Czytaj książkę: «Предательски чистое небо»

В последнее время я одинаково сильно боялся за свою жизнь как во сне, так и наяву. Когда в газетах и по радио самым частым словом является «война», любой скажет, что такой страх нормален. Вряд ли мои ощущения опровергнут данную теорию, но это слово больше не оставляло во мне горечи и даже казалось обыденным и чем-то приевшимся, вроде давно ороговевших мозолей на ладошках рабочего.

Сам я был одним из таких фабричных рабочих и каждое утро отправлялся на окраину города в надежде получить плату хотя бы за позапрошлый месяц, а заодно и поработать. Двенадцатичасовая смена подразумевала не только изнуряющий труд на благо Империи, но и порцию печеной картошки на обед.

То утро не было исключением, разве что проснулся я от оглушительного воя сирены. Сотня побитых собак или даже тысяча в одночасье овдовевших женщин не смогли бы создать такого пронзительного диссонанса. Вскочив, я по привычке ткнул кнопку радиоприемника. Вместо ожидаемого урчания, оттуда полились обрывчатые фразы, призывающие жителей как можно скорее отправляться в бомбоубежища. К счастью, ближайшее укрытие находилось всего в паре километров от моего дома.

Казалось бы, обычная ситуация. Сирена сотрясала воздух по несколько раз на дню, скулила по ночам, пугала молчанием передатчиков и утробным гулом двигателей В-29, но в этот раз я долго топтался у порога, силясь понять что именно происходит не так. Стеганый жилет поверх мятой рубашки, широкие штаны и пара сандалий на ногах – я успел одеться в недолгом переходе от кровати до двери или же так и спал? Улыбнувшись собственной забывчивости, я толкнул дверь и вышел на ослепительно сияющую улицу. Небо чистое, ни единого облачка, румяный кругляшок солнца медленно выползает из-за черепичных крыш соседских домов. Безупречно прекрасное утро! Словно соглашаясь со мной, воздушная тревога умолкла. Возвращаться домой я не стал, лучше уж сразу пойти на работу. Желудок урчит, а за опоздание легко остаться голодным на весь остаток дня.

На удивление, улица была пуста. Да, конечно, это по первости при любом писке сигнала тревоги все поголовно выскакивали на свет божий и неслись к складам совершенно неуправляемым живым потоком. Постепенно это вошло в привычку и только то. Вялая колонна или хотя бы ряд редких прохожих обеспечен. Вопреки здравому смыслу и моим ожиданиям улица была пуста! Я так разнервничался, что на лбу проступил пот, а воздух показался до удушения жарким и едва протискивался в раскаленную носоглотку. Голова кружилась, я неуверенно шагнул с лестницы и тут же потерял равновесие. Лицо опустилось в горячий песок, больше напоминавший муравейник. Остального тела я не чувствовал, только то, как маленькие острые песчинки чертят на моих щеках дьявольские узоры, жгут, вгрызаются в лоб, заползают в глаза, заполняют собой рот, нос и все мое существо. Осознание того, что я просто упал, не слишком сильно, да и не с особо высокого расстояния, никак не приходило, словно мое изувеченное лицо и песок – все, что осталось на этой проклятой земле. Рука помощи появилась в этой новой вселенной чуть ли не через целую вечность, но зато как упрямо она сначала тормошила мое вновь обретенное плечо, а затем мертвой хваткой вцепилась в затылок.

– Помохите, – пережевывая песок, пролепетал я. Спасительная рука с громким пыхтением перевернула меня на бок, я глубоко вдохнул, поперхнулся и с диким кашлем выплюнул целый ком побуревшей земли. – Спасибо, – наконец отдышавшись и протерев глаза непослушными пальцами, я приподнял голову и уставился на своего благодетеля. Это была чуть полноватая женщина, бледная, как диск луны, с тонкими розовыми губами и прямым носом. Голову покрывал белый платок, в тон платью, достающему до самых щиколоток.

– Сейчас всякое случается, – снисходительно улыбнувшись, она протянула мне руку. Ухватившись что было сил, я подтянулся и встал. В ладошках осталось что-то похожее на луковую шелуху, коричневое и сморщенное, наверное подцепил какой-то мусор с земли. Время поджимало, я слишком торопился, чтобы и дальше обмениваться любезностями, к тому же сильно жгло горло, не то от внезапно разгорячившегося воздуха, не то от съеденного песка, но просто развернуться и уйти не позволяло воспитание.

– Это мой дом, – объяснился я, показывая за спину. – Не хотите войти?

– Зачем? – удивилась женщина.

– Выпьем чая, – смущенно пожав плечами, я уже было повернулся к крыльцу, как глаза ее удивленно расширились, из-под век засочились слезы, сначала прозрачные, как горный хрусталь, а затем рубиново-красные. – Не расстраивайтесь так, не хотите – не будем, – испуганно залепетал я, пытаясь отыскать в карманах платок. Тем временем ее глаза расширились настолько, что выпали из орбит и теперь словно шарики раскачивались на сплетениях нервных волокон. Сердце пропустило удар, в эту секунду я забыл и одновременно вспомнил обо всем на свете, а заодно и о том, как быстро передвигать ногами, потому несколько секунд простоял как вкопанный и только потом припустил по улице точно пятнистый олень в разгар охоты.

– Ничего не пей! – раздалось мне вслед.

– Очень уж надо! – ответствовал я на бегу, просто для того, чтобы не сойти с ума.

Достигнув края улицы, упирающейся в береговую линию реки Ота, я наконец остановился перевести дух и, конечно же, обернуться. Улица, как и прежде, оказалась пуста, но с такого ракурса напоминала выставочный зал. Неровные фасады домиков, выкрашенные белой краской, тут и там зияли темными пятнами. В голове пронеслась шальная мысль о том, что это тени исчезнувших людей – очень уж сильно походили на силуэты бегущих мужчин, женщин и детей. Бежали, конечно же, не все: кто-то сидел на крыльце и раскуривал трубку, кто-то стоял, запрокинув голову, и мечтательно смотрел в чистое небо. Я так увлекся, подбирая контурам гипотетически запечатлевшихся в них людей, что не заметил, как тени начали подрагивать, а затем и шевелиться. Они сползали со стен, ломались на каменных ступеньках, стекали в неровные черные лужицы, а потом – бум! – вспорхнули огромным облаком пепла, отрезавшим солнечный свет от всего мира. Зачарованный работами неизвестного художника, вместе с хлопком я будто вынырнул из-под толщи воды, раззявил рот и хрипло вдохнул. Пепел возле лица зароился, как и песок до этого, впился в кожу тысячами маленьких игл. Отрывистое дыхание вот-вот должно было оборваться и унести меня в пучину темноты, превратить в смазанную тень самого себя, однако что-то больно стукнуло меня по спине. Хруст позвоночника звонким эхом отдался в голове.

Я лежал на мосту, уткнувшись лицом в перильную решетку. Внизу зеленела широкая лента реки. На ум пришли услышанные когда-то строки:

Течет, покуда не иссякнет

С жизнью вместе,

Слез река,

И на волнах ее даже зимой

Не замерзает пена.

Только вот в воздухе плыло жаркое марево августа, а на поверхности воды качались раздутые туши рыб и человеческие тела. Течение уносило одних под мост, а других прибивало к песчаным берегам. От ужаса свело скулы. Вцепившись в перила онемевшими руками, я поднялся и с трудом перевел взгляд на асфальт, располосованный тенями. В какой-то момент мне показалось, что и они начинают двигаться. Тело рефлекторно шарахнулось в сторону, но в голове в такт пульсу стучало «Беги, беги!». Ноги послушно рванули с места, достигли парапета, спружинили и выбросили нерадивого хозяина за борт всего привычного и настоящего. А было ли оно? Падал я так медленно, что успел перестать бояться и почти расслабился, расправив руки на манер планирующей чайки. Над головой раскричались журавли. Кажется, просили взлететь. Я врезался в воду с громким, оглушающим всплеском и сквозь брызги смог разглядеть стайку белых бумажных журавликов. «Поздно» – наперебой курлыкали они, а потом вспыхнули мареновым пламенем, один за другим.Течение подхватило меня и гордо потащило вперед, как какую-нибудь веточку. Все казалось нереальным, ненастоящим, однако горячая вода, обжигающий воздух, запах крови, ила и гнили твердили мне об обратном.

Впереди показалась излучина. Здесь река сбавляла свой бег, видимо, чтобы изрыгнуть лишний мусор. Черные распухшие тела вышвыривало к берегу. Издалека это дикое зрелище больше походило на спину задремавшего на мели кашалота.

Паника подступала медленно, учитывая что последние несколько минут я только и делал, что пытался удержать голову над поверхностью.Когда пришло осознание, что и меня сейчас со всей дури забросит в это скользкое месиво, я изо всех сил забарахтался в трескучих волнах, тщетно пробуя противостоять стихии. Река же, как игривая девица, то подпускала к берегу, позволяя надеяться на спасение, то отбрасывала, да так сильно, что я раза три терял понимание где верх и где низ. В конце концов я зажмурился и не слишком мудро сдался на волю рока. Сейчас меня размозжит о камни, накроет горой изувеченных тел и я захлебнусь, умру, окончательно и бесповоротно.

Грудь сдавило тонким обручем безысходности, но буквально через мгновение я понял, что обруч слишком материален. Толстая плетеная веревка врезалась в руки, прижав их по швам. Неужели рыбацкие сети? С одной стороны, такая смерть кажется более достойной, но с другой – вдруг это спасение? Вторя моим мыслям, с берега донесся крик "Хватайся!". Кое-как освободив руки, я вцепился в канат и принялся вновь бороться с течением. По другую его сторону вместе со мной боролись еще трое. Ладошки кровоточили, но боли я не чувствовал, только какой-то нездоровый азарт, где на кону стоит собственная жизнь.

– Живой?

– Ага, – пропыхтел я, выползая на сушу. Затем поднял голову и обомлел. Один из мужчин прятал лицо под козырьком кепки, но у второго вместо щек и лба зияли почерневшие кости. Женщина выглядела немногим лучше, в улыбке поигрывая обескоженными мышцами. Ткань ее платья местами припеклась к телу, образовывая симметричный узор. – Вы в порядке? – заикаясь, спросил я, хотя теперь уже понимал, что в новом мире ничего не бывает в порядке.

– Смотри-ка, с кожей, – обращаясь к своим спутникам, заметила женщина. – Как думаете, она ему еще нужна?

В первую секунду я хотел бездумно прыгнуть назад, в реку, и будь что будет, однако разум работал вразрез инстинктам. Я сдуру рванул вдоль побережья. Мокрый песок хватал за ноги, словно был заодно с преследователями. Сил не хватало, я очень устал, еще и этот проклятый песок, засеянный тухлой рыбой и трупами. Когда начинает казаться, что все плохо, неожиданно понимаешь, что может быть еще хуже: позади разрывали воздух собачий лай и выстрелы. Нужно уносить ноги с прямой и путать следы, да и пахну ли я человеком? Все это проносилось в голове со скоростью безумия. Река вынесла меня в пригород, редкие хижины торчали в поле желтой травы, как проклюнувшиеся грибы после дождя. Я сменил траекторию, намереваясь добраться до жилых кварталов, но и там меня поджидала засада. Времени думать не оставалось. Забарабанил по окну ближайшего дома, повернул за угол и с размаху вперился в дверь. Последняя гостеприимно растворилась и я повалился на пыльный пол. Все тело била крупная дрожь, отчего казалось будто я им больше не управляю. Едва ли справившись с щеколдой, я повернулся и медленно сполз по двери. Лай становился громче, псы приближались, а потом раз, и все утихло. Несколько мгновений я слышал лишь стук своего сердца, пытающегося сломать ребра изнутри.

– Упустили, прожорливые твари, – выстрел и последующий визг заставили меня вздрогнуть. Крепкие лапы шарахнули по двери, заглушив тихое поскуливание умирающего пса. Я отполз в противоположный угол, вжался в него спиной и совсем по-детски обхватил руками дрожащие коленки.

– Пить, – кажется, хриплый голос напугал меня гораздо больше, чем рвущаяся в дом свора собак. Я с опаской покосился на соседний угол, все еще надеясь, что мне показалось. Осунувшийся старик с морщинистой, но все же присутствующей, кожей и блестящей лысиной сверлил меня пронзительно серыми глазами. Приглядевшись, я не нашел на его лице ни бровей, ни ресниц.

– У меня нет воды, – шикнул я свистящим шепотом. – Ее вообще нельзя пить, – увидев, что творится в реке, я наконец понял, что добрая самаритянка у моего крыльца была единственным нормальным человеком, встретившимся мне после пробуждения.

– Восемь пятнадцать.

– Что? – все так же тихо переспросил я.

– Восемь пятнадцать. Часы, – указывая на стол у левой стены, повторил он. Удивительно, на улице все еще сверкает своей чистотой раннее утро. Неужели я пролежал на мосту "теней" целые сутки? – Теперь всегда будет восемь пятнадцать, – с горькой усмешкой пробормотал старик, словно бы втиснувшись в мой внутренний монолог. – Никогда никуда не опоздаешь.

– Здесь есть другой выход?

– Воды, – безапелляционно заявил дед, как будто это и был ответ.

– Я принесу воды, но мне нужно выйти. Обещаю, я вернусь, – конечно же, ни о каком возвращении и речи быть не могло, дайте выбраться и я безудержно рвану в сторону города. Да и что я найду, когда псы пробьют оборону?

– Шкаф, окно, – как же я люблю лаконичных людей! И совершенно не люблю себя забывчивого: ведь я тарабанил в окно. Шкаф рухнул, собаки с еще большим остервенением вгрызлись в деревянную, отчаянно скрипящую, дверь. Распахнув створки, я аккуратно вылез наружу.

– Воды, – донеслось из хижины. Я не ответил, но ироничное "конечно" без всякой жалости пронеслось в голове.

Через пару часов или мгновений я брел по выжженному городу и сердито кричал что-то несвязное зависшему над горизонтом солнцу. Выбитые стекла хрустели под ногами как январский снег. Чем ближе я подбирался к центру, тем меньше зданий находил, да и те напоминали древние руины. Периферийным зрением я заметил вдалеке неясное движение. На повестке дня встал новый вопрос: убегать и прятаться или нестись навстречу, размахивая руками? Принятый разумом компромисс заставил меня затаиться и ненавязчиво наблюдать. По заваленной мелкими обломками железной дороге мирно шел трамвай. Раньше здесь была остановка, я сам когда-то ездил этим маршрутом на рынок. Железный зверь, как ни в чем не бывало, немного порычал и остановился. Металлические "рога" топорщились в разные стороны и будто бы упирались в самое небо. Зрелище оказалось настолько привычным, что я, сам того не заметив, выбрался из укрытия и заскочил в уже тронувшийся транспорт. Отсутствие дверей и стекол на общем фоне города не настораживало, да и в салоне, помимо меня, находились другие люди. Двое рослых мужчин стояли спиной, ухватившись за поручни, по левую сторону сидела задремавшая старушка, а в дальнем конце, уставившись в заднее окно, балансировал на цыпочках мальчик, лет десяти от роду. Несказанно обрадовавшийся я плюхнулся на сиденье возле бабушки и со вздохом облегчения вытянул ноги. Трамвай немного покачивало, но действовало это на меня успокаивающе. Проехав несколько остановок, я наконец освоился и решил завести беседу. Когда-то пустая болтовня в уличном поезде была моим коньком и забавляла не только меня самого, но и случайных попутчиков.

– Почему вы стоите? Столько свободных мест! – ненавязчиво заметил я, обращаясь к ближайшей спине. Мужчина промолчал словно и вовсе не заметил вопроса. Второй стоял чуть дальше, почти у кабины водителя, а кричать через весь салон чревато возможностью разбудить старушку. Тогда я тихонько перебрался в хвостовую часть трамвая и окликнул мальчика.

– Что ты здесь делаешь? – удивился он. Улыбчивые пухлые щеки, высокий лоб, глаза бусинки. В таком возрасте все дети похожи друг на друга, возможно потому что черты лица все еще хранят в себе ребяческую наивность. В руках он держал листок белой бумаги.

– Еду домой, – неожиданно для себя решил я.

– Не надо домой, – строгим тоном ответствовал парень, словно отчитывая, – Надо в небо!

– Это как? – я едва держался, чтобы не разразиться громким смехом. Ребенок тем временем ловко сложил бумажного журавлика, а потом выкинул его в окно.

– Расправляешь крылья и летишь.

– Что ж ты остальных не ругаешь? Сейчас вот внемлем твоим словам и как вспорхнем целой стаей!

– Они мертвые, – мальчик слегка опустил голову и выпятил нижнюю губу.

Я вмиг растерял свое поднявшееся было настроение, одним прыжком добрался до бабушки и потряс ту за плечо. Голова упала на пол и прямо на моих глазах рассыпалась в труху. Я отпрыгнул и непонимающе уставился на свои ладошки. Разве я мог сделать такое с живым человеком? Развернув молчаливого мужчину лицом к себе, я уставился в темные провалы глазниц. Колени его обмякли и он безвольной куклой повис на припекшейся к поручням руке. Оставалась только кабина водителя. Обойдя трупы, насколько это позволяли узкие проходы, я затаил дыхание и буквально одним глазом заглянул за ширму. Коричневые струпья свисали с лица машиниста, шеи и кистей рук.

– Хочешь дунуть? – не отвлекаясь от дороги, спросил он.

– Не понял.

– Ну, дунь на меня.

Я послушно сложил губы в трубочку и со свистом выдохнул. Пергаментная кожа затрепетала на искусственном ветру, а в последнюю секунду сорвалась и окровавленными кусочками вылетела в окно.

– Правда похоже на осенние листья? – игриво спросил водитель.

– Как полететь? – дурным голосом заорал я. И проснулся от собственного крика.

Часы показывали восемь пятнадцать. Я голышом выскочил на переполненную улицу и под визг сирены уставился в предательски чистое небо. Идиллию нарушало всего одно, маленькое, едва различимое пятно. На Хиросиму летела бомба.