Czytaj książkę: «Истома»

Пролог

Не могу сказать точно, что именно дало толчок переменам, которые бесповоротно изменили мою жизнь, но знаю наверняка – происходящее справедливейшим образом не соответствовало естественному ходу вещей. Мы обычно не склонны обдумывать привычную рутину, если она не вызывает постоянного дискомфорта. Нам не хочется закапываться в свои проблемы и проводить бесконечный тяжёлый самоанализ, который может привести только к ещё большей путанице и ещё больше оголить наше несовершенство, с которым просто непонятно, что делать. А нам всегда нужно с собой что-то да сделать. Человек никто без усилий, которые он к себе прилагает, без идеалов и форм, которым он пытается соответствовать. Эти формы выстраивают наш путь в ожидаемом направлении, и мы двигаемся вперёд, воспринимая всё, что с нами происходит, как данность и судьбу.

Тяжело ли выпасть из привычного уклада, который пустил корни даже в самые теневые части жизни? И да, и нет. Во всяком случае, когда это происходит, мы удивляемся тому, как внезапно рушится всё привычное, меняя окружение, людей, словно все перестали вести себя как нужно.

Незаметно что-то привело меня к внутреннему разрушению, но на тот момент сложно было оценить, как долго к этому шло, и могло ли что-то этому помешать. Знаю точно, что решающий первый шаг был сделан сам собой и практически без моего участия. Старт всему дал один тёплый майский вечер.

Не беспокоясь о своём дорогом костюме, я решил прилечь на скамейке, положив под голову кожаный рюкзак. Очень уж удобно удалось на нём расположиться. Я выдохнул полной грудью и наконец смог позволить себе расслабиться. Вытянулся на скамейке в полный рост. Уставился в ясное синее небо, лишь местами усыпанное редкими облачками. В голове внезапно наступили такие покой и тишина, что я с непривычки замер. Окружающий шум транспорта, кричащих детей, лая собак и разговоров прохожих начал медленно угасать и отдаляться, словно кто-то медленно сбавлял звук. Я пролежал так минут десять, а может, целый час. Сложно определить, но переход между синим вечерним небом и чёрным ночным, показался видеомонтажной склейкой, словно и не было никакого сна.

Я лежал в такой же позе, уставившись в ночное небо. Снова кто-то прибавил звук улицы, но теперь ночной город звучал куда спокойней. Редкие прохожие шли мимо и не обращали на меня никакого внимания. Краем глаза я заметил, что какая-то подлая птица решила уронить свои нечистоты мне на правую грудь, прямо на дорогой костюм.

Я сел и неспешно осмотрелся. Улица та же, всё то же. Странное волнение начало медленно подкрадываться.

Я изучил небольшой сквер, в котором остановился для размышлений ранее вечером. Вокруг уютным тёплым цветом горели фонари. Недалеко за спиной с шумом захлопнулись двери автобуса. После работы я должен был поехать домой именно на нём. Что-то побудило меня в странной прострации переместиться на скамейку, лечь и заснуть сном младенца, ни о чём не беспокоясь.

Сейчас эта остановка выглядела угнетающе. Шум отъезжающего автобуса почему-то меня обнадежил. Я выдохнул, будто избежал чего-то плохого.

На дворе стоял конец мая. Несмотря на полуночную темноту, вокруг сновал разношёрстный люд.

Ноги сами понесли меня по скверу и вывели на дорогу с односторонним движением и трамвайными путями.

Ещё пару улиц, ещё пару домов – и я поворачиваю на бурный барный двор, полный людей с бокалами пива в руках.

Мне всего лишь двадцать девять лет, и воспоминания о студенческой жизни и бурных гулянках ещё не успели кануть в глубокую память. Царящий вокруг шум гуляк оживил что-то внутри меня. Настроение поднялось, и недавно похороненный студент внутри взбудоражился, как новоиспечённый тусовщик. Я ощутил себя чуть моложе, но всё-таки, приглядевшись к окружающим, приземлился обратно в свои двадцать девять. Очевидная разница между мной и остальными больно кольнула, ведь здесь однозначно были на вид лишь одни студенты.

Некоторые парни с густой бородой, тату и деланными уверенными лицами лишь на первый взгляд походили на рослых мужиков, решающих важные дела. В их глазах читалась беспечность. Обрывки фраз, которые кусками долетали до ушей, хоть и не сполна раскрывали суть разговора, но явно были вырваны из не самого серьёзного на мой взгляд контекста: об учёбе, клубах, машинах и неких перспективных возможностях.

Мой усталый облик клерка, измотанный взгляд и усталые глаза без блеска демонстрировали пропасть между мной и той легкостью, которой были полны присутствующие. Они бы точно не оценили такого потерянного человека в своём окружении.

Эта улица была мне незнакома. В своё время мы знали все известные районы для тусовок, но со временем многое изменилось. Возможно, барный двор организовали совсем недавно.

– Стоит потерянный... – долетело до ушей.

Я резко обернулся и пробуравил глазами незнакомого парня, почему-то думая, что он говорит про меня. Небольшая группа ребят с интересом обсуждала какую-то историю. Парень, на эмоциях прокричавший эти слова, смущённо отвёл взгляд.

Надо было расслабиться. Я достал сигарету, закурил и глубоко затянулся. Лёгкие откликнулись мягким упоением, словно воздух, который я вдохнул, подсластили. Выдыхал я дым медленно, ощущая, как лицо, плечи, руки и постепенно всё тело начинают расслабляться.

Удивительно, как я был напряжён.

Дым немного застилал пространство с табличкой «Курить запрещено» перед глазами. Эти таблички здесь висели на стенах через каждые два метра на разном уровне, видимо, чтобы донести послание до людей самого разного роста и самой разной степени упертости.

«Северъ» – гласила большая табличка над окнами первого этажа. Входная дверь располагалась чуть выше земли, и к ней вела широкая железная лестница в пять-шесть ступенек. Я медленно изучал широкие окна, и моё внимание застряло на незнакомом лице молодой девушки, которая также изучающе смотрела на меня с верхней ступеньки.

Незнакомка была среднего роста, в облегающем белом платье до колен, с прямыми тёмными волосами до плеч, с тонкими чертами лица, открытым лбом и огромными глазами, которые как будто не совсем подходили к лицу.

Её решительный взгляд меня обескуражил.

– Поделишься? – спросила она.

Я, немного растерянный, не отрываясь от её огромных тёмных глаз, похлопал себя по карманам, вспоминая, где могла лежать пачка сигарет. Она за мгновение оказалась рядом и двумя пальцами аккуратно стянула мою уже закуренную сигарету с губ.

– Мне этой хватит. Как зовут?

– Мартынов, – сказал я, всё ещё не отрываясь от глаз. Она так же изучающе смотрела в мои без капли смущения от такого прямого контакта.

– Мартынов? – её глаза задорно блеснули. Удивительно, как живо они могли передавать настроение при спокойном, почти застывшем лице.

– Март... – я замялся и зачем-то протянул руку для рукопожатия.

Она рассмеялась уже ожившей мимикой и отмахнулась от руки, как от мухи. Я не сразу понял, что представился фамилией. Привычка корпоративного общения вынудила привыкнуть к такому, ведь Александров в мужском коллективе было не сосчитать.

– Хорошо, Мартынов, – сказала она, продолжая улыбаться. – Я –Анна. Фамилию не скажу, вдруг ты психопат какой.

– Да, правильно. Теперь ты в безопасности.

Ступор начал отступать.

Судя по глазам, ей понравилась моя ирония. Лёгкий настораживающий блеск проскочил в них, и она незаметно оказалась чуть ближе. Или она так и стояла на месте, а это рухнула невидимая стена. В тот момент, казалось, я могу взять её за руку и увести с собой куда угодно, а она охотно последует, не задавая вопросов, готовая на всё. Но такого рода дерзость была мне не свойственна.

Я закурил новую сигарету. Хотелось делать что-то чисто механически, чтобы разрядить неловкость, пока эта незнакомка, вот так бесцеремонно вторгшаяся в моё пространство, неотрывно смотрит на меня и считывает словно подростка.

– Со всеми вот так резко знакомишься? – спросил я.

– Нет, только с тобой, ты – не как все, – сказала она с серьёзным взглядом, но смогла продержаться лишь секунду и резко прыснула от смеха как-то инфантильно.

Мне захотелось самому угадать её возраст. Многое в её лице, голосе, глазах и манерах было противоречиво.

– Как тебе бар «Северъ»? – спросил я.

– Ничем не отличается от других, – она кивнула в сторону других баров. – Здесь все они под копирку. Всё однотипное: официанты, бармены и меню. Уверена – здесь один хозяин.

– То есть если я свожу тебя в один бар, будет, как будто сводил во все?

Она засмеялась снова как-то по-детски, изменившись в лице, и сказала:

– Своди, только я, получается, уже во всех была, так что особо меня не удивишь.

– Давай так: удивлять будет в твоей части. Я слишком осторожный для такого.

– Ну вот, ты уже раскрылся и сказал, что ты осторожный, а значит скучный. Давай лучше я сама в тебе разберусь.

– Договорились.

Мы поднялись наверх по короткой лесенке и вошли в бар «Северъ». Внутри было пусто, душно и совершенно непримечательно; одинаковые деревянные столы и стулья расставлены хаотично. Посетители, как правило, заказывали пиво и выходили с бокалами на улицу. За барной стойкой стоял татуированный бармен и тряс футболкой у живота, пытаясь продуть тело.

– Кондиционер не работает, извините, – сразу предупредил он. – Но можете открыть окно рядом со столиком.

Мы сели, и я сразу открыл окно напротив.

– Стоит, футболкой трясёт. Мог бы для себя хотя бы окно открыть. Всё закрыто наглухо, – удивился я.

– А мне сказал, что окно открывать нежелательно, – фыркнула Анна. – Наверное, не хотел, чтоб я здесь сидела.

– Почему так думаешь?

– Девушки обычно ходят в бар, чтоб их угощали. Сидят и ждут. Не покупают. С тобой вот зашли, значит ты будешь угощать, а значит будет чек. Для такого, видимо, можно и окно открыть.

– Грубовато, нет? Считай, тебя выгнали, потому что решили, что от тебя не получить счёт.

– Или отправили за кавалером, чтоб привела кошелёк, – она сделала философское лицо и снова смогла продержаться серьёзной лишь мгновение. – У тебя же есть кошелёк?

– Нет, у меня всё на карте. Расплачусь телефоном.

Она, довольная, улыбнулась.

– Ты выглядишь так, как будто недавно проснулся после пьянки где-то в кустах, – Анна резко изменила тон и выражение лица на более серьёзное и обыденное. – Ты явно не студент. Здесь ведь одна детвора гуляет всегда. А ты вроде как посерьёзней.

– Ты уже меня разгадываешь?

– Зачем тянуть? Ты дал понять, что платишь. Давай уже.

Внезапно у меня внутри что-то упало. Теперь понятно, она слишком прямолинейна, активна и дерзка. И, судя по всему, я должен буду платить не только за бар, но и за продолжение. Она заметила что-то на моём лице, как продажник замечает перемены настроения клиента и ускользающую возможность выгодной сделки. Сменила тон и сказала:

– Ты случайный человек.

– Не понял.

– Ты как будто случайно сюда попал.

– Ну я просто гулял. Эту улицу я не знал, здесь не был...

– Я не про это.

Она начала рыться в сумке.

Может, всё-таки она не проститутка? А ведь вовремя уловила моё сомнение и умело заинтриговала. Может, мошенница какая-то. Надо аккуратно закончить разговор и уйти. Она уже умело вертит мной. Я оказался в баре и готов платить.

– Куда я его положила...

– Что?

– Ничего. Ладно.

Анна порылась в сумке, помолчала и задумчиво посмотрела в окно. Глаза ходили из угла в угол. Лицо стало серьёзным. Сейчас из-за ширмы наигранной весёлой выглянула зрелость, глубокие переживания, а глаза стали холодными и расчётливыми. В этой минутной тишине к нам подошёл бармен, который работал и официантом, взял заказ и ушёл. Анна ничего не заказала. Отмахнулась, предлагая мне самому решить за нас двоих. Я заказал два тёмных пива и порцию чипсов. Другой еды, по словам бармена, не было, потому что кухня не работала по техническим причинам.

– Хорошо, я случайный, а ты неслучайная, получается, – съязвил я.

На её лице снова вернулась детская непосредственность.

– Я охотница, – она рассмеялась. – Ты случайная жертва.

– Часто здесь бываешь?

– Нет, обычно меняю локацию.

«Меняю локацию».

Меткая фраза. Сомнений не оставалось – она не случайная прохожая, но я действительно её случайная жертва. Тем не менее меня интересовало, куда может завести знакомство, столь чудное по своей сути. Даже понимая, что меня открыто загоняют в сети, я не стал бы ни за что это заканчивать, ведь я не был ребенком –мне ничего не стоило вмиг завершить общение, развернуться и раствориться.

По крайней мере так казалось, пока я, сам того не замечая, постепенно растворялся в её огромных глазах и абсолютной уверенности в силе своего характера.

– И давно ты решил всё бросить и всё поменять? – она продолжала. – Ты работаешь в офисе, но тебе не интересно. Ты не знаешь, что делать дальше. Даже не уверен в том, что тебе когда-либо было интересно. Домой ты явно не торопишься, случайно забрёл в эту подворотню. Ты, даже сидя, как будто всё равно блуждаешь.

– Короче, по-твоему, я совершенно потерян.

– Ты попал в этот двор с потерянной физиономией, в мятом офисном костюме, со взъерошенными волосами и птичьим дерьмом на груди.

Я бросил взгляд на грудь и вспомнил, что обнаружил помёт на костюме, когда проснулся на скамейке, но тут же о нём забыл и пустился в прогулку по ночному городу.

– Ладно, продолжай, – сказал я.

– Даже сейчас не вытрешь? – она засмеялась.

– Ну, это добавляет интерес. Потерянный офисный работник. Мне плевать на костюм. Ничего делать с этим не буду, так и пойду на работу. Посмотрим на реакцию коллег.

– Хотелось бы узнать, что из этого вышло, – она задорно улыбалась глазами. Попросила мой телефон, ввела туда номер и сбросила себе пару гудков. – Обожаю всякий курьёз! Обещай, что будешь ходить с невозмутимым лицом. Хотелось бы получить фотоотчёт.

– Фотоотчёт курьёзных ситуаций?

Бармен принес два пива и деревянную посуду, полную чипсов. Мы разговорились и проговорили, наверное, почти час на очень непонятные и неоднородные темы. Анна умело перескакивала с иронии на сарказм, с сарказма на самоиронию, бесконечно меняясь в лице, но сохраняя в глазах задорный блеск. То серьёзнела и превращалась в утончённую мадам, то снова в девочку, и в такие моменты мне казалось, я вижу её как облупленную, а она меня – нет.

Мне нравился такой разговор. Мы явно ничего не спрашивали друг о друге и пытались делать выводы из того, что видим и из того, что говорим. И я не сразу заметил, что она уже который раз, словно поленья, подкидывает в мой адрес комментарии, которые не оставляют равнодушным и дальше побуждают к разговору. Я не выдал ни одной истории из своей жизни, но, кажется, выдал всё, что было у меня на душе, при этом оставаясь в совершенном неведении о незнакомке, которая сидела передо мной уже целую кучу времени.

Она –охотница в возрасте от двадцати до тридцати, которая постоянно «меняет локацию» по Москве в поисках случайной жертвы; умело вертит чувствами, легко знакомится, смотрит гипнотизирующе своими огромными тёмными глазами. Пьёт неизвестно уже какое по счёту пиво и не пьянеет. Это всё, что я о ней понял. Все её реплики, как бы много она ни говорила, так или иначе вертелись вокруг моей персоны, и я не сразу заметил, как стал зависеть от её одобряющих кивков, которыми она постоянно сдабривала мои рассказы о себе. Это очень помогало не задерживаться на одном и выдавать ей о себе всё больше и больше. Неужели меня кто-то слушает. Понимает, соглашается и местами даже зачарованно поддакивает. Будто наконец посчастливилось встретить именно того человека.

– Эти ребята даже не понимают, с чем им придётся столкнуться, – вещал я какой-то свой очередной вычурный монолог, постоянно кивая головой в сторону двора, где всё больше и больше скапливалась шумная толпа. – Жизнь постоянно требует от тебя всё о себе переписывать. Это нужно, чтобы эффективно решать задачи и не...

– А ты скорее поэт или писатель?

Я на секунду завис и, к своему удивлению, понял, что немного разозлился, наблюдая довольную улыбку Анны.

– Не понимаю.

– Ну ты сказал, что нужно всё о себе переписывать. Получается, ты как бы пишешь свою историю. Это, думаю, нормально. В своей жизни мы все – главные и пишем свою историю, каждый по-своему.

– Ну да, я это и имел в виду.

– Ну так, когда ты создаёшь свою историю, ты поэт или писатель? Ты пишешь поэму или роман?

– С этой точки зрения я не думал. Ну, как будто, больше поэт.

– Пишешь поэму, значит.

– Небольшие такие ёмкие стихи.

– Каждый день – это отдельный стих?

– Скорее каждый момент.

– Можно сказать, что ты живёшь моментом?

Я никогда не задавался такими вопросами, но отвечал очень утвердительно, будто был уверен в этом всю свою жизнь. Возможно, и был уверен, просто никогда не мог нормально объяснить это себе.

– По тебе складывается ощущение, что ты ищешь жизнь в каждом моменте и выглядишь при этом полностью независимым.

Наверное, подумал я, даже сто процентов так и есть. Не могу понять, это намеренная лесть или констатация факта. Она озвучивает свои наблюдения или льстит, но однозначно такое как будто бы очень по мне. И здорово, что простое общение помогло так легко подыскать подходящие фразы.

Я почувствовал, что стал для себя чуть более понятным, и у меня поднялось настроение. Удивительным образом пивной полудрём сменился бодростью и ясностью. В последний раз я испытал такое, когда закрыл сделку на двести миллионов рублей. Коммерческий директор Галицкий не пощадил хвалебных слов, чествуя меня перед коллективом на общей конференции. Я деловито отмалчивался и изображал ложную скромность, пока у меня горело лицо и гудели ноги от желания вскочить и начать прыгать от наполнивших до краев гордости и честолюбия.

Психологи рекомендуют обозначить свои проблемы конкретными и понятными именно для себя словами. Это должно помочь быстрей найти решение. Сейчас как раз это и произошло. Анна сделала это умело. Я даже готов заплатить за такое.

Я потерял счёт времени и смирился с тем, что запутался в собственных попытках узнать мою новую знакомую. В какой-то момент я просто плюнул на это, приняв поражение. С другой стороны, я не ставил себе цель соперничать, кто кого переплюнет в этой угадайке, но эта девушка явно не впервые вот так распечатывает незнакомцев.

– Поехали, – вдруг сказала она. – Счёт оплати и поехали.

– Куда?

Как будто я не понимал, куда.

– Брось. Не задавай дурацких вопросов.

Я махнул бармену, привлекая внимание. Попросил принести счёт.

Анна снова зарылась в сумке и снова посокрушалась из-за какой-то потерянной вещицы.

– Я на минутку, – сказала она, вскочила и направилась в сторону уборной.

Тем временем принесли счёт, и я всё оплатил. Голова немного гудела. Воображение переливалось разными красками. Я начал настукивать ногой нервную чечётку, и мычать какую-то на ходу выдуманную мелодию. Анны всё не было. На мгновение захотелось, чтоб она оттуда не вернулась, и я мирно ушёл из этого заведения.

Внезапно я заметил, что постукиваю не по полу, а по какому-то странному плоскому предмету. Под столом я обнаружил небольшой чёрный блокнот. Я поднял его. Блокнот был размером в раскрытую ладонь, полностью чёрный и матовый, с резинкой-фиксатором, которая держала его закрытым. Я отёр салфеткой пыль и следы от обуви.

Анна незаметно оказалась рядом, что-то нервно строча в телефоне.

– Ты оплатил? – спросила она.

Я кивнул.

Она не обратила внимания ни на мой ответ, ни на блокнот, который я разглядывал. Внезапно превратившись в деловую леди, она кивком попросила поторапливаться и пошла к выходу. Впопыхах я засунул блокнот в свой рюкзак и вышел за ней.

Улица напоминала улей с полчищем пчёл. Вокруг стоял сплошной гул смешков, разговоров, криков и музыки.

Моя спутница деловито шла впереди, прорываясь сквозь толпу, не переставая строчить в телефоне. Я пытался не отставать. Неприятное тревожное чувство поднималось в груди и затрудняло дыхание.

Поначалу я пытался отогнать его, сетуя на выпитое пиво, счёт бокалов которого давно сбился. Но свежий воздух очень неплохо отрезвлял. Лето ещё не наступило, и ночная погода в мае пока отличалась прохладой и иногда даже могла удивить редким снегом, который, правда, таял, не долетая до земли.

Пара минут быстрой ходьбы, ещё немного глотков свежего воздуха –и голова начала проясняться. Мне резко перестал нравиться исход дня. Я ещё раз быстро прокрутил в голове весь вечер в баре и понял, что пора включать взрослого и независимого, заканчивать вечер и перестать заплетаться дальше в сети этой незнакомки. Она ведь так и осталась незнакомой, но теперь уже странным образом притягательной. Это чувство пугало и сигнализировало о том, что с этой дамочкой лучше вечер не продолжать. Она слишком искусно обрабатывала меня весь вечер. Мне льстило, что меня слушают и принимают всерьёз. Она довольно умело довела меня до определённой кондиции опьянения, убаюкала эго и резко закруглилась, потащив за собой. С другой стороны, почему я так испугался какой-то хрупкой девчонки?

Я крикнул ей сквозь шум:

– Ты нашла пропажу?

– Что?

– Ты что-то искала в баре. Нашлось?

– Нет, не важно.

Она всё продолжала неустанно строчить в телефоне и уже не включала свою харизму при ответах. Я видел только её затылок, прорывался сквозь толпу и невидимой нитью тащился за ней, как рыбка, пойманная на крючок.

– Ты не блокнот искала?

Она помедлила и кинула на меня косой взгляд. Мы уже выбрались из толпы, и шумный гул резко спал.

– Какой блокнот?

Я быстро вытащил находку и передал ей. Она начала листать блокнот, затем фыркнула, то ли от удивления, то ли от отвращения и бросила обратно.

– Что за уродство! Фу!

Мы пошли по более пустым улицам. Сворачивали то влево, то вправо, проходили через арки. Анна не отрывалась от телефона. Я попытался немного изучить блокнот. Листал, пытался всматриваться, но на этих глухих улицах освещение было хуже, как у баров. Сквозь жалкий бледный свет удавалось слегка рассмотреть какие-то сложно читаемые фразы, нелепые зарисовки синей или чёрной ручкой, или, может, карандашом. Я так увлёкся всем этим, что даже на время забыл про свою тревогу. Не помню, сколько мы шли и даже не понимал, куда. Анна всё вела, а я плёлся рядом, как послушный пёс.

Отрезвление и ясность пришли мгновенно. Ум струхнулся после испарения последнего хмеля.

– Если мы ещё хоть немного пройдём в таком темпе, да ещё и после пива, я вряд ли что-либо смогу, – сказал я.

Анна покосилась на меня совершенно другим взглядом, не тем интригующим и веселым.

– Мы почти пришли, – сказала она.

Интуиция подсказывала, что мы идём где-то чуть южнее Садового кольца. Когда мы повернули на одну пустынную улицу, я сразу узнал Мытную. Она и среди бела дня немноголюдна, а ночью – так совсем ни души. Освещение здесь в этот день было неважным, хотя, такие районы никогда не испытывали с этим никаких проблем. В целом, Москва никогда не испытывала проблем с освещением, даже самые последние подворотни на окраинах освещались бесперебойно. Не иначе как авария, подумал я. Анна словно специально вела меня через полупустые и плохо освещённые улицы.

Тем временем мой внутренний тревожник всё сильнее давал о себе знать. Анна –не просто какая-то девушка, которую удалось охмурить в ночном московском баре. Но даже если она занимается этим за деньги, к чему вся эта тревога? Может, мне некомфортно из-за тёмных улиц. Или так сказывается выпитое.

Мытная, конечно, не блистала красотой. Некоторые дома, построенные, кажется, ещё при царской России, при плохом освещении выглядели призрачно и гнетуще. Вот какой-то двухэтажный дом, явно в аварийном состоянии, с выцветшей краской, потрескавшейся штукатуркой, под разводами теней из-за плохого освещения – вообще, напоминает дом ужасов. И мне совершенно не понравилось, когда Анна повернула именно туда во двор.

– Так, стоп. – Я резко очнулся. – Куда это мы идём?

– Ну ты к себе не предложил ехать. Я девушка инициативная: не поступает предложение –я делаю по-своему.

– Ты здесь живёшь?

– Ну как «живу». Осваиваюсь.

– И что это значит?

– Ты идёшь с девушкой к ней впервые.

– С чего ты решила?

– Почему ты так встревожен? Как мальчишка.

Это меня задело. Я даже не понимал, что именно могло тревожить в данной ситуации, и пытался вспомнить, когда именно всё начало вызывать у меня сомнения и почему.

А тем временем мы уже стояли во дворе. Атмосфера здесь была поприятней. Напротив дома ужасов стоял ещё один такой же дом царских времён, но чуть в лучшем состоянии. В некоторых окнах горел свет. Я даже ощутил, как в этих жёлтых окошках теплится жизнь, и на душе стало немного спокойнее.

Мы подошли ко второму, центральному, подъезду. Анна начала кому-то звонить, сбрасывала и снова набирала, глухо ругаясь.

– Полудурки, бл***!

Ругань снова исказила что-то в ней и в её умело спроектированной маске. Симпатия и интерес сменились окончательным разочарованием. Мы стояли на улице, но уже ощущался дух противного вульгарного борделя.

Она ощутила перемены в моём настроении и попыталась состроить уже однажды успешно отработавшую улыбку, но я не поддался. Её лицо сразу померкло, в расчётливых глазах что-то изменилось.

Я наконец вышел из-под гипноза. Хотя вряд ли это был именно гипноз. Но то, что я ощущал себя на крючке и оказался в такой дыре, очевидно, было следствием дурмана. Меня вели, и меня это тревожило. Я не вполне владел инициативой, да и собой. Это и вызывало тревогу.

– Так, слушай, я уже остыл и мне не интересно. И место, честно говоря, сомнительное.

– Так предложи своё! – она словно бросила вызов. – Я не услышала никаких предложений. Одна сплошная философия и надменность, как у бывалого деда. Зато последние полчаса ты нервничаешь как школьник.

Что это вдруг она начинает! Почему так колко бьёт в душу, и почему это так на меня действует?!

Внутри всего скрутило, как при рвотном позыве, хотя я понимал, что дело не в съеденном или выпитом.

Анна отвернулась и снова начала тихо ругаться, держа телефон у уха.

Меня мутило. Почему я не могу вот так взять и уйти, послать её к чёрту? Мы стоим в каком-то мрачном месте, вместе с этой химерой. Она держит меня за невидимые нити.

Я просто пропал! Она опасна!

В голове крутились разные мысли: от «да всё нормально, минут на двадцать заскочу, мне большего не надо» до «они тут меня усыпят и разберут на органы». Параллельно я нервно теребил в руках листы блокнота туда-сюда, даже не всматриваясь в них. Но тут вгляделся и понял, от чего с таким отвращением фыркнула на него Анна.

Здесь были рисунки сумасшедшего. Странные, обрывистые, несвязанные фразы, изведённые линиями страницы, словно кто-то пытался расписать ручку или просто потратить чернила. Рисунки мужских и женских половых органов вместе с рисунками жуков и ещё каких-то фантастических насекомых. Где-то рисунки были нарисованы лучше, словно опытной рукой, где-то словно их вычерчивала неумелая детская рука. Этот блокнот меня окончательно доконал, и голова пошла кругом. Я хотел уже выбросить эту пакость, как внезапно очутился на странице, где жирным по диагонали была выведена одна лишь фраза: «что происходит?».

Что происходит? Вопрос прозвучал в голове вполне отрезвляюще.

– Что происходит? – спросил я.

В голосе уже была уверенность.

Анна странно покосилась на меня.

– Что тебе непонятно?

– Ты проститутка? Что это за ублюдское место?

– Это ты ублюдский! Ещё раз назовёшь меня проституткой –умою в перцовке.

– Ты не ответила на вопрос. Кому ты звонишь?

– Ты разве не хотел поразвлечься? – она попыталась вставить в голос недоумение с фальшивой ноткой игривости.

– А звонишь кому, помощнице?

От старой железной двери подъезда раздался щелчок, и изнутри высунулось внушительное широкое тело в тёмных штанах и футболке, с лысой головой и направилось к нам. Анна выдохнула.

В этот момент мне показалось, что бежать бессмысленно.

Здоровяк очень быстро оказался рядом и посмотрел бесстрастными глазами сначала на Анну, затем на меня.

– Чего тут?

Его голос звучал довольно высоко и не очень сочетался с образом такого гиганта, но ледяные нотки дали понять, что лучше не обманываться на его счёт. Он спрашивал Анну, поэтому я просто ждал её ответа.

– Да вот клиента веду, но именно сейчас строптивого включил. Уже и так потратил несколько часов моего времени, теперь ему не нравится цена.

– Так, – начал я, – ни о какой цене я не знаю. Она просто представилась девушкой и предложила поразвлечься. Я не знал, что она шлюха.

Лицо здоровяка немного исказилось. Видимо, слово «шлюха» порезало слух. Очень странно, ведь я назвал вещи своими словами.

– Ещё один дурачка валяет, – на удивление голос здоровяка звучал слишком дружелюбно. Но было опасно вестись на это. Он говорил спокойно и как будто даже с пониманием, скорбно принимая то, что бывают же люди, которые вот такие несовершенные юнцы-глупцы, сплошная жалость.

– Слушайте, я со всем уважением... – начал я.

– К кому – ко мне? Или к этой шлюхе? – спросил здоровяк.

Анна удивлённо покосилась на него.

Сложно было не заметить странный расклад их взаимоотношений.

– Что здесь происходит? – снова повторил я вопрос из блокнота. Удивительно, какой простой вопрос, но в нужный момент помогает приземлиться.

– Ты скажи, – предложил здоровяк. – Ты отнял время у девушки, притащил её сюда, теперь даёшь заднюю. Кто компенсирует время?

Что здесь происходит, ты спрашиваешь? Правда кольнула больно, но стало гораздо легче. Меня разводят на деньги. Здоровяк будто попытался сгладить словом «девушки» рану от предыдущего некрасивого слова «шлюха». Его неловкость в голосе была почти комичной. Тот факт, что сердце этого огромного буйвола способно испытывать такую неловкость, немного всё разрядил, и я невольно заулыбался. Но ровно до того момента, как после пары мгновений, потраченных лишь на моргание, перед лицом нарисовалось дуло пистолета. Да, не стоило обманываться насчёт этого мужика. Он ни капли не изменился в лице, но теперь в нашу, казалось, разбавленную импровизированную театральную сценку мошеннического развода добавился пистолет. А пистолет – это вполне себе аргумент.

Я стоял, не дыша. Взглянул на Анну, ожидая хоть какой-то поддержки или ориентиров. Но время доверительных кивков и налаживания контактов закончилось сразу после того, как мы покинули бар. Сейчас она была совершенно чужим человеком, хотя её глаза и выражали неравнодушный страх. Стоя чуть поодаль от здоровяка, она обнимала себя, словно из-за внутренней дрожи могла рассыпаться. Она определенно была напугана. Но куда хуже было моё положение.

– Это ещё что? –еле вырвалось из меня.

– Это для бодрости, – объяснил здоровяк. Его голос звучал так же спокойно и вполне невинно. – Твои путешествия на сегодня закончены, родной. Гони сюда компенсацию и исчезни.

Я демонстративно похлопал по карманам и дрожащим голосом признался:

– У меня только на карте. Могу только перевести.

Мне было не до принципов. Лучше отдам деньги и закончу этот мрачный вечер.

– Здесь тебе не супермаркет, – спокойно ответил здоровяк. – Гони-ка паспорт.

Я медленно снял с плеча портфель и вытащил паспорт. Здоровяк резко вырвал его из рук и, не глядя, бросил Анне.

– Сфотографируй, – велел он. – Не знаю, живёшь ли ты по регистрации, но деньги должны быть здесь в понедельник в девять вечера. Иначе устрою проблемы. Не рискуй своими близкими. Сделай всё честно. Ты сегодня поступил подло. Сто тысяч рублей должны быть здесь в понедельник в девять вечера. Как меня слышно?

Я кивнул. Я готов был хоть сейчас перевести эти деньги. Но понятно, почему он хотел только наличные. Проверять, доставят ли они мне проблемы, не очень хотелось.

– Без проблем, – выдавил я.

Здоровяк внимательно смерил меня с головы до ног. Какого чёрта я сказал «без проблем», пронеслось в голове! Сейчас потребует больше и будет доить до последнего! Но он лишь слегка кивнул, опустил пистолет и швырнул паспорт обратно.

– Придёшь сюда в понедельник ровно в девять вечера. Ни раньше, ни позже. Позвонишь Анне, она выйдет, передашь деньги. Не пали их. Засунь куда-нибудь. Всё понятно?

Я снова кивнул, почувствовав небольшое облегчение. Здоровяк двинулся к подъезду. Анна ещё какое-то время смотрела на происходящее с ужасом в глазах и неуверенно пошла следом.

* * * * * *

Все последующие выходные прошли в тревоге от прожитого, и картины того ночного случая не покидали ни на миг. Я переключал телеканалы с прибитым душевным состоянием. Прогуливался по улице, не наблюдая мир вокруг. Постоянно прокручивал в голове сценарий пятничной ночи – от самых бестолковых геройских, где я умело справляюсь с этим ходячим шкафом при помощи смекалки и прочих хитростей, – до негативных, где получаю пулю в лоб.

Я почему-то жалел Анну, ведь её неподдельный страх и жалкий образ, снующей за сутенёром хрупкой девушки, ясно говорил о том, что она не иначе как в рабстве. Её эксплуатируют, и она не может выбраться. С другой стороны, какое мне до неё дело? Сколько таких несчастных губят судьбу, вертясь по ту сторону нормальной жизни!

Анна пугала своей проницательностью. Она могла зацепить и заставить совершать поступки против своей воли. Не иначе как гипноз. Я обдумывал наше с ней общение сотню раз, пытаясь понять, где растерялся контроль и включилась марионетка.

Настоящая мошенница! Вовсе её не жаль! Она вертится в своём мире, умеет играть по этим правилам. Скольких она обвела вокруг пальца? Она и тот огромный тип сомнительно странно реагировали, когда я называл её проституткой или шлюхой. Эти люди просто мошенники. Она делает одно – тащит тебя за собой, не спрашивая, берёт на себя всю инициативу, пока ты находишься в вялом пьяном состоянии. Какой мужик на это не клюнет! А потом появляется то здоровое чудо и доводит оставшееся, но гораздо более примитивное действо – просто угрожает пистолетом, требуя денег. Я не сомневался, что оружие у него было настоящим. Не сомневался, что, проигнорируй я их требования, они могли устроить мне проблемы. Стоит ли идти в полицию и наживать себе большей головной боли или просто отдать им эти несчастные деньги? Будем считать, что меня обокрали в тёмном переулке. Я остался жив, хоть и потерял что-то. Да, это грустно и неприятно, но зато после можно вернуться к своей жизни. А для обращения за помощью в полицию масштаб проблем должен быть гораздо больше, казалось мне.

Кстати, такой расчёт, возможно, и был у этих мошенников. Сумма не маленькая и недостаточно большая для раздувания проблем. Думаю, в большинстве своём, кого бы они ни разводили, бедолаги выбирали простой вариант решения и приносили им деньги или выкладывали им всё, что было в карманах на месте.

Я охотно признавался себе в том, что не на шутку тогда перепугался. В ту первую ночь не спалось. Никогда ранее моя скромная однокомнатная квартирка не казалась таким безопасным местом. Я дома, я под одеялом, и стоит мне просто накрыться с головой, и никто меня не достанет.

Затем я вспоминаю, как отдал им свой паспорт. Они знают, где я живу! В жуткой тревоге я вскакиваю с кровати и в пижаме выбегаю на улицу в поисках ночного банкомата. Затем я снова лежу дома под одеялом, уже более спокойный, ведь я выполнил их требования – подготовил деньги. Пока на данном этапе можно быть спокойным, ведь всё выполнено. Им незачем мне вредить.

А что, если они не остановятся? Они ведь мошенники, они доят корову, пока та даёт молоко. Я буду всеми силами максимально убедительно доказывать, что живу в кредит и у меня больше денег нет. С меня больше нечего взять. У меня есть перцовка, буду держать её в кармане на всякий случай. Надеюсь, самооборона не понадобится. Что бы я ни сделал, они знают, где я живу. Просто отдам им деньги и всё. Выскажу Анне, какая она молодец, что смогла так развести, каюсь, я – неудачник. Вот ваши деньги. Клянусь –ни ногой в полицию. Просто исчезните из моей жизни, как появились.

Я, заведённый, просуществовал все выходные. Иногда даже придумывал себе, что за мной уже следят, хотя зачем им это?

– Спасибо за комментарий, надеюсь, потом объяснишь, почему ты так считаешь.

Галицкий не был любителем язвить и точно не был актёром. Он бросил свой комментарий вскользь.

– Давайте без обид, но прошлый провал нам дорого стоил. Будем снова краснеть? Пре-сейл создан не для того, чтоб загнать товар. Мы не чистку для рыбы продаём в электричках...

Я жму руку коллеге. Круглое неприятное лицо, самодовольный взгляд, пустые глаза.

В зеркале на меня смотрит осунувшееся серое лицо. В каштановых волосах вижу седые волосы. Не припомню их, но за пару дней бесперебойного стресса точно могли появиться –я каждый миг в напряжении ожидал, что ко мне постучат.

Карие глаза выглядели скорее бледными. Хотя, может, это из-за холодного света в туалете. Удивительно, как можно извести себя за какие-то пару дней. Как некоторые умудряются жить в том сером мире без правил, где постоянно нужно быть начеку? Хорошо, что деньги нести уже сегодня. Если бы они были полные садисты, могли бы назначить стрелку через неделю, тогда я бы точно не явился, а просто довёл бы себя до психушки.

В туалетную комнату входит кто-то из коллег, смотрит на меня через зеркало, улыбается и проходит дальше в кабинку. Его появление немного возвращает в реальность. Я улавливаю неприятную усмешку в глазах. Потом он после кабинки моет руки у второго умывальника рядом со мной и выходит. В этот момент я вижу след от птичьего помёта на костюме.

– Ладно, приди в чувство.

Я похлопал себя по щекам и как будто стал ощущать себя лучше. Беспорядочный шум в ушах и жуткие картины немного отступили, и уборная комната проявилась четче.

Уже понедельник.

Я постоял так, глядя на своё отражение, смакуя долгожданную тишину в голове. Стоило вытащить себя ненадолго наружу из своей бурлящей круговерти мыслей, и жуткие картинки перестали угнетать. Удивительным образом хаос сменился спокойствием.

– Вот это я себя загнал...

Стало легче. Такой простой способ и так хорошо работает. Нужно будет запомнить, что взбодрить себя хлопками по щекам неплохо работает. Я даже нашёл в себе силы ухмыльнуться, достал телефон и сфотографировал своё отражение. Оставлю это фото и буду периодически вспоминать, как выглядит изнеженный бедолага, которого напрягли не по канонам государственных законов.

– Ты начал разговаривать с самим собой вслух, – подметил мой коллега, старший предпроектный менеджер, и отпил кофе из одноразовой чашки.

Незаметно я снова отлетел в свои мысли, и его слова, как отрезвляющий удар, вернули обратно. Мы сидели в кофейне. Мой кофе так и остыл на столе. Терпеливое, понимающее отношение моего коллеги, которого я иногда называл офисным другом, помогало не испытывать неловкость за своё болезненное состояние и поведение. После его слов звуки будничной кофейни снова стали звучать отчётливо, словно я выбил из ушей воду после плавания.

– Что, прости? – спросил я.

– Ты бубнил что-то сам себе на совещании. Иногда довольно громко.

– А что я говорил?

– У тебя проблемы?

– Да, самочувствие такое себе.

– Прости, но ты выглядишь... как наркоман в ломке. Дозу пропустил?

Про дозу он спросил искренне. Я помню своё отражение в уборной: да, Павла можно понять. Глядя на меня, много чего можно додумать.

– Завтра мне непременно станет лучше, – заверил я.

Звучало это, однако, так, что я действительно до завтра точно получу свою дозу и вернусь в строй. Он не удивился. Я знал не понаслышке, как наши менеджеры определённого звена балуются веществами для бодрости и работоспособности, а иногда – для расслабления. Бешеный корпоративный ритм заставляет жить как заведённый, и ты не всегда можешь притормозить самостоятельно без помощи. Ведь разгон требует много времени, а на такой большой скорости невозможно остановиться без последствий, а иногда невозможно остановиться и вовсе.

Мы продаём нефтегазовое инженерное оборудование –это сплошь государственные заказы, огромные важные проекты для государства и сплошная ответственность.

А откуда черпает силы сам Паша? Его давно начали покидать волосы на голове, постоянно небритое лицо начало покрываться сединой. Плечи вечно сутулые, то ли от усталости, то ли от того, что его вечно втаптывают в землю. Он огребает за себя, за таких, как я, и ещё немного просто так для профилактики. Я не дружу с ним вне работы, но очень радуюсь, когда каждое утро вижу его живым на рабочем месте.

После рабочего дня с восемнадцати часов до момента икс целых три часа. Домой в тот день я решил возвращаться только со спокойной душой. Поэтому нужно скоротать время до девяти часов вечера, и неважно, где. Я решил прогуляться с северной части центра, с офиса, до Мытной пешком.

Внимание болезненным образом постоянно отлетало в сторону, укрываясь от реальности. Сильный стресс совсем меня истощил. Я попросту не мог контролировать сознание.

Болезненного вида мужчина в растрёпанном костюме, с крупным следом птичьего дерьма на груди, идёт по улице потерянно без цели, периодически взбадривая себя хлопками по щекам. Слава богу, я не вижу себя со стороны, и у меня не хватает сил на чувство стыда.

Я явился на место вовремя. Было светло, и в этот раз всё выглядело намного безопасней и не так сильно угнетало. Ночные сцены с прошлой пятницы постоянно вертелись в голове все эти дни, но я даже не представлял, что это же место при свете дня может выглядеть столь безобидно.

После пары неудачных звонков мне перезвонили, и женский голос, возможно голос Анны, сказал подойти к железной двери и постучать четыре раза. Я сделал, что велели. Щёлкнул замок, но дверь открылась резко на меня, и изнутри в спешке, словно на бегу, вылетел длинный худощавый парень в балахоне и с капюшоном на голове. Он задел меня плечом и направился быстро прочь, но через несколько шагов бросил на меня взгляд и выругался. Из-под капюшона выглядывала абсолютно безволосая продолговатая голова. Я не увидел ни бровей, ни ресниц. Серые глаза смотрели мертвенно. В них не горели ни энергия, ни воля. Он словно был под веществами и двигался лишь на инстинктах, которые позволяли ему разве что не упасть.

Кажется, мне удалось не выдать чувства отвращения от этого зрелища. В памяти всплыл образ мифического существа из фильмов. Кажется, Носферату. Этот тип был вылитый Носферату – как не из этого мира, без возраста и как будто бы без пола.

Из двери ударили духота и смесь незнакомых мне кислых и сладких ароматов. Первое, что попалось на глаза, – это камера, висевшая с потолка и нацеленная на лицо.

Я оказался не в подъезде. Здесь не было лестничной площадки. Сразу за дверью шла длинная пустая прихожая. Можно ли пройти дальше или нет, непонятно. Внутри царили полумрак и полная тишина. В самом конце сквозь грязное окно с трудом просачивался свет. Этот коридор прорезал здание насквозь, слева и справа которой – двери друг напротив друга, ведущие в разные помещения.

Я простоял так какое-то время, не понимая, куда идти дальше, как ближайшая дверь слева открылась, и оттуда вышел незнакомый мужик, довольно худощавый, лет пятидесяти, в тёмных туфлях, джинсах, рубашке и кожаной куртке. Его хамовато-издевательское выражение лица умудрялось выдавать нечто, похожее на доброжелательность. Но на тот момент было сложно определить, что вообще выражает это лицо. Да и вообще весь этот прикид с зачёсанными назад волосами напоминал образ типичного бандита из девяностых. Во всех криминальных хрониках, которые в одно время были так популярны по телевидению, мелькали именно такие люди, именно с такими лицами и с таким внешним видом с головы до ног.

Он кивком головы пригласил внутрь.

Здесь обстановка напоминала заброшенный старый сарай. Снова жалкий свет, который пытается прорваться сквозь грязное окно. Старые вековые деревянные стулья, разваливающийся старый шкаф в дальнем углу, стол у окна, за которым сидел пятничный бугай.

На здоровяка были надеты широкие брюки, на вид тоже старомодные, и облегающая красная футболка. Он даже не взглянул на меня и сидел, склонившись над столом, изучая бумаги. Впустивший меня бандит из девяностых прошёл и сел рядом с ним, спиной ко мне. Так они и сидели какое-то время молча. Здоровяк передал бандиту кусок бумаги.

– Глянь, – сказал он.

Бандит долго и молча изучал её. От столь скудного света быстро начали уставать глаза. Хотя этим двум деловым людям, сидящим у самого окна, света должно было хватать.

Они ещё какое-то время перешёптывались, затем здоровяк в красной футболке закурил и как бы случайно взглянул вглубь комнаты, прищурившись. Было непонятно, смотрит ли он на меня или просто осматривает пространство.

– Кофе, чай? – спросил здоровяк.

– Нет, спасибо, – ответил я скромно.

Они вдвоём переглянулись, пустили пару ехидных смешков. Этот здоровяк смотрел на меня как на бедолагу. На тот момент я себя таким и ощущал – жалким, беззащитным... и, судя по всему, последним дураком, которого они так просто развели, который самовольно принёс им денег, не подумав даже ни на минуту о том, как можно было бы в этой ситуации повести себя иначе.

Я ощущал себя просто напуганным мальчишкой, который в жизни даже не участвовал ни в одной уличной драке и боялся вида крови. Меня трясло при виде драки с жестокими ударами по лицу, когда разбивались носы, рассекались брови и по лицу стекала кровь. Что я знаю о страхе? Почти всё. Что я знаю о том, как справляться с этим чувством? Практически ничего.

И вот я стою перед этим человеком. Он с улыбкой изучает меня и видит (не может не видеть), как я, жалкий, напуганный, полностью под властью натравленного им на меня страха, стою совершенно ватный и покорный со стопкой денег.

Эти деньги для такого человека, должно быть, были мелочью. Возможно, он просто надо мной поиздевался. Зачем ему какие-то сто тысяч? Разве он не зарабатывает в разы больше? Или он не мог просто так отпустить наглого незнакомца, который решил кинуть его подопечную с заслуженным заработком? Не по масти так себя вести. Хотя, что я знаю про эти масти, воровские принципы и прочий криминальный флёр.

– Смотри, Лис, – обратился он ко второму. – Явился как миленький.

Второй, которого он назвал Лисом, слегка повернул ко мне голову, изобразил ехидный взгляд и вернулся к изучению бумаг.

– А я думал, ты меня подведёшь, – сказал здоровяк на удивление добродушно.

Тепло в его голосе вызвало приятное удивление, и я смог немного расслабиться. Меня насторожило, как легко лишь интонацией он смог вмиг вызвать благосклонность и спокойствие.

Я неуклюже поерзал на месте, достал из своей сумки конверт с деньгами, с трудом заставил себя подойти к столу и положил его перед ним. Он продолжал с интересом наблюдать за мной. Я снова заерзал на месте, не понимая, как будет правильней, и сделал несколько шагов назад.

– Смотри как красиво, в конверт положил, – добродушно, но не без издевки в голосе произнес здоровяк.

– Ну правильно, аккуратность. – У Лиса был неприятный, скрипучий голос. Может, поэтому его называли Лисом. Хотя таким образом в воровском мире могут звать по множеству других причин.

– Я пойду, думаю, – сказал я, пытаясь унять предательскую дрожь в голосе.

Бандит в красной футболке держал сигарету в пальцах и продолжал задумчиво смотреть на меня.

– Уже? – спросил он.

– Ну, я всё сделал. Проблем нет. Было неправильно так себя вести в тот раз. – Дрожь всё-таки временами прорывалась наружу.

– Ну бывает, – подхватил Лис. – Парень напортачил. Извиняется.

Я, конечно, не видел его лицо и не мог понять, что оно выражает, но он как будто вполне естественно играл в добряка. Мне это давало надежду: может, я смогу уйти отсюда, и он мне поможет и всё – дело с концом.

Первый в красной футболке, имени которого я до сих пор не знал, задумчиво смотрел на меня и что-то прикидывал в своей бандитской голове. И вряд ли это было что-то хорошее.

– Долги нужно возвращать, – сказал он после небольшой паузы.

– Парень молодец, умеет держать слово, – снова вставил своё этот Лис.

До чего же он был мерзкий! Чем больше играл в понимающего, тем больше хотелось заткнуть уши, чтоб не слышать его скрипучие добрые комментарии.

Никогда я не ощущал себя настолько уязвимым.

– Мои близкие знают, где я, – ляпнул я и сразу понял, что напортачил.

Лицо бандита в красном не изменилось.

– И где ты? – спросил он с издевкой, но уже более сурово.

– Видимо, сообщил, чтоб не потеряли, – объяснил Лис. Вот этот комментарий уже звучал сомнительно – и по интонации, и по смыслу.

Какого чёрта я ляпнул, пронеслось у меня в голове! Повисла недолгая пауза.

– Ты решаешь свои вопросы, родной, – продолжил бандит в красной футболке. В голосе уже было что-то наставническое, в то же время немного отеческое, от чего, к слову, воротило. – Твоих близких здесь нет. Ты вернул долг, потому что сам напортачил. – На его лице промелькнуло отвращение, и он добавил, но уже совсем не по-отечески: – Мы здесь тоже знаем, где ты живёшь.

– Я ни в коем случае не угрожаю, – пролепетал я. – Я к-к-к тому, что мне нужно уходить... если вы не против.

На слове «угрожаю» у него брови поползли вверх. Он снова смерил меня оценивающим взглядом.

– А если буду против, останешься?

Я не понял интонацию: была ли там издевка или он спрашивал всерьёз.

– Да где мы его тут разместим-то? – снова добавил своё мерзкое слово Лис.

Здоровяк потушил сигарету в пепельнице и отвернулся от меня, дальше зарывшись в бумаги.

Боже, ну что за ситуация! Я стоял как вкопанный какое-то время и решил просто самостоятельно удалиться. Медленно двинулся к выходу. Никто на меня не смотрел. Бешеный стук сердца разносился во всей комнате. Ком страха подступил к горлу и так сжал дыхание, что казалось, сердце от интенсивных ударов вот-вот пролезет через горло и вырвется из меня подальше от всего этого.

Всё, что я видел – это помутнения и яркие жёлтые вспышки перед глазами. Иногда казалось, будто мне кричат вслед. В коридоре я остановился, ожидая, что за мной выбегут, свалят на пол и за ноги потащат обратно в комнату.

Я остановился, прислушался – вроде тихо. С жутким напряжением и тяжёлыми ногами всё дальше и дальше отдаляюсь от этого жуткого дома и оказываюсь на Мытной. Здесь сновал народ, хоть и не многочисленный. При виде людей стало гораздо спокойней. Но до ближайшего метро я шёл с тяжёлыми деревянными ногами, боясь повернуться. В метро смог выдохнуть. У турникетов дежурила пара полицейских. Только лишь стоя рядом с ними, я осмелился повернуться и посмотреть, не идёт ли кто-нибудь следом. Вокруг в бешеном темпе ходили туда-сюда пассажиры метро. Моё лицо явно изображало ужас. Контролёры и дежурные полицейские внимательно осмотрели меня с головы до ног. Может быть, мне показалось, но, кажется, один из них начал идти в мою сторону. Но я успел пройти турникет и быстрыми шагами направился к эскалатору.

Глава 1

Я никогда не имел склонности пускаться в бесконечные размышления на тему правильностей и нормальностей того, что меня окружает. Философствование может подставить подножку всему, к чему ни прикоснется. И самое странное в том, что, когда я решился впервые засомневаться в уже привычных мне вещах, сон накрыл меня как спасительный обморок на скамейке посреди улицы тем тёплым майским деньком.

С тех пор прошло достаточно времени. Лето подходило к концу. Но я отчётливо помню ту пустоту после тяжелой рабочей недели и до сих пор периодически впадаю в отстраненный транс и вяло существую какое-то время, пока не приду в себя и снова не включусь в свои дела. Благо, меня больше не сопровождают неприятные события, потому что я строго-настрого решил их избегать.

Хотя, если быть честным, одна очевидная вещь поразила меня до глубины души: оказывается, вне моей упорядоченной и расписанной до самой смерти жизни существует и другая. Она совершенно не поддаётся порядку и непредсказуема в моменте. Она небезопасна и хаотична. Такой мир обычно общество призывает избегать, и люди делают всё возможное, чтобы в такое не скатиться. Для спокойствия нам нельзя выпадать из поэмы, где расписаны почти все поворотные моменты. Но тот мир оказался не выдумкой сценаристов, а вполне реальным. Он располагался на тех же улицах, на которых я привычно существовал. Он меня не привлекает, но теперь заставляет чуть больше сомневаться в вещах. А сомневаться я начал чуть раньше того происшествия, правда плохо это осознавал.

Началось всё с того, что я, если ссылаться на все мои внутренние индикаторы, закончился. Момент, когда сработал финальный рычажок, был непрозрачным, но именно он начал опустошать всю мою годами выстроенную схему мотиваций, целеполаганий, ритма и расписания.

В состоянии этом было что-то знакомое. Время могло сильно исказить впечатления из прошлого, но, кажется, ко мне вернулась давно забытая апатия из тяжёлого периода детства, когда я потерял родителей. Психотерапевты советуют искать корни своих ментальных проблем в прошлом. Но прошлое – это такой хаотичный набор картин и образов, которые скорее ввергнут в безумие, чем подскажут хоть что-то определенное.

Кофе в одноразовом стаканчике в руках уже остыл. Я сидел на скамейке напротив офиса. Стояла ясная тёплая августовская погода. Последнее время у меня начались проблемы со сном и с аппетитом. Все известные сигналы, чтобы сказать, что что-то не так. Во всяком случае –это популярные современные индикаторы. С другой стороны, почему я рассматриваю своё внезапное безразличие к работе как ментальную проблему?

Популярные советы гласят: апатия и безразличие – признаки проблемы. Работа ведь должна нравиться. И сейчас сложно игнорировать очевидное: бывает такое, когда что-то внутри надламывается, и всё идёт под откос.

Все эти малоэтажные и новомодные офисные здания в бизнес-квартале не вызывали никаких чувств. Над улицами однозначно поработали опытные ландшафтные дизайнеры. Здесь всё было сделано для уюта и удобства: оригинальные зоны для отдыха, удобные качели, красивый газон, вагоны-магазины и тому подобное. Здесь можно было встретить не только офисный планктон. Гуляла и молодёжь: постоянно снимающие себя на камеру скейтеры, роллеры и разношёрстные неформалы любых мастей. Только редкие офисные работники, одетые в строгий стиль, немного разбавляли вызывающий молодежный колорит.

– Мы распределили роли на конференции, – внезапно прозвучал голос моего офисного друга Павла.

Судя по всему, я снова отключился и не заметил, как он оказался рядом на скамейке. Он оценил мое растерянное выражение лица и насторожился.

– И кого ты там играешь? – спросил я.

– В смысле играю? – он снова посмотрел на меня с подозрением.

– Роли, говоришь, какие-то раздаёте.

– Ты всё издеваешься, – сказал он. – Мог бы нам очень помочь. Ты каждый год участвовал. Всегда проводил показы на отлично. В этом году что-то не так?

Речь шла о ежегодной конференции, которая организовывалась и проводилась на государственном уровне с участниками разных стран-партнеров. Технологии добычи и переработки полезных ископаемых никогда не стоят на месте, и каждый год всем есть, чем поделиться и заключить новые контракты. А я представлял нашу отрасль поршневых двигателей. Это самая большая отрасль нашей организации и одна из самых сложных с точки зрения инженерной мысли. Немногие смогли разобраться в технических деталях, чтобы свободно обсуждать вопросы по этой теме. Поэтому мой отказ в участии вызвал волнения среди коллег. Они знали, что эту обязанность насильно кому-нибудь да передадут. Но никто совершенно не понимал, почему я так легко отказался от этой инициативы и почему руководство не могло так же эффективно просто надавить на меня и обязать. Но это не понимали только коллеги, зато прекрасно понимал я, и понимало руководство.

Мой линейный шеф Галицкий просто кивнул, когда я заявил ему, как бы между прочим, случайно в коридоре, что в этом году я пропускаю конференцию. Участие не поощрялось ничем, а просто добавляло очков к общей репутации. Можно было рассчитывать на большую лояльность и возможное особое отношение при повышении в конце года.

– Если бы там были роли поинтересней, я, может, и включился, – продолжал издеваться я.

– Слушай, это вообще не смешно. У тебя с Галицким конфликт какой-то?

– У нас всё время со всеми какие-то конфликты, – отмахнулся я. – А от Галицкого меня вообще тошнит уже.

У моего друга глаза округлились от удивления.

– Я думал, ты у него в любимчиках, – сказал он. – Когда на совещаниях он обращается к тебе, у него даже тон меняется. Он гордится тобой, будто твой папаша.

– Нет, увы, он просто больно деловой и очень важный хрен с собственными интересами. А особые отношения на работе – ты о чем вообще?

– Только не говори, что только сейчас это понял. – Павел смотрел на меня с театральной жалостью. – Только ты здесь работаешь, видимо, только ради общего блага, для чистоты души, чтобы порадовать папулю.

– Действительно.

А зачем я здесь работаю? Что раньше меня мотивировало: только лишь деньги? Мне платили очень хорошо. После университета, когда скончалась бабушка, я продал родительскую квартиру, где после их смерти мы жили с ней вдвоём. Вырученных денег хватило лишь на первоначальный взнос ипотеки для новой квартиры на юго-западе Москвы. Эта часть города никогда не была дешёвой. Последние три года я огромными темпами закрывал свой долг перед банком, и иногда, кажется, думал только об этом. Даже не верилось, что получится за какие-то пять лет закрыть ипотеку, которую многие люди выплачивают всю жизнь. И я ровным и быстрым темпом шёл к этому. Да, конечно, материальный интерес в работе – не последнее дело. В прошлом я потратил много сил, и не без помощи окружающих меня людей смог встать на нормальный путь. Я был мотивирован и искренне хотел идти вперёд. И заряд держался очень долго, более десяти лет. Но сейчас топливо закончилось.

– Ты вот только ради денег сюда приходишь? – спросил я у Павла.

Он задумался ненадолго и ответил:

– Нет, ещё я совершенно не представляю свою жизнь без тебя, мой зайчик.

Он смог немного растопить мою апатию. Я даже выдал смешок.

– Над чем сейчас работаешь? – сменил он тему.

Тему, которую поднимал я, наводила на него скуку, и он этого не скрывал.

– Над проектом, – сказал я с издевкой.

Он окинул меня тупым, но очень театрально понимающим выражением лица.

Снова смешок. Умеет грациозно реагировать издевкой на издевку.

В действительности в работе меня сильно интересовали деньги, но не только. И вот это самое «не только», которое я не мог разглядеть, судя по всему, дало сбой. Я совершенно ясно ощущал, что такие вещи, как самореализация, чувство долга, желание самоутвердиться не могли в полной мере служить этой невидимой мотивацией. Зато теперь ясно ощущалась странная ограниченность. Пока сложно было объяснить это себе словами, так как понимание оного только нащупывалось, но теснота сдавливала голову.

Рабочий день этого августовского дня ничем не отличался от остальных дней, которые мариновали меня всё лето. Мне было тесно, не хватало воздуха, постоянно ощущалась давка со всех сторон почти физически. В помещениях с кондиционером становилось лучше. Но это добавляло больше непонимания к тому, что со мной происходит. Если настал какой-то возрастной кризис, то дело дрянь. Я совершенно не воспринимал кризисы и считал, что они происходят от нехватки идей и скудной фантазии.

А какие, кстати, у меня всегда были идеи? Кажется, они все были связаны с работой и оправданием надежд. Но с другой стороны, что плохого в карьерных целях? Люди всего мира работают, делают карьеру, добиваются материальных высот, чтобы позволять себе разные блага. Блага покупаются за заработанные деньги, которые затем идут в карманы другим людям, которые также получают за счёт покрытия твоих потребностей свой заработок. Таков круговорот экономики, денег и места человека в современном мире. В принципе – всё правильно. Нам же просто нужно жить в системе, которая выстроена годами в очень непростом мире человеческих взаимоотношений. Моя главная задача – как-то справиться со своей жизнью, используя то, что имеется в руках. А в руках у меня однокомнатная квартира в кредит, немного накопленных сбережений и много рабочих навыков.

В корпоративных взаимоотношениях я как рыба в воде. Карьерная мотивация, которая всегда играла во мне штормовыми приливами, давала стойкую уверенность практически во всем. Я зарабатываю деньги и за деньги могу решить всё. Собственно, с меня содрали какие-то сто тысяч рублей. Я же решил вопрос при помощи денег? Решил. Значит, всё работает. Но что не так?

В таких вот тупиковых размышлениях я проводил одинокие вечера в своей однокомнатной квартире. За лето все барные посиделки с коллегами я пропускал. Удивительно, что я считал себя довольно компанейским человеком, но теперь не понимал, что это значит – быть компанейским. Приходишь в компанию коллег и участвуешь в заурядной встрече, общаясь на привычные темы, кстати частенько повторяющиеся. А тебе приходится держать лицо и заставлять себя участвовать во всем этом, ведь этика не позволяет махнуть на коллегу и сказать: «Я слышал это сотню раз, прекращай». Социальная этика даёт предсказуемость и безопасность во взаимоотношениях. Господи, но иногда мне кажется, что она сведет меня с ума…

В моей офисной братии единственным незапрограммированным человеком был мой коллега Павел. Иногда я мог смело назвать его другом. Но другом со строго определенными рамками. Например, мы никогда не выносили дружбу за пределы стен офиса. Манера общения вне работы была сухой и почти деловой.

Из всего этого следовал лишь один неприятный вывод: я был абсолютно одинок. Отношения с прекрасным полом не ладились уже много лет. Всегда всё проходило по одному и тому же сценарию: сначала мной восторгались, затем аккуратно сливали, как будто я лишний на вечеринке.

Вокруг –большой город, и здесь всё должно быть быстро и эффективно. Люди стараются не раздувать проблемы. Сломалось – нужно выбросить и срочно приобрести новое, чтобы нормально выполняло свои функции. Я давно воспринимал такую манеру заканчивать отношения как должное. Но ни разу так и не услышал рациональных объяснений, что же было не так. И если по неопытности ты ещё сокрушаешься по поводу любых отказов, то после такой большой текучки перестаешь даже интересоваться. Думаю, мне бы объяснили, если бы я спросил, но, скорее всего, ответ был бы формальным.

Господи, как же больно и тяжело смотреть критично на себя и свою жизнь! Раньше, казалось, вокруг были одни фанфары. Теперь только бесконечный тёмный туннель. Сначала ты привыкаешь смотреть на свои задатки и возможности. Позитивное мышление имеет массу преимуществ: ты не скатываешься в вечное недовольство, знаешь свои плюсы и хорошо держишься в седле. Но складывается ощущение, что, заигрывая с позитивным мышлением, мы рискуем упустить и другое, то, что является частью нас, но не так красиво выглядит. Мы стремимся к идеалу, причём во всех областях. Но при этом чем больше сил ты вкладываешь в свое идеальное «я», тем болезненней воспринимаешь критику. А про самокритику все вообще забыли. И это в век, когда самым модным направлением стала саморефлексия. Совершенно перестаешь понимать, что скрывается за всем этим самопознанием. Лично я ощущаю, будто хожу по своим давно закостенелым лабиринтам, используя шаблонные вопросы и ища шаблонные решения.

Наконец я начал использовать свои честно заработанные отгулы. Они копились последние годы. Галицкий щедро раздавал их мне, наблюдая мой рабочий кураж, и понимал, что я не из тех, кто будет мелочиться какими-то часами переработок. За выходной день, который я провел в офисе, он щедро одаривал двумя будними днями отдыха. Я посылал скромные сигналы, что работяге не пристало отдыхать. Такое позиционирование мотивировало начальника быть кратно щедрей, чем требовалось. Он просто смело раздавал выходные, добавляя отеческое «скоро разом неплохо отдохнешь», а я отвечал: «отдохнём после смерти», но дисциплинированно вносил в календарь все честно заработанные отгулы. И вот пришло время вскрыть копилку. И там обнаружилось целых двести девятнадцать заслуженных или «заслуженных» отгулов. Это было единственным, что придало небольшой прилив сил.

Я быстро сочинил короткое письмецо, где сокрушался на внезапно навалившиеся семейные проблемы и проблемы со здоровьем. Запросил сразу неделю отгула, начиная с текущего дня, получил довольно скорый ответ с сухим, нехарактерным для моего начальника «хорошо».

Прилив сил. Неужели это может так поднять настроение! Я моментально выключил рабочий компьютер, поставил стационарный телефон в бесшумный режим. Никому ничего не объяснил.

Павел смотрел на меня удивленно-вопросительно, пока я в бешеном темпе убирал своё рабочее пространство. Он, видимо, ждал каких-то объяснений, но я ответил лишь скромной улыбкой и вылетел из офиса.

Глава 2

Начались дни бесцельных скитаний по случайным местам города. Впервые за долгие годы удалось выбросить из головы работу. Эти ощущения были, если и не совершенно новыми, но давно забытыми, ведь сложно вспомнить, когда удавалось так довольствоваться простым ничегонеделанием. Предыдущий и единственный отпуск длился лишь неделю, но шесть дней из семи я просидел с телефоном и перед своим ноутбуком. В итоге поездка в другой город была похожа на стандартную рабочую неделю: днём я сидел в отеле перед компьютером, вечера проводил в прогулках с товарищами, но не выпуская телефон из рук.

А теперь мне даже не звонили. Я так и знал: ни Галицкий в этот раз не посмеет меня потревожить, ни кто-то другой.

И вот наконец-то я отдан самому себе и бесцельно прогуливаюсь по городу. Раньше, казалось, что я знаю его, но теперь очевидно, что существовал только в подсознательно привычных местах. Даже принимая решение пойти «куда-нибудь», я всегда шёл в конкретно определенные места из списка привычных. Но в этот раз я изучал улицы, гулял вдоль железнодорожных путей, сворачивал в самые странные и непривлекательные дворы, где могло быть даже опасно. Я словно искал своё место и однажды его нашёл.

Может, так совпало из-за череды бесконечных прогулок, которые не могли не утомлять. Петляя по незнакомым улицам, я оказался в одном парке. Небо было покрыто разнообразными оттенками оранжевого, фиолетового и красного. Солнце уходило в закат. Я не мог оторвать взгляд от всех этих красок и редких живописных облаков как из картинки. Одно облако выглядело так, будто было нарисовано ребенком –очень неестественно и несуразно –и напоминало сахарную вату. Глядя на это облако, я вспомнил вкус сладкой ваты, карамели и мороженого.

Я наблюдал за этим, стоя на возвышенности. Видел редкие деревья, посаженные группами. Вокруг много открытого пространства, ровно постриженный газон, узкие беговые дорожки с редкими бегунами и пруд. Красивая набережная выглядела новой и была покрыта жёлтыми листьями. Пройдя до конца по набережной, я обнаружил, что прудов было четыре. Границы между ними сужались, и над местами сужения перекинулись небольшие мостики.

Сложно было определить, были ли они естественного образования или искусственные. Прогуливаясь вдоль по набережной, я смог ощутить что-то совершенно новое для себя – внутренний комфорт. Я простоял больше часа на одном из мостов, вглядываясь в воду, в её мутно-зеленый слой, разглядывая мелких рыбёшек и уток, которые подплывали в ожидании, что их будут кормить.

Это был Мичуринский парк, а эти живописные водоемы назывались Олимпийскими прудами. Впредь я стал возвращаться сюда каждый день в одно и то же время вечером на закате и каждый раз находил покой. Жаль, я не мог найти покой в собственной квартире. Она теперь казалась очень холодным неуютным местом. Как бы я там ни убирался, там всегда сохранялся бардак.

Умение поддерживать порядок – непростой навык. Местная администрация нанимает людей, которые поддерживают чистоту целого парка. А я не могу справиться с квартирой, с общей площадью сорок три квадратных метра. Здесь же в парке нельзя было наткнуться ни на один даже посторонний брошенный кусок бумаги. Я радовался, что могу использовать это место для того, чтобы уравновесить свой внутренний беспорядок. Могу поклясться: будь ночи немного теплее, я бы спал здесь на скамейке куда слаще, чем в собственной постели. Но осень была на пороге. Ночью температура опускалась в два раза ниже дневных отметок, а в отдельные дни до по-настоящему осенних +5, а впереди обещались ночные заморозки и нулевая температура.

Самое паршивое в этом современном модном состоянии выгорания состоит в том, что понимание проблемы толком не приводит ни к какому решению. Я не сомневался, что любой профильный врач поставил бы мне такой диагноз, как депрессия. И последующая череда шагов, которые обычно предпринимаются людьми в таком состоянии, обрела бы предсказуемые формы. Многочисленные советы популярных наставников переплетаются с общеизвестными, приправляются идущим в параллели отрицанием и даже высмеиванием таковых проблем, что в конечном итоге просто всё обнуляет. Вспоминаю тех многочисленных героев классических литературных произведений и понимаю, что по большей части все эти скитания запутанных в себе персонажей в наше время можно было бы так же легко диагностировать и, возможно, вылечить. Но этим бы легко и перечеркнулись целые произведения.

Какое-то время назад я с уверенностью сказал бы, что люблю свою работу, свои планы и перспективы. Но сейчас всё это потеряло смысл. И поиски внутри своей души оказались сущим кошмаром. Погрузившись в себя, я обнаружил бесконечные запутанные коридоры бессвязных переплетений. Следуя по некоторым путям, можно было запутаться ещё хлеще, а иногда, к своему ужасу, я нащупывал некий край, жуткий, похожий на обрыв с темным невидимым дном. За ним мне грозило бы бесконечное падение. Куда можно упасть, если его переступить? Легче вернуться назад к своим безумным коридорам. Пока я брожу по ним, всё выглядит более или менее привычно.

Когда терзания доводили меня до предела, я наведывался в свой парк и часами глядел на воду и небо и обретал невероятное счастье от мысли, что нашёл такое место силы в этом огромном городе. Оно рождало надежду, что спокойствие возможно, и это давало утешение.

Запрошенная неделя отгула плавно перетекла в последующую. После очередного сухого согласия Галицкого на новую порцию выдумок я со спокойной душой пустился на поиск новых мест.

Таким образом сам собой формировался какой-то порядок. Даже при сильном желании делать всё наугад и спонтанно, я бессознательно всегда приходил к какому-то порядку. Хотелось бездельничать и вести себя как разгильдяй, насколько это возможно. Но после того, как обнаружилось, что я выстраиваю систему даже в разгильдяйстве, стало тошно.

Москва обросла красивыми улочками и ухоженными зелеными скверами. И поначалу новые панорамы будоражили красивыми видами. Затем разнообразие красоты постепенно начало сливаться с общим фоном городского шума, бесконечного шума толпы прохожих и шума в голове. Со временем находя новые интересные места, я снова переставал обращать на них внимание и зарывался в самокопании.

Мне стало страшно, когда однажды я, стоя на одном из мостиков в своём парке, испытал глубокое отвращение, и к этим прудам, и к красивым видам. Подумать только, раньше мне казалось, что поселиться здесь на одной из скамеек – куда лучшее решение, чем пойти домой в тёплую кровать.

Я нервно расхаживал вдоль прудов, наблюдая за рабочими, которые неустанно каждый день проводили свои работы. Этот парк каждый день требует внимания! Если они перестанут здесь убирать, это место может превратиться в помойку за считанные недели. Как, например, превратилась в помойку моя несчастная однокомнатная квартира. Одна мысль, что весь мир, который мы строим вокруг себя, требует к себе постоянного внимания и вовлеченности, наводила жуткую тоску.

Мне искренне тяжело давалась мысль о том, что во всём вокруг нужно постоянно участвовать. В вопросах собственной гигиены и здоровья нам нужно тоже постоянно участвовать. Почему не может всё идти просто так, как идёт! По факту рождения мы вынуждены всё время бегать и что-то предпринимать, чтобы у нас что-то было. В какой-то момент начинаешь понимать всех этих скатившихся людей, которые плюнули на себя и решили только выпивать и спать там, куда само потянет.

Нужны были новые места. Таким образом прогулки переместились ближе к окраинам города. Меня заносило всё дальше, и вечерний ритуал посещения парка отменился сам собой. Прогулки здорово утомляли, и, к моей радости, вернули нормальный сон. Приходя домой без задних ног, я мог лишь быстро принять душ и лечь спать беспробудно до утра.

Оказалось, что могут быть и другие места, способные приземлять и располагать к спокойствию. И как ни парадоксально, это необязательно должен быть живописный парк с романтической атрибутикой, а место необязательно должно быть тихим в принципе.

Я прогуливался по открытым равнинным пространствам, почти рядом с кольцевой автомагистралью города. В Москве не часто встречаются плотные жилые строения рядом с МКАДом. Там можно наткнуться на промышленные районы с заброшенными зданиями. Часто встречались плотно расположенные гаражные строения в один или два этажа. От таких мест я старался держаться подальше. Возможно, моя фантазия вскормлена страшными историями со времен неспокойных лет развала СССР и перестройки, но почему-то кажется, что в таких местах априори не может происходить ничего хорошего.

За столько лет я лишь убеждался в том, что столица превратилась в очень безопасный город. По крайней мере, пока ты ходишь по светлым чистым улицам в толпе людей, вряд ли с тобой может что-то случиться. Но, как показывал мой недавний опыт, да и какой-никакой здравый смысл, криминал и маргинальные слои всегда были и будут. Я избегал сомнительные заброшки на окраине, а ствол на меня направили в том самом чистом и безопасном центре.

В один заурядный день я снова бродил недалеко от МКАДа. Вокруг высокая, сухая трава мешала спокойно продвигаться. И вот я, к своему счастью, вышел на хорошо протоптанную широкую тропинку, по которой, судя по всему, часто ходили люди и иногда проезжали легковые автомобили. Надо мной возвышался дорожный гигант, шумный и высокий. Здесь гул от машин усиливался многократно. Над головой возвышалась многоуровневая развязка в два или три яруса. Никогда не видел такое в такой близости, стоя внизу и наблюдая бесконечный поток машин.

Голова внезапно очистилась от мыслей. Чем сильней шум, тем больше прояснялось. Под таким гигантским сооружением ощущаешь себя очень маленьким и уязвимым. Воображение рисует картины, как внезапно все эти бетонные плиты падают вниз, размазывая тебя как насекомое.

Но чем больше я смотрел на это, тем больше понимал, что ничего такого случиться не может. На машине эти участки проезжают довольно быстро. Для водителя это лишь пара поворотов за пару секунд. Внизу же перманентно громыхают сотрясения, словно бетонные плиты с арматурой бьются друг о друга и вот-вот сорвутся со своих непрочных мест.

И я простоял там внизу неизвестно сколько, просто слушая весь этот гул, стук, звуки проносящихся на скорости машин, и обнаружил, как снова очистился от мыслей. Вся эта канонада отвлекала внимание и приковывала. Чем сильнее стук и гул, тем яснее голова.

Снова короткая отписка Галицкому о том, что мои отгулы продолжаются, и я продолжаю свои странные хождения по городу и не забываю посещать новое громкое место под развязкой на краю города и вслушиваться в бесконечный гул и стук.

Устраиваюсь удобно на ровном высоком камне и продолжаю смотреть снизу вверх и вслушиваться. В воздухе висит постоянный гул, свист от пролетающих машин, мотоциклов; всё движение автотранспорта аукается громкими стуками оснований строения. Вся эта какофония сливается в один единый грохот, который плавно настраивается на определенный лад вибраций, и я сливаюсь с ним. Удивительный источник баланса в самом необычном и непредсказуемом для меня месте.

Однажды после посещения эстакады я, полностью расслабившись, словно после порции успокоительных, брел ночью по улицам окраины юго-востока города. Небо только начало темнеть, фонари уже освещали улицы и дворы. Вокруг в спешке люди расходились по домам. У них оставалось не так много времени, чтобы восстановиться для следующего рабочего дня. А я тем временем ощущал невероятный покой в голове и на душе. Я – лист, который неистово тормошил ветер и резко оставил в покое.

Аккуратный, пока что теплый, ветер словно шёлк обволакивал кожу. Я сел на скамейку в случайном дворе и наблюдал за вечерней активностью. Рядом со мной на скамейку вскочила кошка и начала старательно вылизывать лапы и шерстку. Приведя себя в порядок, кошка медленно с блаженством потянулась сначала на передних лапках, затем на задних, перевалилась на левый бок и медленно потянулась всем телом, закрыв при этом глаза, словно ребенок, пребывающий в блаженном неведении от мирских проблем. Она так сладко нежилась на скамейке, будто исполнила всё, что планировала за жизнь, и наконец позволила себе расслабиться.

Мне самому стало так уютно, пока я наблюдал за грацией уличной кошки, что словно испытал все эти ощущения вместе с ней.

Передо мной был двор с аккуратно постриженной травой и опавшими желтыми листьями. Хотелось просидеть здесь до завтра вместе с кошкой. Она закрыла глаза и погрузилась в свой кошачий полусон. Она явно не чувствовала опасности рядом со мной, раз позволила себе сомкнуть глаз. Может, тоже позволить себе расслабиться и уйти в полудрём?

Я закрыл глаза и позволил дыханию просто протекать своим чередом. Время от времени поглядывал на своего соседа. Он так и лежал с закрытыми глазами, спрятав лапки под себя. Спокойствие кошки о многом говорит, значит вокруг безопасно.

Я снова погрузился в себя и лучше прочувствовал спокойствие. Дыхание было ровным. Однако у самого его основания, где-то глубоко внутри живота, до конца не мог успокоиться лёгкий пучок напряжения. Он то зудел, то щекотал, то временно пропадал, то резко колол.

Кажется, я начал проваливаться в сон и одновременно погружаться в эту неугомонную точку. Дрёма углубилась. Начался странный скомканный бредовый внутренний диалог, который однозначно бы вылился в сумасшедший сон, расслабься я чуть больше.

Внутренний голос манил деньгами, предлагал горячие источники и лучшие туры на Дальний Восток со всеми диковинными видами. Обещал найти способ решить все проблемы и больше никогда ни о чём не переживать. Затем долго и монотонно настаивал на доверии, просил перестать горевать по отцу, не бояться матери. Убеждал, что бабушка заботится обо мне, она ещё молода и долго будет жить со мной и ещё успеет увидеть правнуков. Затем повисла тишина, темнота озарилась ярким светом бесформенного комка, который неистово закрутился, то растягиваясь, то сжимаясь, что вызвало бурю негодования и даже гнев. Захотелось как-то всё это прекратить. Я начал тыкать в него чем-то длинным и крепким, похожим на ветку дерева или кусок прочного пластика. Тыкал сначала аккуратно, затем внезапно начал бить и пытаться продырявить его с особым рвением. Я начал просто вопить и орать, желая схватить эту мерзость, чтобы разорвать собственноручно.

И внезапно полное ужаса дыхание с дрожащим стоном вырвалось из меня, словно изнутри нанесли сильнейший удар. Всё тело вздрогнуло, напугав кошку, которая резко отпрыгнула подальше от скамейки в ближайшие кусты.

Сердце колотилось как бешеное. Руки тряслись, под солнечным сплетением волнами побежала сильная рябь.

Не знаю, сколько я просидел так на скамейке, пребывая в мутных сновидениях. Могло пройти не более пяти минут. Но этого хватило, чтобы пробудить такое, что, оказывается, может давать отпор и бить, делать больно физически и душевно.

Я ещё какое-то время приходил в себя. Затем с опаской встал со скамейки и аккуратно поплелся по почти пустым темным улицам, боясь потревожить это нечто –что-то, что я раньше не замечал или чему не придавал значения.

Глава 3

Впервые за долгие дни моих бесцельных прогулок я решил явиться на территорию офиса.

Уже настали первые дни сентября, и, гуляя под ещё тёплыми солнечными лучами, можно было огрести от ледяного осеннего ветра, будто на пороге уже ноябрь. Я натянул на голову капюшон балахона, прячась от знакомых, ощущая себя прогульщиком, прячущимся от зорких глаз руководства.

Я сидел на скамейке, грея руки об тёплую одноразовую чашку с американо. Что я здесь забыл, однако, с точностью не понимал и сам, но утренний настрой бесцельного гуляки однозначно обозначил цель явиться сюда. Официально я был всё ещё сотрудник своей компании, и эта невидимая юридическая связь висела надо мной тяжестью. Я не видел ни одного сценария, согласно которому снова возвращаюсь в прежнее русло и начинаю как ни в чём не бывало посещать это место каждый божий день. Как уйти спокойно и красиво, я пока не знал. Ведь здесь была моя первая серьёзная работа, на которую потрачено столько труда. Все прочие мелкие работёнки до этого были не более чем жалкими попытками подработок хоть какой-то копейки для существования студента. А сюда я устроился как в последний раз, как навсегда. Моё рвение и услужливость так сильно били ключом, словно работа – это семья и родственники, а офис – так вовсе дом родной. Легко соглашался на переработки, ведь чисто физическое пребывание в офисе вызывало больший уют, чем собственная пустая бездушная квартира. Но теперь мне удалось хотя бы вырваться отсюда.

Центральные двери здания офиса никогда не стояли спокойно. Их постоянно неистово швыряло в разные стороны. Люди то и дело выходили и выходили. Двери с таким стуком расходились и так сильно сталкивались друг с другом, что грохот стоял на весь двор. Он эхом разносился в голове и нервировал больше, чем мысли о работе. В отличие от шума под развязкой у МКАДа, где удавалось каким-то гипнотическим образом слиться с тем потоком звуков, здесь хотелось подбежать и разбить ко всем чертям это автоматическое недоразумение.

Вот я увидел наконец то, ради чего явился, и вмиг осознал цель своего визита. Пятеро важных персон с тяжёлыми взглядами и тяжёлыми рожами вместе с Галицким вышли на улицу через эти паршивые двери и неспешно направились в сторону. Время было обеденное, но работа этих важных ребят не поддавалась стандартному распорядку. Они могли сесть в эти вычурные корпоративные удлинённые иномарки и поехать на совещания в Министерство энергетики или ещё неведомо куда, может, даже на званый обед к кому-то там такому же важному с такими же тяжёлыми щеками и тройным подбородком.

Надо отдать должное: Галицкий на фоне остальных выглядел выигрышно – подтянутым и бодрым мужчиной. Он всегда начинает свой рабочий день с утренней тренировки в зале, который посещает пять раз в неделю, управляет огромным департаментом, является по совместительству заместителем исполнительного директора компании, а последний год под его началом с нуля выстраивается работа новых филиалов на Дальнем Востоке. Он умудряется справляться со всеми ответственными позициями и сохранять хладнокровное спокойствие, никогда не срываться, всё успевать и не терять бдительности ни на минуту. Не спорю, хотелось бы быть на него похожим.

Я стремился к такому. Он в каком-то смысле был ориентиром, и, казалось, это лишь вопрос времени, когда я достигну его уровня. Но всё рухнуло под осознанием, что единственное, что я развивал – это исполнительность и покладистость. А эти люди – совершенно про другое. Они не покладистые, не послушные, они работают не по времени. Такое ощущение, что нас выращивают в принципиально разных пробирках, а я лишь наивная сошка, которая смотрит на них как на светоч и делает всё, чтобы к ним приблизиться. Конечно, эта дистанция никогда не сокращается, но ты крутишься как белка в колесе и постоянно приносишь им пользу, а они тебя хвалят. Посмотрел бы я кино с названием «Становление Галицкого». Какие тропы ты топтал, что получился вот таким? Он старше меня более чем на десять лет, но не составляло труда просчитать мой личностный рост и понять, что за десять лет не сильно что-то может измениться в моём положении.

– Присяду?

Пока я тонул в мыслях, рядом очутился Павел.

– Очень странный вид, Саш, – сказал он без иронии и насмешки. – Ты как будто шкеришься здесь.

Мне стало почему-то стыдно. Я убрал капюшон с головы, неловко улыбнулся и жестом пригласил на скамейку.

– Ты стал самой таинственной фигурой в департаменте, – сказал он. – Куда-то пропал. Руководитель тебя больше не хвалит. Я не настаиваю, конечно, но ты можешь поделиться, если хочешь.

– Особо делиться нечем, – я пожал плечами.

– У тебя проблемы?

Да. У меня проблемы. Но я не знаю, в чём они.

– Мне просто нужно отдохнуть. Я заболел, и нужно восстановиться.

– Что-то серьёзное?

– Ну нет, – я выдал неловкий смешок, – не болею в привычном смысле.

– О, боже, не говори, что у тебя срыв или другие там это всё из психологической оперы. Тут Фаина из сопровождения сделок уходит в академический отпуск, потому что перестала что-то там понимать.

– Академический? – я был искренне удивлён. – Она что – студентка? У нас такое бывает?

– Конечно, не бывает. Она просто уволилась и обещала вернуться через год. На её место уже кого-то нашли. Никто Фаину больше не ждёт. Это ж не декрет по беременности. По дурке у нас пока академы не дают.

– А что там Галицкий говорит по этому поводу?

– Откуда нам знать, мы с ним не так близки, как ты. Он нам ничего не говорит. Да и какое ему дело. Сотрудник ушёл, сотрудник пришёл. Он не жалеет людей, которые себя не понимают. Для нашего босса это как с гнилым яблоком на ветке – надо сорвать и выбросить. Ему нет дела.

– Когда плод заражён, обычно дело в самом дереве. Надо дерево лечить. Почему он об этом не думает, раз такой весь умный?

– Слушай, – устало отмахнулся Павел. – Слишком ты на нём зациклен. Это просто босс и по-своему делает свою работу. Эффективность есть. Вот и всё. С каждым годом контрактов всё больше.

– И плевать на здоровье компании?

– Какое здоровье? Это ты книжек начитался модных: здоровая компания – здоровая семья. Все стремятся к этому, но никогда не дойдут.

– Ну неплохая позиция. Главное – свой зад в тепле.

Павел жалостливо посмотрел на меня и выдохнул.

– Тебе точно нужен отдых, – он похлопал по плечу. – Не знаю, чего ты хочешь, особенно от этого мужика. Если влюбился, то обычно признание помогает. Подойди, признайся. Любой ответ в любом случае поставит точку.

Последняя издевка заставила меня даже рассмеяться, хотя и вызвала смутную грусть или тоску. Хорошо, что я явился сюда сегодня. Хорошо, что подошёл Павел и заговорил. Я нащупал в себе обиду. Вот что меня терзало. Сейчас это было как никогда очевидно.

Теперь нужно, чтобы Паша просто ушёл. Но он сидит. Я смог проглотить дрожь в голосе, подавить поднимающийся воздух из глубины живота и напряг все мышцы лица и шеи, чтобы выглядеть естественно.

– Я просто передохну. Прочищу голову и вернусь в строй.

– У всех бывают разочарования. Попробуй просто расписать по пунктам, что тебе не нравится и что хочешь изменить. Простой способ, но мне всегда помогает.

Он сказал последнее таким понимающим тоном, словно заглянул за мою искусственную ширму и увидел обиду. Жалкий я всё-таки актёр, раз меня вот так запросто считали.

Именно в этот момент коллега словно понял, что надо оставить меня в покое. Он ещё раз понимающе похлопал по плечу и пошёл в сторону автоматических дверей. Высокие навыки такта и этики.

Я, конечно, может, и понял свои обиды, но мне показалось, что именно жест понимания со стороны Павла помог душе окончательно раскрыться.

Посыпал мелкий дождь. Я вскочил и быстро пошагал прочь. Только когда все эти офисные здания остались далеко позади, я нервно прорвался через густые колючие кусты в неизвестный и, к счастью, пустой двор, смог позволить дрожи захватить всё тело. Я прогнулся к коленям, натянул на голову капюшон. Не для того, чтобы закрыть голову от дождя. Не хотел, чтобы кто-то видел, как из глаз полились слёзы.

* * * * * *

Уже несколько с лишним часов я брёл по бесконечным улицам города. Просто вперёд. Ненастная погода сменилась солнечной, почти летней. Но грело не по-летнему. В голове было абсолютно пусто. И, кажется, лучшего ощущения быть не могло. Никаких навязчивых мыслей. Никакого душевного дискомфорта. Можно спокойно наблюдать мир вокруг себя и не отвлекаться.

Спустя какое-то время я оказался на широком проспекте. Шум здесь напоминал то место под развязкой. Но теперь такой гул сильно давил. Я свернул на случайную улицу и, спустя двадцать минут неспешного хода, оказался на тихом тротуаре под огромными слегка накренившимися в сторону дороги берёзами. Справа тянулись старые пятиэтажные дома из красного кирпича. Некоторые из них были огорожены со всех сторон – видимо под снос.

Я обогнул один из пустых домов, прошёл через калитку, которая не предназначалась для свободного прохода – кто-то заблокировал дверцу длинной проволокой, старательно накрутив её между двумя прутьями. Нормальные люди понимают, что эта проволока – однозначный эквивалент любому замку. Завидев такие серьёзные меры предосторожности, все обычно стараются сменить маршрут. Не силён в юриспруденции, но не удивлюсь, если моё проникновение на территорию, которая защищена таким способом, сочтут за проникновение со взломом. В другое время я ни за что не проник бы в такое место, но сейчас мне снова нужно было скрыться от людских глаз.

В пустом дворе я прилёг на скамейку. Усталость придавила бетонной плитой. Я не сопротивлялся накатывающемуся сну, ведь изначально шёл с намерением прилечь для отдыха и, если уж потянет на сон, то не сопротивляться.

Когда я открыл глаза, вокруг была колющая глаз темнота. Поначалу даже накрыла лёгкая паника, потому что не было никакой разницы от того, держу ли глаза открытыми или нет. Я с трудом заставил себя повернуться на спину. Небо было чёрное, но ясное, и на редкость обильно усеяно звёздами.

За последние месяцы уже во второй раз просыпаюсь на скамейке и отмечаю, что оба раза погружался в самый глубокий сон за последние годы.

После того как я с удовольствием понежился на скамейке и посмаковал своё спокойствие и ощущение бодрости, получилось заставить себя сесть и получше осмотреться. Глаза привыкли к темноте, и постепенно нарисовались очертания двора. Поэтому здесь обесточено?

Я поднялся и пошёл вдоль дома. Углубился во дворы ещё дальше. Совершенно нигде не было света. Снова прошёл дом, снова двор. Нужно было выйти на какую-нибудь дорогу. А с какой дороги меня сюда занесло, уже и не вспомнить.

Был третий час ночи. Вокруг ни шума машин, словно всё вымерло. Мир превратился в очертания непроявленной фотоплёнки – только разные оттенки тёмного, но этого было достаточно, чтобы определить, где тропа, где дорога, где забор, а где столб.

Минут через тридцать блуждания, к счастью, послышались какие-то звуки. Чем ближе они становились, тем лучше отличались голоса, затем прерывающаяся музыка, хлопки. Постепенно начало виднеться слабое свечение из-за угла чёрного квадрата здания, и вот открылся очередной двор. Слабого света хватало, чтобы увидеть трёхэтажное здание, также полностью обесточенное. Три подъезда, двускатная крыша, высокие, но узкие окна. Такие здания вдалеке от центра встречаются не так часто, но строение скорее всего было древнее местных кирпичных пятиэтажек, которые по всему городу спешно городили советские власти после войны. Этот же трёхэтажный сильно выделялся среди прочих. Внешний вид был изношен, какие-то окна даже могли ещё быть деревянными, насколько это, конечно, можно было отличить при таком свете. Но такие дома чаще реставрируют и используют для аренды, и никто в них не живёт.

Наконец я увидел намёки на цивилизацию. В правом краю здания светилось заведение. Широкие окна пропускали на улицу много тёплого света. Заведение располагалось не в самом здании, а в квадратной пристройке.

Я подошёл к этому светлому маяку среди кромешной темноты города. Во дворе курили двое: один – ничем не примечательный худощавый среднего роста парень, коротко постриженный, в чёрно-серой одежде; второй – старомодный панк, в высоких кирзовых сапогах, с заправленными внутрь порванными облегающими джинсами, в чёрной футболке с крестом анархии на груди, в джинсовке, обшитой нашивками, на поясе свисал модный ещё в моём детстве рокерский кожаный пояс с двумя рядами широких металлических отверстий для двух больших металлических язычков. Первый – ничем не примечательный. Отвернувшись от него на пару минут, можно было забыть, как он выглядит. Второй же, наоборот, вычурно кричащий молодой человек, с нарочито дерзким лицом. Кажется, его забросило сюда с нулевых годов, правда, на его изрезанной джинсовке среди множества тряпочных нашивок я не встретил ни одной модной знакомой группы прежних лет. Его голова была выбрита с двух сторон, а в середине через всю голову до затылка оставалась длинная прядь волос – стрижка под ирокез. Но сейчас эта скудная прядь больше напоминала лошадиную гриву, беспорядочно лежащую на голове.

Я поздоровался с ними. Первый парень без примет поздоровался в ответ вполне приветливо. Панк лишь сверил дерзким взглядом. Он сделал не совсем очевидный кивок, так что было непонятно: это приветствие, или голова так ходила по инерции из-за его странного свойства стоять не ровно, а пружинить на месте на слегка согнутых ногах и сутулой спиной. Я на секунду остановился около широких окон, которые начинались почти с уровня асфальта. Два собеседника замолчали. Но меня интересовало лишь то, что было внутри. А внутрь манил тёплый цвет, уют, ряды столов, небольшое количество посетителей. Все пили пиво, общались, играли в карты, смотрели телевизор.

Сразу после входа в нескольких метрах впереди располагался длинный барный стол с тремя кранами для пива, правда без барных стульев. На меня смотрел бармен, облокотившись на стол двумя руками.

На меня смотрело лицо с разноцветными глазами: один глаз ярко-голубой, второй – карий. Грубое квадратное лицо со множеством мелких порезов и царапин могло навести на разного рода предположения. Смертельно холодный взгляд говорил о неоднозначном прошлом. На фоне голубого глаза карий вовсе казался неживым и выключенным. Это был крупный мужчина, высокий, под два метра ростом, почти лысый, если не считать очень короткий слой седых волос, покрывающих голову, начиная с темени, одетый в клетчатую красно-белую футболку.

Бармен держал свой полумёртвый взгляд на мне, пока я с комком в горле и очень неуверенно кивнул с тихим «здравствуйте». Он просто коротко кивнул в ответ и продолжал смотреть.

– Присесть можно? – спросил я.

– Можно, – прозвучал низкий хриплый голос. – Вас ожидают?

– Нет, буду-буду один.

– Пивка? – спросил он.

Я кивнул. Он сразу начал разливать пиво, которое выбрал сам, из среднего краника.

Когда он отвернулся, мне удалось немного разморозиться. Никогда ранее не встречал таких кинематографичных людей с лицом злодея в реальной жизни.

Заведение было средних размеров. Оно вмещало шесть столов, расположенных вдоль окон с двумя кожаными диванами по обе стороны. В центре хаотично разбросано пять-шесть тёмных квадратных столов, окружённых стульями. Ощущалась попытка сойти за модный паб из центра города, но с душком простоты и районного минимализма. Ничего не отвлекало внимание – столы, стулья и пиво. Ну и широкий телевизор, свисающий под потолком в дальнем углу.

Контингент был малочисленный, но очень пёстрый. На одном из центральных диванчиков сидела взрослая дама, разодетая на выход ярко, почти экстравагантно. Мне она вполне годилась в бабушки. Волосы были покрашены в рыжий, почти в красный цвет. Одета сплошь в чёрное платье с рукавами чуть ниже локтей с кружевами на плечах и груди и в бархатные короткие чёрные перчатки. На её коленях сидела маленькая белая собачка с коричневой головой и белой мордочкой, торчащими ушами, с которых свисала длинная шерсть. Она сидела так же величаво и аристократично, как своя хозяйка, закинув передние лапы на стол и наблюдая за происходящим вокруг.

По соседству с дамой за столом в середине зала сидел мужчина, на вид старше сорока лет, в зелёных брюках и коричневом свитере. За дальним диваном сидели двое мужчин, которых сложно было разглядеть, но я видел их с улицы. Они играли в карты. И спиной ко всему залу на самом краю барной стойки на единственном барном стуле расположился худощавый с залысиной мужчина в старомодном костюме серо-зелёного цвета. Позже выяснилось, что он преподаёт математику в местном районном колледже. Но даже просто увидев его со спины, можно было догадаться, что он какой-нибудь учитель-преподаватель.

Моё появление посеяло атмосферу чего-то чужеродного. Усилием воли я преодолел неловкость, взял пиво и уселся за ближайший стол, при этом сохраняя обзор на вышеописанных присутствующих. Все молча уставились в телевизор. В воздухе стоял запах дыма от сигарет. Дама в чёрном не выпускала длинную тонкую сигарету из рук. Заканчивая одну, она закуривала вторую. Больше никто не курил. У входа на стене висел запрещающий курение знак. Но дама курила, и в один момент закурил даже мужчина, сидевший рядом с ней за соседним столом. Они всё время о чём-то тихо переговаривались. Я достал сигареты и неуверенно повернулся в пол-оборота спросить у бармена:

– А здесь можно курить?

– Можно, видишь, эти курят? – ответил он.

– Вижу, просто знак висит. Запрещающий.

– Так по закону же должен. Давно запретили курить в заведениях.

Я завис на пару секунд в недоумении.

– Ну, то есть, я закурю? – спросил я.

– Будь как дома, – ответил бармен.

После пары коротких диалогов он даже немного расположил к себе, хотя внешне пока настораживал.

Бармен перекинулся парой слов с ребятами, играющими в карты. Несколько слов добавила элегантная дама в чёрном, и постепенно воздух разрядился. Я словно попал в эпицентр семейного праздничного разговора. Царила атмосфера уютной гостиной, где собрались люди, давно знакомые и имеющие множество тем и знающие особенности друг друга.

– Сколько этих рож показывают, всё не стареют и не умирают, – сказал мужчина, сидевший рядом. Его звали Олегом.

– Я этих не знаю, ты о ком говоришь? – спросила дама, прищурившись в телевизор.

– Как не знаешь, вот этот патлатый. Сколько помню, всегда был в телеке!

– Я молодых не знаю, – отмахнулась Варвара (так звали женщину).

– Каких молодых? – Олег удивлённо развёл руками. – Он твой ровесник почти.

– Я ж говорю – молодых не знаю. Рожа смазливая, неприятная. Их не запрещали разве?

– Кого – их? –удивлённо спросил Олег.

– Да этих, таких вот любвеобильных. Не помню, как там название звучит. Абэвэгэдэйка такая.

– А, ты про этих. Ну там что-то запрещали, да. Было такое, – Олег призадумался на секунду и добавил: – Но певцов же не запрещали.

Учитель, сидевший в конце барной стойки, внезапно подал голос:

– Включи-ка мой чемпионат, Валерьян!

До этого он сидел, уткнувшись в блокнот. Ей-богу, я был почти уверен, что он проверяет сегодняшние контрольные. Но он так резко встрепенулся и издал такой твёрдый и звонкий голос, что образ скрюченного старого уставшего учителя, который на переменах может закинуть рюмку-другую в подсобке, рассеялся.

Никто не стал возражать. Валерьян, он же страшный большой бармен, тут же переключил канал.

– Ты ничего не пропустил, Илья Ильич, – успокоил учителя Валерьян.

Все устремили взгляды на экран, на котором происходило непонятно что. Сомнительной наружности мужчины, большинство из которых были с усами, улыбались друг другу, пожимали руки. Очередной усатый в очках и с широким лицом отвечал на вопросы журналиста, а на заднем фоне робкий женский голос еле успевал с синхронным переводом.

Я не понял ни одного слова ни на английском, ни на русском из того, что было сказано.

Так продолжалось ещё минут десять. Полная неопределённость происходящего сильнее интриговала. Какой-то турнир среди совершенно не спортивных усатых американцев.

И вот наконец, после долгих и мучительных распинаний, один ну очень крупный усатик с огромным пузом начал растирать руки. Постоял немного, словно в молитве. Взял дротик, встал в стойку, прицелился и метнул в круглую доску для дартса.

Все ещё какое-то время сидели и молча смотрели на то, как пузато-усатые мужики кидают дротики. Сосредоточен был даже Валерьян и даже маленькая собачка Варвары.

Активней всех болел Илья Ильич. Он всё время что-то вписывал в свой блокнот или с горьким возгласом вычёркивал, вносил правки.

– Я дурею, – Варвара наконец нарушила молчаливое напряжение.

Судя по лицам, в этом напряжении было больше недоумения и скептицизма. Олег так вообще смотрел с кривым лицом, словно его заставляют слушать неприятную музыку на бесконечном повторе. Неопределённым было лишь выражение лица бармена.

– Эту чушь могли придумать только такие толстопузые. Смотри, как молится! Пальцы похудей, может, лучше станет метать! – сокрушалась она в телевизор.

Варвара не выпускала сигареты, закуривая их одну за другой. Краем глаза я подмечал, как она иногда стряхивает пепел на голову своей собаки.

– Ну дартс тоже – спорт, – сказал Олег. Он как будто пытался оправдать, но с сомнением в голосе.

– Дротики? – возмутилась дама. – Спорт? Спорт – это мышцы, движения, характер, в конце концов. Где здесь характер? Посмотри на эти усы!

Илья Ильич, явно оскорблённый, повернулся в нашу сторону. Я смог увидеть его худое гладко выбритое лицо с тонкими чертами и с близко посаженными глазами.

– Ты какие виды спорта вообще знаешь? – возмутился тот. – Шахматы. Они что – тоже про мышцы?

– Пошёл ты к матери, Илья Ильич, не умничай, – отмахнулась дама. – Что это за состязание такое? Сядет муха на нос – и всё, дротик мимо. Диарея – считай, матч проигран.

– Да так про любой спорт можно сказать! – ответил учитель. – У футболистов что – диареи не бывает?

– А я не про спорт сейчас! Я про дротики!

– Ну видишь, чемпионаты устраивают. – Олег пытался быть где-то посередине спора и поддержать учителя, но сомнение в голосе скрыть не мог. – А Илья Ильич вон наживается на этом.

– Илья Ильич всё учёл, – весело добавил Валерьян. – Я как-то взглянул в его секретный блокнот. Он математик тот ещё. Если нужно будет, и на дротиках деньги сделает.

– Лудомания не есть хорошо, – философски добавил Олег.

– Много выручил на ставках, Илья Ильич? – с задорным голосом спросила Варвара.

Учитель ошалело взглянул на неё и ответил:

– Сколько выручил, столько и выручил. Моя новая формула показывает положительное математическое ожидание. До сего дня только выигрывал! Я ещё доработал формулу. Такие переменные никто не использует, так и знайте!

– Какие переменные? – издевалась Варвара. – Переменная по диарее есть там в твоей формуле?

– Есть! – злобно отмахнулся учитель и отвернулся к телевизору.

– Какие ещё переменные бывают, – размышляла дама. – Переменная, которая оценивает вероятность скачка кровяного давления, есть? Ты глянь на пузатика этого – ему явно нужна такая переменная!

– Да, такая тоже есть, – отмахнулся снова Илья Ильич. – Любых явлений природы, техногенных обстоятельств.

– Ни черта же себе! – в голосе Варвары прозвучало почти что восхищение. – Математика и впрямь, что ль, такое может!

В ходе этой перепалки я видел, как Олег следит за тем, как Варвара периодически смахивает пепел на голову своей собаке.

– Варя, – отвлёк он её от придирок. – Твоя собака живая вообще или ты с чучелом ходишь?

Она окинула его таким едким взглядом, который мог бы и продырявить. Не сомневаюсь, что при всём желании она бы сейчас размазала Олега, но промолчала и дала шанс высказаться.

– Давай её покормим хоть, – сказал Олег, не зная, что ещё добавить.

– Олег, если в тебе вдруг забота проснулась, мог бы её даме проявить. Ты как овдовел, ориентир что ли потерял?

– Просто, кажется, что она не вполне осознаёт, что существует.

– Олег, это –континентальный папийон той-спаниель, а не Рене Декарт. Вот ты осознаёшь, что существуешь?

– Конечно.

– И что толку!

Олег задумался и ушёл в себя, делая вид, что смотрит чемпионат.

В это время в бар зашёл один из беседующих на улице ребят, тот, неприметный.

– Где Макс? – резко спросил Валерьян.

– Отошёл...

– Задолбал меня этот пацан! – в этот раз голос бармена прозвучал довольно жёстко.

Он поймал мой взгляд и продолжил сокрушаться, но при этом обращаясь ко мне, словно ища поддержку, чтобы излить негодование.

– Открылись тут за углом эти очумелые ручки, твою мать! – громко возмущался он и показывал правой рукой куда-то влево. – Этот пацан совсем забыл, что сюда ради работы ходит.

– Взгляни на нас, Валеруш, – влезла Варвара. – Любой пацан выбрал бы очумелые ручки.

Валерьян махнул на неё и ушёл в помещение за барной стойкой.

Мне тоже давно нужно было отойти в уборную, но пропустить хоть одну реплику казалось преступлением. Присутствовать здесь было одно удовольствие, словно сидишь в малом театральном зале вплотную к сцене. Такие персонажи в жизни встречаются крайне редко. Я бы с удовольствием побеседовал с каждым из них. Не сомневаюсь, у всех своё оригинальное и богатое прошлое. И это богатство не материальное, которое сейчас все ищут, под копирку срисовывая образ жизни друг у друга, манеры и бытовые привычки. Это было совершенно другое богатство. До конца охарактеризовать, с чем я столкнулся в тот день, ещё предстояло, но самое основное, что виднелось на поверхности, была лёгкость. Все легко выражали мнения, легко переобувались, совмещали оскорбления, издевки, придирки и тёплое отношение. Не сказать, что мир наш настолько закостенел в условностях, что такого днём с огнём не сыщешь, но лично для меня такое давно было утеряно.

Я закрыл белую дверь, которая вела в уборную, на щеколду. Внутри было слишком большое пространство для туалета. Напротив двери располагалось широкое окно на всю стену. Здесь будто изначально планировалось продолжение основного зала, и лишь после решили обустроить уборную. Окно полностью заклеили серой бумагой, но рядом с унитазом выскребли небольшой круг. Кто-то любит сидя полюбоваться видом на улицу.

Я взглянул в зеркало. Лицо было на удивление свежим, только волосы немного торчали непослушно. Я обильно умыл лицо, пригладил мокрыми руками волосы и присел на подоконник.

Голова была свободна от мыслей. Я изучал свои руки, рассматривал помещение. Свежая голова не давала никаких сигналов беспокойства. В тщетных попытках хоть как-то себя проанализировать я не сразу заметил, как стал случайным участником странного разговора. Голоса раздавались с улицы, но были слышны очень отчётливо. Может, это та парочка собеседников. Верхняя форточка под потолком была распахнута настежь.

– Может, повязали просто этих бомжей, – сказал глухой голос. Он звучал более равнодушно, чем второй.

– Так людей не вяжут! – второй голос был чуть выше и тревожней. Его постоянно заносило на сдержанный крик, но он придерживал импульс.

– Максу рассказывал?

– Макс какие-то дела водит с этим утюгом. Вообще Макс, ну блин, тоже мутный. Деньги водятся у него явно больше, чем дядька ему платит. Он тогда котлету при мне достал, когда мы у баб были. Я ж не дурак! Сейчас это не тот Макс. Какой-то он деловой стал. Дядя Валера просто так с ним грызется, думаешь?

– Дядя Валера ему считай батя. У них свои тёрки. Это ж семья. Мой пахан меня пощёчинами так одаривал, до сих пор как вспомню, щёки горят.

– Че у вас за девичьи разборки были с паханом? – звонкий голос звучал удивлённо. – Вы че, мама с дочкой?

– Ну извини. Я палкой по башке не получал. Таким не могу порадовать. Всё-таки спроси у Макса.

– Пошёл на хрен твой Макс! Он в мутках с этим денди. Я тебе говорю, я в жизни не слышал, чтобы так с людьми обращались. Я в колонии сидел четыре года! Да, там могут в тебя плюнуть, но всё равно как-то по-людски всё. А здесь как зверей сломали, руки-ноги заломили и чем-то вырубили. Затем как туши... Как туши свиней перебрасывали в этот пикап.

– Ты так рассказываешь. Своими глазами видел? – голос первого звучал уже раздражённо.

– Ну Сёма рассказал! Ну он мне братан, что я ему верить не буду?! Одного, он сказал, им пришлось вообще прибить.

– Прибить как?

– Да говорю же тебе как свинью! Бесчеловечно оглушили, а потом стояли эти уроды, сокрушались, мол, не жилец, а им трое нужны были. Но тело всё равно забрали.

– Кому эти пьяницы нужны, послушай! Твой братан явно брехло сказочное. Ночью по городу разъезжает пикап, крадёт каких-то пьяниц. Зачем? Просто пораскинь!

– Да это уже дело третье. Мы думаем, возможно, это вообще правительственная программа.

Первый заржал. Второй взволнованный обрушил на него беспощадный мат, но оскорбления летели мимо.

– Программа мэра по переселению, что ль? – первый всё смеялся. – А, не, реновация. Отлавливаем старых и пьяных, рожаем новых и здоровых!

– А что!? В истории и не такое было.

– Историк блин.

– Ты вообще не пробиваемый! Короче, инфа – сотка, тырят людей посреди ночи какие-то крупные ребята.

– Крадут алкашей.

– Ну те трое алкаши были. Их Сёма знал. Одного точнее. Может, бомжей всяких тоже крадут. Мы-то не знаем.

– Нет, ладно, я беру слова обратно, – голос первого уже звучал без задора, а больше устало. – Максу не говори про это. Это вообще идиотизм.

– Да пусть спросит! За спрос побьют, что ли?

– За спрос так-то и убить могут. Он спросит у утюга, там твои ребята украли алкашей, не знаешь, что за дела?

– Ну пусть аккуратней спросит!

– Он что, дипломат? Он прямолинейный как... не знаю, как прямая линия. В плане базара он вообще тупой. Говорит, что думает.

Кто-то хлопнул дверью, и стало тихо, словно эти двое растворились.

Выходя из бара, я не встретил ни Макса, который, видимо, оказался тем панком с дерзким взглядом, ни других предполагаемых собеседников.

Валерьян махнул мне вслед в знак прощания. После проведённого времени я научился различать на его лице человеческую мимику, хоть и скудную на добродушие.

Весь этот вечер окунул меня в давно забытую атмосферу простоты. Не помню, когда жизнь утратила простоту. В школьные годы, может, в самом энергичном подростковом возрасте она ещё была такой.

Глава 4

После стольких дней бесконечных и бесцельных скитаний я внезапно осознал, что всё, что бы я ни делал последнее время, – это пытался отстраниться от нескончаемого хаоса в голове. Я не вполне осознавал, что ищу что-то, что может придавать силы. Я усвоил основной урок: если человек теряет ориентир, к которому он был беспрекословно прикован долгое время, аккуратно протоптанная тропинка обрывается и начинает вести тебя то по грязи, то по гравию. Однозначно теперь передо мной была одна грязь. Но мир вокруг содержал какие-то стимулы. Они иногда помогают закрепиться и передохнуть. Я отдыхал в парке, отдыхал на развязке. Огромное удовольствие принесло посещение того безымянного бара.

В последующие несколько дней я провёл генеральную уборку запущенной квартиры. Привёл в порядок себя. Два дня и вовсе пролежал на кровати, разглядывая потолок и блаженствуя от спокойствия в голове. Проспал массу часов крепким сном младенца. Мысль о возвращении на работу пока вселяла отчаяние.

Уже который день я просто поднимаюсь на крышу своего многоквартирного дома на двадцать четвёртый этаж и сижу. Просто сижу и смотрю на огромный город сверху. Ещё одно место силы. Ты един с городом, но словно смотришь на него издалека. Весь шум сливается в один монотонный гул и уходит под ноги, происходит где-то там, не увлекая за собой, не царапая сознание, не запуская грязный поток мыслей. Лёгкие проблески желания просто существовать давали силы и отодвигали груз внутренних проблем чуть поглубже.

Илья Ильич, тот самый преподаватель и, по совместительству, фанат дартса, сидел в пустом баре за барной стойкой, но далеко от телевизора, поближе к выходу. Было около трёх часов пополудни. Довольно рано для посетителей, но бар уже работал. Валерьян никогда не появлялся здесь раньше шести часов вечера. Днём всем руководил его племянник Макс.

Я некоторое время посещал тот бар, но больше всего мне нравился дневной пустующий зал и тихая фоновая рок-музыка. Иногда здесь можно было встретить одноразовых посетителей, заскочивших в случайное место для перекуса.

Макс хоть и напрягал своим тяжёлым взглядом, но я научился не обращать внимания на эту его особенность и делал заказы вежливо, демонстрируя своё уважение к месту и его атмосфере. Он постоянно носился туда-сюда по бару, выполняя мелкую работу, что-то протирая, что-то заменяя. В такие моменты он растворялся в делах, и его присутствие не ощущалось вовсе. Я спокойно попивал своё пиво и закусывал разнообразными снеками.

Вечерами бар менялся основательно. Появлялся Валерьян (его частенько ещё называли Валерьянычем) в заведение подтягивался знакомый костяк людей, и диктатура напряжённого Макса завершалась.

Все курили, игнорируя вывеску с запретом, спорили, играли в карты, что-то обсуждали. Весь этот гомон разбавлялся приятной музыкой и постоянными подколами в адрес друг друга. Я обожал те редкие дни, когда удавалось застать Варвару. Эта очаровательная дама, никогда не одевавшаяся одинаково, неизменно таскавшая с собой маленькую собачку (и чаще всего на руках), добавляла в этот рассадник мужского бесцеремонного бурления хоть какую-то церемонность. Словно все мужчины снова вспоминали, что они не дикари, смеялись более сдержанно, даже меньше матерились. Варвара никогда не платила за себя. Её всегда угощали. Если кто-то из посетителей не ставил ей бокал пива на стол, то Валерьян сам отпускал для неё напиток мимо кассы. Она так же безостановочно курила и задавала самые разные темы с долей ехидства, насмешек, иронии, а иногда полнейшего издевательства. Но с её уст всё это звучало не ядовито. Без неё бар потерял бы свои самые особенные краски. Так что, думаю, если даже никто особо и не осознавал её роли, то Валерьян уж точно через раз должен был пить за её здоровье. Он сам в её присутствии оживлялся и превращался в воспитанного и манерного мужика, правда немного неуклюжего в этом проявлении.

В какой-то момент тяжёлый взгляд Валерьяна стал привычным. Он стал меня узнавать и принимать как своего. По крайней мере, так ощущалось. Уже месяц я регулярно посещал это место, оставив Олимпийский парк любителям прогулок в холодную ветреную погоду. К развязке вообще больше не тянуло. Кажется, то было временным помешательством. Иначе совсем сложно себе объяснить притягательность того места.

Я подмечал, как по-разному чувствую себя здесь днём и вечером. Оба состояния мне были приятны и важны. Так что я старался окунаться в них поочерёдно, делая редкие перерывы – боялся, что буду выглядеть бесцельно существующим одиноким пьянчугой, которому больше и делать нечего, кроме как торчать здесь.

И вот, явившись сюда днём в очередной раз, я обрадовался, увидев Ильича. Он сидел одиноко, покуривая сигарету. Даже со спины было видно, что он глубоко погружён в свои мысли. Я сел слева от него через пару высоких стульев. Макс протирал бокал и смотрел выжидающе. Я заказал привычное тёмное пиво. Макс кивнул и начал разливать пиво в бокал, который только что протирал. В его кивке просачивалось уже что-то гостеприимное и принимающее, но напускная дерзость всё равно до конца не исчезала.

Ильич повернулся слегка в мою сторону. Он действительно был очень погружён в себя. Ему понадобилось какое-то время, чтобы настроить мимику, сфокусироваться. Он узнал меня, и мы пожали руки.

– Откуда это мы бежим посреди бела дня да сразу в бар за пивком? – спросил он.

Он говорил одновременно осуждающе и понимающе. Тон его голоса был скорее воспитательным.

– Ну как-то так... не было причин не заскочить, – пожал плечами я.

Учитель слегка наклонился в мою сторону и сказал заговорщически:

– Нет причин не быть счастливым. – Он подмигнул и улыбнулся.

– Так точно. Как поживаете?

Его взгляд обрёл философскую отвлечённость.

– В моём возрасте уже не важно, как поживать, главное хотя бы поживать, понимаешь?

Меня хватило лишь на сдержанную улыбку, и я занял себя пивом и изучением меню, которое уже знал наизусть.

– Я бы на твоём месте задумывался о зависимостях, – отвлек философский голос учителя.

Илья Ильич и так тяготел к ставкам, причём выбирал совсем своеобразные направления. Последний раз всем селом следили за чемпионатом по боулингу. Он так же сидел и рьяно делал ставки, сокрушался, но не выдавал ни проигрышей, ни побед. А сокрушался он как будто по обыкновению, потому что именно так следил за любой игрой. Его внезапный совет прозвучал как мысли вслух. Лишь немного погодя, я решил посмотреть на него.

– У меня нет никаких зависимостей, – сказал я, удивляясь.

– Ну ты тут так часто. Выпиваешь. Один за другим.

– Ну мне здесь очень нравится.

– Да, – горько вздохнул он, – И пиво вкусное. Да и в жизни много вкусного. Как бы так на всё подряд не подсесть...

– Ну надо следить просто.

– А вот как ты следишь?

Я удивлённо развёл руками и ответил:

– Ну просто знаю меру.

– А следишь как?

– За чем я должен следить?

– Ну, например, вот ты постоянно здесь и пьёшь. По тебе не скажешь, что ты следишь.

– Ну я просто знаю... – я запнулся.

– Знаешь что?

– Меру...

– А мера – это сколько?

– Ну, наверное, вы имеете в виду ощущения. По ощущениям становится понятно, когда меру перешёл.

– Это ты про конкретную пьянку сейчас говоришь. Когда уже умираешь, то да, легко заметить, когда тебе уже плохо. Хотя, в целом, если уже плохо, то и момент, получается, упущен.

– Ладно, я, может, не совсем понимаю, о чём вы. Но я не испытываю тягу, которую не могу перебороть. Наверное, это и есть признак.

– А приходилось когда-то тягу перебарывать?

– Прямо вот так вот запрещать себе, думаю, нет...

– А как тогда ты поймёшь, тяга какая? Может, её надо давно перебарывать, а ты просто себе позволяешь каждый раз.

– Думаете, у меня по любому есть какая-то тяга?

– Ну ты же живой человек! Как так без тяги-то?

– Тогда пусть будет. – Я улыбнулся, но Илья Ильич смотрел на меня серьёзно. – Вас что-то беспокоит во мне, Илья Ильич?

– Не могу пока сказать точно, но не исключаю, что имею к тебе хоть и неглубокое, но отнюдь неравнодушное отношение. Хороший ты человек, вижу. Добрый. Я таких хороших много видел, пока работал с учениками и студентами. И видел, что это вовсе и не данность.

– В каком смысле?

– Вот ты себя каким считаешь?

– Ну, это слишком глубокий вопрос, – неловко улыбнулся я.

– Нет-нет. Не про это. Когда глубоко смотришь, то это всегда чушь и неправда. А вот так вот скажи, что на поверхности.

– Добрый.

– Пфф, на это я тебе сейчас указал, потому что.

– Получается, вы правы.

– А ещё? Ты же не только добрый.

Я задумался.

– Целе... что?

– Целеустремлённый, – закончил я.

– Да прекрати, – Илья Ильич улыбался странной улыбкой во весь рот.

– Что такое? – мне стало весело и неловко одновременно.

– Я тебе будто приношу одежду в примерочную, и ты всё меришь на себе. Ты что, не ребёнок же!

– Вы меня запутали.

Он сделал для себя какой-то вывод, а после этого уже смотрел на меня совершенно другими глазами.

– Да уж, ничего в этом хорошего нет, – мои слова прозвучали как исповедь.

Ильич смотрел уже понимающе.

– Не ты первый, не ты последний, – успокоил он.

– Вы тоже терялись?

– Я? Брось. Я себя, думаешь, когда-то находил?

– Ну преподаёте, учитель, формулы свои составляете, играете. Может, давно разбогатели, а тут нам театр устраиваете и интригуете.

Глаза Ильича не покидала игривость.

– Это разве имеет отношение к поиску себя?

– То есть, состояться в профессии – это не то же самое, что состояться?

– Ай, люблю, когда ученики сами доходят! – учитель потер руки в азарте.

Я почесал голову. Действительно, ощущалось всё как на экзамене у преподавателя, который пытается вытянуть тебя до зачёта.

– А какое это имеет отношение к зависимостям?

– Ну это не прям так имеет к этому отношение, если честно. Я тоже в целом, знаешь ли, не прям игрок и вовсе не лудоман.

– А вы сами это как расценили? Пробовали не играть?

– Не пробовал! – учитель очень заразительно рассмеялся. – Варвара считает, что я давно потерял концы. Сама, дура, не знает, что к чему, как у меня дела обстоят, а всё говорит, что мне нужно слезть с зависимости. А это разве зависимость!? Так, просто время своё занимаю.

– Ну вы же это для чего-то делаете. – Я искренне не понимал, что значит «просто занимать время».

– Представь себе, ни для чего! Да и денег особо не приносит. Тут выиграл, там потерял. И так по кругу! Выхожу в ноль! Стабильность! Это разве зависимость? А если зависимость, то разве зловредная?

– Ну да, если я пью каждый день, но пока не очнулся в вытрезвителе, то, в целом, и проблемы нет.

– А я не сказал, что это не проблема. Смотря как на это посмотреть. Я смотрю вот так. В итоге я решил, что я играю для себя, я –не лудоман. А ты без моей помощи не можешь даже пару своих черт назвать!

Тут он поставил меня в тупик, потому что был невероятно прав.

– Кажется, в психологии это как-то называется... – задумался я.

– Да в этих науках абсолютно любая хрень как-то да называется!

Ильич погрузился в себя и добавил:

– Интересный ты персонаж. Но не первый такой. Я много таких ребят повидал.

– Да, но плохо, наверное. Учитывая то, что я давно не отношусь к ребятам. Взрослый мужик.

– Это уже философская штука. Пообщайся как-нибудь с Олегом. Помнишь вдовца? Сорок лет ему стукнуло, не знаю когда. Я его учил, кстати. Один из первых моих учеников. Здесь в районной школе. Полнейший дурак! Иногда я бы сказал, что совершенный кретин. Ну чуть-чуть не дотягивает до кретина, слишком простой и добрый.

– Вы с ним тоже такие беседы проводили?

– Да зачем оно мне, я его не знаю, что ли! Я его другим не помню, ни, когда имел огромное удовольствие быть его учителем математики, ни вот буквально позавчера.

– Это проблема, – заключил я.

– А может, просто стабильность? – учитель снова рассмеялся.

– Меня на самом деле заинтриговало, – сказал я. – Как понять, что ты уже потерял концы?

– Ну... Можем с тобой только прикинуть. Цифры вот любят счёт. Совершенно понятно, где начинается отрезок и где он заканчивается. Числами мы задаём конец и начало, если, конечно, говорим о целых натуральных числах, не о тех, которые в периоде, понимаешь? Но даже с точки зрения математики значение от нуля до единицы, если бесконечно сводить его к дробным числам, тоже не имеет конца. Так же и между единицей и двойкой, и так далее.

Мне пришлось изрядно напрячь мозги. Но кажется, что-то я понимал. Ильич тем временем продолжал:

– Так что, если говорить о жизни, как о целых числах, например 1, 2, 3 и так далее – то она вроде очень проста и понятна. Как дважды два – четыре. Но когда мы пускаемся глубже, то ни конца не находим, ни начала. Это о чём говорит?

– Пока без понятия.

– Да как и в жизни! Ты помнишь, как пошёл в школу, затем пошёл в университет и так далее – это всё этапы. Затем ты сам планируешь себе новые. И вот наступает момент, когда ты застрял, скажем, между пятёркой и шестёркой – что дальше?

– Это очень необычно, Илья Ильич.

– То, о чём я говорю, не такая уж и загадка.

– Ну звучит как задачка со звёздочкой.

– Ну, а лучше объяснишь? Как сейчас мозги разные мотиваторы пудрят! Витиевато, размашисто, да так, что к любому проберутся и без мыла.

– Что правда, то правда, – согласился я.

– На чём остановились, – учитель задумался на пару секунд. – А! И вот кто-то наивно полагает, что он ступает по жизни строго по цифрам. В двадцать лет есть обыкновение считать, что ты должен быть таким, в тридцать лет – сяким. Сам подход уже заранее имеет в своём составе корни будущих кризисов. Но это же лучше, чем ничего, верно?

– То есть мы выдумываем себе этапы сами...

– Верно!

– И в чём тогда суть?

– Суть в том, что просто найди, чем себя занять, и хватит бдеть без цели в пустоте. Там ничего нет!

– Я понял. – Казалось, что я действительно понял. – Я оплачу вам счёт, Илья Ильич.

– Благодарю!

В спину подул прохладный ветерок. Кто-то вошёл в бар, впустив осенний холодок. Но этот небольшой холодок, резко ворвавшийся внутрь, сомнительно надолго задержался. Мы о чём-то ещё коротко переговаривались с учителем, не обращая внимания на то, как Макс внимательно следит за нашим разговором и в который раз протирает уже чистые бокалы.

В воздухе что-то изменилось. Учитель краем глаза посмотрел в сторону входа. Я ощутил на себе, как Макс подобно струне натянулся и напряг все мышцы лица. Учитель бросил на меня осторожный напряжённый взгляд. Я почему-то не решался взглянуть на то, что так изменило внутренний уют. Позади раздался задорный звонкий голос. Звучал он ехидно, с издевательскими нотками, совершенно неискренне, но с ярко выделяющимся искусственным задором.

– Вот оно как тут всё поживает у Валеры! Чисто и красиво! Уютно!

Незнакомец удивительным образом совмещал показушный приветственный тон и совершенно безразличные, но немного даже угрожающие нотки. Так обычно подходят на улице, чтобы аккуратно намекнуть о том, что ваше – теперь наше.

Макс так и стоял как вкопанный. Учитель смотрел на него с сочувствием, как будто что-то понимал.

– Здарова, барбос!

Незнакомец проделал несколько шагов в нашу сторону и занял пространство между мной и Ильичом, снял спортивные солнечные очки с оранжевыми стёклами, похлопал по плечу учителя и протянул мне большую пухлую руку, сияя при этом до невозможности широчайшей улыбкой.

– Новые лица! Как звать?

Вопрос звучал сразу так навязчиво и требовательно, что, казалось, не ответить нельзя.

– Александр.

– Будем знакомы. – Он не переставал улыбаться и, взглянув на Ильича, добавил, – Мой дорогой учитель Илья Ильич! Как обычно, ни свет ни заря – тут! Барбос, давай светлого, только свежего.

С лица Макса вмиг слетела показная дерзость. Он закопошился так торопливо, что действительно стал похож на неуверенного запуганного песика, получившего команду от строгого хозяина.

Незнакомый персонаж выглядел более чем броско и вызывающе. Довольно высокого роста, может, чуть меньше двух метров, со слегка выпирающим пузом и полноватым лицом. Одет почти во всё чёрное: чёрные брюки, чёрные туфли, чёрную рубашку и странного фасона чёрный пиджак, довольно широкий, с неестественно широкими лацканами. Широкий крой свободно лежал на талии, из нагрудного кармана торчал яркий фиолетовый платок, на шее – яркий красный галстук. Из рукавов торчали широкие чёрные манжеты рубашки с броскими золотыми запонками. Тёмные короткие волосы, подстриженные очень аккуратно, росли ровно вверх, при этом на темени были выстрижены в ровное плато.

Когда он подвинул к себе стул и сел позади нас, я увидел, что причёска по форме напоминала подошву утюга с заострённым носом над лбом.

Он уставил на меня проницательные и холодные карие глаза, бесцеремонно разглядывая лицо и улыбаясь краем рта. На барной стойке появился бокал пива для нового гостя. Он взял стакан, сделал несколько больших глотков.

Учителю явно не нравилось, что незнакомец то и дело по-приятельски кладет руку ему на плечо. Ильич стал молчалив и мыслями удалился.

– Пиво, как обычно, отличное, – сказал гость весёлым голосом, но нотки холода продолжали присутствовать. – Валерычу низкий поклон, следит за качеством. Молодец!

Никогда в жизни не встречал человека, в присутствии которого тело покрывалось холодными мурашками так неистово. Понятия не имею, как и где можно было научиться так воздействовать просто своим присутствием, при этом широко и дружелюбно улыбаясь.

– Приходи после шести. Сам выразишь свой поклон, – внезапно раздался голос учителя.

Гость лишь посмотрел на него, улыбаясь, и снова похлопал по плечу. Лицо Макса при этом стало совершенно бледным. Я понял, что весь мой тихий мандраж передался именно от Макса. Не знаю, как бы реагировал на этого гостя, будь я здесь один. Но сейчас сигналы со стороны Макса были однозначными. Даже учитель поник.

Тем временем гость не счёл нужным что-либо отвечать Ильичу и обратился ко мне:

– Как поживаешь, родной? Местный вообще?

От слова «родной» у меня немного затрясло и завибрировало в животе.

– Ну, живу относительно недалеко.

– Просто раньше не видел. Лицо свежее! Какую жизнь живёшь?

Я вообще не понимал, как ответить на такое. Лишь развёл руками и немного пожал плечами.

– Так, по мелочи...

Гость издал лёгкий смешок.

– Живёшь по мелочи? Впервые такое слышу вообще! Расскажи, это как?

Я погрузился в ступор, и грудь сдавило от напряжения.

– По мелочи – это значит не особо интересно, – ответил за меня Ильич, моргнув мне глазом. Лицо его оставалось удручённым.

– Сынок твой, что ли, Ильич? Не знал, что у тебя такой взрослый сын есть, интересный.

– Саша мне не сын.

– А что тогда за него базаришь? Мы на родительском собрании, что ли? Ты язык проглотил?

Последний вопрос он задал мне, убрав с лица раздражающую улыбку. Без улыбки он выглядел совсем уж угрожающе, но не знаю даже, что было лучше: честный волчий взгляд или ехидная издевательская улыбка гиены.

– Нет, нормально всё.

– Чего?

– Нормально, говорю, всё.

– В смысле нормально? Разве я сказал, что здесь что-то ненормально?

– Ну, нет.

– А что тогда за базар? Забитые вызывают подозрение. Ты в курсе?

– Я не забитый. А в чём подозревают?

– Не понял. Ты про меня сейчас?

– В каком смысле?

– Барбос, это твой друг?

Макс продолжал протирать бокалы, видимо, чтобы просто занять руки и не выдавать напряжение. Но гость точно всё видел и смотрел на него с пронизывающим строгим взглядом, додавливая.

– Вот тебе было бы приятно, – обратился он ко мне, – с тобой знакомятся, пытаются узнать, честно и по-доброму спрашивают за жизнь, а тебе – плевки в ответ?

– Да почему плевки-то? – удивился я.

– А в чём проблема сказать, кто ты и что ты?

– Ну, Саша я. Просто пришёл пива попить.

– Пиво пьёшь? Я, по-твоему, совсем дурак? И так вижу, что ты пиво пьёшь. За душой что у тебя?

– Ну, работаю там, продажником.

– Там – это где? Понятно, что не тут.

– Ну, в фирме обычной.

– Парниш, тебя что – избивают?

– Я не очень понимаю, что именно не так. Я просто гость, заскочил пива попить. По профессии – офисный сотрудник, занимаюсь продажами.

– Ты, конечно, прости. Но у тебя язык деревянный. Как ты с таким языком продажником работаешь?

– Я уставший просто.

– Сильно уставший, наверное. Время рабочее, а ты тут уже пиво пьёшь. Не, я не осуждаю, просто расскажи, что такого делал, что так устал.

– Проект большой закрыл.

– Большой – это какой?

– Тяжёлый. Много работал, мало спал. Вот – отдыхаю.

– Много работал и устал, – он повторил мои слова и смотрел на меня ещё какое-то время.

Всё вокруг словно было обращено ко мне.

Это молчание длилось слишком долго, словно сейчас что-то будет. Но этот тип резко заулыбался, оголив белоснежные зубы, и на этот раз похлопал по плечу меня.

– Ну ты и зашуганный, родной! – он рассмеялся. – Прости, наверное, я собеседник не душевный. Я ж просто заскочил, как и ты, пива попить, узнать нового человека.

Его тон смягчился, и воздух в баре словно оттаял. Мой живот, до этого сжавшийся в нервном напряжении, немного расслабился. Видимо, я действительно сидел в сильном напряжении. Перед глазами даже замелькало множеством звёздочек.

Я неуверенно рассмеялся.

– Да всё нормально, – сказал я.

Гость смотрел на меня, вновь улыбаясь и держа руку на плече.

– Ну ты и просел, конечно, – он хохотал и попивал пиво. После он, слава богу, потерял ко мне интерес. – Барбос, я жду от тебя кое-чего, ты же не забыл?

– Нет, конечно.

– А чего пропал тогда? Я тебя когда ждал? Или тебе здесь зарплату подняли?

– Сложно было просто. – В голосе Макса была беспомощность. – Всё почти готово.

– Я не понимаю, что значит «почти». Работа либо сделана, либо не сделана. Я за тобой бегать должен? Я всё бросил и пришёл сюда. Думаешь, мне заняться нечем?

– Прости, мой косяк. Буду должен.

– Ты сам сказал. – Гость направил на Макса указательный палец. – Должников не любим.

Он допил пиво залпом. Похлопал по плечу сначала Ильича, потом меня. Мне он заулыбался как-то особенно приветливо, насколько, конечно, он мог себе позволить со своим специфическим выражением лица. Затем развернулся и вышел из бара, снова впустив внутрь поток осеннего воздуха. Правда, на этот раз воздух с улицы уже не казался таким холодным – только свежим.

Глава 5

После бара дотоле спокойные мысли снова завертелись мутной канителью. До конца дня я просидел на крыше своего дома, приводя голову в порядок.

Этот незнакомец в баре, кем бы он ни был, явно испытывал меня на прочность. Тот здоровяк, который наставил на меня пистолет, называл меня «родным». Этот ряженый, решивший в баре надавить на новенького и пощупать, – тоже. Удивительно напускная доброта этих бандитов не оставляла сомнений, какой они породы и на что способны.

Не понимал я другого – свою полную неспособность отстоять себя хоть как-то в таких ситуациях. Да, когда на тебя наставляют пистолет, сложно геройствовать, это не кино, в конце концов. Но диалог с этим неизвестным, которого Макс позже назвал «Козырем», можно было как-то осилить.

Словесные перепалки такого рода – точно не мой конёк. Меня к такому жизнь не готовила. Да и планов не было иметь дело с такими людьми. Всю свою сознательную жизнь я пытался равняться на «правильных» людей, которые ведут «правильные» дела. Почему же так получается, что, даже если ты осознанно выбираешь путь никогда не иметь ничего общего с нечистыми на душу людьми, это не даёт тебе никакой гарантии, что они не доберутся до тебя без спроса? Наивность не покорна возрасту. Мы не ищем смерти каждый день, но это не значит, что однажды она не найдет нас сама.

Солнце почти полностью скрылось за горизонтом. Тонкая линия света всё ещё горела оранжевым пламенем, но на глазах таяла и резко исчезла. Осенний ветер не морозил, но уже и не согревал.

Внизу лежал тёмный город. Временами искусственно весёлое лицо того незнакомца в баре перекрывало городскую панораму. Да, этот тип заставил меня сегодня испугаться.

Просидев на крыше дотемна, я вернулся в квартиру.

Павел в прошлую нашу встречу дал один совет – написать на бумаге свои переживания, чтобы лучше себя понять. Стоя на крыше и вспоминая острые переживания, мне удалось разглядеть во внутреннем откровении что-то спасительное.

Я полез в полку стола, перерыл кучу бумаг, счетов и достал старую пустую тетрадь. Там же я вдруг наткнулся на чёрный блокнот. Тот самый, который был моим единственным «помощником» в тот злосчастный вечер с незнакомкой по имени Анна и её сутенёром.

Я давно забыл о существовании этой находки. Стоило взять её в руки, и меня по-настоящему затошнило и бросило в дрожь.

Открыть блокнот оказалось невероятно сложно. На первых листах владелец, судя по всему, проводил пробу пера, пытался расписать ручку и выводил бесконечные круги, накладывая друг на друга слой за слоем и почти полностью раскрасив страницы. После началась белиберда и мысли вслух: нецензурные фразы на всю страницу; череда вопросов: «что происходит?» (как раз этот вопрос тогда и попался мне на глаза, и я озвучил его вслух), и «что теперь?». Снова череда матерных междометий. На другой странице на весь лист написан один вопрос: «И чего мы хотим?»

Интересно, мы – это кто?

Далее на нескольких страницах шёл уже более осмысленный текст, полный резких переходов и повторений, но смысл прослеживался:

Близко близко не понимаю в каком месте с каких пор это стало так важно а можно мне воды или кофе? Оставим это лишнее не хочу это видеть не хочу это видеть не хочу это видеть не хочу это видеть не хочу это видеть он смотрит так ещё скрупулёзно рассматривает меня я тебе что микроб под микроскопом?! Хватит на меня смотреть хватит на меня смотреть хватит на меня смотреть выродок фу мерзота до чего же мерзко он смотрит и глаза не шевелятся просто как стеклянные просто остановились он вообще на меня смотрит или задумался?! Эти глаза как неживые как камушки надо проверить я бы продавил надо продавить эти вонючие белки!

Всё было написано неровным, сдавленным почерком, словно автор слишком сильно давит на ручку и руку держит в сильнейшем напряжении, пытаясь писать быстро, но неповоротливой кистью. В конце текста разрисован круг размером в рублёвую монету. Разрисован с такой силой, что под нажимом ручки бумага начала рваться, а чернила пробились на следующий лист. За этим листом – два пустых и жирный след чернил с предыдущего.

Далее снова текст:

Плохо плохо плохо а что плохо? Всё плохо! Мне плохо по-особенному не могу выносить в груди всё жжёт всё горит да и горло горит туда залили кипяток я воткну большой палец ему в горло в следующий раз мерзость эта мразь смотрит мне в глаза такое говорит и пьёт этот вонючий сок медленно горло ходит туда сюда с каждым глотком оно мягкое мне с ней работать так-то взять бы и воткнуть туда палец у неё шея мягче теста легко запихну туда палец и буду держать может так и будем с ней жить неразлучно палец ж не вытащишь сразу кровь хлынет красивая а так будем вместе не разлей вода пара АХАХАХАХАХАХ вонючая сука на кой ты мне сдалась хватит пить ..

Затем – череда страниц с рисунками половых органов, крестов, ножей, несуразно нарисованных человечков, которые как будто совокупляются в самых странных позах. Где-то человечки душат друг друга, где-то режут. На одном рисунке человечек держит в руке голову другого и словно пытается сжать так, чтобы голова лопнула как воздушный шар. А около картинок короткие заметки: голова – это шар; живот раздулся, жирный, похож на резину; я проткну ножом горло, ничего не будет, там внутри ничего; голова без тела не может жить.

Такие вот рисунки со странными комментариями занимали десятки листов. Небольшой пробел в несколько чистых страниц. Далее почерк неожиданно стал более ровным, округлённым, видимая напряжённость исчезла, и последовал более осмысленный и менее эмоциональный текст. Даже пунктуация более или менее соблюдалась:

Туман покрывает дерево, дерево трясётся, мне холодно, в тумане холодно, туман – это холод, туман настоящий, он как вода, но дерево в тумане не проживёт, быть в тумане опасно, дерево лучше вырвать и посадить в другом месте, спасти можно всех, кого хочу спасти? Труп можно спасти? Вот он лежит, не дышит, как манекен. Это конец? Тело холодное. Оно внутри тоже холодное? Внутри тела можно согреть руки. Оно внутри теплее, чем снаружи. Жизнь – это тепло. Хочу, чтобы стало тепло. Туман покрыл дерево. Надо вырвать дерево с корнями и перенести в другое место. Туман нельзя прогнать. Он тяжёлый. Он висит в воздухе. Висит как свинец, как железо или другой металл. Металл тоже холодный. Тело холодное. У меня руки холодные. Надо согреть. В теле руки согреются. Тело согреется руками.

Я читал всё это и покрывался льдом.

Везде прослеживался один и тот же подход: автор описывал разные образы и ассоциации, такие как «дерево в тумане», «кубик льда» (который нужно срочно сгрызть), «пластилиновые люди», «детская аппликация» и так далее. Вместе с этими образами следовала почти страница рассуждений.

Всё это вполне может сойти также за чьи-то откровения. Кто-то пытался разобраться в себе – как и я.

Что должно твориться в голове и в душе человека, чтобы писать такое?

Автор во второй половине блокнота пришёл к своей системе. И чем больше я читал, тем больше понимал, что он не просто больной на голову человек, который бесцельно изливает свои мысли. Он пытается разобраться.

Последние страницы использованы уже по назначению – для записей: имена и фамилии, номера телефонов, электронные адреса, обычные адреса (города Москвы, судя по всему), какие-то числа с дробями (может, координаты).

А. Аммерман

К. Аммерман

Фёдор Фёдор

Богатырь

Лисий (волчий?) загон

Листравецкий

Козырев

Зинтек

Дубининская

Мытная

Озёрная

Игровая

Восточная

Туши

Далее следовали заметки совершенно нормального человека: разнообразные напоминания что-то сделать, ссылки на статьи в кодексах.

Ещё кое-что совсем жуткое: Кусковский парк – 12 тел, Лосиный остров – 37 тел. Все обгрызенные, искусанные. Стравили собак? Диких животных?

Последнее больше походило на заметки сыщика. Все эти записи в одном блокноте совершенно не сочетались. Но теперь я относился к этой находке уже серьёзнее. Владелец параллельно ведёт другую, вполне осмысленную жизнь и делает какие-то дела.

Весь вечер ушёл на разглядывание чужих скелетов в шкафу. Сложно, видимо, держать такую дурь в голове. Она попросту может свести с ума. Возможно, и мне нужно иметь свой тёмный шкаф. Кто-то (или что-то) в этом мире должен принять и уместить твои переживания, когда ты сам не справляешься.

Возможно, следовало рассказать кому-то обо всём этом. Воображение рисовало такие мрачные картины и образы, что я сам себя перепугал, представив, как хозяин блокнота рыщет по городу, ищет того, кто забрал его пропажу, уже побывал в том баре, спросил про посетителей и постепенно сужает круг поисков.

В какой-то момент я насытился размышлениями и страхами. Нужно было увести мысли в сторону.

Я решил наконец заняться собственным «чёрным» блокнотом. Правда, он не был чёрного цвета, да и вообще выглядел как тетрадь школьника, – с гоночной машиной на обложке.

Как же это сделать правильно? В голове пусто, все мысли заняты только моей находкой и её содержанием. Полчаса попыток раскрыть самому себе душу ни к чему не привели.

И вот снова меня поглотило содержание найденного блокнота. Внезапно он открыл мне ещё одну свою тайну. На месте сгиба передней обложки, который у книг называют расставом, торчал край какой-то прямоугольной штуки, сделанной из тонкого пластика. Она была втиснута в обложку слегка не по размеру. Пришлось постараться, доставая её, чтобы не повредить.

И вот в руке у меня тонкий эластичный лист тёмно-серого пластика, который ещё раскладывается дважды и обретает квадратную форму. По эластичности и знакомому хрустящему звуку напоминало фотоплёнку, но более упругую. Я вертел в руках свою новую находку и наблюдал, как странные хаотичные контуры на ней менялись, перекладывались одна на другую, обретали новые формы и даже немного меняли цвет от чёрного до светло-серого, местами даже переливаясь слегка золотистым. Изучение на свету показало, что это точно была не фотоплёнка. Никакой картинки там не содержалось.

В одном положении рисунки были похожи больше на мазки, в другом обретали более строгие геометрические формы, в третьем ракурсе были похожи на кляксы. Если вертеть её в руке безостановочно, то вся мириада сменяющихся форм оживала и превращалась в психоделическую сцену. Осталось только её понять. В этом не могло не быть смысла. Такое нельзя просто так придумать и вложить в блокнот, который и так по своему наполнению настоящая вакханалия, достойная изучения психиатрами.

Интернет подсказал, что это некий ассоциативный тест. Такие используются психологами и психиатрами для определения типа личности человека, его травм, психоэмоционального состояния. То есть владелец этого блокнота всё-таки не безнадёжный больной. Он изучает себя. Делает это осознанно. Что ж, это меня немного успокоило. По городу ходит не просто какой-то безумец, а вполне осознанный безумец, который активно себя изучает. Значит ли это, что он пытается себе помочь и излечиться? К чему вообще может привести такого рода самоанализ? Ты нащупал в себе что-то, написал, и тебе сразу стало легче? Мне вот, как только удавалось признавать свои страхи, сразу легчало. Но здесь ситуация выглядит куда острее. Он словно сдерживает свои опасные порывы. Вряд ли я могу кому-то навредить своей депрессией, кроме как себе. А этот неизвестный как будто может.

Вся эта ситуация совершенно поразительна. То, что это попало мне. То, каким образом это ко мне попало и при каких обстоятельствах. Но стоит ли с этим что-то делать?

Напрашивалось несколько вариантов действий: это странная и случайная находка, и можно оставить её как сувенир о самом странном периоде в моей жизни или просто выбросить; это довольно значимая находка, которая попала ко мне не просто так, и стоит с этим разобраться.

Первый вариант выглядел простым и логичным. Я не в кино, чтобы назначать себя сыщиком в поисках жутких тайн большого города. Но содержимое находки вселило такую интригу, что казалось, не получится просто так взять и обо всём забыть. И ко всему прочему было одно «но», которое добавляло баллов к выбору варианта с поиском: мне этого хотелось.

Стоило задуматься о том, что меня снова может завлечь какое-то дело и предмет – чувство жизни снова возвращалось. До этого я знал лишь одно состояние, которое безотказно сопровождало меня долгие годы – мотивированное состояние вечного карьериста в поисках роста. Работа, рост, хвала – на этом было построено практически всё. Я не умел отдыхать, не умел просто существовать. Без всего этого образовывалась яма, как будто я не был способен ни на что другое.

Но мысли о чём-то интересном и загадочном высвобождали силы. Очень важное состояние, когда тебе именно «хочется». Вопрос в другом: стоит ли оно того и как вообще будет выглядеть этот поиск?

В таких размышлениях я и заснул глубоким сном до самого обеда следующего дня. После пробуждения снова взглянул на это таинственное чудо, высмеял свои ночные происки и странный настрой вольного сыщика, бросил блокнот обратно в полку стола.

Кажется, странные желания бесцельно путешествовать по городу подошли к концу, что я воспринимал как хороший сигнал улучшающегося состояния.

Вместе с тем, явно не давая себе однозначного отчёта, я время от времени начал появляться на той улице баров.

Интересно, есть ли такой психологический феномен, когда жертва возвращается на место преступления? Я считал себя жертвой того вечера, ведь началось всё здесь. Тот двор, где на меня наставили пистолет, был местом кульминации. И я точно не мог себе представить, что сам на волевых посмею явиться именно туда, на Мытную.

Я сидел на том месте, где сидел тогда с этой Анной. Вспомнил, где лежал этот блокнот. Затем посещал другие бары, вглядывался в лица, словно действительно хотел снова встретить ту особу.

Мои регулярные посещения такого разгульного места приводили к новым знакомствам. Часто одноразовым, странным, иногда комичным. Но всё это было даже к лучшему. Частичку уюта можно найти и здесь, да и, видимо, в любом месте. Регулярное посещение бара Валерьяна научило расслабляться и позволять себе вовлекаться в поток общения. Оно не обязано приводить к постоянной дружбе или к полезным контактам, но помогает почувствовать себя живым.

Я обнаружил, что молодёжь стала чаще употреблять разные вещества. В студенчестве мы частенько пускались во все тяжкие. Возможно, нашим наркотиком был адреналин, или, может, всё решало окружение.

Но теперь, стоило пообщаться с кем-то на более или менее дружеской ноте, тебя сразу спешили угостить – и далеко не пивом.

Наркотики я не любил, но однажды принял угощение, хотя до конца так и не понял, что это и какого стоит ждать эффекта. В итоге следующий час с лишним все цвета вокруг горели интенсивнее, голоса стали громче, музыка доводила до мурашек. Непонятно, правда, музыка начинала нравиться или просто какофония смешанных звуков сильнее действовала на мозги, вызывая стресс. Закончилось это долгой рвотой в туалете, голова стала ватной, и навалилось такое состояние безнадёжности и слабости, что, казалось, я больше в жизни не захочу испытывать что-либо.

Отвратительно.

– Тебе дали халтуру, – как-то объяснил мне один из одноразовых знакомых. Мы общались уже час так, словно были старыми знакомыми.

– Это всё в целом и есть халтура, – ответил я с отвращением.

– Почему?

– Ты серьёзно? – Я был просто в шоке. – А влияние на психику? Зависимость?

– Алкоголь типа не вызывает зависимость и на психику не действует? – он заржал очень неестественно и сильно, точно был под чем-то.

– То есть наркота у тебя вообще не вызывают никаких вопросов?

– Ты это о чём? Покажи хоть одного, кто от этого умер.

Я посмотрел на него ошеломлённо.

– Тебе сколько лет?

– Двадцать один.

– И ты ни разу не слышал, чтобы кто-то от этого умер?

– Ну, если ты говоришь о тяжёлых, то вообще да. А от лёгких тоже умирают?

На минуту я потерял дар речи. Пришлось сделать глубокий вдох, чтобы усмирить сильное раздражение.

– Бывают и похуже ситуации. Умереть несложно. Жить с последствиями – вот, что страшно! А последствия такие бывают… А ты половины того, что принимаешь, даже названий не знаешь, гарантирую!

– …

– Ты работаешь?

– Ага, экспедитором в пиццерии.

– Что делает экспедитор?

– Развозит продукцию. Логистика, короче.

– Образование есть?

– Учусь на историческом.

– После универа так и будешь экспедитором?

– Нет, конечно, там будет нормальная работа в фирме.

– И в какую фирму берут историков?

– Ой! – Он махнул рукой. – В какую хочешь! У меня большие планы. Я хочу своё дело.

– Например?

– Да какая разница! Идеи валяются, считай. Бери и делай.

– Ну давай на вскидку пару идей, раз они валяются.

Он поморщился, словно я спрашиваю у него домашнее задание, но пошмыгал носом, покрутил глазами и ответил:

– Например, реконструкция. Слышал?

– Слово знаю.

– Можно реконструкцией заниматься. Говорят, там много денег. Сейчас модно стало старое покупать. Современное, что с конвейера, всё бездушное. А вот старые вещи продавать – дорого.

– Что ты собрался реконструировать?

– Да что угодно.

Я не мог сдерживать улыбку.

– Ты сам будешь этим заниматься? Умеешь прям взять что-то и вернуть к жизни?

– Я нет, я руками не буду работать. На кой тогда учусь. У меня будут сотрудники.

– А ты чем будешь заниматься сам?

– Управлять ими.

– А на кой ты им тогда сдался? Думаешь, в этой сфере люди сидят и ждут, пока кто-нибудь придёт и начнёт ими управлять?

– А что нет-то?

В этом разговоре забавным было всё: серьёзное лицо собеседника, как бы там его ни звали, стеклянные глаза, которыми он долго не моргал, деловитый тон.

– Да я-то на вскидку сейчас сказал. Вот идея, мол, бери развивай, разбирай, пойми, как вести. Таких могу много придумать.

– Да, придумать несложно. В общем, тебе легко сейчас, потому что ты знаешь, что по любому для себя что-то найдёшь.

– Конечно! Поэтому пока расслабляюсь. Потом ворвусь в большой бизнес.

– Ты уверен, что у тебя всё получится, смотрю.

Он скривил лицо:

– Конечно! Покажи кого-нибудь, у кого не получилось.

– Ты и впрямь не видел таких: ни тех, кто от наркоты умер или страдал, ни тех, кто всё потерял из-за дела? Вокруг рай.

– Не-не, никакого рая. Вокруг как раз всё жёстко. Надо уметь вертеться, надо уметь делать дела, базарить, бороться. Этому и так научишься, жизнь по-другому тебе проходу не даст.

– Да, немного экспедитором ещё поработай, там всему научишься. Потом открой своё большое дело.

– Так и планирую, – горделиво сказал он, не уловив сарказма.

Пришла пора покинуть это весёлое местечко, полное амбициозных ребят со стеклянными глазами, и перебираться к Валерьяну, разбавить весь этот наркоманский летучий дух атмосферой с более взрослыми и умными людьми.

Стояла глубокая полночь. Двумя автобусами и пешком я перебрался в своё любимое место и оказался на знакомой улице. Здесь снова половина улицы была обесточена. Но местами горели одинокие фонари.

Я остановился чуть подальше от бара и света фонарей, чтобы немного побыть в темноте и в спокойствии.

Разговор с тем экспедитором не выходил из головы. Он не вызывал никаких негативных чувств, в конце концов ему было немного лет, и ему ещё предстояло столкнуться с неудобной правдой и неоднозначностью жизни, но об этом думать не мне.

Меня больше интересовало другое: он смог как-то огородиться от грядущих сложностей и проблем, придумав себе ясное и простое представление о том, как всё будет обстоять. Проведя параллель с собой, я увидел в этом нечто общее. Я выпал из жизни, когда перестал мыслить, как и он. Может, потому что долго шёл вслепую, напролом, не обращал внимания на то, что давно разуверился в том, что и как делаю, как живу и для чего работаю. Затем случился некий толчок, и ширма упала. Больше невозможно было не замечать тупика. Это конечная станция, но жизнь на этом не заканчивалась.

Я жив чисто физически, но идейно словно умер. Возможно, это и есть то самое распространённое «запутался» или «потерялся», которое происходит с людьми в кризисы. Плохо, когда что-то внутри ломается. Человек бывает физически мёртв, превратился в инвалида, но в нём горит желание жить и вершить грандиозное – это ли ни трагедия? Он хочет, но не может себе позволить. Или человек жив и совершенно здоров, но не видит, куда двигаться дальше по какой-либо причине – это ли не будет вызывать жуткие душевные страдания, заставлять ощущать себя кастрированным при всей физической полноценности? Однако такое состояние не редкость. С этим каждый день сталкиваются миллионы людей во всём мире, и каждый проходит свой путь, чтобы как-то выбраться из этой ямы или хотя бы смириться.

Я однозначно был уверен в одном: потеря смысла – это не катастрофа. Илья Ильич донёс это кратко и понятно. Он дал совет: занять себя чем-нибудь. Ушла одна любовь – так найди другую. Казалось, если уж я точно не стал на новый путь, то точно начал его нащупывать. Причины до конца ещё предстояло уяснить, решение пока только формировалось. Самое главное – не делать резких необдуманных поступков в такое непростое для меня время.

Прохладный осенний воздух бодрил. От выпитого не осталось и следа. Совершенная тишина и частичная темнота улицы вселили глубокое спокойствие. Я вспомнил те дни в парке с прудами.

Я бы простоял так ещё немного, но до ушей долетели странные кряхтения и возмущённые глухие выкрики. Их обрывисто выстреливали в пустоту короткими возмущёнными фразами. Я прислушался. Сначала было непонятно, с какой стороны раздаётся это всё. Постепенно удалось определить примерное направление. Я неспешно направился в сторону, где конфликтовали. Может, удастся вызвать полицию и предотвратить нечто плохое.

Чем ближе становились крики, тем больше тревога усиливалась. Пока мне не угрожала никакая опасность. Постоянное напоминание об этом успокаивало. Приближаясь к крикам, я начал чётче разбирать слова. Там звучали угрозы, мат и оскорбления. Ещё через небольшую дистанцию уже слышу отчётливо голоса двоих или троих взрослых мужчин и один голос – робкий, но до боли знакомый.

Ночь стояла ясная и лунная, при желании много чего можно было разглядеть. Когда я подошёл аккуратно с торца одной пятиэтажки и аккуратно выглянул из-за угла во двор, увидел силуэты четырёх мужчин. Двое стояли поодаль, один в угрожающей позе морально давил на другого, тыча в него чем-то – в темноте не разобрать чем.

Голос силуэта, который угрожал, был незнаком. А вот второй был очень знакомый, сильно напуганный, звучал скомкано, глуховато, словно он не мог нормально дышать. Никогда раньше не слышал, чтобы он вот так разговаривал.

– Он не смог прийти, – оправдывался Макс. – Мы искали.

– Пацан, ты на кого там вину сливаешь? Мы знать не знаем никакого Мохнача! Че ты его к делу шьёшь?

– У него был выход.

– Выход на что? На жижу?

– Да.

– Тогда, может, нам с ним дело иметь? Ты сказал, у тебя выход на жижу есть. Где жижа? Ты стрелки переводишь, тупой дебил! Мне что ли тебя учить, как за базар отвечать? Ты за дело отвечаешь! Так доводи до ума!

– Не перевожу я ни на кого. Просто объясняю, как всё был…

– Ещё раз, полудурок! – этот озлобленный выходил из себя. – Мне не надо ни объяснять, ни вводить в свои дела! Если должен что-то сделать – идёшь и делаешь. Украсть при этом, убить кого-то придётся – мне плевать. Может, попадёшься, может, повяжут тебя менты – мне тоже без разницы! Нужно исполнять, раз взялся! Я тебе не папочка таким вещам учить. Валерьян тебя совсем забросил.

– Валерьян мне и не отец в целом.

– Да плевать мне на него и на твоего дохлого отца! Жижу нужно достать – это раз! Второе: ты помнишь, что Козырю обещал?

– Да, помню.

– Озвучивать не буду. Здесь ты ещё сроки не просрал. Утюг тебе, вроде как, подготовиться время давал.

– С этим разберусь тоже.

– С жижой разберись! Того чахлика грохнуть – не велика проблема. У тебя просто кишка тонка. Тот даже сопротивляться не будет!

В этот момент справа мне по лицу прилетело тяжёлым тупым предметом. Я свалился на землю и успел получить ещё один меткий удар уже по челюсти и носу.

– Здесь вольный слушатель!

В считанные секунды ко мне подбежало ещё два силуэта. Бранясь и удивляясь, они схватили за что пришлось: кто за волосы, кто за ноги, кто взялся за пояс штанов сзади, поволокли во двор и бросили на траву.

– Стоял, смотрел, – объяснил кто-то из них.

– Никуда не звонил? Не записывал ничего?

– Не, я за ним с самого начала следил, как он сюда подошёл. Просто стоял и слушал.

– Ты че за гость? – вопрос был задан мне.

Это был терзатель Макса.

– Я просто мимо проходил, – оправдывался я.

Перед глазами мелькала мириада блестящих форм. Голова гудела от удара.

– И решил просто зависнуть? Ты его знаешь?

К нам подошёл ещё один силуэт.

– Да, кажется. Он часто в баре у дяди бывает, – выдал меня Макс.

– Местный?

– Без понятия. Просто однажды повадился здесь зависать – и всё. Просто приходит, пиво пьёт.

– Подозрительный?

– Не знаю. Обычный.

– Так, если обычный, значит, подозрительный! Они все обычные. Недавно одного убрали. Гадёныш, информацию собирал. Но ничего не успел. Зовут вас как, уважаемый?

Вопрос прозвучал уже в мой адрес.

– Александр, – ответил за меня Макс.

– Я у тебя что ли спросил?! Как зовут?

– Александр, – ответил уже я.

– Фамилия какая?

– Мартынов.

– Не знаю таких. Документы доставай.

– У меня нет с собой.

Мне начали светить в лицо фонариком, грубо крутили туда-сюда голову, держа за волосы.

– Видел я тебя здесь. Знакомая рожа. На кого работаешь?

– Он манагер какой-то, – ответил за меня Макс. – Слушай, он просто ходит сюда зависать. Нравится, видимо. Дел на улице не имеет.

– А мне почём знать! Стоял вон, уши развесил.

– Да я случайно забрёл, – пыхтя, говорил я. Один из них продолжал держать меня за волосы. – Вы громко кричали, я подумал, просто кто-то в беду попал. Вот и всё.

– Вот и всё, – повторил мой дознаватель. – Мне сейчас допрос устраивать охоты нет. Времени тоже. Так, барбос, под твою ответственность. Не дай чёрт этот где-то ещё всплывёт, ты ответишь, усек?

– Да, усек.

– Тобой потом займёмся, – обратился он ко мне.

Они ещё переговорили коротко о чём-то. Я их уже не слушал.

Макс, этот придурок, занимался какими-то мутными делами с бандитами. Мне вообще было наплевать на него и его проблемы. Я лишь сокрушался от того, что сам себя снова загнал в историю.

Резко стало тихо. Бандиты исчезли, остался только Макс.

– Ты зачем подслушивал? – спросил он.

– Да я не подслушивал, мне показалось, ты в беде, – отвечал я злобно, поднимаясь и отряхиваясь. – Мне нет дела до ваших муток!

– Что успел услышать?

– Про жижу что-то.

– Это всё?

– Какие-то обрывки, крики. Имя какого-то типа. Прозвище.

Макс задавал свои вопросы спокойно. В голосе не было привычной напускной дерзости. В конце концов на него самого давили, и неизвестно как долго.

– Мне из-за тебя ещё проблем не хватало, – сказал Макс.

– Почему это из-за меня у тебя должны быть проблемы?

– Ты не слышал? Если ещё где вот так появишься, с меня спросят!

– Можешь не беспокоиться, – я смог выдохнуть последнюю нервную дрожь и более или менее успокоился, хотя тело ещё немного потряхивало, да и голова и лицо болели от ударов. – Я точно просто манагер из ниоткуда. Думаю, проблемы у тебя и так имеются.

– Я работаю, всё остальное никого не касается, понял? Дяде хоть слово скажешь...

– Да пошёл ты, Макс! – я решил не сдерживать злость. От Макса не исходило угрозы. – Ещё ты мне тут будешь угрожать! Сам разгребай свои проблемы. Твой дядя, при всём уважении, тоже, я так понимаю, матёрых дел делец. Ваша семья – ваши дела.

Не уверен, что он слушал меня внимательно, если вообще слушал. Макс стоял, курил и смотрел куда-то в темноту. Затем он резко зашагал прочь, больше ничего не сказав.

Я ещё долго сидел на скамейке, переводя дух и пытаясь до конца успокоиться. Обдумывая всё, что со мной здесь только что произошло, я поражался тому, какие странности преследуют меня в последнее время.

Глава 6

Правое ухо покраснело от удара и постоянно ныло. Не дотронуться. Лицо постепенно покрылось припухлостью, затем обрело синеватый оттенок от ушиба. Хотя для такого удара, казалось, след должен был остаться посерьёзней.

История с Максом была, хоть и опасной, но гораздо интересней, чем моё скромное в ней участие. Этот пацан, а никак иначе его не назовёшь, видимо, встрял по самое горло, если не глубже. Мы несколько раз всем баром становились свидетелями сложностей, которые периодически обострялись между ним и Валерьяном. Максу было где-то около двадцати пяти. Взрослый человек, но проблемный. Валерьян заменял ему отца и вообще всю родню, которой у того не осталось. Дядю же он всерьёз не воспринимал, или, может, боролся с его около отцовской запоздалой заботой. Но Валерьян видел признаки, что пацан скатывается. Теперь было понятно, почему.

Вот что я уловил из разговора той ночью: Макс должен достать какую-то жижу; некий Мохнач должен был ему с этим помочь; Макс должен был кого-то убрать. Последнее не оставляло меня равнодушным. Этот пацан с фальшивой личиной авторитета должен был кого-то убить, но пока не решался. Нельзя было оставлять это на самотек. Раз я стал невольным свидетелем окружающих его проблем, нужно было с этим что-то сделать.

Далее я открыл тетрадь, в которой собирался вести дневник, и записал туда следующее:

Жижа

Мохнач

Макс. Убрать человека

Вот ведь ты встрял, старомодный ты панк или кем ты там прикидываешься! Нужно аккуратно донести это до Валерьяна, чтобы тот уже вмешался по-настоящему, а не устраивал скандалы в стиле недовольного папаши да ещё и на публику.

Я добавил в тетрадь следующее:

Страшно. Мне страшно видеть всё, что творится вокруг. Мне больно видеть такие проблемы. Я не хочу допустить такого греха. Макс мне никто, но нельзя такое допускать. Мне страшно. Я не хочу попасть в такие же проблемы.

Руки задрожали при письме. Я вспомнил происшествие того вечера и окунулся в тот страх и ту дрожь.

Те люди разглядывали моё скрюченное от боли лицо под светом фонаря. Оставалось надеяться, что меня плохо запомнят. Но Макс, этот задиристый щенок, решился на опасные дела, которые были ему не по силам. Он с дрожащим голосом переводил стрелки на какого-то Мохнача. Может ли он втянуть и меня?

Надо перестать появляться в том баре, неприметном и без названия. Туда ходили только свои, проверенные люди, а всем новеньким первое время все были не рады, пока не привыкали. Если он не для всех, то понятно, какие там могут быть «свои».

Я собирался убрать в полку стола свою тетрадь и увидел на самом верху чёрный блокнот. Сейчас мы с его владельцем стали немного похожи. Он ведь такой же простой человек, как и я, со своими проблемами. Параллельно живёт своей жизнью и так же оставляет заметки. Но он погружён в какие-то более серьёзные вещи. Да и состояние его психики оставляет желать лучшего, если, конечно, я верно понял затею со всеми этими странными душевными откровениями.

Я пролистал ещё какое-то время свою находку и лёг спать.

Мудрое утро на следующий день одобрило следующие шаги: явиться в последний раз к Валерьяну, коротко и лаконично донести нарастающие проблемы его племянника и исчезнуть; более там не появляться.

Как началась осень, погода каждый день радовала солнцем и теплом. Но почему именно сегодня она стала такой пасмурной? Это не добавляло бодрости, но мне нужно было сделать всё как можно раньше и исчезнуть.

Сердце колотилось, сводило живот от напряжения, когда я подходил к бару вечером. Я постоял снаружи и выкурил подряд несколько сигарет, чтобы немного расслабиться и представить себе наш разговор.

Но стоило мне оказаться внутри, как мир вокруг рухнул.

За барной стойкой сидел модный незнакомец, который однажды докапывался до меня. Его окружало несколько крупных ребят. Макс сидел в пол-оборота на стуле рядом с Козырем, а за стойкой стоял Валерьян с очень напряжённым и озлобленным лицом. Он продырявил меня взглядом. Макс неуверенно покосился в мою сторону. А весёлый Козырь, одетый, как и в прошлый раз, повернулся ко мне и заулыбался как старому знакомому.

– А вот и Александр, – весело сказал он. Но в его голосе всё равно ощущалась угроза и нотки предвкушения и интриги. – Хорошо, когда гора сама идёт к Магомеду!

В баре больше никого не было. Козырь жестом руки позвал присоединиться к ним.

– Мне тут донесли, что ты уж много наслушался того, чего не следовало, дружок, – сказал он и снова по-приятельски положил руку мне на плечо. – Валерыч, я буду говорить прямо, потому что от Александра в целом прятаться смысла нет. Он, считай, свой. – Козырь заржал, но очень холодно и пугающе.

– Это просто посетитель, – ответил Валерьян. – Зачем тебе приплетать ещё кого-то с улицы?

– А мы не знаем, откуда он, понимаешь? Сашка, родной, часто на тебя натыкаемся. Всё-таки, может, расскажешь, что ты за явление такое?

Тело сковало сплошным спазмом. Казалось, я не смогу произнести ни слова. При этом присутствующие молчали в ожидании. Я таял на глазах, стал ощущать себя загнанным щенком.

– А о чём речь? – смог лишь выдавить я не без дрожи в голосе.

Козырь снова смерил меня пронизывающим острым взглядом и сказал:

– Ну, опять что ли? Мы это уже проходили, родной!

Снова этот «родной», и снова всё скрутило внутри.

– Я не понимаю опять-таки, – упрямо продолжал я. – Я –просто посетитель.

– Просто посетители просто так сидят и пьют пиво. Ты для простого посетителя слишком часто мелькаешь в периметре.

Я не совсем понимал, о чём он. Лишь один раз не посчастливилось стать свидетелем их внутренних разборок.

– Ребята шумели на улице громко. Я просто думал, кому-то плохо. Там любой бы мог подойти и увидеть, что происходит. А так я в бар шёл.

– Ну да, но решил подкрасться через тёмные дворы. Потом стоял неизвестно сколько и слушал базар, который совсем не для твоих ушей.

– Ну так оказалось, что там был базар. И да, признаю, тот базар точно был не для моих ушей.

Валерьян смотрел ничего не выражающим лицом. Этот его тёмный глаз выглядел мертвым.

– Хорошо, что ты это признаёшь. Но это ничего не меняет. Откуда ты взялся такой? Мне что, из тебя это силой вытаскивать, что ли? Не води меня вокруг да около. Я обычно так долго не церемонюсь.

– Д-да пос-слушайте. – Я решил: чёрт с ним, не буду скрывать дрожь в голосе, здесь не перед кем выделываться. – Я работаю в одной фирме, она занимается продажей разного инженерного об-борудования для д-добычи и переработки сырья. Как-то я просто гулял, был не в д-духе, оказался случайно в этом районе. Тогда темно б-было. Я ш-шёл, потерялся, увидел этот б-бар. Здесь свет горел, люди были. Я решил зайти и остался. Мне здесь понравилось. Было очень уютно. И я начал временами сюда з-за-захаживать...

Я замолчал и ждал чего-нибудь в ответ. Было очень страшно, и, казалось, меня готовят к линчеванию, а разговор этот просто для прелюдии. Принимая всю ситуацию и договаривая последние слова, мне казалось, дрожь в голосе постепенно сменяется похныкиванием.

– Ты ещё парня до слёз доведи, – сказал Валерьян. – Он, видишь, трясётся. Ты в чём именно его подозреваешь?

– А времена у нас тут такие выдались, что приходится во всех сомневаться, Валерьян! – голос Козыря сменился внезапно на грохот. – Я двоих крысёнышей недавно придушил, вокруг нас копают и подкрадываются. А сейчас откуда ни возьмись появляется светлый парень Александр.

– Он что, шпион, хочешь сказать? Как его могли в шпионы-то взять, посмотри на него.

– А вот таких как раз и берут. У меня правило: если ничего не предвещает, значит, что-то предвещает! Совсем ты хлюпик, Санёк. Но очень уж удобный ты хлюпик. Мимо тебя пройти хочется и не заметить, понимаешь, о чём я?

– Н-не совсем...

– Под дурачка косит профессионально, – засмеялся Козырь и обратился к Валерьяну: – Мне надо, чтобы он здесь появлялся постоянно и был виден. Исчезнешь, – обратился он ко мне, – горя хапнешь. Найти –легко найдём. Валерыч, проследи.

– Я на тебя не работаю. Ты уже много себе позволил, когда сюда явился с охраной!

– А я уже заходил один, хотел поздороваться. Тебя тут не было.

Валерьян был очень удивлён.

– Тебе твой племянник ничего не рассказал? Они тут сидели с этим «ни при чём» парнем. И ещё тот учитель-бедолага сидел. Тоже, кстати, выгораживал его, помогал на вопросы отвечать.

Валерьян смотрел мёртвым злым взглядом на Макса. Тот сидел, осунувшись как провинившийся мальчишка, и смотрел в одну точку перед собой.

– И чего тебе здесь надо было? – спросил Валерьян, продолжая смотреть на племянника.

– Вообще с барбосом за дело перетереть.

На слове «барбос» Валерьян с отвращением посмотрел на Козыря. Тот не упустил мимику владельца бара и шире заулыбался.

– Так, он мне должен остался с одним вопросом, вот я и пришёл. Думал, может, тебя здесь встречу, поздороваюсь. А ты, оказывается, птица сугубо ночная.

– Откуда у тебя вдруг такие яйца появились? – спросил Валерьян уже с угрозой в голосе.

– Они всегда были, мне их придерживали. Но времена меняются, люди меняются, крыша, – Козырь произнёс последнее слово с особым ударением и добавил, – меняется. Ничего не стоит на месте.

Валерьян молчал.

– Короче, – подытожил Козырь, – с чем я пришёл –ты понял. Уйду я вот с чем: твой пацан мне должен. А этот «ни при чём» парень со славным именем Александр сильно засветился. Надо, чтобы он был под рукой, пока не придумаем, как быть. Надо кое-что проверить. Мы дела сейчас ведём очень серьёзные. Раньше, что было, – детский лепет. Так что мы очень осторожны.

Козырь посмотрел на меня очень серьёзно и добавил:

– Будешь как щенок здесь по команде, понял? Исчезнешь – считай, сам себя погубил. Это первый и последний раз, что я так разжевал. Базарить больше не буду. Я тебе не терпеливая училка, и опекунов у тебя здесь нет. В следующий раз приведи себя в порядок, чтобы не мямлил тут мне, как пацанёнок, если какие-то вопросы возникнут. Сам будешь за себя отвечать, если не словами, то делом заставлю.

Я окончательно обмяк и ощутил жуткую усталость. Удалось лишь кивнуть и наблюдать, как неприятные гости молча встают и медленно покидают бар.

После их ухода мне стало немного легче. Напряжение закончилось, но ощущение беззащитности и страха от грядущих проблем прочно засели внутри. Я не знал, как быть со всем этим. И вряд ли хоть кто-то здесь собирался и мог мне помочь.

Валерьян больше не сказал мне ни слова. Он вообще начал посматривать на меня подозрительно. Но точно, для кого он не придержал слов, так это для племянника. Он разорался на славу, припомнив на эмоциях, как Макса бросили собственные пьяница-отец и наркоманка-мать, что он в своё время бегал и подчищал за Максом его дерьмо, которое тот неосторожно разбрасывал везде, где это возможно.

Мне совершенно стало наплевать на их семейную трагедию. Именно в этот момент я осознал, что у меня вообще нет никого. Я не припас никаких связей, никакого тревожного чемоданчика на случай таких вот проблем. Да и какой можно припасти чемоданчик для такого! Надо просто взять билеты и исчезнуть поглубже внутрь страны и затеряться в сибирских лесах!

Я оставил эту семейную сцену. Пусть ковыряются в своих помоях: что этот придурок в дерзком прикиде, что этот линчеватель в отставке. И с Валерьяном теперь всё стало ясно. Они все из одной братии, ведут какие-то незаконные дела. Убить человека для них раз плюнуть. Чем там в прошлом занимался Валерьян? Да тем же, чем сейчас занимаются эти мерзавцы, на которых теперь работает Макс. Возможно, Валерьян пытался последнего огородить от плохого пути, но как это можно сделать, если ты сам не пример пушистого образца? Все эти ветераны улиц в отставке у меня не вызывали никакого сочувствия и желания их понять. Даже если после жуткого прошлого ты решил обрести мораль, поняв что-то для себя, вряд ли это что-то сильно меняет. Сам Валерьян сколько судеб погубил, интересно? Пошёл он к чёрту с этим своим уютным баром.

Когда я выходил на улицу, он, кажется, что-то говорил мне вслед. Плевать. Пусть протирает свои бокалы и наливает напитки своим трём калекам-посетителям.

Сердце стучало так, казалось, сейчас перегреется и вовсе начнёт гореть. Голова отяжелела от напряжения и закружилась. Я попытался убраться как можно дальше с этой вонючей улицы. В какой-то момент у меня начали отказывать ноги, и я свалился на первую попавшуюся скамейку в каких-то дворах с пятиэтажками. Руки дрожали так, что я не мог достать телефон из кармана. Правда, я не понимал, что собираюсь делать с телефоном. Первое, что приходило в голову в таком паническом состоянии, – позвонить кому-нибудь, прокричать весь свой страх и попросить о помощи. Но кому? В службу спасения? Сказать, что бандиты меня взяли на прицел? Я начал задыхаться, сильнейшие вибрации поползли по спине, по затылку, добрались до темени и тонкими, похожими на электрический заряд, волнами вонзились в глаза. Мыча, я панически дышал, словно меня волокут на казнь. Так продолжалось какое-то время.

После я сидел обмякший, замученный и лишённый всех возможных чувств. Смотрел перед собой, ощущая, как мир вокруг проседает под собственной тяжестью. Или это я потерял основу? Нет! Я никогда не имел никакой основы. Теперь перед лицом страшных обстоятельств это было очевидно. Такое глубокое чувство безнадёжности накрыло меня с головой, словно я космонавт, которого случайно отбросило от космической станции, и несёт в неизведанную тёмную даль, где не обо что опереться.

Спустя какие-то мгновения я уже лежу в своей кровати и пускаю бездушные слёзы на подушку, не издавая ни звука. Просто лежу, уставившись в никуда, и позволяю жидкости из глаз вытекать и вытекать.

В какой-то момент и слёзы закончились, и я остался лежать трупом.

Скоро начнется рассвет. Потеряв все силы на приступ, на страх, на ощущение безнадёжности и на глухонемой плач с потоком слёз, я начинал ощущать странное чувство смирения. Но это смирение не дало утешения, как бывает обычно. Я смирился с чем-то очень плохим для себя, но так и остался в ужасе.

В следующие несколько дней я куска в рот взять не мог. Пялился в потолок и пытался как-то расшевелить мысли, чтобы прийти хоть к чему-то. Но организму было всё равно. Кажется, он сдался. Ему плевать на мои терзания. В теле оставалось жить только сознание. Но одно мысленное желание ничего не решало. Тело обмякло настолько, что я не замечал, как всё время засыпаю на короткое время и снова просыпаюсь.

Меня периодически будил острый позыв в туалет, но я не находил сил подняться. Снова глубокая космическая темнота. Снова просыпаюсь и ощущаю, что обмочился на кровати. Снова плюю на всё это и засыпаю.

Очередной серый день, который надо как-то пережить, чтобы посмотреть, что будет дальше. Квартира уже вовсю воняет мочой, но я привык и уже почти не замечаю вони. В холодильнике обнаружилась давно забытая полупустая бутылка джина. Я бродил по квартирке с ней в руке в одних трусах, которые даже не сменил.

Джин пился довольно легко. Но после очередного глотка меня вывернуло на пол под окном. Я остался лежать рядом с лужей, пытаясь выдавить из себя хоть что-то. Очень хотелось заплакать. Я силой выпрашивал у себя слёзы и нытьё, но пусто. Пришлось довольствоваться безэмоциональным пустым плачем с сухими слезами.

Раздался громкий звонок телефона. Кажется, я слышал этот звон ещё во сне, но не хотел просыпаться. Сознание с трудом поддалось. Громкий звук царапал слух словно осколки стекла.

– Сука!

Еле удалось встать на ноги. Мобильник лежал на столе и вопил что есть мочи.

– Алё!

На том конце кто-то хотел начать разговор, но резко замолк.

– Да! Алё!

– Саш, чего вопишь? – это был голос Павла, моего коллеги.

– А кто это? Ты, Паш? – я посмотрел на экран телефона, там светилось «Павел Работа».

– Да. Ты как вообще? Ты просто исчез. С тобой всё в порядке?

– Да, всё отлично.

– У тебя голос ненормальный. Тебе нужна помощь?

Чем это, интересно, Паша мог мне помочь? Скользкий офисный урод.

– У меня всё нормально. Но можно у тебя попросить об одной услуге? Я тут приболел. Очень паршиво себя чувствую.

– Симптомы какие?

Мочусь в постель, блюю на пол, трясусь как психически больной, хочу заплакать, но не могу.

– Мне плохо. Кажется, отравился. Вообще нет сил, ни из дома выбраться, ничего вообще. Помнишь, ты говорил, что пьёшь какие-то таблетки от стресса? Тебе выписывал там невролог что ли...

– Да, но это не помогает при отравлении. Не хочешь сказать, что на самом деле происходит?

– Хотел бы, но дело сложное. У меня отравление, если коротко. И мне нужны таблетки для нервной системы.

На том конце стало тихо. Я уже хотел сбросить вызов и кинуть телефон в стену, но Павел успел сказать:

– Я буду в течение часа.

Я смерил взглядом весь этот смердящий ужас в своей и без того унылой квартирке. Нужно было прибраться. С сильнейшим головокружением я заставил себя немного перекусить.

Затем быстро протёр блевотину. Сменил постельное бельё на свежее и старое сразу бросил в стиральную машинку. Когда я снимал с матраса простынь, удивился, что матрас был в упаковочном пакете. Уже и забыл, что некогда решил просто не убирать упаковку матраса, чтобы он не впитывал пот и не пахнул. Вот здесь, конечно, повезло, твою мать!

Открыл окна, чтобы проветрить квартиру, и пошёл в душ.

Горячая вода накрыла успокоением. Хотелось так и замереть в одной позе, уткнувшись головой в стену под струёй.

Павел действительно объявился где-то спустя час. Я уже был в халате и встретил его с натянутой фальшивой улыбкой. Он уставился на меня, как на нечто не из этой вселенной.

– Ты выглядишь невероятно отвратительно, – признался он. – Тебе плохо?

– Не знаю, Паша. – Я впустил его внутрь и попросил не разуваться, но он всё равно снял обувь и прошёл на кухню за мной.

– Зачем тебе успокоительные?

– Я не совсем уж отравился. Хотя ощущения, будто съел что-то не то.

– Неужели. Почему здесь так ужасно воняет?

– Не спрашивай. Не хотелось бы мне, чтобы ты в первый раз застал меня в моей берлоге вот в таком состоянии, но... Прости, пожалуйста, короче.

Он положил на стол две упаковки таблеток.

– Это хлордиазепоксид, – объяснил он.

– Хорошо успокаивает?

– Ну как сказать, это транквилизатор. Довольно сильный.

– Не знал, что ты принимал такое.

– Они не мои. Жене прописывали. Её после родов нервный срыв настиг. Она что только ни принимала. У тебя тоже срыв какой-то?

– Я не знаю, как это называется. Но на днях мне было слишком плохо. И, думаю, это связано с нервной системой.

– К врачу пойдёшь?

– Обязательно, – соврал я.

– Ты поэтому исчез?

– Да. Мне нужен отдых. Батарейка села. В какой-то момент мне стало совсем плохо. Работать не могу.

– Накопилось. Бывает. Пей строго по инструкции. И в ближайшее время, как полегчает, иди к врачу.

– Они по рецепту? – я кивнул в сторону таблеток.

– Да, конечно. Это не настойка валерьянки. Хотя её тоже можешь пропить, или ещё какой-нибудь сбор, или сироп на травах.

– Мне вряд ли они помогут, но спасибо за совет. Прости, что пришлось тебя дернуть. Я ни за что бы не стал, если бы у меня был сейчас кто-то...

– Не понял, у тебя никого нет?

– В городе никого нет.

– А. В общем, не извиняйся. Звони в случае чего.

Не знаю, он искренне переживал за меня или просто метнул рядовую фразу про помощь. Но какой бы ни была его готовность помочь, мне стало гораздо легче. Павел не стал задерживаться, ещё раз смерил взглядом всё вокруг и сказал, что ему нужно спешить. Он как будто удивился такой маленькой и невзрачной квартирке. Видимо, такой работяга, как я, должен жить в элитной многокомнатной квартире. Но вот тебе правда – простая однокомнатная без особых изысков в ремонте.

Он удалился.

Короткий разговор с Пашей меня немного оживил. Он странно разглядывал моё лицо и подозрительно понимающе изучал глаза, как будто уже сталкивался с подобным, например в случае с женой. Он не задал никаких лишних вопросов, понимающе, хоть и настороженно, кивал и поспешно удалился. Провожая его, я еле сдержался, чтобы не расколоться и не выдать ему свои проблемы. Сейчас все почему-то выглядело уже немного иначе. Вмешивать коллегу во всю эту жуть было бы кощунством.

Пришлось снова заставить себя что-нибудь поесть, чтобы принять таблетку. Пока одна штука в день, утром. Через силу я проглотил пару бутербродов и овощной салат. Лёгкое облегчение зажглось небольшим огоньком где-то в глубине грудной клетки. Совсем немного. Сил всё ещё не хватало. Снова потянуло в сон.