Czytaj książkę: «Возрождение»

В СВЯЗИ С ПЯТИСОТЛЕТИЕМ СО ДНЯ СМЕРТИ ЛЕОНАРДО ДА ВИНЧИ (2 мая 1519 года) АВТОР И ИЗДАТЕЛЬСТВО ПОСВЯЩАЮТ ЭТУ КНИГУ ВЕЛИКИМ ХУДОЖНИКАМ ИТАЛЬЯНСКОГО ВОЗРОЖДЕНИЯ

© Л. Берег, 2019

© Издательство «Алетейя» (СПб.), 2019

Благодарю за помощь в исследованиях Джузеппе Пачини (по материнской линии – Липпи). С его активной поддержкой я смогла обнаружить множество интересных документов. Кроме того, он помогал мне перемещаться от города к городу, от одной информации к другой и ни разу не упрекнул за потерю своего времени и сил. В процессе работы над книгой мы обсуждали многие спорные моменты прошлого и совместно пытались находить выход из тупиков. Жизнь каждого из нас наполнялась новой информацией, мы обретали новых друзей и убеждались, что потребность не останавливаться на достигнутом вдохновляет нас на поиски новых истин.

Благодарим за помощь в издании книги в форме, которую она обрела, нашего друга, мецената, коллекционера Владимира Сибирева. Босподин Сибирев не только понимает, но и чувствует во всей полноте насколько важно иметь в наши дни не только духовную, но и своевременную финансовую поддержку. Как коллекционер, Владимир поддерживает современных художников, как меценат, – память о тех, кто жил и творил в прошлом.

Микеланджело Буонарроти. «Распятие», 1492 год, дерево. Выполнено мастером в семнадцатилетнем возрасте.

Церковь Санто-Спирито (итал. Basilica di Santa Maria del Santo Spirito), Флоренция, Италия.

Живите с чувством

Чувства выше смыслов. Друзья, не ищите смысл, если хотите понять другого человека. Ищите его чувства, настраиваясь на их волну, вживайтесь в чувства и вы раскроете множество загадок, даже если тот, кому они принадлежали, жил задолго до вас.

Время условно. Я верю в единое временное пространство, где нет ни прошлого, ни будущего. Верю в неограниченные возможности этого пространства. Верю в то, что все мы исследователи. И жизнь множество раз давала мне понять, что нет погрешности в моей вере.

Наверное, каждый хотя бы раз переживал состояние абсолютной уверенности, что знает, что происходит в данный момент с близким человеком, даже если тот где-то очень и очень далеко. Это знание на уровне чувств, ощущений, переживаний всегда соответствует действительности. Вероятно, все мы должны жить чувствами чаще, чем то себе позволяем. Что так правильно. Что когда мы включаем рассудок, мы умышленно обедняем свою богатую и щедрую на подарки жизнь.

Как часто мы предчувствуем события будущего? Достаточно часто, безошибочно знаем их через сны, знаки, ощущения. Всё значимое, что предстоит пережить за годы, за десятилетия, каждому из нас открывается заблаговременно.

Я решилась на эту книгу, чтобы пойти чуть дальше своих возможностей. Контакт с теми, кого невозможно знать в текущей жизни расширяет границы бытия, порой отдаляя ограничения за горизонт. Эти люди, все, без исключения, – личности незаурядные, и жили они на острие обнаженных чувств. Их ощущения продолжают быть достоянием всех живущих. Я знаю, люди эти, пережили всё то, что предначертано пережить нам: боль и слабость, любовь, ревность, потерянность и предательство, унижение, разочарование, неверие и сомнение, бессилие, обольщение, самокопание, веру и безверие, надежду и страх. Нет ничего забытого или нового, всё то, с чем мы неплохо знакомы. Были ли открытия в области чувств и переживаний за последние десятилетия?.. Ничего!

Вы знакомы с особенностями глобальной сети интернет? Вне всяких сомнений! Но знаете ли вы, что есть также намного превосходящая её в объеме глобальная паутина чувств и переживаний? То, что делаю я, сможет каждый, если на то решится. Это нелегко, порой страшно, даже разрушительно, всегда непредсказуемо, но как интересно и познавательно. Я та, кто осознанно настраивается на чувства других. Та, кто желает обрести друзей не только в настоящем, но и в прошлом. Истории моей тосканской книги лишены шаблона, все они столь же не похожи по способу подачи информации, как не похожи друг на друга их уникальные герои.

В январе 2015 года во Флоренции мне выпали два свободных часа. Было утро без каких-либо планов на него. Я направилась к знаменитому Понте Веккьо, разглядывая витрины еще закрытых магазинов. Флоренция, чем занять себя так рано? Подскажи, как провести время в тебе?..

– Почему вы одна?

Не прошло и пяти минут, как из-за спины послышался мужской голос. Оглянулась в изумлении, а Он уже стоял рядом.

– Анджело¹, не надо путать с Микеланджело, хорошо? Может, вместе выпьем кофе?

– В другой раз, извините. Сейчас мне бы хотелось пройти мост.

– Вы идёте в палаццо Питти или сады Боболи?

– Нет. Скорее всего, нет.

– Но то, что привлекло вас… находится слева или справа?

Я ответила не раздумывая.

– Справа.

– Понял! Вы направляетесь в церковь Святого Духа (Basilica di Santo Spirito²)! Я мог бы отвести вас на площадь пред церковью, если позволите, конечно.

Мы – в церкви Святого Духа. Вижу капеллу с росписями Филиппино Липпи – яркого и самобытного представителя эпохи кватроченто. Мне нравится живопись Липпи, как отца, так и сына. Не так далек тот день, когда я напишу о них. Иду дальше, замечаю скромную надпись: Crocifisso di Michelangelo (Распятие Микеланджело). Священник лет тридцати в черной сутане внимательно смотрит на меня и, улыбнувшись добрейшей улыбкой, словно мы знакомы уж много веков, произносит:

– Buongiorno!³

– Buongiorno, signore,⁴ – приветствую его с ответной улыбкой.

А потом вижу, как в пространстве парит Крест с распятой человеческой фигурой. Крест, что касается спины, по размерам значительно больше тела. А тело, мне верится, оно – плоть, есть ощущение, что жизнь оставила его лишь минуту назад. Автор сотворил распятие таковым, когда ему было семнадцать лет, и уже тогда мужественно отступил от правил – Христос Микеланджело абсолютно наг, ибо ему нечего скрывать от нас. Но мы… столь же открыты пред ним?

Каждый человек, абсолютно каждый, несет на себе Крест, большой иль крошечный, тяжелый иль легкий. Мы пригвождены к своим пожизненным Крестам и каждый из нас – Распятие, но не видно то потому, что тела наши вместе с крестами укрыты одеждами.

– Это?.. Крест Микеланджело?

– Да. Его работа.

Пожизненный Крест Микеланджело Буонарроти был столь велик, что в несколько раз превышал мастера, однако сил гения хватило, чтобы нести его

на спине всю свою протяженную жизнь, при этом ничего не утаивая ни от себя, ни от других.

– Вы должны поехать в место, где Микеланджело вырос.

– Невозможно! Завтра я возвращаюсь в Петербург. И я ничего не должна.

– В Петербург или в Санкт-Петербург?

– В Санкт-Петербург, если это имеет значение.

– Но если вернетесь во Флоренцию, вы должны побывать в Сеттиньяно.

– Снова… должна? Я уже написала историю Микеланджело так, как он мне её рассказал и показал. Что мне даст эта поездка?

– Вы найдете там кое-что новое!

– Хорошо, если вернусь.

– Ваше свободное время почти истекло, мне очень жаль.

– Это так. Спасибо!

Анджело, мой проводник, пожимает мне руку, потом склоняется к ней в поцелуе и без промедления уходит прочь по набережной Арно, не оглянувшись ни разу. Он сделал всё, ради чего нашел меня два часа назад: я увидела Распятие и узнала, что мне предстоит еще раз встретиться с великим мастером эпохи итальянского Ренессанса.

Знакомство с Микеланджело состоялось в 2008 году. Не сомневаюсь, с тех дней великий Микеланьоло все прожитые годы рядом незримо как Друг. Он позаботился даже о том, чтобы в мою жизнь вошел еще один тосканец – Джузеппе. Вижу, как стремительно вбегает он на исторический мост, его взгляд сосредоточен на поиске меня среди сотни туристов. Зову его, размахивая рукой! Расслышав мой голос в гомоне толпы, Джузеппе улыбается так солнечно, широко, искренне, что и я сияю в ответ, подобно щедрому солнцу Тосканы. Спустя мгновение мой друг уже рядом.

– Как ты? Что увидела? Рассказывай, ну же, рассказывай!..

Посвящаю мой скромный труд дорогому Джузеппе: благодаря ему, я решилась на путешествие в пространстве чувств и переживаний. Я действительно хочу, чтоб это пространство открылось многим.

Вклад Джузеппе в эту работу не менее значим, чем мой: он постоянно рядом и со мной, и с теми, о ком я уже поведала или хотела бы рассказать в будущем. А еще, своим примером он укрепляет меня в мысли, что возможности человека безграничны. Герои этой книги словно родились заново и, минуя многовековые временные пласты, стали частью жизни сего дня.

Итак, время условно, смыслы надуманны, чувства и переживания реальны, осязаемы, доступны. Некто может мне скептически возразить: Думай, что пишешь! Отвечу лишь одно: Когда читаете, чувствуйте!..

История первая
Микеланджело Буонарроти: всё пережить…

Микеланджело Буонарроти. «Автопортрет в образе Никодима». Пьета Бандини, 1547–1555, мрамор, Музей Искусства Собора Санта Мария дель Фьоре (итал. La Cattedrale di Santa Maria del Fiore), Флоренция, Италия.

Никодим, – фарисей и член Синедриона, упоминаемый в «Евангелии от Иоанна», был одним из учеников Иисуса. Никодиму приписывается составление одного из апокрифических Евангелий, время создания которого не установлено – «Евангелие от Никодима».

Когда думаю о тебе, на глазах слёзы. Какой же у тебя волшебный голос, Донна! Сегодня днём после разговора с тобой, проглянуло солнце. Я смотрел ему в глаза, не отворачиваясь и не мигая. Донна… ведь уж собрался, было, умирать от обиды, но нет! Буду жить встречами с тобой. Дождусь! Очень хочу снова увидеть тебя… Вас!

 
Лишь Вашим взором вижу сладкий свет,
Которого своим, слепым, не вижу;
Лишь Вашими стопами цель приближу,
К которой мне пути, хромому, пет.
 
 
Бескрылый сам, па Ваших крыльях, вслед
За Вашей думой ввысь себя я движу.
Послушеп Вам – люблю и ненавижу,
И зябну в зной, и в холоде согрет.
 
 
Своею волей весь я в Вашей воле
И Ваше сердце мысль мою живит,
И речь моя – часть Вашего дыханья…
 
 
Я- как луна, что на небесном поле
Невидима, пока не отразит
В ней солнце отблеск своего сиянья…⁵
 

Донна, не знаю покоя! Готов мчаться на край света, если он приблизит меня к тебе. У меня нет друга, с кем я могу поделиться тайной. Ничто и никто не знает! Бог! Да, лишь ему ведомо, какой силы огонь во мне, что пытает меня и днём, и ночью!

Я оставил всё – дом, работу: ибо не смог снести оскорбления. Сердце угнетено. Ты всё и так понимаешь, зачем слова. Ты успокаиваешь взглядом. Понтифик⁶ одобрил мой замысел, и я отправился в горную Тоскану рубить мрамор. Семь месяцев я прожил в каменоломнях, в трудах, не покладая рук, переправляя в Рим партии великолепного мрамора. Почему, когда потребовались деньги, Его Святейшество не посчитал нужным обеспечить заказ необходимой суммой? Привратник встретил меня холодно и посоветовал запастись терпением, ибо ему приказали меня не впускать. Как человек долга, я расплатился за мрамор своими деньгами. Отчего такая папская двойственность? Новые козни завистников? Я им не соперник. Если и буду с кем-то соперничать, то лишь с собой.

Вернулся домой, приказал слугам распродать вещи и в два часа ночи на почтовых помчался во Флоренцию, оттуда за тобой, в Болонью. Если не ты, я бы умер от удара. Но ты рядом и смотришь на меня кроткими фиалковыми глазами, и я уж готов простить любое унижение. Привилегия прелата⁷сообщать о своей воле, не глядя в глаза, через тех, кому всё равно. Надо признать это и успокоиться. Очередная прихоть власть имущего! Ему ли не знать, сколь глубоки раны отверженных: ведь это его долг пред Богом врачевать раны людские. Ты, Донна, видишь чужую боль и, сострадая, исцеляешь. Как дрогнула твоя рука, сжимая мои пальцы!

Твоя поддержка внушает надежду. Жизнь мою не оборвать капризом понтифика! Я – творец, ваятель, художник и я люблю…

Уступая просьбам посыльных, я извинился пред Его Святейшеством, но возвращаться к нему не намерен. Его Святейшество появился в Болонье сам. Меня вызвали к нему. Понтифик гневался.

– Вместо того, чтобы тебе к нам прийти, ты дожидаешься, когда мы придём к тебе?

Я извинился вторично, и мы примирились. Понтифик благословил меня и заказал свою бронзовую статую.

Донна, я всё же в Риме. Мой доброжелатель Браманте уж позаботился обо мне, он надоумил понтифика поручить мне роспись плафона капеллы Сикста. Не он ли поусердничал, чтоб не был оплачен заготовленный мною мрамор? Донна, мне горько: я не живописец, я – скульптор! Пусть Рафаэль занимается фресками, а мне ближе ваяние.

Мне нечем дышать. Понтифик неумолим, он настаивает! Что мне изображать? Апостолов? Откуда этот свет? И в нём ты… Донна! Лишь в свете мы можем увидеть себя и других, познать себя и других. Там, где тьма, не разглядеть ни себя, ни других. Я вижу свет, а в нём праматерь Еву с лицом златовласой Донны. Я смогу наполнить фреску хрониками сотворения мира, и уж никто из людей более не разлучит нас, Донна! О, Боже…

Подмостки устраивает друг Браманте. Он умудрился подвесить их на канатах, издырявив весь свод.

– Кто и как будет заделывать дыры, когда роспись завершится? – Поинтересовался я.

– Будет роспись, тогда и подумаем как прикрыть дыры, – отмахнулся Браманте.

Он лишь называет себя другом. Похоже, он в малой доле мой друг, а, может, и вообще недруг? Браманте вынуждает меня обратиться к понтифику Его Святейшество внимательно выслушал и позволил соорудить подмостки по моему усмотрению.

Мысль о сотворении мира захватила меня всецело. Я решился сделать эту работу один, потому-то и заперся в капелле. Ни учеников, ни подмастерьев, никого. Работал безудержно, засыпая на лесах в полном изнеможении. В первом сюжете как виделось мне, так и стало – «Сотворение Евы». И одиночество отступило.

Потом снизошло новое видение. Всевышний коснулся моей руки своею и прошептал:

– Где ты, там я…

Очнулся. Значит, Бог… был здесь? Нет, не то! Не был… Он – здесь! Я испытывал робость, касаясь моей Евы. Сейчас я исполнен силы… Таковым будет мой Адам… Сильный и божественно совершенный! Нет в мире разделения на людей и Бога. Все – Бог, бесконечный, всесильный, совершенный. Все и всё, что есть в мире – тело его. И я – Бог, и рука моя в его власти…

Божественное вдохновение управляет кистью, наполняя сиянием краски. Я – выражение Бога! Так пусть беспрепятственно творит он, проявленный во мне! Я воплотил себя в Адаме, а рядом – Бога, дарующего первочеловеку душу на жизнь и на вечность. Всё так, как было в видении. Творец коснулся указательного пальца моей левой руки… Почему левой? Я, Микеланьоло, – левша с рождения.

 
Вот почему могу бессмертье дать
Я нам обоим в краске или камне.
Запечатлев твой облик и себя;
 
 
Спустя столетья люди будут знать,
Как ты прекрасна, и как тяжка жизнь мне,
И как я мудр, что полюбил тебя.
 

Донна моя, отныне ты – Ева! Под сводом капеллы я признал очевидное: все люди – Боги. Точнее, Боги и Богини! Одни проносят по жизни мужской лик Бога, другие – женский. Только вот несём мы этот лик по-разному. Каждый сможет без труда домыслить, как несём. Не всегда на высоте… Но мы – на высоте, Донна! Так мы переживём себя и тлен, ибо любовь и Бог нетленны. Под сводом храма мы неразлучны как Бог и любовь. Сам Бог указует на священность нашей любви!

В Сикстинской капелле я явил миру совершенство и могущество Всевышнего, изобразив, как он разделяет свет и тьму. Показал, как Творец созидает солнце и луну. Я выразил Бога, благословляющего землю.

Наделенный силой творить, уже не мог прервать работу до тех пор, пока не заполнил фресками обозначенное пространство. Просветлённый ликом, я писал просветлёнными красками. Шестьсот квадратных метров живописи – невероятно! Но я сделал это!

Краски так ярки, так радостны! Это обычные краски, но они подобны взгляду человека. Замечала ли ты, Донна, что у одних людей взгляд отсутствующий, тусклый, у других – проникновенный, светящийся. Как взгляд передаёт внутреннее состояние человека, так и краски зависят, очень даже зависят от внутреннего состояния художника. Если творить одухотворенно, то краски могут прожить вечность. Сотворенная в духе живопись пребывает вне времени, потому-то она и не увядает с годами.

Четыре года я не замечал усталости и не заботился об удобствах. Божественный труд по библейским сюжетам мир увидел в День всех Святых. Я намеревался пройтись по фрескам посуху, так как это делали старые мастера, не вышло: леса уж разобрали, и мне не позволили их восстановить.

– Не сделать ли капеллу красками и золотом побогаче? Бедновато, бедновато, – размышлял понтифик.

– В те времена люди золота на себе не носили, – я был непреклонен, – а те, кто там изображены, и богатыми-то никогда не были!

Так всё осталось, как есть. Эта работа добавила мне известности как в Италии, так и в Европе. Лишь вернувшись к обычной жизни, я заметил, что четыре года с закинутой вверх головой не прошли для меня даром: я так испортил зрение, что несколько месяцев потом не мог читать и рассматривал рисунки не иначе как снизу вверх.

Я – мастер, зачарованный своим творением: каждый мазок в нём пронизан величием и силой абсолютной любви. Всякий раз, вглядываясь в купольную роспись капеллы, я смотрю, Донна, в глаза самому Богу.

 
Удел искусства более велик,
Чем естества! В ваяньи мир постиг,
Что смерть и время здесь не побеждают.
 

Натруженные титаническим трудом руки ноют несносно: они не знали пощады ни дня. Мои руки творят как руки Бога! «Некрепко любим то, что плохо зримо. – Я улыбнулся ночи. – Донна зрима ясно и Бог отчетливо зрим. К утру рукам будет полегче». Благословенный сон снизошёл на моё скромное лежбище…

Двадцать лет спустя провидение снова призовёт меня в Сикстинскую капеллу. Мне предстоит сотворить для неё колоссальную по размеру и размаху фреску «Страшный суд». Я опять обойду путь иконографии традиционной. Пять лет жизни станут годами вдохновенной работы. Людское скопление, где праведников едва ли можно отличить от грешников. Людская нагота, как телесная, так и духовная… Когда человек более всего уязвим? Когда он наг. И всё это племя людское – оно от Бога и пред Богом… И каждому человечищу здесь уготовано держать ответ за свои деяния, за чистоту дарованного ему лика.

Я стану воплощать замысел под шепот стихов Данте. У меня превосходная память и я, читая «Божественную комедию», не единожды, смог запомнить текст без изъянов. На фреске появится сам Данте Алигьери – человек большой и гордой души, отмеченный суровой судьбой, изгнанник сострадающий, мятежный, скорбящий и радостный. Я буду восхищаться им, увидев его в полный рост. Живое сердце может накрепко соединить людей, разделённых временем. Моё сердце найдёт в прошлом великого флорентийского поэта.

 
Я говорю о Данте: не нужны
Озлобленной толпе его созданья, —
Ведь для неё и Высший Гений мал.
 
 
Будь я, как он! О, будь мне суждены
Его дела и скорбь его изгнанья, —
Я б лучшей доли в мире не желал!
 

В 55 меня объявят мятежником, и я укроюсь в горах и лесах Сполето среди отшельников. Именно там, в Монтелупо, обрету устойчивый мир внутри себя. Вскоре меня помилуют, и я вновь вернусь в Рим…

Я родился в горах Тосканы, в небольшом городке Капрезе. Провидение подарило мне особое детство в местечке Сеттиньяно⁸. Подрастал в чужой семье, моей кормилицей стала жена камнетёса. Первая музыка, что я запомнил и полюбил, – звуки распила и рубки камня. Их я впитывал с грудным молоком, ими пропитался насквозь. Первыми моими игрушками были осколки мрамора и резцы.

Жизнь дала мне всё необходимое – вначале три года ученичества в мастерской Доменико Гирландайо, потом я был замечен Лоренцо Великолепным. Попав в его школу, учился скульптуре и ваянию у Бертольдо ди Джованни, ученика и помощника самого Донателло. После кончины благодетеля вернулся в отчий дом и вскоре получил заказ на статую Геркулеса. Я исполнил его и принёс отцу первые трудовые деньги.

Всю дальнейшую жизнь я смогу поддерживать деньгами отца и братьев. Меня сочтут нелюдимым. Не это главное. Важно лишь то, что всю долгую жизнь я буду заниматься делом, без которого себя не мыслю. Бог станет мне опорой, и потому меня не сломят ни происки недоброжелателей, ни завистники, ни откровенная клевета, ни непонимание, ни поругание моих творений.

А мрамор я буду обрабатывать не так, как принято. Вытачивать скульптуру со всех сторон? Нет, не моё это! Я чувствовал с детства, где лицо камня, и то, что скрыто за ним. Потому, ещё в юности, мне пришло в голову ваять, извлекая фигуру из каменной толщи. Вот так, с лица, углубляясь в мраморную твердь, можно без искажений высвободить из камня изначально скрытый в нём образ.

 
И высочайший гений не прибавит
Единой мысли к тем, что мрамор сам
Таит в избытке…
 

В работу буду вкладывать всю свою неуемную страсть, полёт воображения, терзающую меня боль и величайшую силу земной любви. Усердно работая, я достигну совершенства настолько, что смогу изображать невозможное – свет человеческой души.

Леонардо да Винчи. Учебный рисунок «Давида» Микеланджело, бумага, Королевская библиотека в Виндзорском замке, Лондон, Англия. (Royal Library, Windsor).

Рим дал мне всё! Мне было двадцать три года, когда, благодаря поручителю банкиру Якопо Галли, я получил потрясающий заказ на «Скорбящую Мадонну». Это он написал обо мне: «Я ручаюсь, что названный Микеланджело закончит названную вещь «Скорбящая Мадонна» в течение года. И это будет лучшим мраморным изваянием, которое Рим сможет показать в настоящее время. И ни один художник в наши дни не сможет сделать что-то более совершенное». Мог ли я подвести его, мог ли не оправдать столь огромное доверие? И появилась «Пьета» в человеческий рост – Дева Мария с мёртвым Христом на руках. Лишь на этой скульптуре, вдоль пояса, стягивающего грудь Богоматери, я написал своё имя.

В двадцать шесть поступило предложение из родной Флоренции. Так я взялся ваять Давида. За огромную мраморную глыбу брались многие, но она никому из них не далась. Камень ведь тоже может сопротивляться. Даже гениальный да Винчи, владеющий языком камня, отказался от неё. Некий Симоне изуродовал мрамор настолько, что на него просто махнули рукой.

Я высекал юного Давида с пращой в руке два года. Два года выводил Давида на свет, превращая камень в человеческое тело. Я сумел показать не только Флоренции, но и всей Италии, как выглядит человек, готовый отдать жизнь за свободу. Мой свободолюбивый Давид стоит у дворца Республики и о нём, со временем, будет знать весь мир.

Горько принимать факт, что в девятнадцатом веке, когда копию Давида привезут в Лондон, королева Виктория сочтёт её неприличной настолько, что пожелает прикрыть естественную красоту Давидова тела фиговым листком. Картину «Леда и лебедь» сожгут по приказу жены французского короля Людовика XIII, за неприличность содержа-ни я. Бронзовой четырёхметровой фигуре Юлия Второго дано прожить лишь четыре года: с фасада главного собора Болоньи её скинут мятежники. Фреску «Страшный суд» прикроют штанами и драпировками. Видите ли, Его Святейшество углядит в ней слишком много оголённых срамных частей. Почему мораль требует стыдиться естества? Бог породил людей совершенными, но за века люди научили себя стыдиться божественной красоты. Я не стану уродовать фреску, но один из моих учеников решится на то и увековечит себя: народ прозовёт его оштаниванщиком.

Мне доведётся быть главным архитектором собора Святого Петра в Риме, ваять мраморные День и Ночь, Утро и Вечер. Я извлеку из камня Моисея и рабов, а также сильных мира сего – герцогов Лоренцо и Джулиано Медичи.

Всякий день кормит меня небольшим количеством хлеба и вина. Я так привык. Я приучил себя мало спать. Не трачу много времени на то, чтобы одеваться и раздеваться, и часто, измученный работой, засыпаю одетым. Сон всегда недолог, я поднимаюсь среди ночи и берусь за резец. Из картона смастерил себе шлем. Прежде чем приступить к работе, поджигаю свечу из козьего сала и устанавливаю её на макушку шлема. Свечного огня мне хватает, чтобы не дожидаться в праздности рассвета.

Я проживу жизнь человека, умеющего сопротивляться неподвижной силе материала – камня иль обстоятельств, житейских трудностей, человеческих слабостей и недугов. В глубокой старости, с трудом удерживаясь на ногах, я всё ещё буду работать, преодолевая боль, слепоту, слабость сердца и печаль.

Меня не станет в 88 лет, я не доживу лишь двух недель до моего очередного дня рождения. Меня погребут в усыпальнице Сант’Апостоло пред лицом всего Рима. Вскоре моё тело тайно вывезут на родину. Там в церкви Святого Креста (Basilica di Santa Croce⁹) – усыпальнице знаменитых флорентийцев – я обрету последний приют. С того дня у меня более не будет ни прошлого, ни будущего, мой удел – лишь настоящее. Я вижу судьбы своих творений, но влиять на них уже не в моей власти.

Что могу ещё сказать? Пожалуй, я очень жалею, что не сумел закончить последнюю «Пьету», но мне не в чём упрекнуть себя, я буду трудиться над ней, пока не остановится сердце. Я встретил за жизнь много неблагодарности и подлости. Я сердился на тех, кто чинил мне обиды, но никому из них не мстил. Да, не стану скрывать, я видел в себе Бога. Я пронёс по жизни его лик, на большой высоте ни разу не уронив. Может, потому люди назовут меня Божественным. Уцелевшие творения мои не стареют, они приобщают людей к тайне гармонии. Случайна ли титаническая моя одарённость? Случайность ли жизнь, исполненная служения?

 
Ужель и впрямь, что я – Не я? А кто же?
О, Боже!..
 

Роды затягивались. Донна Франческа то приходила в себя, то вновь проваливалась в забытье. Она видела рядом с собой несколько озабоченных фигур в белом, среди них был даже верховный ангел Микеланьоло.

– Мы посылаем в мир земной большого мальчика, и лишь от тебя сейчас зависит, сможет ли он жить. Вероятно, он родится мёртвым, но может появиться на свет живым. Ты и он – сообщающиеся сосуды. Знай, если у тебя силы на исходе, тают силы и у него. Он только что рассказал тебе о своей возможной судьбе. Теперь ты знаешь, как и где он может расти, кого будет любить, чего достигнет. Вероятно, это всё действительно будет. Поддержишь ли ты жизнь нового флорентийского светила? В эти мгновения ты властна не только над собой, но и над ним. Франческина, на что бы ты ни решилась, мы не перестанем тебя любить.

Снова сгустился мрак. Роженица очнулась. Намокшая в холодном поту рубашка сжимала тело тисками. Лихорадило. Вновь подкатила несусветная боль. Страдалица выдохнула из себя всё, что оставалось в ней из оскудевших сил, и нечеловечески закричала. Её вопль мог сотрясти даже вечность. Теряя сознание, проваливаясь в окровавленные пелены, она расслышала-таки плач новой земной жизни, зачатой в зное любви и рождённой в холоде мук. Так в ночи понедельника шестого марта, около пятого утреннего часа, в 1475 году появился на свет её второй сын. Его нарекли в честь небесного предвестника Михаила Архангела, именем, означающим тот кто как Бог. Полное имя будущего титана итальянского Ренессанса¹⁰ звучало так – Микеланджело ди Лодовико ди Леонардо ди Буонарроти Симони. Он же сам будет называть себя только Микеланьоло.

Чувства накрепко соединяют людей даже разделённых столетиями – это открытие сделал Микеланджело, пожелав быть ближе к Данте. Сегодня и я убедилась в этом, ибо время отступило далеко назад и события прошлого, лишившись покрова давности, стали достоянием дня сегодняшнего.

PS.: Донна Франческа ди Нери ди Миниато дель Сера – мать будущего скульптора и живописца эпохи Возрождения Микеланджело Буонарроти – скончалась от истощения частыми родами в год шестилетия великого сына.

* * *

Свидетельство о рождении Микеланджело Буонарроти. Копия документа, свидетельствующего о рождении и крещении Микеланджело в Капрезе (фото Винченцо Дезидерио (Vincenzo Desiderio)). Оригинал сохранился в Архиве Дома Буонарроти (Archivio della Casa Buonarroti), Флоренция, Италия.

Из воспоминаний Микеланджело:

Я родился в прекрасный день марта 1475 года. Это был понедельник, обычный понедельник б марта, и никто тогда еще не знал, что маленький ребенок сможет сделать так много в течение своей долгой жизни. Чтобы жить в таком зрелом возрасте, я агитировал гораздо больше, чем люди, которых я знал.

Вот что отметил мой отец для памяти в будущем. О, вы не обращаете внимания на неправильный год, в то время флорентийский календарь немного отличался от принятого сегодня.

Я помню, как в день б марта 1474 года родился малыш-мальчик с именем Микеланьоло, родился в понедельник утром в 4 или 5 часов…

* * *

Ваш Микеланджело Буонарроти, который сегодня хочет вспомнить рассвет своего очень обездоленного существования. С другой стороны, известно: только измученные души способны создавать великие произведения.

Далее я хочу оставить свое свидетельство о рождении.

(Nacqui in un bel giorno di marzo del 1475. Era un lunedì qualsiasi, lunedì 6 di marzo e nessuno ancora sapeva che quel piccolo neonato ne avrebbe fatta tanta di strada nel corso della sua lunghissima vita. Per essere vissuto in un’epoca così remota campai molto di più delle persone che conoscevo.

Ecco quanto il mi babbo annotò per l’occasione a futura memoria. Ah non fate caso all’anno errato, al tempo il calendario fiorentino era un po’ diverso da quello adottato oggi.

Ricordo come’ ogi questo dì 6 di marzo 1474 – mi nacque un’ fanciulo mastio, posigli nome’ michelagnolo et nacque’ in lunedì matina inanzj di 4 o 5 ore’ et nacquemj essendo io potesta di caprese’ et à caprese’ nacque, e’ còpari furno questj di sotto nominatj batezassj addj 8 detto nella chiesa di Sto giovannj di caprese’ questi sono e’ còparj

Dòn daniello di S buona guida da firenze’ rettor’di Sto giovanj di caprese

Dòn andrea di •• da poppi rettor’della badia di diariano

Giovanni di naurij da da caprese

Jaco di franco da casurìo

Marco di giorgio da caprese’

Giovanni di biaggio da caprese

Andrea di biaggio da caprese’

Franco di jaco del anduino da caprese

S bartò di santi del lanse nottaro.

Il vostro Michelangelo Buonarroti che oggi ha voglia di ricordare gli albori della travagliatissima esistenza. D’altro canto è noto: solo le anime tormentate son capaci di creare grandi opere.

A seguire vi voglio lasciare il mio atto di nascita.)

История вторая
Микеланджело оттенка печали

Микеланджело Буонарроти. Пьета Бандини, 1547–1555, мрамор, высота 226 см, Музей Искусства Собора Санта Мария дель Фьоре, Флоренция, Италия – (итал. La Pietà Bandini, 1547–1555, marmo, altezza 226 cm, Museo dell’Opera del Duomo, Firenze).

В римской мифологии живет двуликий Янус. Он и бог времени, и божество всякого начала и конца. Всякий знает, что изображают его с двумя лицами, обращенными в противоположные стороны. Молодое лицо Януса смотрит в будущее, старое – в прошлое. В нем есть и светлое лицо радости, и темное – печать печали.

Каждый человек в большей или в меньшей степени Янус двуликий, и великий гений Микеланджело Буонарроти не избежал той участи. Ночь за ночью он вглядывался в прошлое, и так до болезненной привычки. Кого он там видел и кого не хотел от себя отпустить? Он искал встречи с матерью Франческой и в своей памяти их находил. Каждую ночь он представлял её прекрасное лицо. В темном лике Микеланджеловской печали проявились его «Пьета», и первая, и вторая, и третья.

Итак, «Пьета»¹¹, означающая и печаль, и оплакивание. Она укоренилась в Сеттиньяно, – в небольшом городке у Флоренции, окруженном великолепным пейзажем. Там расположились небольшое поместье рода Буонарроти и вилла – их собственность с давних времен.

Вскоре после того, как я родился, уже в конце марта, вся наша семья вернулась в Сеттиньяно, – вспоминает великий художник. – Мама по моде того времени передала меня няне в дом каменщиков. Мать умерла, когда мне было всего шесть лет… это была настоящая трагедия, которую до сих пор я ношу внутри как огромную пустоту, не заполняемую ничем. (La mi mamma passò a miglior vita quando avevo solo sei anni… fu una vera tragedia che ancora mi porto dentro come un vuoto incolmabile dopo tutti questi secoli.)

Франческа ди Нери – мать гения, рано вышла замуж и скончалась в год шестилетия Микеланьоло. В 1473 году она подарила свет первенцу – Лионардо, в 1475-ом – великому титану эпохи расцвета, в 1477-ом – Буонаррото, потом в 1479 году появился Джовансимоне, и, наконец, в 1481 году родился Джизмондо… В том же 1481 году её не стало, и отец пристроил второго сына в дом кормилицы на постоянное проживание.

Сеттиньяно, богатый каменоломнями, обеспечивал работой многих местных жителей. Камни обтесывались для строительства дорог и зданий, а мрамор для статуй. Многие ранние воспоминания Микеланджело связаны с визгом пил и звоном молота: именно они стали для мальчика колыбельными песнями. Здесь в Сеттиньяно руки его рано окрепли: ведь даже в детстве им была чужда праздность.

Пьету, если она проявилась среди чувств, легче выразить в юные годы. Жизнь дала шанс Микеланьоло запечатлеть её в мраморе. Он уже состоял на службе у кардинала Риарио. Однажды его покровитель, флорентийский банкир Якопо Галли, представляя талантливого скульптора послу французского короля при дворе Папы, высказался о нем как о ярчайшем таланте времени. Посол, ни на минуту не усомнившись, сразу же сделал заказ на скульптуру «Пьета» («Оплакивание Христа»).

В 1497 году Микеланджело Буонарроти получил треть из пятисот дукатов, согласованных в качестве аванса, и приступил к работе. Прежде всего, на коне он отправился в каррарские карьеры, чтобы выбрать мраморную плиту превосходного качества и достаточного размера. Контракт на «Пьету» был подписан 26 или 28 августа 1498 года со сроком изготовления скульптуры лишь в один год.

Художник достает из памяти драгоценнейшее лицо своей матери Франчески – оно юное, светящееся, идеализированное, такое, как в раннем детстве ребенка, когда ничего лучше материнского лица и быть не может. Упоенный идеей выразить его в мраморе аутентично, скульптор работает, ни на мгновение не усомнившись, что то ему подвластно. В 1499 году 24-летний Микеланджело представляет статую, которая пленяет совершенством и восхищает до божественного восторга. Кардинал, увидев её, воскликнул: «Если это твоя заря, то каким же будет твое завтра?»

Дева с лицом Франчески расположилась на скалистом выступе, символизирующем вершину Голгофы, удерживая тело сына на руках. Ощущение неоспоримое, что две фигуры скульптуры не только близки духовно, но и одна является продолжением другой, возникает почти у каждого, кто эту работу видит. Уровень мастерства Микеланджело уже тогда анатомически феноменален.

Позднее о первой Пьете напишет и биограф Джорджо Вазари¹²: «Здесь и нежнейшее выражение лица, и некая согласованность в привязке и сопряжении рук и в соединении туловища и ног, и такая обработка кровеносных сосудов, что поистине повергаешься в изумление, как могла рука художника в кратчайшее время так божественно и безукоризненно сотворить столь дивную вещь; и уж конечно чудо, что камень, лишенный первоначально всякой формы, можно было когда-либо довести до того совершенства, которое и природа с трудом придает плоти».

Многие критиковали Микеланджело за юный возраст Девы Марии: мать 33-летнего Христа выглядит моложе своего сына. Но в этом и заключена глубокая философская задумка мастера. Над Девой Марией даже время не властно, как не властно оно над человеческой памятью. В ней как важные события, так и дорогие лица живут вне времени.

В свое творение Буонарроти вложил сыновью любовь, веру в торжество жизни и силу творца. Однажды он услышал, как восхищенные странники, толпящиеся вокруг скульптуры, гадали, кто же автор этого чуда. Предположений было много и все ошибочные. Вот тогда гений решил свою работу подписать. Ночью он пробрался в собор с резцом и светильником и вырезал свое имя на поясе Девы Марии: MICHEL.A[N]GELVS BONAROTVS FLO RENT [INVS] FACIEBAT (Микеланджело Буонарроти флорентиец делал).

Так произошло его первое воссоединение с матерью, и море печали отступило за горизонт. Вскоре слухи о чудесном творении облетели не только Италию, но и Европу. Благодаря Пьете, Микеланджело стал знаменит.

В юности мы миру открыты, но чем дальше продвигаемся в зрелость, тем больше погружаемся в себя, замыкая границы личностного пространства. Горизонт будущего можно, кажется, рукой достать, так он близок, но путь к нему преграждает бездонная печаль. С возрастом преодолевать её труднее и труднее, в ней как в детстве уже не поплаваешь. Если детское и юношеское горе сравнимо с соленым морем, на поверхности которого можно плавать годами, то с возрастом печаль обретает черты омута, она так и норовит затянуть в глубину и уже из себя не выпустить. Как выразить художнику эту форму беззвучного плача, и можно ли то сделать?

Микеланджело погружается в печаль вслед за смертью своей подруги Виттории Колонна в 1547 году. Скульптор осознает, что близится и его время ухода из земного мира. Ему уже семьдесят два года и жизнь ожидает от него новую Пьету. Титан приступает к очередной работе с тяжелым сердцем.

Он берет для скульптуры мраморный блок высотой два метра с четвертью, полный примесей. Пытаясь высвободить из него Пьету, Микеланджело видит, что долото при соприкосновении с камнем порождает множество огненных искр. Камень сопротивляется настолько, что спустя восемь лет мастер всё еще не может завершить свой труд. В том месте, где должна быть нога Спасителя, художник наткнулся в мраморе на силиконовую вену. Проработанная нога Иисуса отвалилась. Было от чего прийти в отчаяние, ведь мрамор противился продуманной до мельчайших деталей композиции. Для Буонарроти скульптура всегда была целостной, высвобожденной лишь из одного мраморного блока: художник никогда не рассматривал возможность созидать, используя мраморные дополнения.

Микеланджело мрачен, он никому не показывает эту работу, отмалчивается на вопросы, в одиночестве переживает тяжелые депрессивные кризисы. Он признает очевидное – его видение не соответствует результату, а это величайшее поражение от мрамора. Искажение сути истинных чувств творца доводит мастера до тупиковой точки невозврата. Идти дальше можно, но… лишь разрушив тупик… В 1555 году Буонарроти предпринимает попытку уничтожить статую. В одну из ночей Микеланджело ударил её молотком и, вспыхнув яростью абсолютного отчаяния, нанес скульптуре еще несколько ранений, потом выронил молоток, упал пред Пьетой на колени и разрыдался.

Излив слезами боль, скульптор уже не имел сил прикоснуться к изнурившей его работе. Отпечатки тех ударов мрамор сохранил на века и донес до нас как свидетельство, что даже самые великие титаны-творцы не избежали в жизни сокрушительных поражений. Вторая «Пьета» Микеланджело известна нам под именем «Пьета Бандини»¹³.

Иисус уже мертв, его поддерживают Никодим, Мария и коленопреклоненная Мария Магдалина. В образе Никодима предстает горестный Микеланджело… Удары виднеются и сегодня на локте и плече Иисуса, на руках Марии. Левая нога Христа, которая должна бы пересекаться с ногой матери, отсутствует. Часть изуродованной ноги упоминалась в описи имущества, составленном Даниэле да Вольтерра, как «мраморное колено

Микеланджело», но с тех пор следы того колена утеряны. Скульптуру, непригодную для использования, художник забросил, один из учеников Буонарроти её продал в 1561 году флорентийскому скульптору и архитектору Франческо Бандини всего за две сотни скуди.

Скульптурную группу «Пьета Бандини» можно видеть во Флоренции в Музее Искусства собора Санта Мария дель Фьоре. Сегодня эта работа Микеланджело считается одним из самых интересных шедевров Тосканы.

Еще в 1552 году, имея так много проблем со второй Пьетой, Микеланджело берется за новую её версию и работает над нею двенадцать лет. Мраморная скульптура, её называют сейчас «Пьета Ронданини»¹⁴, также дожила до наших дней и хранится в замке Сфорцеско в Милане. Она и стала последней работой великого мастера. Образ матери уже размытый, едва улавливаемый всё чаще навещает художника во снах. И то уже не мысли сына о ней, то будущее говорит с мастером на своем языке. Среди снов только они – мать и сын. Она касается сыновнего тела лишь для того, чтобы помочь ему воспарить. Недавние исследования показали, что скульптор воспроизвел в лице Христа свое лицо в деталях лобных морщин. Таким Буонарроти хотел видеть собственное надгробье.

Третья Пьета была обнаружена в мастерской скульптора после его смерти, и именно о ней записано: «Статуя Христа и еще одна фигура выше, грубые и незавершенные» (“Statua principiata per un Cristo et un’altra figura di sopra, attaccate insieme, sbozzate e non finite”). В 1744 году работу выкупил маркиз Ронданини, отсюда и пошло её нынешнее название.

Композиция последней Пьеты вертикальная. Микеланджело начал проявлять её с ног, от земного к небесному, и проработал ноги тщательно. Но его внимание сосредоточено на отношениях между матерью и умершим сыном. Тело Спасителя слегка наклонено вперед и прижимается к материнскому телу как к своей главной жизненной опоре.

«Непреодолимое движение мертвого Христа к телу Матери…благородно слитого в возвышенном незавершенном. На самом деле, Мария больше не удерживает своего ребенка, похоже, они объединились в объятиях, которые не могут поддержать тело Христа, оно беспомощно ускользает, что подтверждается изгибом ног. Фигура самой Марии воздушна, без веса, и она не пытается удержать тело своего сына» – так написал в этой связи Луиджи Серента¹⁵ – пресвитер и итальянский теолог.

О своей матери Франческе ди Нери Микеланджело ни разу не упоминает в объёмной переписке ни с отцом, ни с братьями. Он предан семье, фамилии и всему тому, что их связывает, а это, прежде всего, память. Он ведет скромную жизнь, гораздо более скромную, чем его родственники. Он взваливает на себя все финансовые обязательства по содержанию родового гнезда, оплачивает счета и покупки семьи, даже если что-то ему совсем не по нраву:…Я то не знаю, мне говорили, – пишет скульптор отцу, – потому что я не видел, но я говорю, что уже слышал. Не смотри на меня, если тебе это нравится, но, прежде всего, возьми хорошую консультацию… Всегда ваш Микеланджело. 2 мая 1521 года. Лодовико в Сеттиньяно. Микеланьоло ди Лодовико во Флоренции – (из переписки с отцом) – (Io non so quello mi dicho, perché non ò veduto, ma parlo in su quello che già ò sentito. Non ghuardare a mme, se ti piacie, ma sopra tutto va’ chop buono chonsiglio. Il sempre vostro Michelangelo. A dì 2 di magio 1521. Lodovicho a Sectigniano. Michelangniolo di Lodovico. In Firenze.)

Микеланджело Буонарроти. Пьета Ронданини, 1552–1564, мрамор, высота 195 см, Милан замок Сфорцеско – (итал. La Pieta Rondanini, 1552–1564, marmo, altezza 195 cm, Castello Sforzesco, Milano).

Джузеппе и я приехали в Сеттиньяно. Утицы городка настолько узкие, что мы были вынуждены продвигаться по ним, прижав к корпусу машины боковые зеркала обзора. Вилла Микеланджело находится на улице его имени. На кухне дома до сих пор частично сохранился рисунок, выполненный детской рукой будущего гения углем по штукатурке, как говорят, это центавр или, возможно, сатир. Нижняя его половина уже потеряна, и в эти годы еще два фрагмента штукатурки разрушились. Этот центавр или сатир, смешной, атлетически сильный и гордый одновременно, поднял правую руку словно кого-то предостерегая: не так близко, пожалуйста! Сегодня ранний творческий порыв Микеланьоло защищен стеклом, но в XIX веке и позднее был обрамлен деревянной рамой. Мне же кажется, что это никак не центавр и не сатир, а бог огня Вулкан из древнеримской мифологии: приготовление пищи с давних времен связано с огнем.

Из воспоминаний Микеланджело 1521 года: Я не помню, когда я стоял пред этой стеной, но факт в том, что тут есть какая-то анатомическая неточность, и некое влияние Поллайоло¹⁶ очевидно. Да, я, вероятно, был еще маленьким, это выполнено не в те годы, когда я познал анатомическое совершенство, которому мог бы позавидовать любой хирург или анатом своего времени. (Leggenda vuole che disegnai questo soggetto quando ero poco più che un bimbetto. Almeno questo è quello che racconta il Condivi ma probabilmente ha pure ragione. Non mi ricordo quando mi misi dinnanzi a quella parete ma fatto sta che ancora qualche imprecisione anatomica c’è e pure qualche influenza del Pollaiolo assai evidente. Sì, probabilmente ero ancora piccolo dato che negli anni immediatamente dopo raggiunsi una tale perfezione anatomica da far invidia a qualsiasi chirurgo o anatomista dei vostri tempi.)

Он – ребенком, действительно, часто крутился на кухне, чтоб оставаться на виду у матери, чтобы быть к ней поближе, а рисовал в это время, чтоб ей не мешать. Особенно любил Микеланьоло кухню дома, когда для кого-то из братьев там выпекался поздравительный пирог, и мама Франческа то контролировала лично. В эти моменты она вдохновляла его особенно.

Рисунок углем юного Микеланджело на кухне виллы семьи Буонарроти. Сеттиньяно, Тоскана, Италия.

Кто здесь изображен? Сатир или Центавр, а, может, бог огня Вулкан? Возможности для интерпретации многочисленны.

Микеланджело в детстве не получал семейных почестей: ибо родился вторым, да и потом, всю свою жизнь оставался без них, но это мало его беспокоило. Однако была-таки почесть-мечта, одна единственная, о которой мастер неоднократно упоминал в семейной переписке. К примеру о ней он пишет в Сеттиньяно б марта, в день своего сорокашестилетия:

… Ваш всегда Микеланджело Буонарроти, который по случаю его дня рождения сегодня утром возвращается в постель и спит до того момента, когда кто-то принесет ему пирог с большим количеством свечей, чтобы, /загадав желание/, их задуть. (II sempre vostro Michelangelo Buonarroti che n occasione del suo compleanno stamani si rimette a letto e dorme fino al momento in cui qualcuno mi portera una torta con tante candeline da spegnere.)

Микеланьоло спал. Мама Франческа появилась как чудо, и в это же мгновение засветились огнем свечи. Много! Числом прожитых мастером лет – 88. День воплощения в мире земном – День рождения – это – День ухода на время из мира душ, и то почитается свято. Не менее значим и День освобождения души, когда мир человеческий уже над нею не властен…

Обрадованный встречей, Микеланджело о чем-то подумал, блаженно улыбнулся и, надув воздухом щеки, как уж было когда-то много лет назад в Сеттиньяно, в семейном доме, изо всех сил на свечи подул. Те погасли, но темнее в спальне не стало. Художник встал с кровати, босыми ногами по каменному полу сделал несколько шагов к Франческе. В те мгновения он не ощутил ни обжигающего холода камней, ни материнского тепла, ни биения её сердца, ни своей печали о незавершенной Пьете. Невесомые руки наконец-то встретились, ибо пришло время.

История третья
Семья Липпи

Фра Филиппо Липпи. «Автопортрет», 1469 год, фрагмент фрески «Успения Богородицы» в Кафедральном Соборе Успения Девы Марии (итал. La Cattedrale di Santa Maria Assunta), Сполето, Италия.

Ночь выдалась ветрено-дождливой. Капли падали на оконный карниз и отскакивали от него, как горох. Не спалось. Я думала о Лукреции Бути, о её ярчайшей судьбе Мадонны, сотворенной известным итальянским художником периода кватроченто Фра Филиппо Липпи.

Фра Липпи оставил после себя великое творческое наследие, а еще он, словно волшебник, превратил безвестную жизнь скромной послушницы монастыря Святой Маргариты в Прато в безупречную жизнь великой Девы Марии. «Липпина» Фра Липпи, вдохновленная любовью художника к Лукреции Бути, даже спустя века в копиях украшает многие дома в самых разных странах.

Видимо сон таки до меня добрался, ибо сочный ультрамариновый декор в сопровождении грандиозной позолоты расстелился вокруг. Проявились тяжелые рамы, колонны, увитые золоченой лозой, купольный потолок, усыпанный звездами, и прекрасная Лукреция в тяжелом темно-синем одеянии с золотым шитьем, словно императрица. Я же сидела на старинном сундуке, украшенном резьбой. Несколько чистых листов бумаги и карандаш, только это и было со мной. Платье моё белое, простого кроя контрастировало с пышным убранством Лукреции и свидетельствовало о моей принадлежности к иной эпохе.

Я очнулась от видения, капли дождя, не заботясь, что могут прервать чей-то сон, шумно резвились в ночи, порождая какофонию звуков. Попыталась вспомнить всё, что услышала от Лукреции, и не заметила, как снова растворилась во сне.

В новом видении было солнце, яркое до сияния, и еще белый, раскаленный мрамор. Я лежала на одном из отшлифованных мраморных брусков, всё так же с бумагой и карандашом. Рядом находилась улыбчивая молодая женщина в элегантном платье с пышной юбкой стиля New Look¹⁷ от Кристиана Диора. Помню, её тонкая талия была подчеркнута узким ремешком, плечи выглядели хрупкими, а бедра изящными, ткань платья, словно поляну, украшали цветущие незабудки. Ах да, этот стиль идеальной женщины появился в 1947 году. Неужели на этот раз я провалилась в сороковые?

– Тоже – Липпи! Так я говорила себе, когда рисовала. Получалось, мне нравилось. Я любила свою фамилию и верила, что мы с сестрой продолжаем род. Да, мы – Липпи, – ветви одного древа, правда, у нас нет герба. А знаешь, почему? Фамилия Липпи знаменитая, но не знатная. В творениях Липпи – наш герб…

Часы показывали 05:05. Ох уж этот дождь! Всем от него неспокойно, тревожно. Да и снятся те, кого уж нет. Даже привиделась мама Джузеппе – Мария Липпи. Вижу из окна, в доме напротив, на третьем этаже, засветилась кухня. Там всегда встают рано, не позднее пяти. А я могу еще понежиться в кровати, если удастся заснуть. Ощущаю легкость неимоверную, оттого что купаюсь в любви, в радости, в умиротворении.

Откуда эта любовь? Она струится ко мне со стены. Там художник пишет огромную фреску Вижу прежде всего, его балахон-рясу. Во многих местах одеяние мастера испачкано краской. Встаю и неслышными шагами приближаюсь к нему. Смотрю внимательно, его ладони тоже в краске. Много ультрамарина, и он не только на стене. Наверное, его невозможно смыть с рук, он въелся в кожу синеватыми разводами глубоко. Замечаю меж большим и указательным пальцами левой ладони два присохших мазка – белый и красноватый. Задумчивососредоточенный взгляд художника отрывается от своего творения, перемещаясь ко мне. Мы улыбаемся одновременно. Отец небесный, неужели это сам Фра Филиппо? Вот художник снова берется за ультрамарин, а я вижу, как проникает сквозь окно полуденный свет, три его луча имеют отчетливые границы: проявленная светом невесомая пыль не парит на одном месте, нет, она движется по воздуху, то проседая, то взмывая. А еще издалека доносится смех женский, мужской, детский и не совсем понятная речь…

Они встретились в середине XV века, когда расцвело искусство кватроченто. В те годы правящие слои итальянского общества, включая Папу, без стеснения преклонялись пред красотой, а произведения искусства ценились очень высоко. Знать соперничала в роскоши, коллекционировала уникальные работы, покровительствовала талантам. В те годы основные принципы «нового стиля» поднялись на господствующую высоту, сформировав культ красоты человека. Знание перспективы, теории пропорций, строения человеческого тела позволяло художникам изображать прекрасных, совершенных людей. В движениях тел передавались порывы души. Многие из художников того золотого времени достигли вершин мастерства. Среди них оказались отец и сын Липпи – Фра Филиппо и Филиппино.

О любовной истории капеллана Фра Филиппо и послушницы монастыря Святой Маргариты Лукреции Бути знали и судили все не только в Прато, но и во Флоренции. Интерес к этой паре не затухал долгое время, а когда их не стало, история не затерялась под пылью веков: она дошла до нас приукрашенная вымыслом, обросшая искажениями, с некоторыми фактами, потерявшими точную временную привязку.

Я решаюсь на шаг, позволяющий переместиться в эпоху кватроченто. Место, что заинтересовало меня, расположено вблизи Флоренции, можно сказать, оно – её пригород. Город Прато в те времена слыл первым коммерческим городом Тосканы. Именно в нём в 1455 году приобрел дом известный флорентийский мастер живописи Фра Липпи. Итак…