Czytaj książkę: «Виктория. Тени прикосновения»

Часть 1: Усиление конфликта

Глава 1: Встреча миров

Утро встретило Викторию привычной московской суетой, но в ее личном мире царила звенящая, пугающая и одновременно сладкая тишина. Она уже неделю жила в состоянии этого внутреннего гула, который начинался каждый раз, когда в памяти всплывали серые глаза Алексея. Сегодня они увидятся. Не в парке, не в кафе, а в его стихии.

Она припарковала свой Мерседес у неприметных ворот элитного автосервиса на окраине города. Район был далек от Остоженки. Здесь пахло бензином, резиной и честным трудом. Виктория на секунду замерла, вцепившись пальцами в руль. Ее ноздри затрепетали, улавливая этот чужеродный запах, запах его мира. Она была одета продуманно-небрежно: легкое белое платье из струящегося шелка, которое при малейшем движении обрисовывало контуры ее точёной фигуры, и босоножки на тонких ремешках, подчеркивающих изящество щиколоток. Волосы, рассыпанные по плечам, золотым ореолом обрамляли лицо с идеальным, едва тронутым макияжем. Ее тело, подтянутое и безупречно гладкое, знало себе цену даже под тонкой тканью.

Она толкнула тяжелую металлическую дверь и вошла в царство машин и инструментов. Внутри было прохладно и чисто, но этот запах масла и металла пропитывал здесь всё. Взгляды рабочих, как ртуть, мгновенно стеклись к ней. Один из механиков, молодой парень в перепачканной майке, застыл с ключом в руке, его взгляд скользнул по ее длинным загорелым ногам, по тонкой талии, по соблазнительной линии декольте, которую лишь слегка прикрывал вырез платья. Другой, постарше, присвистнул сквозь зубы, но тут же отвернулся, делая вид, что занят. Виктория поймала эти взгляды, как кошка ловит солнечных зайчиков, но привычного тепла не ощутила. Она была здесь чужой, экспонат из другой галереи, выставленный на всеобщее обозрение.

Алексей стоял у дальнего подъемника, на котором висел темно-синий Porsche. Он возился с двигателем, и даже со спины она узнала его: широкие плечи, обтянутые темно-синей рабочей рубашкой с коротким рукавом, открывающей сильные, покрытые легким загаром предплечья. Он обернулся, словно почувствовав ее взгляд. В его серых глазах, когда они нашли ее, мелькнуло удивление, тут же сменившееся теплотой, от которой у Виктории перехватило дыхание.

– Вика? – голос его прозвучал низко и чуть хрипло, заглушая шум компрессора. Он вытер руки ветошью и двинулся к ней.

– Леша, – она улыбнулась, но улыбка вышла чуть неуверенной. – Я проезжала мимо и подумала… может, составишь мне компанию на обед?

Она лгала. Она специально сделала крюк в двадцать километров, чтобы оказаться здесь. Он это знал. Но в его глазах не было осуждения, была только нежность.

– Здесь недалеко есть неплохая столовая, – сказал он, кивнув на дверь. – Правда, там не подают трюфели.

– Я как-нибудь переживу, – усмехнулась она, но внутренне сжалась. Столовая. Простая еда. Люди, которые будут пялиться на нее еще больше, чем здесь.

Они вышли на залитую солнцем улицу. Рядом с ним, в его мире, она чувствовала себя неуклюжей куклой, которую выставили не в ту витрину. Они шли мимо гаражей и низких зданий. Алексей, казалось, совсем не замечал контраста, и это раздражало и успокаивало одновременно. Он был самим собой – здесь, в своем мире, таким же органичным, как запах металла.

– Неловко тебе тут, да? – вдруг спросил он, сворачивая к неприметному зданию с вывеской «Столовая №1».

– Нет, что ты… – начала она, но встретив его прямой взгляд, осеклась. – Немного. Я как белая ворона.

– Ты как райская птица, случайно залетевшая в мастерскую, – поправил он. – Но мне здесь нравишься даже больше, чем в ресторанах. Ты настоящая.

Виктория почувствовала, как к щекам прилила кровь. В его устах это не было комплиментом, который можно надеть, как украшение. Это было утверждением факта, от которого хотелось спрятаться.

В столовой было шумно, пахло борщом и котлетами. Очередь из таких же, как он, работяг в спецовках, уставилась на нее с откровенным изумлением. Она взяла поднос и покорно выбрала то, что он посоветовал: солянку и компот. За столиком у окна, покрытом клеенкой в цветочек, они сидели напротив друг друга. Для Алексея это был обычный обед. Для Виктории – погружение в неизведанную вселенную, где всё было неправильно, грубо, но до одури честно.

– Ты сегодня какая-то напряженная, – заметил он, отламывая кусок хлеба. – Из-за обстановки?

– Нет, – она покачала головой, помешивая ложкой густой суп. – Из-за нас. Из-за этого… – она обвела рукой пространство вокруг. – Из-за того, как по-разному мы живем. Это не исчезает, Леша. Оно здесь, всегда между нами.

Он внимательно посмотрел на нее, отложил ложку.

– Это не между нами, Вика. Это снаружи. Между нами только то, что мы чувствуем.

– Но эти стены… они давят. Я смотрю на этих людей и понимаю, что для них я – просто богатая дура, которая пришла поглазеть на экзотику. А для твоих друзей я кто? Девушка, с которой ты вряд ли будешь вместе через полгода, потому что такие, как я, не умеют жить по-настоящему.

– Ты сейчас не о них, – тихо сказал Алексей. – Ты о себе. Ты сама так думаешь.

Его слова попали прямо в цель. Виктория почувствовала укол стыда и злости. Он был прав. Это ее собственный страх искажал реальность, наделяя чужие взгляды теми смыслами, которых в них не было.

Закончив обед, они вышли на улицу. Солнце пекло немилосердно, плавило асфальт. Июльская Москва задыхалась от зноя.

– Пойдем, провожу тебя до машины, – сказал он.

Они медленно пошли обратно к сервису. Виктория чувствовала, как воздух вибрирует от жары, и от его близости. Ей хотелось прижаться к нему, уткнуться носом в его плечо, вдохнуть этот запах чистого мужского пота и одеколона, смешанный с ароматом металла. Но тело, стоило ей только представить это движение, деревенело. Невидимая стена вставала между ними.

Возле Мерседеса она остановилась. Рабочий день в сервисе был в самом разгаре. Из распахнутых ворот доносились звуки музыки и мужские голоса. Один из парней, тот самый молодой, что пялился на неё в начале, вышел покурить и, увидев их, замер.

– Леха, здорово! – крикнул он, с интересом разглядывая Викторию. – Не знал, что к нам такие птицы залетают. Угостишь сигареткой? – обратился он уже к ней, явно пытаясь завязать разговор.

Виктория, привыкшая управлять такими ситуациями, вежливо, но холодно улыбнулась:

– Не курю. Спасибо.

Парень хмыкнул, окинул её откровенно оценивающим взглядом с головы до ног, задержавшись на бедрах, и скрылся в воротах. Алексей даже бровью не повел, но Виктория почувствовала, как в нем что-то напряглось. Не ревность, нет. Скорее, собственническое, глубинное чувство, смешанное с нежеланием делить её с чужими жадными глазами. Он смотрел на неё, и в его взгляде было что-то новое. Он словно видел её сейчас чужими глазами – желанную, роскошную, абсолютно недоступную для этих стен, и понимал, что она принадлежит другому, более высокому миру.

Он молча открыл ей дверь машины. Его лицо было спокойным, но в серых глазах плескалась та самая глубина, которая так пугала и манила Викторию.

– Спасибо за обед, – тихо сказала она. – И за то, что терпишь меня.

– Я тебя не терплю, Вика, – его голос был ровным, как струна. – Я тебя выбираю. Всегда.

Он закрыл дверь, и она осталась одна в прохладе салона, глядя, как его фигура удаляется к воротам сервиса, растворяясь в мареве горячего воздуха. Виктория тронулась с места, но в зеркале заднего вида долго ещё видела, как он стоит и смотрит ей вслед. Между ними было стекло, асфальт, целая вселенная социальных различий. И только их взгляды пытались преодолеть это расстояние.

***

Вечер опустился на Москву сиреневыми сумерками, смывая дневную духоту. Алексей позвонил сам, предложив встретиться после работы. Они договорились погулять по набережной в районе «Красного Октября», где индустриальные пейзажи прошлого соседствовали с модными арт-пространствами.

Виктория надела легкий сарафан цвета лаванды на тонких бретельках, под которым угадывалось кружево ее любимого белья. Она знала, что это провокация, но по-другому уже не умела. Её тело было языком, на котором она привыкла говорить. Для неё было важно, чтобы он видел, от чего отказывается, какую красоту она готова ему подарить одним лишь взглядом, но не может позволить прикоснуться.

Алексей ждал её у входа в бывший цех завода, переделанный под арт-кластер. Он был в джинсах и простой светлой рубашке, рукава которой были закатаны до локтей, открывая загорелые руки. При виде её, идущей навстречу в струящемся платье, с развевающимися на ветру волосами, в его глазах зажглось что-то тёплое, почти благоговейное. Он смотрел, как она идет, как ветер играет подолом, оголяя стройные ноги, и в его взгляде не было похоти, которую она так хорошо знала. Было восхищение художника перед совершенной моделью.

– Ты как будто сошла с картины, – тихо сказал он, когда она подошла.

– С какой? – кокетливо спросила она, но внутри дрогнула.

– Не знаю. С хорошей. С той, которую хочется повесить дома и смотреть на неё каждый день, замечая всё новые детали.

Они пошли вдоль Москвы-реки. Речной ветер приносил прохладу и запах воды. Вечерний город переливался огнями, отражаясь в темной глади. Люди вокруг – стильные, молодые, успешные – скользили по набережной, но Виктория не замечала никого, кроме него.

Они говорили о всякой ерунде, но напряжение, висевшее между ними с самого утра, не исчезало. Оно было плотным, почти осязаемым, как атмосфера перед грозой. Виктория чувствовала его каждой клеточкой кожи. Ей казалось, что все прохожие видят, как сильно она его хочет, и как сильно боится.

Они остановились у парапета, глядя на воду. Внизу проплывал прогулочный теплоход, с палубы доносилась тихая музыка.

– Леша, – начала она, не глядя на него. – Ты не злишься на меня? За то, что я… такая?

– За то, что ты красивая и желанная? – усмехнулся он.

– Нет. За то, что не могу дать тебе того, чего ты хочешь. Чего хочет любой мужчина. За то, что дразню и останавливаю.

– Вика, послушай меня. Ты думаешь, я каждую ночь не представляю, как прикасаюсь к тебе? Как провожу рукой по твоим волосам, по этой нежной коже… – он чуть провел большим пальцем по её волосам, и Виктория замерла, боясь дышать. – Думаешь, я не схожу с ума от желания?

Его слова обжигали, проникали под кожу, туда, где жил её страх. Она ждала продолжения, ждала, что он скажет «но».

– Но я хочу не просто прикоснуться к твоему телу, – продолжал он, глядя ей прямо в глаза. – Я хочу прикоснуться к тебе. Ко всей. С твоими страхами, с твоей болью. Если для этого нужно ждать – я буду ждать. Всю жизнь.

У Виктории защипало в глазах. Никто и никогда не говорил с ней так. Для всех она была телом – объектом желания, охоты, восхищения. Для него она была человеком, запертым в этом теле.

– Можно я возьму тебя за руку? – тихо спросил он. – Просто за руку.

Это был не приказ и не требование. Это было просьба, оставляющая за ней право выбора. Контроль оставался у неё.

Виктория медленно, словно боясь обжечься, протянула ему руку. Его большая ладонь накрыла её, пальцы переплелись. Она была прохладной и влажной от волнения, его – сухой и горячей. Она замерла, прислушиваясь к себе. Тело напряглось, ожидая подвоха, ожидая боли. Но её не было. Было только тепло, разливающееся от места соприкосновения по всей руке, поднимающееся выше к сердцу. Это было самое невинное, самое целомудренное прикосновение, но по своей интимности оно превосходило любой поцелуй, который у неё был. Он держал её за руку, и в этом жесте было больше доверия и близости, чем во всех её откровенных нарядах и соблазнительных позах.

Они стояли так, молча, глядя на реку. Теплоход давно уплыл, музыка стихла. Было слышно только, как плещется вода о гранит и как бьются их сердца в унисон.

– Страшно? – спросил он шепотом.

– Нет, – выдохнула она. – Не страшно. Тепло.

Она чувствовала его взгляд на своем профиле, на изгибе шеи, на плечах, открытых тонкими бретельками. Она знала, что он видит кружево, угадывает линии её тела, и это знание, обычно дающее ей власть, сейчас делало её уязвимой. Но она не хотела прятаться. Впервые в жизни ей хотелось, чтобы её видели такой – желанной, но неприступной, сильной, но дрожащей от одной только его ладони в своей руке.

***

Вернувшись в свою квартиру, Виктория не стала зажигать свет. Она прошла в спальню, залитую призрачным светом московских огней, льющихся из огромных окон. Город внизу сиял тысячами бриллиантов, равнодушный к её смятению.

Она медленно разделась, бросая лавандовый сарафан на кресло. В кружевном белье, почти невесомом, она подошла к высокому напольному зеркалу в золоченой раме. Из темноты на неё смотрела она сама – прекрасная, как греческая богиня. Идеальные пропорции, тонкая талия, округлые бедра, высокая грудь, которую едва прикрывал полупрозрачный бюстгальтер. Кожа, гладкая и шелковистая, светилась в полумраке.

Она смотрела на себя, проводя ладонями по плечам, по ключицам, опускаясь ниже, на талию. Её тело отзывалось на прикосновения привычным удовольствием. Она знала каждую его точку, знала, как доставить себе наслаждение. Но сегодня её руки казались ей чужими. Слишком знакомыми. Слишком своими.

Она закрыла глаза и представила, что это не её руки, а его. Представила его шершавые, тёплые ладони на своей коже. Вот они гладят её плечи, вот скользят по спине, расстегивая крючок бюстгальтера. Вот она чувствует его дыхание на своей шее…

Сердце пропустило удар и бешено заколотилось. По телу разлился жар, низ живота сладко заныл. Фантазия была такой яркой, такой реальной, что она почти физически ощущала его присутствие. Почти…

И в этот момент, как удар током, пришла паника. Она не контролирует это. Он здесь, в её голове, в её теле, и она не может его остановить. А если бы он был здесь на самом деле? Если бы его руки сейчас действительно касались её? Что, если бы она не смогла сказать «стоп»?

Дыхание перехватило, стало трудно дышать. Комната поплыла перед глазами. Виктория схватилась за край трюмо, пытаясь успокоиться. Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать. Тело, только что таявшее от сладкой истомы, одеревенело, скованный ледяным панцирем ужаса.

– Нет, нет, нет… – зашептала она, открывая глаза и вцепляясь взглядом в своё отражение.

Она смотрела на себя в зеркало и видела не прекрасную богиню, а испуганную девушку, запертую в клетке собственного тела. Самого желанного тела, которое приносило ей столько радости и столько боли. Тела, которое предавало её каждый раз, когда она пыталась шагнуть за грань дозволенного.

Она упала на пушистый ковер, обхватила колени руками и заплакала. Слезы текли по щекам, капали на кружево, смешиваясь с похотью и страхом, разрывающими её изнутри. Она хотела его. Боже, как сильно она хотела его! Хотела почувствовать его руки на своем теле, его губы на своей коже. Но это «хотеть» было неразрывно связано с ужасом, который парализовывал волю, превращал её в беспомощного ребенка.

– Что со мной не так? – прошептала она в пустоту комнаты. – Почему я не могу?

Она вспомнила его глаза сегодня на набережной, когда он держал её за руку. В них не было ни капли осуждения или нетерпения. Только бесконечная нежность и понимание. Но хватит ли этого? Хватит ли его терпения, чтобы пробить эту стену, которую она сама же и возвела?

Виктория поднялась, подошла к окну и прижалась лбом к прохладному стеклу. Внизу, в золотых огнях, проносились машины, текла чужая, простая жизнь. А здесь, на двадцатом этаже, в хрустальном гробу её одиночества, разворачивалась её личная драма. Драма женщины, которая боится самого естественного, самого человеческого – прикосновения любимого мужчины.

Она посмотрела на своё отражение в темном стекле. Призрачная, красивая, несчастная. «Я – шедевр, – горько усмехнулась она своим мыслям. – Шедевр, на который можно смотреть, но нельзя трогать».

***

Было далеко за полночь, когда Виктория, обессиленная слезами и борьбой с самой собой, набрала номер Алексея. Она лежала в постели, накрывшись тонкой простыней, всё ещё в том самом кружевном белье, которое стало её броней и её проклятием.

Он ответил после первого же гудка, словно ждал.

– Вика? Что случилось? – в его голосе не было сонливости, только тревога.

– Ничего, – её голос дрожал. – Всё в порядке. Я просто… не могу уснуть.

– Я тоже, – тихо ответил он. – Думал о тебе. О сегодняшнем вечере.

– Леша, – она зажмурилась, собираясь с духом. – Мне страшно. Мне очень страшно. Я сегодня… я представляла тебя. Как ты касаешься меня. И мне было хорошо. А потом… потом я запаниковала так, что чуть не задохнулась.

В трубке повисла тишина. Виктория боялась, что он скажет что-то не то, что разозлится или разочаруется.

– Я знаю, Вика, – наконец произнес он. – Я чувствую это. Каждый раз, когда мы рядом. Ты хочешь быть ближе, но твое тело… оно не пускает.

– Почему ты такой понимающий? – вырвалось у неё. – Это ненормально. Любой другой мужчина давно бы послал меня куда подальше. Сказал бы, что я играю, дразню, издеваюсь.

– Потому что я знаю, что такое страх, – глухо ответил Алексей. – Не такой, как у тебя, но знаю. После Кати я тоже боялся. Не прикосновений – чувств. Я боялся снова влюбиться, снова привязаться, снова быть брошенным.

– Расскажи мне о ней, – попросила Виктория. – О Кате.

Он молчал так долго, что она подумала – он не ответит. Но потом его голос, низкий и чуть отстраненный, полился в ночи.

– Мы встречались почти два года. Я думал, что это навсегда. Я работал тогда в обычном гараже, зарабатывал копейки, но был счастлив. А она… она была из нормальной семьи, не богатой, но с понятиями. Её родители считали, что их дочь достойна большего, чем простой механик.

Он говорил, а Виктория слушала, затаив дыхание, чувствуя, как его боль отзывается в её собственной.

– Я старался. Брал любую подработку, хотел купить нам квартиру, думал, что если буду много работать, то смогу доказать им, что я чего-то стою. Но для них я всегда был «этот Леша из гаража». Они постоянно искали ей «перспективного» жениха. И однажды она пришла и сказала, что устала. Что не верит в меня. Что нашла другого, с деньгами и с будущим.

Виктория сжалась в комок. Как это было похоже на историю с Никитой, только с другой стороны баррикад.

– И ты не боролся? – тихо спросила она.

– А смысл? – в его голосе послышалась горечь. – Если человек не верит в тебя, ты не сможешь заставить его поверить, сколько бы ни старался. Катя сделала свой выбор. С тех пор я решил, что не буду даже смотреть на тех, кто из другого мира. Слишком больно падать, когда тебя вышвыривают оттуда, куда ты не вхож по праву рождения.

Вот оно. Его стена, которую он построил из кирпичей социального неравенства и предательства. Она, Виктория, носила кружевные доспехи, чтобы защитить своё тело. Он носил броню отчуждения, чтобы защитить своё сердце.

– А я? – спросила она шепотом. – Я ведь из того же мира, что и она. Почему ты решил рискнуть?

Снова пауза. Виктория слышала в трубке его дыхание.

– Потому что ты другая, – наконец сказал он. – Ты смотришь на меня не как на развлечение или способ сбежать от скуки. Ты видишь меня. Так же, как я вижу тебя – не кружево и не деньги, а ту девочку, которая боится прикосновений и плачет по ночам в своей шикарной квартире.

Виктория закусила губу, чтобы снова не расплакаться.

– У нас одна и та же проблема, Леша, – прошептала она. – Ты боишься, что я вышвырну тебя из своего мира. Я боюсь, что ты войдешь в него и увидишь, что за всей этой красивой картинкой ничего нет.

– Есть, – твердо сказал он. – Ты есть. И это всё, что мне нужно.

– Я хочу победить этот страх, Леша. Я очень хочу. Но сегодня, когда я представила, что ты касаешься меня… я испугалась, что не смогу тебя остановить. Что потеряю контроль. И это было страшнее всего.

– Ты не потеряешь контроль, Вика, – голос его звучал как клятва. – Он всегда останется у тебя. Даже когда ты захочешь отдать его мне. Я буду брать только то, что ты готова дать. И только тогда, когда ты сама этого захочешь. Я обещаю.

Эти простые слова действовали как бальзам на израненную душу. Паника отступила, уступая место теплу и благодарности. Он не требовал, не давил, не обесценивал её страх. Он принимал его. Как часть её. Как ту самую «пустоту», которой она так боялась.

– Леша, – выдохнула она.

– Что?

– Спасибо. За то, что есть. И за то, что ждешь.

– Я никуда не денусь, Вика. Это ты должна помнить.

Они поговорили еще немного, о ерунде, о завтрашнем дне, о погоде. Когда Виктория положила трубку, часы показывали три ночи. Страх ушел, загнанный в дальний угол его словами и его тихим голосом. Но она знала, что он вернется. Эта битва только начиналась. И главным полем боя было её собственное тело.

Она уснула, свернувшись калачиком, прижимая к груди телефон, как самое дорогое сокровище. За окном спал огромный равнодушный город, а в её душе, впервые за долгое время, поселилась хрупкая, трепетная надежда. Надежда на то, что однажды стена рухнет. И он сможет коснуться не только её руки. Сможет коснуться её души. А она позволит.