?

— Нет.

— Ксения?

— При чем тут Ксения? Ей тогда тринадцать было.

— Не знаю. Я теперь многого не знаю.

— Нина, я не хотел тебя обидеть.

Я вспомнила свое тридцать шестое лето. Как мы жарили на даче кабачки, как Ксения не хотела ехать с нами и спорила до хрипоты, как я вечером сидела на крыльце и жаловалась Артему, что дочка взрослеет слишком быстро. Он обнял меня за плечи. Мы просидели там долго. Я думала, он знает все, что меня тревожит. В это время в нижнем ящике лежало письмо, которое могло изменить мои тревоги, мое лето, может быть, несколько следующих лет.

— Ты ей отвечал?

— Нет.

— Звонил?

— Нет. Нин, честно, нет.

Я не стала спрашивать, как мне отличить нынешнее «честно» от прежнего. Ответа у него не было бы.

— Собери остальное, — сказала я. — Я уйду на час. Ключи положишь на кухне.

— Мы не договорили.

— Сегодня договорили.

Он посмотрел на комнату.

— Я могу попробовать найти ее. Номер проверить, еще что-то. Если хочешь.

Я почувствовала такое сильное желание толкнуть его, что сцепила пальцы за спиной.

— Не звони ей. Не ищи. Ничего не делай.

Он вскинул ладонь. Я не двинулась с места, пока он не посмотрел мне в глаза.

Я повторила:

— Ни одного звонка, Артем.

— Хорошо.

Я положила письмо в сумку. Надела пальто поверх домашней кофты, сунула ноги в ботинки. На улице было сыро. Снег у ограды почернел и просел, с козырька подъезда падала вода. Я прошла мимо магазина, где мы обычно покупали хлеб, и свернула к детской площадке.

На качелях сидела девочка в сиреневой шапке. Отец толкал ее, придерживая за спинку.

— Выше!

— Сама же просила медленно.

— Теперь выше!

Я дошла до конца двора и остановилась возле мусорных контейнеров. Дальше идти было некуда. Через мокрые ветки виднелось наше окно. Артем открыл его настежь: наверное, ему стало жарко таскать коробки.

Мне захотелось вернуться и сказать, чтобы закрыл. В комнате стояли мои цветы.

Я достала телефон. Позвонила не ему.

— Мам, ты дома?

— А где мне быть? Только с улицы пришла. Ты чего такая?

— Можно я приеду?

— Конечно. Что случилось?

Я стояла возле контейнеров, сжимая сумку с чужим письмом.

— Я тебе расскажу. Только не пугайся заранее.

— После таких слов я только и могу, что пугаться. Езжай. Чайник поставлю.

Она положила трубку. Я пошла к остановке. В автобусе нашлось место у окна, и я села, не снимая сумку с колен. Каждые несколько минут я трогала ее застежку. Письмо оставалось внутри. На этот раз оно было у меня.

Глава 3. Мама дома

Мама открыла дверь с ножницами в руке.

— Снимай все мокрое. Я купила полотенца, а там эти хвосты пластиковые, ничем не возьмешь.

Она махнула ножницами в сторону кухни и отступила, давая мне пройти. На ней был зеленый жилет, который я вязала прошлой осенью. Одну пуговицу она уже заменила: подходящей не нашла, пришила темно-коричневую, крупнее остальных. Я заметила это и едва не заплакала.

— Что? — спросила мама.

— Пуговица.

— Нормальная пуговица. Застегивается.

Я сняла пальто. Мама взяла его, повесила на плечики, потрогала влажный подол. Ей было шестьдесят девять. На прошлой неделе она спорила со мной из-за тяжелой сумки, которую не хотела отдавать: я взяла один пакет, она упрямо перехватила другой. Мы так и дошли от остановки, не разговаривая, обе злые и обе считая себя правыми.

Сегодня она не спросила, почему я не позвонила раньше. Просто поставила передо мной чашку и достала из холодильника контейнер.

— Запеканка. Вчера сделала.

— Я не голодная.

— Тогда не ешь.

Она все равно положила на тарелку кусок, но придвинула его к себе. Это было так похоже на маму, что я наконец смогла заговорить.

Сначала об Артеме. О том, что он признался во вторник. Что связь длится почти год. Что он уходит.

Мама отложила вилку.

— Кто она?

— Его знакомая по работе. Я ее видела два раза.

— Имя у нее есть?

— Есть. Алина.

Мама повторила имя, словно примерила к знакомому лицу, но представить Алину не могла. Я тоже плохо помнила Алину. Высокая женщина в светлом жакете, однажды стояла у входа в ресторан с телефоном. Я тогда подошла к Артему, он представил нас и сразу спросил, не замерзла ли я. Я ответила, что нет.

— Ксюша знает?

— Еще нет. Я скажу сама.

— Правильно.

Мама встала, прошла к окну, поправила занавеску. Потом вернулась.

— Что тебе нужно?

От этого вопроса я все-таки заплакала. Ненадолго, некрасиво, прижимая к лицу бумажную салфетку, которая расползлась на пальцах. Мама сидела рядом. Не гладила меня по голове, не повторяла, что все пройдет. Подвинула коробку с салфетками.

— Я не знаю, — сказала я, когда смогла говорить. — Пока не знаю.

— Побудь здесь сегодня.

— Мне домой надо. Он ключи оставит.

— Тогда поешь сначала.

Я потянулась к сумке.

— Есть еще кое-что.

Мама посмотрела на меня испуганно.

— Нина.

Я достала конверт и положила на стол адресом вверх.

Она читала медленно. Потом взяла в руки, перевернула, снова посмотрела на лицевую сторону.

— Когда?

— Девять лет назад.

Мама подняла голову.

Я рассказала про ящик. Про то, что Артем открыл письмо и оставил у себя. Пока я говорила, мама держала конверт двумя руками. Не читала листы, не пыталась вытащить. Только после моей паузы спросила:

— Можно?

Я кивнула.

Мама прочитала оба листа. Губы у нее двигались, как иногда, когда она считала расходы в квитанциях. Закончив, она аккуратно сложила бумагу по прежним сгибам и отдала мне.

— Я не знала, — сказала она.

— Я верю.

— Нина, правда не знала.

— Мам, я верю тебе.

Она сидела, положив ладони на стол. На тыльной стороне правой руки у нее было маленькое темное пятнышко. В детстве я называла его островом и приставляла к нему пальцы-кораблики. Папа смеялся, говорил, что пора мне учить географию по карте.

— Ты хочешь ее найти?

Я смотрела на мамину руку.

— Хочу узнать, где она. И… да. Хочу увидеть.

Мама кивнула, но не сразу.

— Понимаю.

Я услышала, как ей трудно далось это слово.

— Это не потому, что мне тебя мало.

— Я не сказала, что мало.

— Я знаю.

— Просто… — Она обернулась к плите, хотя там ничего не готовилось. — Я думала, ты не хочешь.

— Я тоже так думала.

Чай остыл. Мама встала, вылила свой в раковину, налила новый. Мою чашку не тронула. Я отпила холодного, чтобы занять руки.

Когда мне было четырнадцать, она рассказала про Галину потому, что я спросила прямо. Услышала от двоюродной тетки неосторожную фразу, пошла к маме и потребовала объяснить. Потом несколько дней сердилась на всех сразу. Мне казалось, в школе люди смотрят на меня иначе, хотя никто там ничего не знал. Папа однажды молча положил мне на стол новый набор карандашей. Я рассердилась еще сильнее: решила, что меня пытаются задобрить. Вечером сама пришла к нему и попросила поточить два самых твердых, потому что ломался грифель. Он точил ножом над газетой, я сидела рядом. Мы почти не разговаривали.

Теперь мне стало больно от того, что папе я уже никогда не смогу рассказать про письмо. Он умер много лет назад. Ни одного объяснения от меня больше не ждал.

— Она знала этот адрес? — спросила я.

— Знала. Конечно. Тогда все знали, где мы живем. Это потом люди начали разъезжаться.

— Ты с ней общалась?

— Очень давно. После того как ты появилась у нас, несколько раз. Потом перестали. Это не было тайной от нее, куда ты попала. Просто… отношения не сложились.

Мама замолчала, перебирая край полотенца. Я ждала продолжения.

— Интересно, как ей жилось, — вдруг сказала мама. — В этом письме как будто все просто. Написала, ждет ответа. А я думаю: что у нее там было.

Я посмотрела на нее.

— Ты за нее переживаешь?

— Я за тебя переживаю. Но это не значит, что она мне враг.

Мама отодвинула тарелку с запеканкой и потянулась к ножницам. Срезала с нового полотенца последнюю пластиковую перемычку. Та упала на стол, прозрачная, почти невидимая. Мама долго ловила ее пальцем.

— Дай, — сказала я.

Я подняла перемычку и бросила в ведро.

Мы обе засмеялись. Коротко, от неловкости. Потом мама все-таки подвинула ко мне тарелку.

— Съешь половину. Я не могу одна смотреть на нее до вечера.

Запеканка была плотной, с поджаренным краем. Мама всегда жаловалась, что ее духовка слишком сильно греет снизу. Мы несколько раз собирались вместе выбрать другую форму, но каждый раз забывали.

— Давай в субботу съездим за формой, — сказала я.

Мама подняла на меня глаза.

— Не надо меня теперь развлекать.

— Я не развлекаю. Ты опять будешь отрезать черную корку.

— Она не черная.

— Коричневая. Очень решительно коричневая.

Мама улыбнулась.

Когда я собиралась, она принесла из комнаты мой старый шарф. Тот самый, который я оставила у нее еще в январе.

— Возьми. На остановке дует.

Я обмотала шарф вокруг шеи. Мама стояла у двери, не решаясь сказать что-то еще.

— Я буду звонить, — сказала я.

— Звони, конечно.

Я обняла ее. Она крепко прижала меня к себе, потом отодвинула и разгладила шарф на груди.

— Только ты не строй заранее, — тихо сказала она. — Всякое бывает.

Я кивнула и поправила шарф. Мама еще постояла в дверях, пока я спускалась.

Глава 4. Правила на обороте

Оксана позвонила в пятницу, когда я стояла перед открытым холодильником.

— Ты завтра помнишь?

Я смотрела на банку горчицы. Она занимала середину полки, как важный продукт, хотя мы открывали ее раз в месяц.

— Что завтра?

— Нина. Мы же договорились. У меня день рождения был, если ты не заметила.

— Заметила. Я тебя поздравила.

— Вот и приходи закрепить. К шести. Без торта, я сама сделаю.

Я закрыла холодильник.

— Оксан, я, наверное, не очень сейчас…

Она помолчала. Я рассказала ей об Артеме накануне, в обеденный перерыв. Про письмо не сказала. У меня еще не было для него слов, которые я могла бы произносить несколько раз в день.

— Ну и посидишь тихо, — сказала она. — Нас немного. Денис запечет рыбу, ты будешь сидеть у окна и ругаться, что дует.

— У вас действительно дует.

— Вот. Приходи. Я без тебя не справлюсь с критикой.

В субботу мы с мамой купили форму. Она выбрала синюю, с ручками, и всю дорогу домой держала коробку на коленях. Я хотела рассказать ей, что старый номер из письма пока не набирала. Но мама увлеченно рассматривала рисунок на коробке, и я оставила объяснение при себе.

К Оксане я пришла с желтыми тюльпанами и коробкой ее любимого печенья. Дверь открыл Денис в фартуке, надетом поверх клетчатой рубашки.

— Рыба готова, — сообщил он вместо приветствия. — У нас проблема только с именинницей. Она делает вид, что торт еще можно спасти.

Из кухни донеслось:

— Он нормальный!

Я сняла пальто, отнесла цветы. Торт действительно был нормальный: немного съехал набок, но крем пах лимоном. Оксана стояла над ним с лопаткой.

— Не трогай, — сказала я. — Еще хуже будет.

— Спасибо, дорогая. Вот тебя и ждала.

В комнате уже собрались гости. Я знала Оксанину сестру Иру и ее мужа, знала соседа Сергея. Незнакомый мужчина стоял у книжного шкафа, разглядывая фотографию Дениса в молодости. На снимке тот держал огромную рыбу за хвост и был неправдоподобно худым.

— Это не его, — сказал мужчина, заметив мой взгляд. — Рыбу дали подержать.

— Клевета, — ответил Денис из коридора.

— Я там был.

— Именно поэтому я тебя больше на рыбалку не беру.

Оксана представила нас:

— Нина. Саша. Саша — друг Дениса. Не верь ничему, что они говорят друг о друге. По отдельности они еще приличные люди.

Александр улыбнулся и протянул мне руку. Ладонь была широкая, теплая, с небольшой царапиной у костяшки. Я пожала ее чуть крепче, чем собиралась.

За столом он сидел напротив. Сначала я почти не слушала разговор. Мне было непривычно, что никто не спрашивает про Артема. Оксана, вероятно, предупредила остальных, и я была ей благодарна. Только один раз Сергей начал: «А где…» — и осекся, потянувшись за хлебом. Я сделала вид, что не услышала.

Рыба получилась пересоленной. Денис объявил, что так и задумано, потому что гарнир пресный. Александр попробовал картошку и сказал, что с гарниром он явно перестарался в обратную сторону. Оксана рассмеялась так, что пришлось придержать бок торта, стоявшего рядом.

Постепенно я начала есть. Потом взяла еще кусок. Было приятно, что никто не смотрит, сколько я съела, не замечает вслух, что я наконец улыбаюсь.

После ужина Ира предложила игру. Нужно было объяснять слова, не называя однокоренных. Карточки она сделала сама, на плотной бумаге, и некоторые получились слишком трудными.

— Землемер? — спросил Сергей. — Ты уверена, что мы сюда отдыхать пришли?

— Там есть попроще.

— «Канцелярия», — прочитал Денис следующую. — Действительно, сразу расслабился.

Меня поставили в пару с Александром. Я сказала, что давно не играла.

— Я вообще не умею, — ответил он. — У нас хорошие шансы.

Первое слово было «черепица». Я объясняла крышу, отдельные кусочки, старые дома. Он уверенно предложил «шифер».

— Не шифер.

— Тогда плохой шифер.

— Маленькие такие. Внахлест.

— Чешуя?

Оксана засмеялась раньше, чем кончилось время. Я тоже рассмеялась, хотя ужасно хотелось выиграть хотя бы одну карточку.

Когда объяснял Александр, он говорил мало и показывал руками. На слове «телескоп» сделал такое лицо, будто подсматривал за соседом через дверной глазок. Я сказала «любопытство». Он приложил к глазу обе ладони, вытянул шею. Время кончилось.

— Ты же мог сказать про звезды, — возмутилась я.

— А ты могла посмотреть вверх.

— В правилах нет про «смотреть вверх».

— Значит, плохие правила.

Мы спорили недолго, но с удовольствием. Я поймала себя на том, что слежу за его руками, когда он собирает карточки. На левом безымянном пальце кольца не было. Я тут же рассердилась на себя: всего несколько дней назад муж объявил, что уходит, а я уже изучаю чужие пальцы.

После торта Александр помог Денису перенести складной стол на кухню. Я мыла чашки вместе с Оксаной. Она посмотрела на меня, но ничего не сказала. Я знала этот взгляд и пригрозила ей мокрой губкой.

— Даже не начинай.

— Я молчу.

— Очень громко молчишь.

На выходе Ира дала мне несколько карточек.

— Возьми Ксюше. У них компания большая, им понравится. Только правила на обороте не потеряй.

Я сунула их в карман. Внизу уже было темно. Александр шел впереди меня, остановился у подъезда и застегнул куртку.

— Вам в какую сторону?

— К остановке.

— Мне туда же.

Мы прошли вдоль дома. Он спросил, давно ли я знаю Оксану. Я рассказала про типографию, про то, как она однажды перепутала два одинаковых пакета и принесла на работу вместо обеда клубок шерсти. Александр засмеялся.

У остановки подошел мой автобус. Я попрощалась и шагнула к двери, но, взявшись за поручень, вспомнила про карточку с правилами. Она осталась на обувной тумбе: я доставала перчатки и положила ее сверху.

Я сошла обратно.

— Передумали? — спросил Александр.

— Правила забыла.

— Без них никак?

— Без них вы опять начнете изображать телескоп лицом.

Он улыбнулся.

— Тогда пойдем. Это надо предотвратить.

Мы вернулись к подъезду. Карточку принес Денис, даже не спросив, почему мы вместе. Я взяла ее, и мы снова пошли к остановке, теперь медленнее.

— Вы всегда так серьезно играете? — спросил Александр.

— Нет. Иногда еще серьезнее.

— Мне надо было предупреждение.

— На обороте, — сказала я и показала карточку.

Он наклонился посмотреть, и на несколько секунд его плечо оказалось совсем близко. От его куртки пахло улицей и деревом. В следующий автобус я села уже не торопясь.

Дома я выложила карточки на стол. Между ними лежал маленький листок, на котором Александр написал свой номер. Внизу добавил: «На случай спора о правилах».

Я долго смотрела на него. Потом сохранила номер и написала: «Черепица не бывает плохим шифером».

Ответ пришел через минуту.

«Я еще посмотрю».

Глава 5. Рабочий цвет

В понедельник первые листы большого тиража упаковки ушли в зеленый.

Я заметила это не сразу. На контрольном столе под лампой все выглядело приемлемо. Но когда я положила рядом утвержденный образец, разница стала очевидной. Лицо женщины на картинке приобрело усталый оттенок, будто она всю ночь ехала в автобусе.

— Стопни, — сказала я печатнику.

Он посмотрел на меня поверх очков.

— Сейчас?

— Сейчас.

— Нина, мы уже двести прошли.

— Лучше двести, чем весь тираж.

Он выключил подачу, подошел к столу. Несколько секунд мы молча смотрели на два листа.

— Здесь свет другой, — сказал он.

Я перенесла образцы ближе к окну. Зеленый никуда не делся.

Печатника звали Вадим. Он был старше меня на пять лет, работал хорошо и терпеть не мог, когда его останавливали на ходу. Обычно после короткого спора мы разбирались. Сегодня он вдруг спросил:

— Ты сама нормально смотрела начало?

Я почувствовала, как лицо становится горячим.

— Смотрела.

— Ну так чего теперь?

Я могла сказать про Артема. Про письмо. Про то, что уже неделю сплю кусками и проверяю телефон, хотя никто не обещал звонить. Вадим бы замолчал. Может быть, даже извинился. Но образец на столе все равно оставался зеленым.

— Начало я пропустила, — сказала я. — Это моя часть. Сейчас остановила. Давай исправлять.

Он постоял, потом кивнул и вернулся к машине.

Мы потратили почти час. Я снова сравнила листы, записала результат, отложила испорченные отдельно. К обеду устала так, словно разгружала коробки. Испорченные двести листов лежали отдельной стопкой; свежий образец я наконец подписала.

Оксана заглянула ко мне с контейнером.

— Ешь?

— Сейчас.

— Саша спрашивал, не обидел ли тебя своей черепицей.

Я подняла голову.

— У тебя?

— Нет, у городского совета. Конечно, у меня.

— Не обидел.

— Так я и сказала.

Она поставила контейнер на край стола. В нем лежал кусок того самого торта, теперь уже окончательно сползшего набок.

— Последний, — сообщила Оксана. — Самый стойкий.

Я ела торт пластиковой вилкой и улыбалась. Потом вспомнила, что вечером должна встретиться с дочерью, и улыбка исчезла.

Ксения выбрала кафе возле своей работы. Она пришла в широком сером свитере, волосы собрала в небрежный узел. Когда-то я каждое утро заплетала ей косы, затягивая резинки так, что она жаловалась. Теперь из узла торчали пряди, и я с трудом удерживалась, чтобы не убрать их.

— Ты какая-то странная, — сказала она, садясь.

— Я хотела поговорить.

— Я поняла по телефону. Что случилось?

Я рассказала сразу. Без вступления о том, что люди иногда меняются, без попытки смягчить слово «другая». Ксения смотрела на меня, потом опустила глаза на меню.

— Давно?

— Почти год, как он сказал.

Она провела пальцем по краю страницы.

— А ты когда узнала?

— Во вторник.

— Почему мне не позвонила?

— Не могла сначала. Нужно было самой понять, что говорить.

— Папа мне вчера звонил. Спрашивал про работу.

Я кивнула. Мне было неприятно, что Артем говорил с ней обычным голосом, пока я собиралась с силами. Но я не хотела, чтобы Ксения услышала это вместо главного.

— Он сейчас живет не дома, — сказала я. — Мы будем разводиться.

— Ты решила?

— Да.

Она закрыла меню.

— Я не знаю, что сказать.

— Не надо сейчас ничего правильного.

— Я вообще ничего не знаю.

Официантка подошла принять заказ, и мы обе замолчали. Ксения попросила суп. Я — чай и бутерброд, хотя есть не хотелось. Когда официантка ушла, дочь спросила:

— Тебе страшно одной?

Мне хотелось ответить «нет», чтобы она не переживала. Потом я вспомнила, как стояла перед холодильником, не понимая, для кого покупать большую упаковку сыра.

— Иногда, — сказала я. — Но я справляюсь.

— Я могу приехать.

— Приезжай. Только не переезжай спасать меня.

— Я и не собиралась переезжать. У меня дома кот.

Мы обе засмеялись. Кота Ксения подобрала прошлой осенью и назвала Тапком. Он был длинный, серый, с удивленно поднятыми бровями. Артем говорил, что взрослому человеку пора заводить нормальные планы, а не котов. При этом, когда приезжал к дочери, первым делом проверял, есть ли у Тапка корм.

Ксения помолчала и вдруг сказала:

— Я на него злюсь.

— Я тоже.

— Но я все равно буду с ним разговаривать.

— Конечно.

Она посмотрела на меня внимательно, будто проверяла, не надо ли угадать другой ответ. Я выдержала этот взгляд.

— Я не прошу тебя с ним ссориться, Ксюша.

— Хорошо.

Про письмо я рассказала позже, когда принесли чай. Ксения знала, что меня удочерили, но относилась к этому как к старому семейному факту, почти так же спокойно, как к тому, что дед когда-то работал на железной дороге. Теперь она слушала, широко раскрыв глаза.

— Он его спрятал?

— Да.

— Мам.

— Я сама еще не понимаю.

Она взяла конверт, который я принесла с собой, но читать без спроса не стала.

— Можно?

Я кивнула.

Ксения читала быстрее мамы. Закончив, долго смотрела на подпись.

— Ты позвонишь?

— Попробую.

— Хочешь, я поищу?

— Пока сама. Если понадобится, попрошу.

Она аккуратно вернула листы в конверт.

— Мне кажется, у тебя должны быть ее глаза.

Я улыбнулась.

— Ты же ее не видела.

— Вот именно. Мне теперь хочется увидеть.

Я поняла, что не только мне.

Мы вышли из кафе почти в девять. Ксения крепко обняла меня, прижалась щекой к моему виску и не сразу отпустила. Потом пошла к метро, оглянувшись один раз.

Я стояла у остановки, когда телефон завибрировал.

Александр написал: «Выяснил. Плохого шифера не бывает. Бывает плохо уложенный».

Я ответила: «Это многое объясняет».

Он спросил, свободна ли я в воскресенье. Я посмотрела на мокрый асфальт, на отражение фонаря в луже, на автобус, который подъезжал к остановке.

«Свободна», — написала я.

Глава 6. Старая улица

В среду я набрала номер из письма.

Сначала проверила каждую цифру. Потом еще раз. Телефон лежал на столе, включенный на громкую связь, и длинные гудки звучали слишком громко для пустой кухни. Я убавила звук, потом взяла аппарат в руку.

Ответил мужчина.

— Алло.

Я испугалась так, будто меня застали за чем-то неприличным.

— Здравствуйте. Скажите, пожалуйста, это номер Галины Сергеевны?

— Нет.

— Извините.

— Вы уже не первая. Давно этот номер у меня.

— Понятно. Простите.

Он отключился. Я некоторое время держала телефон возле уха. Голос был обычный, чуть раздраженный. Я еще раз сверила номер с письмом. Ошибки в цифрах не было.

Я открыла ноутбук и ввела ее имя. Появились десятки одинаковых сочетаний. Женщина в очках возле клумбы, женщина на школьном празднике, женщина с собакой. Я искала лицо, которого не знала, и это быстро стало мучительным. У первой мне казались знакомыми брови, у второй — подбородок. Третья была явно моложе, но я все равно открыла фотографию.

Через полчаса я закрыла крышку.

На плите выкипела вода из маленькой кастрюли. Я собиралась сварить яйцо, поставила воду и забыла добавить само яйцо. Оно так и лежало рядом, белое, холодное, целое. Я выключила плиту и рассмеялась. Смех получился злым.

Потом сделала себе бутерброд. Села есть без телефона.

В письме был не только номер. Галина написала, где работает: мастерская штор на Советской улице, рядом с бывшим кинотеатром. Я нашла улицу на карте. Кинотеатр теперь назывался культурным центром, а рядом располагались канцелярский магазин и мастерская обуви. Я убрала карту: смотреть на чужие вывески было бессмысленно.

Я набрала название мастерской отдельно. Старой страницы не оказалось, зато нашлась небольшая публикация о городской выставке домашнего текстиля. На фотографии стояли три женщины возле длинной занавеси. Подпись перечисляла имена слева направо. Последней была Галина Воронцова.

Я увеличила снимок.

Женщина справа была невысокой, с короткими темными волосами, в которых у висков светлела седина. Она смотрела не в камеру, а на соседку. Улыбалась одним уголком рта. У меня так улыбалась Ксения, когда пыталась скрыть, что ей смешно.

Я тут же отодвинулась от экрана. Сходство могло быть выдуманным. Я успела найти его уже у трех чужих женщин.

Публикация была двухлетней давности. Внизу стояло новое название мастерской и ссылка на ее открытый рабочий контакт.

Я написала коротко: «Здравствуйте. Подскажите, пожалуйста, работает ли у вас Галина Сергеевна Воронцова? Хотела бы передать ей личное письмо. Если возможно, пусть она сама свяжется со мной».

Потом стерла «личное письмо». Написала «личное сообщение». Еще раз прочитала. О родстве не добавила ни слова.

Ответ пришел на следующий день, когда я возвращалась с работы. «Да, работает. Передадим ваш номер».

Я остановилась на тротуаре, пропуская людей. На секунду показалось, что теперь все должно произойти немедленно. Она выйдет из мастерской, наберет меня, скажет мое имя. Я даже не знала, что отвечу.

Но вечером никто не позвонил.

В пятницу тоже.

В субботу я поехала к маме помочь повесить новую занавеску на кухне. Она купила ее сама, короткую, с мелкими листьями. Я стояла на табурете, а мама придерживала его снизу и давала советы, которые не помогали попасть крючком в петлю.

— Левее.

— Мам, я вижу.

— Ты правее двигаешь.

— Потому что там петля.

Когда я спустилась, мы обе отошли к двери посмотреть. Занавеска висела немного выше, чем старая, и подоконник казался шире.

— Хорошо, — сказала мама. — Светлее стало.

Я села на табурет.

— Я нашла ее работу.

Мама повернулась ко мне.

— Точно?

— Имя совпало. И мастерская. Номер передали. Пока не звонит.

Она кивнула.

— Может, думает.

— Может.

Я хотела спросить, почему она вообще должна думать, если сама когда-то написала. Но девять лет лежали между нами на кухне, и мама не могла убрать их одним ответом.

— Я завтра на прогулку иду, — сказала я.

— С Оксаной?

— С мужчиной.

Мама медленно поставила чашку.

— Вот как.

— Мам, пожалуйста.

— Я ничего не сказала.

— Ты уже сказала лицом.

Она засмеялась.

— Зовут-то как?

— Саша. Александр.

— Давно знакомы?

— Неделю.

Мама посмотрела в окно, потом снова на меня.

— Шарф возьми. У воды холоднее.

Я обняла ее за плечи, стоя за спинкой стула. Она похлопала меня по руке.

Дома я выбрала куртку. Потом другую. Достала темно-синие брюки и долго рассматривала себя в зеркале. Мне казалось, все вещи выдают, что я стараюсь выглядеть человеком, у которого назначено свидание. В итоге надела то, в чем было удобно ходить, а на стул положила красный шарф.

Перед сном открыла фотографию мастерской еще раз.

Галина смотрела на соседку, чуть приподняв один уголок рта. Я провела пальцем по экрану, увеличила лицо, уменьшила. Потом выключила телефон и положила на тумбочку экраном вниз.

На завтра у меня уже был план. Я очень не хотела отменять его ради звонка, который мне пока никто не обещал.

Глава 7. Не та пристань

Александр ждал меня у киоска с кофе. На нем была темно-зеленая куртка, расстегнутая у горла, и шарф, завязанный так небрежно, будто он намотал его уже в подъезде.

— Я хотел купить вам кофе, — сказал он. — Потом понял, что не знаю, какой.

— Обычный. С молоком.

— Обычных там шесть видов. Я проверил.

Я подошла к окошку и заказала два стакана, прежде спросив, что будет он. Александр попытался заплатить за оба, я удержала свою карту возле терминала.

— В следующий раз вы.

Он посмотрел на меня.

— Договорились.

Я поняла, что сама произнесла «в следующий раз», и поспешно взяла стакан.

Река была темной, с мелкой рябью. По берегу еще тянулись полосы старого снега, но на солнце уже пахло водой и мокрым камнем. Вдоль ограды шли люди, щурясь, как после долгого сидения в помещении. Я почувствовала себя одной из них: слишком тепло одетой, неловкой, но вышедшей.

Александр показал на ступени впереди.

— Нам туда. Первый рейс в час.

— Вы проверили?

— Разумеется.

Он сказал это с такой уверенностью, что я пошла за ним без сомнений.

У пристани висела цепь. За ней стоял маленький павильон с закрытым окном. На двери было написано, что отправление прогулочных рейсов перенесено к северному спуску.

Александр прочитал объявление. Потом еще раз.

— Прекрасно.

— Вы проверили расписание, — сказала я. — А пристань решили выбрать по памяти?

— По очень хорошей памяти. Лет пятнадцать назад отсюда точно ходили.

Я посмотрела на него. Он не стал объяснять, почему сайт плохой или кто виноват. Достал телефон, нашел карту, нахмурился.

— До северного спуска минут сорок пешком. Мы не успеем.

— Следующий когда?

— Через полтора часа.

Я посмотрела на воду. Мне было обидно. Не из-за кораблика даже. Я с утра выбирала шарф, представляла, как мы будем стоять рядом у борта, и теперь злилась на собственную старательность.

— Извините, — сказал Александр. — Я действительно посмотрел не туда.

— Бывает.

Получилось слишком сухо.

Он убрал телефон.

— Мы можем все-таки дойти до другой пристани. Или просто пройтись. Или вы можете решить, что с человеком, который не умеет отличать север от юга, лучше не связываться.

— Север от юга вы отличаете?

— Сейчас уже не уверен.

Я улыбнулась, хотя не собиралась.

Мы пошли вдоль реки. Сначала разговор не клеился. Я отвечала коротко, он не пытался вытянуть из меня веселье. Возле старой водонапорной башни остановился и посмотрел вверх.

— Мне в детстве казалось, там кто-то живет.

— Кто?

— Один очень строгий человек. Следит, чтобы вода не кончилась.

— И спит по очереди с другим строгим человеком?

— Нет. Этот вообще не спит.

— Ужасная работа.

— Поэтому я и не пошел.

Я засмеялась. Напряжение отпустило неожиданно, на этой глупости про башню.

Мы свернули с набережной на небольшую улицу. В витрине мастерской стояли деревянные кораблики. Один был недоделан: без мачты, с торчащими щепками. Александр задержался у стекла.

— Вот этот мне нравится.

— Он же не готов.

— Зато видно, как делают.

Он наклонился к стеклу, разглядывая крепление мачты. А я уже успела приписать ему любовь ко всему незаконченному. Откуда я это взяла?

— Чем вы занимаетесь? — спросила я.

— Жалюзи. Ставлю, чиню, меняю. Иногда объясняю людям, что кошка победит любой механизм, если дать ей время.

— У вас кошка?

— Нет. Я их вижу на работе. Некоторые запоминают и встречают как личного врага.

Он рассказал про рыжего кота, который унес у него маленькую деталь, а потом сидел на шкафу и смотрел, как хозяева ползают по полу. Александр показывал размер детали большим и указательным пальцами, и я снова заметила царапину на руке.

— А вы? Оксана сказала, типография.

— Проверяю, что напечатали. Цвет, совмещение, всякое такое.

— То есть смотрите, где другие ошиблись.

— Иногда — где я сама пропустила.

Я рассказала про зеленый тираж. Александр спросил, удалось ли исправить и кто теперь оплачивает испорченные листы. Пришлось объяснить, как у нас учитывают брак; он дослушал до конца.

В маленькой пекарне мы купили пирожки. Александр взял с капустой и почти сразу обнаружил внутри яблоко. Посмотрел на разлом, вздохнул.

— Сегодня день точности.

Я протянула ему половину своего.

— У меня точно капуста.

Он взял, и наши пальцы на секунду соприкоснулись. Я почувствовала это сильнее, чем следовало бы. Он, кажется, тоже заметил, потому что посмотрел на меня и замолчал.

Мы ели на скамейке, завернув пирожки в салфетки. Между нами стояли пустые стаканы из-под кофе. Проходившая женщина сердито сказала, что урна рядом. Я показала, что стаканы наши и мы их уберем. Александр дождался, пока она уйдет, и тихо спросил:

— Можно я свой пока подержу? Вдруг еще проверка.

Я рассмеялась с полным ртом и прикрыла лицо ладонью.

К северной пристани мы все-таки дошли. Кораблик стоял у берега, люди уже поднимались на борт. До отправления оставалось десять минут.

— Пойдем? — спросил Александр.

Я посмотрела на узкую лестницу, на мокрую палубу, на часы. Мне было хорошо здесь, на берегу. Не хотелось снова бежать, чтобы непременно выполнить первоначальный план.

— Давайте в другой раз. Сегодня я уже нагулялась.

— Давайте.

Он сказал это легко, без разочарованного вздоха.

На обратном пути мы перешли на «ты». Получилось само собой: я спросила, не замерзли ли у него руки, он ответил, что мои наверняка замерзли сильнее, потому что я все время держу перчатки, а не надеваю. Я действительно держала их в кармане куртки.

— Ты знаешь, что я пока замужем? — спросила я.

— Оксана сказала, что вы расстались. Подробности я хотел у тебя спросить.

— Мы подали документы на развод. Возвращаться я не собираюсь. Но пока все это еще идет.

— Я понял.

Он помолчал, потом добавил:

— А я давно разведен. Чтобы ты тоже знала.

Мы дошли до остановки. Там он спросил:

— Можно позвонить вечером?

— Можно.

— Не чтобы выяснить, простила ли ты пристань.

— Я подумаю до вечера.

Он улыбнулся. Я вошла в автобус и села у окна. Александр стоял на тротуаре, засунув руки в карманы. Когда автобус тронулся, поднял ладонь.