Czytaj książkę: «Виражи судьбы»

Часы не бегут от времени

Книга вторая

Виражи судьбы

Часть 1

1

1965

Сентябрьское солнце 1965 года лениво заливало просторную гостиную, высвечивая каждую пылинку, кружащуюся в воздухе. Семьдесят пять лет — не шутка, особенно когда собственные ноги отказываются служить исправно, а пальцы, когда-то с легкостью перебиравшие поршни, теперь едва сгибались.

Кен Филлипс бродил по комнате, раздраженно гремел кофейными чашками на журнальном столике и переворачивал диванные подушки.

— Мэг! — крикнул он в сторону кухни, откуда доносился мерный стук ножа и аппетитный запах жареного лука. — Куда делась сегодняшняя газета? Мальчишка бросил её на крыльцо еще в семь утра, я точно слышал!

Из кухни показалось миловидное лицо Мэгги Хиггинс. Ей было семьдесят два, но в её глазах по-прежнему горел тот самый огонь, который когда-то и привлек Кена. Она вытерла руки о передник и оперлась о косяк.

— Остынь, Кенни. Я, кажется, почистила в неё картошку. Возьми вчерашнюю, какая тебе разница? Новости трехдневной давности в Вашингтоне для нашего городка всё равно как завтрашний день.

— Какая разница! — проворчал Кен, опускаясь в глубокое кресло, которое казалось слишком огромным для его исхудавшего тела. — Вчерашнюю газету принесли вчера, Мэг. — глубокомысленно изрек он. - Я ее уже два раза читал.

Он обвел взглядом комнату. Стены, выкрашенные в светлые тона, огромные окна, пропускающие слишком много ленивого нью-йоркского света. Всё это сделала Анна. Его дорогая Энни.

В сороковом году, когда её первый муж Гордон разбился на испытаниях этой чертовой «Аэрокобры», Кен думал, что потеряет дочь. Но она выстояла. Стала доктором аэродинамики, заново выстроила жизнь с этим обходительным английским летчиком, Дэвидом, который теперь командовал целой Академией ВВС в Колорадо-Спрингс.

Кен долго сопротивлялся и не давал Анне ремонтировать свое жилище. Но 6 лет назад сдался. Анна приехала сюда с бригадой строителей и полностью перестроила дом, который Кен возвел своими руками еще в 1920-м. Они тогда на три месяца переехали в дом Мэгги, и Кен каждый день ходил на стройку и ворчал на рабочих. Он замечал каждую мелочь — как вымешивают бетон, как кладут краску или выставляют окна по уровню. Рабочие еле сдерживались, чтобы не послать деда куда подальше, но им объяснил бригадир, что, во-первых, это хозяин дома, а во-вторых — контракт на ремонт подписан на серьезную сумму, поэтому всем было строго указано держать язык за зубами.

— Светло, просторно… — пробормотал Кен, качая головой. — Анна расстаралась, конечно. Но всё равно — не то. Раньше углы были уютнее. И пахло деревом, а не этой вашей модной краской.

— Может еще тебе не нравится центральное отопление, старый ты ворчун, — донесся голос Мэгги, уже вернувшейся к плите. — Скажи это своей пояснице в январе.

Кен промолчал. Он посмотрел на свои руки — мозолистые, с въевшейся мазутной чернотой, которую не могло вытравить ни одно мыло. Семьдесят пять. Зрение подводило. Раньше он мог разобрать карбюратор «Форда» с закрытыми глазами. Анна унаследовала этот дар — она видела механизм насквозь, понимала его душу, как будто сама его придумала. Теперь её дочка Кристина штурмует Боулдер, изучая аэродинамику, а внук Гордон, названный в честь погибшего летчика — лучший курсант у своего трехзвездного отца в Академии. Целая династия крылатых людей. А он, Кен, здесь, в своем доме, где на кухне все еще смотрит на него со старой фотографии в рамке его первая жена, Кристина.

— Не могу больше чинить машины, Мэг, — негромко, без прежней злости сказал Кен. — Возраст. И зрение… Гайку от втулки не отличу на расстоянии вытянутой руки.

Мэгги тихо вошла в гостиную, неся в руках дымящуюся кружку черного кофе. Она поставила её перед мужем и мягко положила ладонь ему на плечо. Её собственное ателье на главной улице городка всё еще процветало — Мэгги до сих пор уверенно управлялась со швейной машинкой, принимая заказы на выпускные платья и костюмы.

— Зато у меня работы по горло, — тихо произнесла она. — Кто-то же должен кормить этого старого механика.

Кен накрыл её ладонь своей.

— Дети снова звали нас в Колорадо, — сказал он, глядя в окно, за которым расстилались далекие холмы. — Письмо вчера пришло от Дэвида. Говорит, дом огромный, места хватит. Но зачем им мешать, а, Мэг? У них там своя жизнь. Генералы, кадеты, аэродинамика… Что мы там забыли среди этих скалистых гор?

— И то правда, — согласилась Мэгги, присаживаясь на подлокотник. — Нам и здесь неплохо.

Кен вздохнул, его взгляд потеплел, устремившись куда-то в прошлое.

— Может, заведем собаку, Мэг? Помнишь Риччи? Настоящий был пес. Понимал всё без слов. Почему он умер раньше всех? Первым ушел… Несправедливо это. Хорошие псы должны жить долго.

Мэгги погладила его по седой голове, ничего не ответив. На кухне закипал кофейник, на столе лежала вчерашняя газета, а за окном догорало золото американской осени 1965 года — тихой, размеренной и бесконечно далекой от шума больших скоростей.

Мэгги хоть и погладила его по голове, но промолчать, конечно, не смогла:

— Если мы заведем собаку, Кенни, гулять с ней в январский буран будешь ты. Так что решай сам.

Кен недовольно хмыкнул, пригубив горячий напиток, и снова уставился в окно. Мысли его неизбежно вернулись к семье. Гордон звонил всего три дня назад. Парень рос на редкость серьезным, рассудительным — весь в отца. Сам Дэвид, хоть и носил генеральские погоны Суперинтенданта Академии ВВС, солдафоном никогда не был. За его внешней строгой выправкой скрывалось огромное, чуткое сердце; он обожал Анну и детей больше жизни, но понятия чести и долга стояли у Кэмпов превыше всего. И именно это пугало Кена до дрожи в поджилках.

— Я вот всё думаю о Гордоне, Мэг, — Кен поставил кружку, и его голос помрачнел. — Парень ведь умница. Звонит каждую неделю, не забывает стариков. Зовет на выпуск в Академию, обещал показать что-то необыкновенное на аэродроме... Но у меня душа не на месте. Дэвид со своей этой честью... Как бы наш мальчик, которого я самолично учил крутить гайки и разбираться в железках, не угодил на этой волне прямиком во Вьетнам. Кому нужна эта чертова бойня в джунглях? А он ведь вот-вот станет элитным летчиком. Самая мишень для этих азиатских зениток.

Мэгги помрачнела, на мгновение её бойкий язык притих. Нью-Йоркские газеты трубили об эскалации конфликта каждый день, и отправка молодых летчиков на передовую была делом месяцев.

— Дэвид убережет его, если сможет, Кен, — тихо сказала она. — Он любит своего сына.

— Может и любит, да только присяга для него — закон, — отрезал Кен, раздраженно махнув рукой. — А я так и не полюбил эту их авиацию, Мэгги. Сколько жизней она у нас унесла... Да и ладно бы нормальные самолеты были! А сейчас эта чертовщина вообще летает без пропеллера. Реактивные, мать их! Какого дьявола эта тяжеленная железная штука вообще держится в воздухе без винта? Чистое безумие. Земля — вот где надежность. А они всё в облака лезут. Анна туда же, теперь и Кристина...

При упоминании внучки лицо Мэгги мгновенно посветлело. Кристина была полной противоположностью брату — бойкая девчонка, свободная, веселая, с вечной улыбкой и бунтарским духом, который не могла сломить никакая отцовская дисциплина.

— Ну, Кристина-то летает больше в своих чертежах, вся в мать, — улыбнулась Мэгги, — Она мне тоже звонила. Обещала приехать проведать нас сразу после семестра в Боулдере. Но, знаешь что, Кенни? Хватит ворчать. Лучше мы сами соберем чемоданы и поедем к ним в Колорадо на выпускной Гордона.

Кен удивленно воззрился на жену:

— Это еще зачем? Тащиться в такую даль ради этих свистящих железных бочек?

— Ради внука! — прикрикнула Мэгги, но тут же лукаво прищурилась. — Уж поверь мне, я тебя одену на этот праздник так, что ты будешь выглядеть как почетный мэр Колорадо-Спрингс. Семья генерала Кэмпа должна гордиться своими нью-йоркскими родственниками. У меня в ателье как раз лежит отличный отрез шерсти на костюм. Только сделай одолжение, механик: дойди наконец до парикмахерской на главной улице и подстригись. С этими твоими патлами ты сейчас похож не на почетного гостя, а на чистокровного домового!

Кен открыл было рот, чтобы привычно огрызнуться, но лишь тихо рассмеялся, качая седой головой. Против Мэгги и её швейной машинки у него никогда не было шансов.

2

Небо над Колорадо-Спрингс казалось выстиранным и натянутым, как холст, — пронзительно-синее, без единого облачка, слепящее горным полуденным солнцем 1965 года. На огромной площади Академии ВВС, со всех сторон зажатой монументальной футуристической архитектурой из стекла и алюминия, яблоку негде было упасть. Но всё внимание было приковано к VIP-трибуне, которая сегодня напоминала ожившую обложку глянцевого журнала.

Здесь собрался весь цвет американского высшего общества и военной элиты. Офицеры в отутюженных парадных мундирах стояли навытяжку, чеканя приветствия. Гости составляли им под стать невероятно красивые, гармоничные пары. Мужчины, пахнущие дорогим табаком и лосьоном после бритья, щеголяли в отменно скроенных костюмах-тройках. Их спутницы являли собой абсолютный эталон элегантности эпохи, словно сошедшие с модных показов в Нью-Йорке. Повсюду мелькали строгие, но утонченные силуэты «а-ля Жаклин Кеннеди»: однотонные приталенные жакеты небесно-голубого цвета, свежие мятные оттенки и нежные костюмы цвета крем-брюле. Дамы, удерживая на локтях крошечные сумочки, поправляли миниатюрные шляпки-таблетки. Их прически — волосок к волоску, аккуратные начесы и лакированные локоны — оставались безукоризненными, несмотря на легкий горный бриз. Глаза большинства женщин скрывали остромодные очки «кошачий глаз» в толстой роговой оправе, добавлявшие их облику загадочности и шика.

В самом первом ряду, приковывая к себе уважительные взгляды, сидел хозяин этого торжества — Суперинтендант Академии, генерал-лейтенант ВВС США Дэвид Кэмп. В свои пятьдесят лет он сохранил поразительную статность и подтянутость. На его породистом лице, тронутом благородной сединой у висков, отчетливо читались следы той яркой, мужественной красоты, которая когда-то покорила Анну. Синие брюки с лампасами и китель сидели на нём идеально. На погонах грозно поблескивали три серебряные генеральские звезды. Широкую грудь Дэвида украшали многочисленные ряды орденских планок, но самым примечательным элементом была редкая, потемневшая от времени британская нашивка 118-й эскадрильи RAF — память о суровых временах Второй мировой войны, когда он дрался в небе над Европой. Лицо генерала оставалось строгим, как и подобает командиру, но чуть заметное движение желваков и то, как крепко он сжимал подлокотник кресла, выдавали его глубокое волнение. Сегодня на полосу выходил его сын.

Рядом с ним, олицетворяя собой спокойную грацию, сидела его жена — Анна Кэмп. В свои сорок пять лет эта худощавая блондинка обладала редким даром притягивать к себе взгляды, не прилагая к этому никаких видимых усилий. Для выпуска сына она выбрала строгий, но очень элегантный костюм-двойку из тонкого полушерстяного сукна глубокого темно-синего цвета — Deep Navy. Её светлые волосы были собраны сзади в классический пучок French twist. Тонкие пальцы сжимали перчатки точно в цвет костюма, а на запястье Ани красовался её неизменный спутник — уменьшенный мужской хронометр на узком кожаном ремешке, подарок Дэвида, выдающий в ней доктора аэродинамики, привыкшего ценить точность до секунды. Лицо Анны скрывали классические темные очки, но легкая, едва заметная улыбка выдавала, как сильно бьется её сердце.

Вдруг воздух над трибунами натянулся до звенящего предела, и в следующее мгновение пространство буквально разорвалось.

С грандиозным раскатистым ревом, от которого задрожали массивные бетонные перекрытия трибун и заложило уши, прямо над площадью в лазурное небо взмыл тяжелый истребитель F-4 PHANTOM II. Его два мощнейших реактивных двигателя работали на форсаже, сотрясая саму землю под ногами зрителей. За стремительно удаляющимся силуэтом самолета потянулся характерный, жирный черный шлейф — грозная визитная карточка этой невероятной машины.

На бешеной скорости, преодолевая сопротивление воздуха, «Фантом» заложил крутой, почти неестественный вираж, заставив многих дам на трибуне испуганно, но восторженно ахнуть и прижать ладони к груди. Многотонная стальная птица, казалось, опровергала все законы гравитации. Спустя секунду шок сменился ликованием: VIP-гости единодушно и восторженно зааплодировали, мужчины одобрительно закивали, а офицеры, забыв уставную строгость, начали обмениваться гордыми взглядами.

Дэвид Кэмп слегка подался вперед, его глаза за темными стеклами очков неотрывно следили за траекторией полета. В небе, оставляя за собой инверсионные следы, «Фантом» перевернулся на крыло. Гордон Кэмп начал свою сложнейшую показательную программу, демонстрируя высшему обществу Америки, на что способен лучший выпускник Академии и будущее её элитной авиации.

Воздух внутри шлемофона казался густым, пропитанным резким, сухим запахом чистого кислорода и талька. Гордон Кэмп тяжело, с хриплым свистом втягивал эту смесь через резиновую маску, плотно прижатую к лицу. Каждый вдох давался с трудом, грудная клетка поднималась рывками, но взгляд пилота оставался спокойным и сосредоточенным. Глаза, зажатые узкой полосой между срезом защитного козырька и краем маски, были полны холодной решимости. За его спиной, в тесном пространстве задней кабины, утопая в паутине жгутов и приборов, сидел Питер Сиверс — его верный штурман и второй пилот.

Земля в фонаре кабины внезапно оказалась перевернутой. Огромный массив кадетского поля, трибуны, расчерченные серой сеткой дороги, и далекие Скалистые горы на миг повисли над головой, словно гигантский потолок. Гордон коротким, выверенным движением бросил ручку управления влево. Многотонный «Фантом» подчинился мгновенно, совершив молниеносную, чистую полубочку. Оглушительный мир за толстым стеклом крутанулся и встал на свое законное место.

Прямо по курсу, стремительно увеличиваясь в размерах, неслось белое кадетское поле. Гордон стиснул зубы и с усилием потянул тяжелую ручку на себя, заставляя нос истребителя задираться к зениту. В ту же секунду пятикратная перегрузка обрушилась на его тело. Жесткое давление вдавило парня в чашку кресла, наливая тяжестью руки и ноги. Лицо под резиновой маской исказилось, щеки потянуло вниз, а перед глазами на мгновение поплыла серая пелена. Но Гордон держал машину мертвой хваткой. Земля уходила под хвост, в лобовое стекло живой лавиной возвращалось синее небо, а на приборной панели планка авиагоризонта послушно застыла на нулевой отметке. Стрелка указателя скорости поползла вниз, проседая к четыремстам пятидесяти узлам.

Тяжелая машина с грохотом, похожим на раскат грома, ушла строго вертикально вверх, начиная сложнейшую «Кубинскую восьмерку». Двигатели General Electric ревели на пределе возможностей, толкая борт вверх. Заложив идеальную крутую петлю, истребитель на долю секунды замер в самой верхней точке — совершенно неподвижный, застывший «вниз головой» на фоне пронзительной лазури, после чего камнем устремился в пике под углом сорок пять градусов.

На VIP-трибуне Дэвид Кэмп едва заметно, одними уголками губ, одобрительно кивнул. Его наметанный глаз старого аса сразу оценил идеальный радиус траектории. Анна, не шевелясь, смотрела в небо сквозь темные стекла очков, ловя силуэт самолета. Вокруг них дамы судорожно придерживали свои элегантные шляпки-таблетки, спасая прически от резких порывов воздуха, и прикрывали ладонями глаза от палящего горного солнца. На трибунах нарастало осязаемое оживление — все понимали, что на их глазах разворачивается потрясающее зрелище и старались не пропустить ни одного мгновения авиашоу.

С оглушительным, переходящим в ультразвук воем «Фантом» пронесся на минимальной высоте прямо над головами зрителей. Скорость была такой, что ударная волна заставила задрожать натянутые тенты.

В наушниках Гордона раздался сдавленный, хриплый голос Питера. Через интерком было слышно, с каким трудом штурман преодолевает последствия нахлынувшей перегрузки: — Горд… красиво, конечно. Но меня сейчас вжало в это кресло так, как будто на мне вся женская сборная Колорадо по регби. Вместе с тренером.

— Не отвлекайся, Пит, — отозвался Гордон, даже не улыбнувшись. Голос его звучал ровно, несмотря на бешено бьющееся сердце. — Выполняем «Колокол». Нос вверх!

Истребитель резко, почти свечой задёрнул нос к небу. Тяга двигателей упала, скорость на приборах начала стремительно таять. Огромная боевая машина, подчиняясь воле молодого пилота, буквально замерла в верхней точке траектории, лишившись подъемной силы.

— Горд, мы висим задницей вниз прямо над VIP-трибуной, — выдавил из себя Питер, глядя, как под хвостом самолета замерли крошечные фигурки людей в парадных мундирах.

— Двигатели работают штатно, — хладнокровно отчеканил Гордон, контролируя параметры на панели. — Падаю на хвост через три… две… одна.

Огромный «Фантом» на мгновение замер в абсолютной пустоте, а затем резко, словно подкошенный, клюнул массивным носом вниз, переходя в отвесное, пугающее пике.

Сквозь плотные ряды чопорной публики, стараясь не наступать на начищенные туфли офицеров, уверенно пробирались двое. Они немного опоздали из-за заминки на парковке, но своим появлением мгновенно приковали к себе взгляды соседей по трибуне. Наряд Мэгги и Кена оказался ничуть не хуже, чем у самых изысканных VIP-гостей. На Мэгги было роскошное, сшитое собственными руками платье глубокого изумрудного оттенка, а Кен — аккуратно подстриженный, гладко выбритый и непривычно пахнущий дорогим одеколоном — щеголял в великолепном сером костюме из плотной шерсти. Мэгги действительно превратила своего ворчливого механика в настоящего почетного мэра, если не самого губернатора штата.

Кен близоруко прищурился, пытаясь разглядеть хоть что-то в слепящем солнечном небе, где в этот момент с жутким воем переворачивался многотонный истребитель. Он приставил ладонь ко лбу козырьком, шумно выдохнул сквозь усы и не удержался:

— Мать твою… Мэг, зачем я сюда приехал? Здесь же прямо на месте инфаркт можно заработать! Почему это он так дымит?

— Замолчи, Кенни, и шагай быстрее, — зашептала Мэгги, крепче перехватывая сумочку на локте и увлекая его за собой по проходу первого ряда. — Нас люди слышат. Вон они, гляди.

Они наконец подошли к местам, где замерли в напряжении Анна и Дэвид. Заметив родителей, Анна мгновенно повернула голову, и на её строгом лице появилась теплая улыбка. Дэвид, несмотря на всю свою генеральскую выправку и устремленный в небо взгляд, сделал шаг навстречу и крепко, по-мужски пожал Кену руку, а затем мягко приобнял Мэгги.

— тетя Мэгги, папа, вы всё-таки успели! — Анна быстро поцеловала Мэгги в щеку, помогая им присесть на соседние свободные кресла.

— Успели, Энни, хотя твой отец по дороге все время ворчал и не хотел ехать, — Мэгги пригладила юбку и тут же устремила взгляд на ревущую в вышине стальную птицу. — Господи, неужели там наш Гордон?

Кен уселся рядом с зятем, потирая ноющую от горного воздуха поясницу, но глаз от неба уже не отводил. Его близорукость сейчас компенсировалась тем самым внутренним чутьем старого мастера — он не видел деталей, но кожей чувствовал, как тяжело приходится металлу там, наверху, под управлением его внука.

— А где Кристина, Энни? — Кен покрутил головой, выискивая в толпе внучку. — Она что, пропускает такое зрелище? На неё это не похоже.

Анна вздохнула, на секунду поправляя на запястье свой маленький хронометр, стрелки которого неумолимо бежали вперед.

— У неё занятия в Боулдере, папа. Профессор отказался переносить зачет по гидродинамике даже ради выпуска брата. Она просто физически не успеет доехать, как ни пыталась. Обещала успеть только к самому банкету.

— Жаль, — проворчал Кен, снова задирая голову к солнцу, где «Фантом» как раз выходил из крутого пике, заставляя всю трибуну затаить дыхание. — Девчонка хоть и ветреная, а в этих ваших самолетах понимает побольше моего. Погляди-ка, Дэвид, он ведь её сейчас сорвет в штопор… Нет, смотри-ка, вытянул! Чисто пошел.

Генерал Кэмп ничего не ответил, но его плечи под тяжелыми погонами заметно расслабились, а рука в перчатке одобрительно сжала плечо тестя. Семья была в сборе, а в небе над Колорадо их мальчик писал историю своей новой, реактивной эпохи.

Анна медленно подняла руку, скользнув тонкими пальцами по дужке своих темных очков, и чуть сдвинула их на кончик носа. Её палец привычно коснулся холодного ободка хронометра на запястье. Она всматривалась в маневр самолета не как любящая мать, а как ученый, знающий цену каждому кубическому сантиметру воздуха.

Вдруг раскатистый, бьющий по перепонкам звук реактивного двигателя резко схлопнулся, сжавшись до глухого, редкого сердцебиения, стучащего прямо в висках.

Весь огромный мир Академии замер. Время остановилось. Лакированные прически дам, взметнувшиеся от ветра полы генеральских кителей, застывшие в аплодисментах руки гостей — всё превратилось в неподвижную декорацию. На застывший в ослепительно синем небе угловатый силуэт «Фантома» и неподвижные клубы жирного черного дыма стремительно наложилась призрачная графическая сетка — векторный аэродинамический чертеж, который Анна видела внутренним зрением. Гладкие, плавные линии обтекания крыла, до этого ровно скользившие по металлической обшивке, на самых законцовках плоскостей внезапно изломились. Они потеряли симметрию и превратились в хаотичную, рваную спираль турбулентности. Прямо перед глазами Анны в этой звенящей тишине тревожно вспыхнули воображаемые математические символы: «α > 22°» и ярко-красное, пульсирующее «STALL WARNING». Критический угол атаки. Срыв потока.

Мгновение — и реальность вернулась с реактивным ревом. Время снова запустилось на полную мощность, обрушив на трибуны грохот форсажа и восторженные крики толпы.

Анна резко подалась вперед, почти касаясь плеча мужа. Ей пришлось говорить громко, пробиваясь сквозь нарастающий шум восхищенных гостей и непрекращающийся рев истребителя: — Он заваливает левое крыло!

Дэвид, завороженный полетом, продолжал с восхищением следить за тяжелым истребителем. Он даже не повернул головы, лишь шире улыбнулся, гордясь каждым движением машины в небе. — Он лучший на курсе, любимая! Пусть наслаждается!

— Дым, Дэвид, — в голосе Анны, обычно таком сдержанном, прорезались нотки доктора наук.

Генерал Кэмп слегка прищурился, глядя на темный шлейф, тянущийся за сыном. — Это точно, дымит он нещадно. J79 всегда оставляет за собой этот след, ты же знаешь.

— Поток срывается с законцовок, — отрезала Анна, не сводя напряженного взгляда с колеблющегося в мареве силуэта. — Машина дергает носом. На выходе из колокола он слишком задрал нос, плоскости теряют опору!

Дэвид уверенно положил свою широкую ладонь в перчатке поверх её тонких пальцев, сжимающих край трибуны, и спокойно, с уверенностью кадрового военного произнес: — Не волнуйся, Энни. Это лучший истребитель страны. Из этой петли он выйдет победителем.

3

— Горд! Правое крыло валит! Мы падаем на левый бок! — заорал в интерком Питер.

Асимметрия тяги сработала грубо, с жутким металлическим стоном, который, казалось, прошил обшивку насквозь. Стальное чудовище вздрогнуло всем своим многотонным телом, левое крыло нехотя, со скрипом зацепилось за плотный воздух, и вращение прекратилось. Земля за стеклом перестала кружиться сумасшедшим волчком, стремительно превращаясь в ровную, несущуюся навстречу серую полосу. Гордон плавно, до хруста в суставах, вытянул ручку на себя, выводя «Фантом» из отвесного пике у самой кромки верхушек деревьев. Тяжелая машина пронеслась над аэродромом, подняв волну горячего воздуха, и свечой ушла в безопасное небо.

В наушниках шлемофона воцарилась тишина, прерываемая лишь свистом кислорода и частым дыханием Питера. Наконец, штурман шумно выдохнул, и его голос через интерком зазвучал на удивление спокойно, хоть и слегка дрожал:

— Ты слышал, Горд... как-то раз пилот гражданских авиалиний забыл выключить связь с салоном и сказал на весь самолет: «Сейчас выпью кофе и развлекусь со стюардессой».

Гордон слабо усмехнулся под резиновой маской, чувствуя, как по спине между лопаток катится капля холодного пота. Сердце всё еще колотилось в ребра, как бешеное, но пальцы уже уверенно и мягко лежали на тумблерах. Он перевел дыхание, сбрасывая обороты двигателей до крейсерских, и нажал кнопку связи на секторе газа.

— Вышка, маневр окончен, — голос Гордона в рации прозвучал абсолютно ровно, словно и не было этих страшных секунд над трибунами. — Ухожу на базу Петерсон. Передайте генералу Кэмпу: его старые «Мустанги» так не умели.

Секунду рация шипела статической помехой, пробивающейся через горный воздух, а затем прорезался голос диспетчера:

— Принято, Красавчик. Твой старик доволен. Земля ждет.

Гордон заложил пологий вираж, уводя «Фантом» в сторону посадочной полосы Петерсон. На VIP-трибуне генерал Дэвид Кэмп медленно опустил бинокль. Он оставался внешне спокойным, но Анна видела, как глубоко и облегченно выдохнул её муж. Кен Филлипс снова надел свои очки, недовольно бурча под нос что-то про сумасшедших мальчишек, а Мэгги наконец разжала пальцы, отпуская рукав его серого костюма. Напряжение отступило, оставив лишь прозрачный горный воздух и рокот удаляющихся реактивных двигателей.

В ту самую секунду, когда оглушительный «Фантом» на бешеной скорости пронёсся прямо над площадью, над рядами построения прозвучала финальная, самая долгожданная команда выпуска.

Шестьсот белоснежных фуражек одновременно взлетели в пронзительно-синее небо Колорадо. Они взмыли огромным живым облаком, на мгновение смешиваясь с остатками черного шлейфа уходящего истребителя. Сотни вчерашних курсантов взорвались оглушительным, неистовым криком во все горло. Новоиспеченные офицеры бросились обнимать друг друга, напрочь забыв о строгой уставной дисциплине.

На VIP-трибуне в едином порыве все офицеры вскочили со своих мест. Генералы, полковники, иностранные атташе бурно, не жалея ладоней, аплодировали блестящему пилотажу и новому поколению защитников неба.

Дэвид Кэмп легко поднялся во весь рост. На его строгом, привыкшем скрывать эмоции лице впервые за весь этот долгий день появилась открытая гордая отцовская улыбка. Он выпрямился, расправив широкие плечи, и застыл, отдавая воинскую честь тающей в небесной вышине точке, где скрывался его единственный сын. Анна крепко держала Дэвида под руку. Её пальцы в темно-синих перчатках слегка подрагивали, и она проводила улетающий истребитель долгим, по-прежнему тревожным взглядом матери и ученого. Она слишком хорошо знала капризы какой стихии только что укротил её мальчик.

И пока вокруг гремели восторженные аплодисменты, а сотни глаз на трибунах провожали взглядом стремительный стальной силуэт, в наушниках шлемофона на высоте нескольких тысяч футов звучало продолжение истории. Голос Питера через интерком, всё еще слегка хриплый от пережитых нагрузок, весело докладывал своему другу и командиру:

— Так вот, Горд… Стюардесса это услышала и со всех ног побежала в кабину, чтобы предупредить пилота, что его слова слышны абсолютно всем в салоне. Ну, бежит она, торопится, спотыкается и со всего размаху падает прямо в проходе. А какой-то дед из первого класса благодушно так ей вслед говорит: «Да не спеши ты так, дочка, он же ясно сказал — сначала кофе!»

Тяжелый истребитель окончательно превратился в крошечную, едва заметную точку на горизонте. Раскатистый реактивный рев постепенно затих, растворяясь в прозрачном горном воздухе Колорадо, оставляя огромную площадь наедине с летящими к земле белыми фуражками и счастливым гомоном толпы.

4

Горное солнце нещадно палило взлётную полосу базы Петерсон. От раскалённого бетона шёл густой, сильный жар, заставлявший дальние силуэты ангаров дрожать в мареве. Воздух казался сухим и неподвижным.

Гордон Кэмп и Питер Сиверс неторопливо шагали по рулёжной дорожке, оставляя позади остывающий «Фантом». На обоих были тяжелые высотные комбинезоны, густо пропитанные потом и расстёгнутые у самого ворота. На их лицах всё ещё горели глубокие, багрово-красные следы от плотно прижатых в полёте кислородных масок, а в руках парни тащили свои массивные шлемы. Несмотря на предельную усталость, они выглядели невероятно довольными.

Гордон своими строгими, породистыми чертами лица разительно напоминал отца, но сейчас его суровость полностью растворилась в открытой, широкой улыбке. Палящие лучи солнца высвечивали мокрые от пота темные волосы, прилипшие ко лбу. Питер же был его полной противоположностью — простой рыжеволосый парень, чуть ниже ростом, но куда более плотного, крепкого сложения. Его буйные огненные вихры после шлемофона торчали во все стороны, придавая штурману озорной и взъерошенный вид.

Им навстречу, нарушая все правила аэродромного режима, с громкими криками бежала толпа однокашников — таких же молодых, только что выпустившихся лейтенантов. Воротники их парадных кителей уже были бесшабашно расстёгнуты, а белые фуражки, улетевшие в небо на площади, так никто и не подумал искать.

— Это было невероятно, лейтенант Кэмп! — на бегу заорал первый из подбежавших курсантов, тяжело дыша и широко разводя руки. — Ты просто стёр эту вип-площадь в порошок! Мы думали, вы там крылья оставите!

— Гордон, чертяка! — второй лейтенант с размаху припечатал ладонь к плечу Гордона, едва не заставив того выронить шлем. — Сегодня мы нажираемся в хлам! Это официальная, освящённая веками традиция нашего выпуска, так что никаких возражений, сынуля! Приказ не обсуждается!

Окружающие лейтенанты дружно и громко рассмеялись, наперебой выкрикивая одобрительные слова. Питер тут же оживился, его усталость словно рукой сняло. Он выставил вперед указательный палец, заглядывая Гордону в лицо:

— Я только за! И заметьте, парни, этот великий рыцарь неба еще в прошлый четверг проспорил мне ящик «Будвайзера». Стоп! Какой там «ящик»?! Нет! Два ящика! Он обещал, и у меня есть свидетели на командной вышке!

Гордон устало, но очень тепло улыбнулся. Он поднял свободную руку вверх в защитном, шутливом жесте, качая головой под напором облепивших его друзей.

— Ребят, правда, сегодня без меня, — выдохнул он, пытаясь перекричать гомон. — Я никак не могу. Рад бы, но никак.

— Да брось ты, Кэмп! — разочарованно протянул второй курсант, шутливо толкая его в бок. — С каких это пор лучший пилот курса бегает от хорошей выпивки? Ты же у нас герой дня!

— С тех самых пор, — Гордон заговорщически подмигнул толпе, — как мой отец ждет меня на праздничный семейный ужин. Строго в девятнадцать ноль-ноль. Если я опоздаю хотя бы на минуту или, не дай бог, приду навеселе — генерал-лейтенант Кэмп лично выбросит меня в окно. Без парашюта. С третьего этажа.

Толпа снова взорвалась дружным хохотом. Лейтенанты закивали, прекрасно зная железный характер Суперинтенданта Академии.

— Да, парни, тут он прав, с нашим генералом шутки плохи, — ухмыльнулся третий курсант, поправляя ремень. — Пожалуй, целая шкура лейтенанта нам дороже.

— Ладно, Горд, спасай свою задницу, — Питер по-дружески с размаху хлопнул Гордона по влажной спине комбинезона. — Но пиво с тебя не списывается, учти. Оно просто переходит на следующий уик-энд с грабительскими процентами. Всё, иди к папочке, пока он не объявил план «Перехват».

Гордон весело помахал парням рукой на прощание и, развернувшись, направился в сторону административного выхода с аэродрома. Солнце продолжало нещадно плавить бетон, но он шёл легким, пружинящим шагом, чувствуя себя в эту минуту невероятно, абсолютно счастливым человеком.

5

Питер Сиверс и Гордон Кэмп. Это была легендарная пара, и статус отца Гордона здесь совершенно не причем. Они познакомились на первом курсе, осенью 1962 года.

Субботнее увольнение в Колорадо-Спрингс дышало гражданской свободой, дешевым одеколоном и огнями придорожного кафе. Четверокурсница местного колледжа Элис сидела у стойки, лениво помешивая соломинкой вишневую содовую. Ее светлые кудри и легкий смех притягивали первокурсников Академии ВВС как радарная станция.

Гордон Кэмп стоял чуть поодаль, уверенно опершись о лакированное дерево. На его форме не было ни единой складки, а вежливая, породистая улыбка Кэмпов уже растапливала девичьи сердца. Гордон только успел протянуть руку, чтобы перехватить у бармена стакан, как между ним и Элис выросла широкая фигура в кадетском кителе.

— Джентльмен в левом кресле, уступите глиссаду, — раздался хрипловатый голос. Рыжие вихры парня упрямо топорщились во все стороны, нарушая уставы, а во взгляде плясал азарт. — Элис обещала этот танец парням из третьей эскадрильи. Конкретно — мне.

Гордон медленно повернулся. В его глазах вспыхнул породистый генеральский блеск, который подчиненные отца знали слишком хорошо.

— Этажерка, вы перепутали эшелон, — процедил Гордон, сокращая дистанцию. — Убирайся в ангар, пока цел.

— А то что, сынок? Папочке пожалуешься? — Парень нагло ухмыльнулся, и его кулак без предупреждения влетел Гордону в челюсть.

Удар был знатный. Гордон отлетел на пару футов, с грохотом сбивая хромированный стул, но тут же пружиной взвился на ноги. Из разбитой губы Кэмпа брызнула кровь. С яростным рыком он бросился на наглеца. В следующую секунду пространство маленького бара смялось: они сцепились мертвой хваткой, сшибая столики, круша стаканы и катаясь по опилкам пола под визг Элис и крики бармена. Они молотили друг друга с упоением, яростно и честно, пока подоспевший патруль военной полиции со свистом не растащил их в разные стороны.

Через два часа, сидя на бетонном полу карцера военной комендатуры, они выглядели скверно. У Гордона стремительно заплывал левый глаз, а у Питера из порванного уха сочилась кровь, пачкая воротничок. Сиверс тяжело выдохнул, привалился затылком к сырой стене и вдруг хрипло рассмеялся.

— А ты... неплохо держишь удар, Кэмп. Для генеральского сынка — просто на все сто.

Гордон сплюнул кровь, повернул к нему разбитое лицо и, помолчав секунду, открыто улыбнулся.

— Ты тоже... рыжий. Сиверс, верно?

— Питер, — парень протянул свою огромную, сбитую в кровь ладонь.

Гордон с хрустом сжал ее. Элис была навсегда забыта в том баре, а на полу карцера началась дружба, которую уже ничто не могло разорвать.

О них ходили легенды в Академии, но однажды Генералу все же пришлось вмешаться.

Колоссальное пространство амфитеатра Академии тонуло в скуке. На трибуне пожилой гражданский профессор монотонно, с присвистом бубнил лекцию по высшей математике, выводя мелком ряды дифференциальных уравнений на доске. Двести кадетов второго курса сидели серыми рядами, уставившись в тетради отупевшими взглядами.

На четвертом ряду Питер Сиверс, подперев голову рукой, лениво крутил в пальцах карандаш. В его взгляде блестел тот опасный, мальчишеский огонек, который всегда предвещал катастрофу. Он наклонился чуть ближе к Гордону и негромко, но отчетливо зашептал:

— Горд, слышишь... Летят, значит, вьетконговец, француз и наш сержант морской пехоты на вертолете над Меконгом. Двигатель глохнет, пилот орет в интерком: «Парни, машина перегружена, нужно сбросить лишний вес, иначе рухнем!». Француз встает, кричит: «За прекрасную Францию!» — и прыгает вниз. Вертолет всё равно падает. Вьетконговец встает, кричит: «За товарища Хо Ши Мина!» — и выбрасывает... нашего сержанта.

Гордон, до этого момента сосредоточенно записывавший формулы, инстинктивно прикусил губу. Его плечи начали судорожно подрагивать от сдерживаемого смеха.

— Заткнись, Пит... — выдавил он сквозь зубы, чувствуя, как лицо наливается кровью. — Заткнись, нас засекут.

Но Сиверса было уже не остановить. Почуяв кровь, парень выдал финальную реплику, скорчив такую уморительную мину, что сидевшие рядом кадеты из пятой эскадрильи прыснули первыми. В следующую секунду вирус смеха пополз по рядам амфитеатра. Сначала это было тихое, сдавленное хрюканье, но уже через мгновение четвертый и пятый ряды буквально взорвались хохотом. Кадеты сползали под столы, утыкались лицами в планшеты, а профессор на трибуне растерянно замер, выронив мел.

Дверь в дальнем конце зала отворилась с тихим, зловещим щелчком.

Гул смеха в ту же секунду срезало как затвором. Двести мальчишек мгновенно вытянулись в креслах по струнке, вжимая головы в плечи. По проходу, мерно чеканя шаг, шел Суперинтендант Академии, генерал-лейтенант Дэвид Кэмп. Его синий форменный китель не предвещал ничего хорошего, а пронизывающий взгляд был устремлен на четвертый ряд. Генерал остановился прямо напротив сына и Питера, заложив руки за спину. В зале повисла такая звенящая тишина, что было слышно, как на стене тикают часы.

— Кадет Сиверс, — голос генерала прозвучал негромко, но от этих раскатов грома у Питера мгновенно пересохло в горле. — Я вижу, высшая математика вызывает у вас избыток жизненных сил?

— Никак нет, сэр! — Питер вытянулся, его уши горели пламенем.

— Кадет Кэмп, — Дэвид перевел тяжелый взгляд на сына. — Вы, как старший в ряду, обязаны были пресечь этот балаган.

— Виноват, сэр, — отчеканил Гордон, глядя строго перед собой, в пустоту.

Дэвид Кэмп окинул их обоих строгим взглядом боевого пилота, не делая никакой скидки на фамилию.

— Обоим — по пять нарядов вне очереди. Начиная с сегодняшнего вечера. Будете перебирать картошку на центральной кухне Академии до тех пор, пока ваши математические анализы не придут в полное соответствие с уставом. Профессор, продолжайте лекцию.

Генерал круто развернулся через левое плечо и чеканным шагом вышел из зала. Гордон и Питер остались стоять, провожая взглядом его прямую спину.

— Ну вот... — тихо, одними губами прошептал Питер, когда дверь за генералом закрылась. — Зато весь курс теперь знает, что морпехи — это сила. Ты умеешь быстро чистить картошку, Горди?

Но несколько иное впечатление на Питера произвел новый истребитель двумя годами позже. Они с Гордоном, единственные из курса, получили возможность пройти подготовку на новейшей боевой машине. Их первое знакомство с «Фантомом» ошеломило обоих.

Солнечный свет плотными столбами резал пространство бетонного перрона. Дэвид Кэмп лично, используя свои министерские квоты и старые связи, пробил для сына и его штурмана курс переподготовки на новом истребителе, минуя общую длинную очередь.

Гордон и Питер, щурясь от яркого солнца, шли вслед за техником эскадрильи мимо рядов поршневых машин. Наконец, они остановились у отдельного, обнесенного колючей проволокой капонира.

Там, тяжело осев на массивные стойки шасси, застыл он. Культовый, еще секретный F-4 Phantom II.

Машина выглядела монументально и странно. Длинный носовой обтекатель, в котором прятался мощный радар, переходил в угловатый фюзеляж с двумя провалами воздухозаборников, похожими на жабры хищной рыбы. Но главная странность была в геометрии: законцовки его коротких стреловидных крыльев были резко загнуты вверх под углом двенадцать градусов, а тяжелое хвостовое оперение, наоборот, было скошено вниз, словно самолет постоянно ломал собственную траекторию. От всей этой двадцатитонной туши дюраля дышало скоростью и какой-то противоестественной, ломаной аэродинамикой.

Гордон остановился, завороженно глядя на хищную птицу. В его взгляде загорелся тот самый фамильный, упрямый восторг пилота.

— Боже мой, Пит... — выдохнул он, делая шаг вперед и касаясь прохладного металла обшивки под крылом. — Ты только посмотри на него. Два двигателя J79 от General Electric. Это же чистая дурь. Мы будем летать быстрее звука в два раза!

Питер Сиверс не шелохнулся. Он почему-то засунул руки в карманы своего летного комбинезона, странно прищурился, медленно обошел истребитель кругом, скептически разглядывая загнутые вверх крылья и тяжелый, куцый хвост. Он поправил пилотку на рыжих вихрах, подошел к Гордону и угрюмо покачал головой.

— Ничего хорошего, Горд, из этого не выйдет, — тихо, но удивительно прозорливо произнес он, и в его голосе впервые прорезался серьезный тон. — Ты посмотри на его геометрию. Крылья наверх, хвост вниз... Он похож на ворону, которой что-то вкололи в лаборатории, и она выросла до размеров слона. Не нравится мне все это. Не спрашивай почему.

Гордон весело хлопнул друга по плечу, не поверив его мрачному пророчеству:

— Брось, Пит! Тяга лечит всё! Дай этой птице полный форсаж, и она проткнет любое облако.

Питер Сиверс лишь молча посмотрел на сопла реактивных двигателей и решил, что бояться, наверное, нечего — рядом Гордон Кэмп, пилот от бога. Так, как Горди, с самолетами не управлялся никто в Академии. И все курсанты, от самых молодых до двадцатидвухлетних выпускников знали — отчаянный и сверхточный пилотаж Кэмпа-младшего был результатом не папиной протекции, а невероятного таланта, умноженного на сотни часов изнурительных тренировок.

6

Дом генерала Кэмпа был образцом стиля Mid-Century Modern — просторное, приземистое ранчо с панорамными окнами от пола до потолка, за которыми в вечернем золоте величественно высились Скалистые горы. В самом центре гостиной располагался массивный камин из грубого дикого камня. Он соседствовал с глубокими уютными креслами и утопленной зоной отдыха, отделанной полированным деревом ореховых тонов.

Здесь же был накрыт большой обеденный стол. Белоснежная скатерть, старинное серебро, хрусталь и высокая ваза с пышными белыми гвоздиками создавали атмосферу строгого, но искреннего семейного торжества. На стене, чуть поодаль, висели две старые фотографии в деревянных рамках. На одной из них, пожелтевшей от времени, улыбалась покойная бабушка Гордона — Кристина, бережно державшая на руках маленькую Анну. Рядом висел снимок самого Кена Филлипса: там еще не старый, крепкий Кен стоял перед своим домом на одном колене и обнимал большую, черную собаку — того самого незабвенного пса Риччи.

За столом пока сидели трое: Анна, Дэвид и Гордон. Генерал уже снял свой тяжелый парадный китель со звездами и орденскими планками, аккуратно повесив его на спинку стула. Оставаясь в белоснежной рубашке с расстегнутым воротом, он стоя разливал искрящееся шампанское по бокалам. Дэвид поднял свой фужер, обведя семью взглядом, в котором читалась глубокая, неподдельная гордость.

— За лейтенанта ВВС Соединенных Штатов Гордона Кэмпа! — звучно произнес он.

Гордон буквально светился от счастья. Родные с хрустальным звоном сдвинули бокалы, и первый глоток ознаменовал официальное вступление парня во взрослую, крылатую жизнь. Дэвид присел на свое место, с улыбкой глядя на сына, но уже через секунду его лицо приняло нарочито строгий, командирский вид. Старый ас не удержался от профессионального подвоха:

— Скажите-ка мне, лейтенант… Я внимательно изучил этот ваш «Фантом» на стоянке. А где на этом красавце пушка? Спрятана в каком-то секретном внутреннем обтекателе?

Гордон, почувствовав привычный тон отца, мгновенно подыграл ему. Он выпрямил спину и, откровенно дурачась, отчеканил:

— Сэр! Докладывает второй лейтенант Кэмп! На истребителе F-4 нет пушки, сэр! Вообще нет!

Дэвид удивленно приподнял бровь, хоть и знал ответ заранее. В его голосе зазвучал азарт пилота Второй мировой, привыкшего видеть врага в перекрестии прицела на расстоянии пары сотен ярдов.

— Нет пушки? А что Вы будете делать в реальном ближнем бою, лейтенант, если откажет электроника? Я что-то никак не могу этого понять. Как воевать без ствола?

Гордон изо всех сил пытался сохранить серьезное лицо, но сквозь его напускную уставную выправку то и дело прорывалась озорная улыбка:

— Сэр! При всём уважении! Вы просто застряли в каменном веке со своими поршневыми «Мустангами»! Наш истребитель оснащен новейшими управляемыми ракетами Sparrow и Sidewinder класса «воздух-воздух». Будущее за дальним ракетным боем. Пушки — это глубокое прошлое, сэр! Они больше никому не нужны в небе.

Анна, до этого молча наблюдавшая за их шутливой перепалкой, поставила свой бокал на скатерть. Тень недавнего страха на трибуне всё еще лежала в глубине её глаз, и сейчас в ней снова заговорил не просто любящий член семьи, а строгий доктор аэродинамики.

— Ты слишком резко дергаешь машину, Гордон, — негромко, но веско произнесла она, заставив мужчин притихнуть. — У неё определенно есть проблемы с ламинарностью воздушных потоков на предельных режимах. Инженеры из Макдоннелл уже официально запросили у министерства независимую техническую экспертизу крыла с подробными расчетами. И моя лаборатория в Боулдере сегодня утром как раз получила первые образцы металлов и всю секретную документацию. Нам предстоит большая работа.

Анна перевела взгляд с сына на мужа, её пальцы привычно коснулись хронометра на запястье.

— Мне очень не понравились те завихрения на законцовках плоскостей, когда ты выходил из вертикали, Горд. На таких скоростях воздух превращается в твердую стену, и если геометрия крыла дает сбой, машина просто потеряет управление. Будь осторожен. Пушки пушками, но физику не обманет ни одна ракета.

— Мама, ты всегда переживаешь, я понимаю, — Гордон примирительно улыбнулся, отламывая кусочек свежего хлеба. — Но ты просто не представляешь, какие на нём стоят двигатели! General Electric создали настоящих монстров. Они буквально вытягивают «Фантом» из любого положения, даже если ты немного ошибся с углом. Это просто адский аппарат, ма, поверь мне на слово.

Дэвид согласно кивнул, поддерживая сына, и потянулся к фарфоровому блюду.

— Анна, сейчас просто невозможно себе представить, чтобы в войска приняли недоделанный истребитель, — спокойно произнёс генерал, накладывая себе в тарелку ароматную закуску. Гордон, чей молодой аппетит после тяжелейшего полёта разыгрался не на шутку, тут же последовал примеру отца. — Серьёзно, дорогая, «Фантом» принят на вооружение всеми ведомствами, включая авиацию Военно-морских сил. А моряки, сама знаешь, барахло на свои авианосцы не потащат. В Пентагоне сейчас тоже полно технарей-вундеркиндов. Они бы ни за что не пропустили брак. Роберт Макнамара навел там железный, почти математический порядок.

Анна медленно перевела взгляд с мужа на сына. Мужчины оставались мужчинами — они слепо верили в мощь железа и авторитет министра обороны.

— Я бы с огромной радостью поверила во всемогущество мистера Макнамары, Дэвид, если бы сегодня не видела всё своими собственными глазами, — её голос прозвучал тихо, но очень веско.

Гордон комично закатил глаза к белому потолку гостиной, безмолвно моля небо о пощаде от маминых аэродинамических лекций. В комнате повисла неловкая пауза. Мужчины уткнулись в свои тарелки, понимая, что спорить с доктором наук, когда она включает профессора, — дело заведомо проигрышное.

Напряжённое молчание после слов Анны внезапно прервал громкий, бесцеремонный стук входной двери. В столовую, шурша полами легкого светлого пальто, буквально влетела восемнадцатилетняя Кристина. На её плече небрежно болталась объёмистая тканевая сумка, из которой во все стороны торчали университетские учебники. Крис выглядела невероятно яркой, живой, современной девочкой из зарождающейся эпохи бунтарских шестидесятых — растрёпанные ветром волосы, весёлые глаза и бьющая через край энергия.

— Я видела это! — прямо с порога, без лишних предисловий звонко крикнула она, с размаху бросая тяжелую сумку на свободный стул. — Гордон, я видела твою «Кубинскую восьмёрку» прямо из окна университетского автобуса! Это было чертовски круто! Папа, ты видел, как его занесло на самом выходе из петли?

Гордон облегчённо, шумно выдохнул. Тяжёлая, натянутая атмосфера, едва не испортившая семейный ужин, мгновенно рассеялась, уступив место привычному домашнему шуму.

— Мама считает, что меня занесло слишком сильно, Крис, — улыбнулся лейтенант, откидываясь на спинку стула и с благодарностью глядя на сестру.

Кристина вихрем пронеслась по комнате, подошла к брату сзади и крепко обняла его за шею, звонко чмокнув в покрасневшую от маски щеку. Затем она мгновенно переключилась на отца, наклонилась и с нежностью поцеловала его. В её широко распахнутых глазах светилось искреннее, глубокое обожание ко всем присутствующим мужчинам.

— Мама всегда переживает, у неё работа такая, — Кристина озорно подмигнула Анне, утягивая с общего блюда кусочек сыра. — Пап, ну скажи ей, что наш лейтенант Кэмп — лучший ас во всем Колорадо. Я безумно горжусь вами, парни. Вы сегодня на аэродроме выглядели как настоящие короли.

Тяжелая входная дверь ранчо снова распахнулась, впуская в дом прохладный вечерний воздух и заливистый смех. Кен Филлипс и любимая тетя Мэгги присоединились к семейному торжеству.

— Ну и ну! Семейный совет в полном составе, а нас даже никто не встречает! — с порога заявила Мэгги, аккуратно вешая свое элегантное изумрудное пальто на вешалку. — Анна, Дэвид, ваш сын сегодня чуть не довел Кена до сердечного приступа!

— Заходите, заходите скорее к столу! — Анна мгновенно поднялась навстречу, её строгое лицо окончательно расслабилось, уступая место искренней радости. Дэвид, приветливо улыбаясь, уже отодвигал для старших тяжелые стулья из полированного ореха. — Зачем вы сняли номер в отеле? — Анна обняла стариков двумя руками. — У нас что, мало места?

- Энни, ты же знаешь, как твой отец храпит! — Мэгги и здесь решила не церемониться с объяснениями. — В отеле он может мешать только мне, но я уже привыкла.

Встреча вышла невероятно теплой. Объятия, поцелуи и восторженный гомон Кристины заполнили просторную гостиную, вытесняя остатки недавнего аэродинамического спора. Как только Кен, слегка покряхтывая, устроился в кресле во главе стола, он хитро прищурился и полез в карман своего отутюженного серого пиджака.

— Так, лейтенант Кэмп, — Кен строго посмотрел на внука, хотя в уголках его глаз собрались добрые морщинки. — Из-за твоих бесшабашных фокусов в небе я едва не забыл, зачем мы полдня летели из Буффало в эту горную глушь. А ну-ка, подойди к деду.

Гордон послушно встал и подошел к Кену. Тот протянул ему крошечную, обтянутую бархатом коробочку. Внутри лежала изящная серебряная цепочка для карманных часов. Каждое звено было выточено и отполировано вручную — Кен работал над ней в своей мастерской несколько месяцев, бережно компенсируя слабеющее зрение годами высокого мастерства.

— Это тебе для хронометра, парень. Чтобы помнил, что у каждой детали, даже самой маленькой, должна быть своя надежная опора на земле.

— Дед… — Гордон бережно взял подарок, его глаза заблестели от искреннего восторга. — Она же идеальная. Какая тонкая работа! Спасибо! Это как раз то, что я хотел!

Тетя Мэгги тем временем победно посмотрела на Кристину и зашуршала большим бумажным пакетом со штампом своего ателье.

— А для нашей будущей грозы профессоров Боулдера у меня свой ответ, — Мэгги с гордостью извлекла из свертка ультрамодный укороченный жакет нежно-мятного цвета с крупными контрастными пуговицами и юбку-трапецию в стиле последних лондонских показов. — Сама кроила, Крис. В твоем университете все лопнут от зависти.

Кристина буквально взвизгнула от восхищения, выхватила одежду и сразу прижала жакет к себе, крутясь перед панорамным окном, в котором отражался вечерний свет.

— Бабушка! Это же чистый Карнаби-стрит! Ты просто волшебница! — девчонка бросилась на шею к Мэгги, осыпая её поцелуями.

Дом наполнился звоном хрустальных бокалов, смехом и уютом. За окнами уже занимался закат, на стене улыбались лица со старых фотографий, а за большим столом три поколения одной семьи праздновали триумф своего лейтенанта, на время забыв обо всех грядущих тревогах и скоростях реактивного века.

— Кристина, — Дэвид смягчился, и на его лице снова появилась привычная теплая улыбка. — Как дела в Боулдере? Профессор Пирс всё еще считает, что Пентагон застрял в девятнадцатом веке?

Кристина замерла, аккуратно накладывая себе салат. Её улыбка на секунду потускнела, но она попыталась скрыть это за привычным беззаботным тоном:

— Хуже, пап. Сегодня на кампусе сожгли три повестки. Студенты из Комитета против войны устроили пикет у главного корпуса.

— И что они кричали? — Гордон подался вперед, нахмурившись.

— Ну… Обычные глупости, — Кристина неуверенно отвела взгляд, ковыряя вилкой в тарелке. — Называли парней в форме… тупыми убийцами. И марионетками корпораций. В общем, всякий бред из их листовок.

В столовой снова стало тихо. Гордон медленно опустил глаза. Дэвид Кэмп качал головой, и вся его генеральская улыбка бесследно испарилась.

— Тупыми убийцами, — глухо повторил Дэвид. — Значит, когда эти сопляки сидят в теплых аудиториях и рассуждают о свободе, они забывают, кто эту свободу защищает в небе. Нам не привыкать. В пятьдесят третьем в Корее нас тоже понимали не все.

— Да я чуть не подралась с одним парнем из группы! — горячо, эмоционально воскликнула Кристина. — Я сказала ему, что мой брат — офицер и защитник Родины, а не убийца! Они просто ничего не понимают в долге и чести. Они не знают вас!

Анна внимательно посмотрела на дочь, затем перевела взгляд на сына.

— Они боятся, Кристина. И они имеют на это право, — тихо, но отчетливо произнесла Анна. — Скоро этот «Фантом» полетит не над кадетским полем, а над джунглями. И воздух там будет пахнуть не праздником, а напалмом.

Новоиспеченный лейтенант молча отложил салфетку. Он медленно повернулся и полез во внутренний карман своего парадного кителя, одиноко висящего на спинке стула. Под тихий шорох ткани он достал плотный официальный конверт из крафтовой бумаги со штампом Департамента Военно-воздушных сил и небрежно положил его на белую скатерть, прямо перед отцом.

— Ты права, мама. Время парадов закончилось, — отчеканил Гордон. — мне выдали назначение. Триста шестьдесят шестое тактическое истребительное крыло. Авиабаза Дананг. Южный Вьетнам. Вылет через три недели.

Кристина мгновенно побледнела. Серебряная вилка с резким, жалобным звоном выпала из её онемевшей руки на фарфоровую тарелку. Гордон замер, неотрывно глядя на крафтовый пакет. На его лице первоначальный шок медленно, но верно сменялся суровой, упрямой решимостью молодого офицера.

В этот момент за столом словно взорвалась невидимая бомба.

Любимая бабушка Мэгги, только что сиявшая от гордости за свой мятный жакет, вдруг как-то вся осела, съежилась, растеряв всю свою нью-йоркскую спесь и бойкость. Нахлынувшее отчаяние сдавило ей горло. Мэгги судорожно прижала ладони к груди, переворачивая бокал с недопитым шампанским — искрящаяся жидкость ядовитой лужицей поползла по белоснежной скатерти, но никто этого даже не заметил.

— Дэвид… нет… Господи, Дэвид, только не Вьетнам! — в полнейшем отчаянии запричитала она, срываясь на глухой, испуганный шепот. — Ему же всего двадцать! Он же ребенок! Дэвид, ты ведь генерал, ты же Суперинтендант, сделай что-нибудь! Переведи его в Европу, на базу в Германию, куда угодно! Энни, скажи ему! Они же сожгут нашего мальчика в этих чертовых тропиках!

— Хватит! — этот громкий крик заставил всех вздрогнуть.

Кен Филлипс резко поднялся с кресла, едва не опрокинув его. Его старые, узловатые пальцы со страшной силой вцепились в край стола, так что побелели суставы. Всю его недавнюю доброту и старческую ворчливость как ветром сдуло — наружу вырвалась дикая, первобытная ярость человека, который привык защищать свою семью сам. Кен тяжело, шумно дышал сквозь стиснутые зубы, а его близорукие глаза горели бешеной злостью. Он перевел яростный взгляд с конверта на зятя.

— Какого дьявола здесь происходит?! — Кен ударил кулаком по столу, заставив хрусталь жалобно звякнуть. — Ты что творишь, Дэвид?! Ты своей этой хваленой генеральской честью решил парня в могилу загнать? Ты ради этого учил парня летать, чтобы твой Макнамара отправил его подыхать за чужие миллиарды в азиатском болоте?! Элитный летчик, мать вашу! Живая мишень!

Кен тяжело оперся на стол, тяжело нависая над конвертом, словно пытался закрыть его своим телом от внука.

— Ты генерал, Дэвид! Но прежде всего ты отец! Или твои три серебряные звезды на погонах окончательно выжгли в тебе всё человеческое?! Не пущу парня на эту бойню! Слышишь меня, Дэвид?! Не пущу!

В комнате воцарилась удушающая, страшная тишина, нарушаемая лишь тихими всхлипами Мэгги и тяжелым, прерывистым дыханием разъяренного старика.

Кен резко вскочил, с грохотом пнул тяжелое ореховое кресло, отчего оно отлетело к каминной кладке, и яростными шагами вышел вон из дома, с силой захлопнув за собой дубовую дверь. Мэгги, путаясь в подоле изумрудного платья, бросилась в прихожую, пытаясь его вернуть, но совладать сейчас с Кеном было невозможно. Он решительно шагал прочь по подъездной дорожке, а она, подобрав подол изумрудного платья, семенила вслед за ним в опускающуюся горную прохладу.

— Дед… ну постой… пожалуйста… — растерянно и тихо бросил ему вслед Гордон, делая шаг к выходу, но Кен его уже не слышал.

Праздник был безвозвратно разрушен. На столе осталась стоять грязная посуда, недоеденные закуски и залитая искрящимся шампанским белоснежная скатерть. Одинокий крафтовый конверт с приказом лежал в самом центре, словно безмолвный смертный приговор семейному покою. Спустя минуту Гордон и Кристина, не выдержав давящей тишины, тихо ушли в свои комнаты, оставив родителей наедине.

7

Дэвид и Анна сидели друг напротив друга. Генерал медленно протянул руку, взял бутылку и налил в массивный бокал немного янтарного виски. Он изо всех сил пытался выглядеть спокойным, сохраняя командирскую выправку, но его пальцы, сжимавшие стекло, слегка подрагивали.

В углу гостиной, заполняя пустоту огромного дома, громко и ритмично тикали напольные часы. Каждое движение маятника отдавалось в ушах, как удары молота.

Дэвид сделал короткий глоток, покачал головой и посмотрел на молчащую, застывшую жену. — Что ты молчишь? — спросил он, и в его голосе прорезалась глухая защита. — Ты думала, он будет катать девочек на боевом истребителе? Он офицер ВВС Соединенных Штатов, Анна. Там идет война.

Анна медленно подняла на него усталый взгляд. Она аккуратно сложила тонкие пальцы в замок и положила руки перед собой на стол, прямо напротив злополучного конверта. — Машина сырая, Дэвид, — её голос звучал неправдоподобно ровно. — Ничего не изменилось. Они в Пентагоне продолжают гнаться за скоростью, наплевав на безопасность пилотов. Первый же экспресс-анализ данных Макдоннелла в моей лаборатории показал критические ошибки в проектировании.

Дэвид нахмурился, в нём заговорил боевой генерал, защищающий честь своего ведомства: — Они создали лучший самолет поколения! Он бьет мировые рекорды один за другим, Анна!

— На прямой трассе! — резко перебила его жена, и её глаза заблестели от нахлынувших эмоций. — В идеальном, чистом небе над Колорадо!

Анна резко, с сухим стуком ударила пальцем по крафтовой бумаге конверта. — А в джунглях ему придется крутить виражи, уходя от зенитных ракет! И этот самолет не простит ошибок на больших углах атаки. При резком маневре элероны там полностью потеряют свою эффективность. Если Гордон по привычке попытается выровнять крен элеронами — начнется дикое, неуправляемое рыскание. А дальше — плоский штопор.

Дэвид насупился и демонстративно отвел взгляд к панорамному окну, за которым Скалистые горы уже утонули в чернильной темноте. — Его учили выводить машину из любого заноса. Ты сама видела сегодня его «восьмерку». Он лучший пилот выпуска, Анна. Он справится.

— Гордон Олдридж в сороковом на испытаниях тоже был лучшим, — тихо, с глубокой, болью в сердце произнесла Анна, и имя её первого погибшего мужа заставило Дэвида вздрогнуть. — Физика не смотрит на оценки в дипломе, Дэвид. Если твой сын попадет в плоский штопор на этой модификации «Фантома» — он не выйдет из него. У него просто не хватит высоты, чтобы поймать поток. Наш сын отправляется воевать на недоделанном куске железа.

Дэвид промолчал. Он сжал стакан с виски со всей силой, на которую был способен, так, что побелели костяшки пальцев, а само стекло жалобно звякнуло.

***

В тысяча девятьсот шестьдесят пятом году во влажных джунглях Индокитая окончательно запутался узел, который завязывали лучшие умы Вашингтона, Парижа и Сайгона. Конфликт во Вьетнаме начался так, как начинаются все величайшие катастрофы человечества — с чужой колониальной спеси и одной очень темной ночи в море.

Сначала были французы. Они почти столетие пили кофе на верандах Ханоя, искренне полагая, что вьетнамцы созданы исключительно для сбора каучука на плантациях «Мишлен». Но в 1954 году под Дьенбьенфу местные крестьяне в соломенных шляпах наглядно объяснили французской армии, что эпоха круассанов закончилась. Французы ушли, оставив страну расколотой по 17-й параллели: на севере обосновался коммунист Хо Ши Мин с портретом Ленина, а на юге — прозападные генералы с чековыми книжками из Вашингтона.

Америка ввязалась в эту историю из-за так называемой «теории домино». В Белом доме искренне верили: если упадет Сайгон, то вся Юго-Восточная Азия тут же перекрасится в красный цвет — от Бангкока до Манилы. Поначалу США отправляли туда только деньги, тушенку и «военных советников» — аккуратных парней в чистых рубашках, которые должны были научить южновьетнамскую армию воевать по американским уставам.

Но в августе 1964 года случился знаменитый Тонкинский инцидент. В мутной воде залива американские эсминцы якобы подверглись атаке северовьетнамских торпедных катеров. Был ли там вообще противник или радары просто поймали отражение крупных тропических волн — историки спорят до сих пор. Но Вашингтону был нужен повод. Президент Линдон Джонсон получил от Конгресса карт-бланш, и к 1965 году «советники» превратились в полноценный экспедиционный корпус.

И вот тут началось самое интересное. Почему же США — ядерная сверхдержава, обладавшая колоссальной военной машиной — не стали ввязываться в эту войну всей своей сокрушительной мощью? Почему они не стерли Ханой с лица земли стратегической авиацией и не бросили в бой миллионные танковые армады?

Ответ крылся в геополитическом параличе. Белый дом воевал с оглядкой на карту мира. Прямо за спиной маленького Северного Вьетнама маячили две тени с ядерным арсеналом — Советский Союз и Китайская Народная Республика. Джонсон и его министр обороны Роберт Макнамара до чертиков боялись, что если они пересекут определенную черту — например, начнут полномасштабное наземное вторжение на Север, — Мао Цзэдун двинет через границу три миллиона китайских добровольцев, как это уже было в Корее, а СССР ответит стратегическими ракетами.

В результате Пентагон устроил так называемую «ограниченную войну». Это был уникальный военный абсурд, придуманный вашингтонскими технократами в галстуках. Генералам запрещали бомбить порты, через которые шло советское оружие, запрещали преследовать врага на территории соседних Лаоса и Камбоджи, запрещали воевать в полную силу. Война превратилась в бухгалтерский учет: Макнамара требовал отчетов о «количестве уничтоженных тел» (body count), веря, что математика победит партизанскую идеологию.

А заложниками этой изощренной штабной математики, как всегда в истории, оказались обычные девятнадцатилетние парни. В 1965 году в Америке вовсю работал призыв. Пока сынки сенаторов и богачей внезапно обнаруживали у себя плоскостопие или резко уходили в академические отпуска в университетах Лиги плюща, парней из рабочих кварталов Бруклина и ферм Огайо стригли под ноль, упаковывали в оливковую форму и отправляли за десять тысяч миль от дома.

Им обещали быструю прогулку ради защиты демократии. Вместо этого они попадали в зеленый ад, где трава была выше человеческого роста, стопроцентная влажность разъедала кожу, а невидимый противник не читал американских учебников по тактике. Вьетконговцы не собирались выходить в чистое поле под огонь американской артиллерии; они ставили бамбуковые ловушки-липучки в грязи, копали бесконечные подземные туннели и растворялись в джунглях сразу после короткого, жестокого налета.

Молодые американцы, еще вчера пившие молочные коктейли на заправках и спорившие о достоинствах новых моторов «Мустангов», теперь учились за секунду определять по звуку направление полета мины. Они гибли не за стратегические города, а за безымянные высоты, которые командование приказывало взять штурмом, потерять треть взвода, а на следующий день просто оставить, чтобы через неделю штурмовать соседнюю. Мощнейшая армия планеты оказалась связана по рукам и ногам собственными политиками, а расплачиваться за этот геополитический пасьянс пришлось тем, чьи имена вскоре начнут бесконечными рядами выбивать на унылом граните мемориала в Вашингтоне. Пятьдесят восемь тысяч когда-то здоровых, молодых, парней, многие из которых вообще никогда не думали о смерти.

8

Утробный гул вентилятора заполнял просторный зал аэродинамических испытаний, заставляя вибрировать бетонный пол и массивные приборные стойки. За толстым стеклом, в самом сердце огромной аэродинамической трубы, бушевал искусственный ураган. Мощный поток воздуха на бешеной скорости обтекал установленный на гидравлических опорах полноразмерный фрагмент крыла «Фантома-2». Десятки сигнальных бумажных лент, наклеенных на металлическую обшивку, со свистом дрожали. На некоторых участках, ближе к законцовке плоскости, они уже не просто трепетали, а с треском рвались, уносимые воздушным потоком.

Анна Кэмп в белоснежном лабораторном халате, наброшенном поверх темно-синего платья, стояла у самого стекла. Не отрывая пристального взгляда от вибрирующего металла, она быстрыми, резкими движениями делала пометки в рабочем блокноте. Каждая сорванная лента на чертеже превращалась в жирный красный крест.

Чуть поодаль молодой ведущий инженер Стив Робсон, прижимая трубку телефонного аппарата плечом к уху, буквально потел от напряжения. Его пальцы нервно перебирали листы с графиками нагрузок.

— Сэр, профиль крыла нестабилен на закритических углах атаки, — оправдывался Робсон в трубку, испуганно косясь на спину Анны. — Нам нужно минимум две недели только на повторный перерасчет матриц… Да, сэр. Я понимаю. Но доктор Кэмп ни за что не подпишет итоговый протокол без тройной проверки.

Анна медленно повернулась. Её шаги по кафельному полу были бесшумными. Она подошла к столу инженера и уверенным движением забрала трубку прямо из рук опешившего Робсона.

— Мистер Уотсон, — её ледяной, ровный тон заставил инженера на всякий случай втянуть голову в плечи. — Вы получите наше официальное заключение только тогда, когда я буду абсолютно уверена, что у этого самолета в джунглях не оторвет консоль крыла при первом же резком маневре от зенитной ракеты. Не раньше. До свидания.

Анна с сухим, резким стуком опустила тяжелую трубку на рычаг аппарата. Робсон посмотрел на неё с искренней опаской и уважением.

— Стив, подготовьте еще два цикла на усталостную прочность, — Анна захлопнула блокнот, даже не глядя на телефон. — Нижняя обшивка в районе лонжерона ведет себя ненормально. Металл начинает «играть» раньше расчетных нагрузок.

— Они давят, доктор Кэмп, — Робсон тяжело вздохнул, вытирая лоб тыльной стороной ладони. — Из Департамента ВВС звонят каждые два часа. С фронта идут плохие отчеты, Анна. Нам не говорят всего, но там много технических отказов. Командование торопит с модернизацией крыла.

Анна Кэмп подошла обратно к стеклу, за которым в бешеном потоке воздуха продолжал содрогаться кусок серого авиационного дюраля.

— Вот именно поэтому, Стив, — тихо, но с железной, непреклонной убежденностью произнесла она. — Пусть лучше они сейчас до хрипоты кричат на меня в этом кабинете, угрожая лишить финансирования, чем их матери потом будут плакать над закрытыми гробами. Запускайте трубу.

Повинуясь нажатию кнопки, гул вентилятора начал перерастать в яростный, оглушительный свист, заставив оборваться последние бумажные маркеры на крыле.

Огромный зал аэродинамических испытаний погрузился в глубокий, зловещий сумрак. Основной свет был выключен, и лишь свечение мощной ультрафиолетовой лампы в руках Анны разрезало темноту, отбрасывая длинные, угловатые тени на холодные стены.

Анна и Стив Робсон стояли внутри осушенного короба аэродинамической трубы, прямо у разобранного узла крепления хвостового стабилизатора «Фантома». Оба были уже без лабораторных халатов, с засученными до локтей рукавами. На их бледных, осунувшихся от многочасового напряжения лицах отчетливо читалась усталость. Несколько часов назад они нанесли на авиационный дюраль специальную проникающую жидкость — люминофор, призванный выявить скрытые пороки конструкции.

Анна медленно наклонилась, поднося ультрафиолетовую лампу почти вплотную к силовому узлу.

В ту же секунду в мертвенно-фиолетовом свете на стыке главного лонжерона и внешней обшивки зловеще проступили тонкие, светящиеся неоновым зеленым цветом «молнии». Это были микротрещины. Мелкие, ветвистые, они опутывали массивный кусок металла, словно лопнувшие под огромным давлением человеческие капилляры.

— Господи… — шепотом, словно боясь вспугнуть это страшное открытие, произнес Робсон. Он непроизвольно сделал шаг назад, стиснув пальцы. — Они повсюду, доктор Кэмп. На основном лонжероне стабилизатора тоже. Живого места нет.

Анна ничего не ответила. Она взяла со стола увеличительное стекло с измерительной шкалой и всмотрелась в неоновый узор разрушения. Фиолетовые блики зловеще отражались в стеклах её очков, подчеркивая залегшие под глазами тени.

— Это не брак литья, Стив, — её голос прозвучал спокойно, с точностью патологоанатома, выносящего вердикт. — Это усталость. Металл сдался еще до того, как они выработали хотя бы треть положенного ресурса.

— Но на полигоне в Неваде планер выдерживал все пиковые нагрузки! — Робсон растерянно затряс головой, словно пытался прогнать увиденное. — Я сам проверял телеметрию, сам подписывал итоговые протоколы для Макдоннелла. Хвостовая балка держала перегрузки с запасом!

— В Неваде сухо, Стив, — Анна медленно выпрямилась, не выключая лампу, — Чистый пустынный воздух. А теперь добавь сюда тропический климат Южного Вьетнама. Стопроцентная влажность, испарения с болот, соль с Южно-Китайского моря и адская утренняя жара, сменяющаяся ледяным холодом на высоте десяти тысяч футов. Влага моментально попадает в микропоры обшивки. Начинается межкристаллитная коррозия.

— …а в воздухе пилот закладывает крутой вираж в семь единиц, уходя от советской зенитной ракеты, — понимая, куда она клонит, прервал её Робсон.

— И металл рвется, — отчеканила Анна. Она опустила лампу на верстак, и неоновые капилляры на хвосте «Фантома» погасли, снова превратившись в ровную, обманчиво надежную серую сталь. — Хвостовой стабилизатор просто отвалится при выходе из пикирования. У них не будет и шанса, Стив. Ни единого шанса катапультироваться.

В зале снова воцарилась тишина. Анна перевела взгляд на темное окно, за которым мирно горели огни ночного Колорадо. Три недели до вылета Гордона в Дананг превратились в три недели обратного отсчета до неминуемой катастрофы.

9

Камин в гостиной старого отеля на окраине Колорадо-Спрингс едва тлел, отбрасывая багровые отсветы на ковер. Кен в этой семье всегда был той самой спасательной бухтой, тихой гаванью, к которой дети мчались, когда жизнь, как им казалось, трещала по швам. Старик умел успокоить одним своим присутствием, не говоря ни единого слова — просто сидел рядом, пахнущий мазутом, старым деревом и табаком, и мир вокруг обретал былую устойчивость.

Но сейчас он был в бешенстве. В таком яростном, глухом исступлении, какого Мэгги не видела у него никогда.

Кен мерил шагами тесный номер, тяжело опираясь на трость, и каждый её удар о деревянный пол звучал как выстрел. Костюм, который Мэгги с такой любовью шила для праздника, был небрежно брошен на кресло, ворот рубашки расстегнут, а седые вихры взъерошены.

— Дэвид! Идиот штабной! — Кен резко остановился, и его лицо перекосило от гнева. — Я сам три года жизни отдал той войне, Мэг! Хлебнул этого дерьма в окопах, знаю, чем пахнет порох и чужая глупость! Но сейчас-то? Сейчас зачем?! Он что, не мог ему дать другое назначение?

Мэгги сидела на краю кровати, прижав к губам скомканный носовой платок. Её плечи мелко дрожали, а глаза были красными от слез. Она молчала, зная, что сейчас Кену нужно выплеснуть всё до капли.

— У него что, десять сыновей в запасе? — Кен задыхался, его близорукие глаза за стеклами очков бешено сверкали. — Такой парень! Гордость матери! А этот сумасшедший вот так спокойно его отправляет на бойню! Ради чего? Ради звезд на погонах? Если Гордона собьют… нет…

Старик осекся на полуслове, его лицо вдруг побелело, а пальцы, сжимавшие набалдашник трости, затряслись так, что дерево застучало по полу. Он зажмурился и мотнул головой, словно пытался физически выбить из мыслей страшную картинку горящего реактивного самолета.

— Нет! Даже думать об этом не сметь! — глухо, страшно прорычал он в пустоту комнаты. — Не сметь! Я его придушу, Мэгги! Своими вот этими руками придушу прямо в его генеральском кабинете! Клянусь всем, что у меня осталось в этой жизни, клянусь памятью Кристины! Я не отдам мальчишку на съедение этим жирным уродам в мундирах!

Кен бессильно опустился на табурет у окна, тяжело дыша. За стеклом, в темноте Колорадо, тускло светились огни далекой Академии ВВС — базы, где прямо сейчас на привязи стояли смертоносные машины, ждущие его внука.

10

Аудитория амфитеатром быстро пустела. Лекция закончилась, и толпа студентов с шумом двигалась к выходу.

За первой партой сидела Кристина. Она не спешила собирать вещи. Перед ней лежали тетрадь, логарифмическая линейка и массивный том по теоретической термодинамике. Девушка сосредоточенно дорисовывала график в блокноте.

У меловой доски, исписанной схемами газодинамических потоков, стоял профессор Адольф Буземан. Твидовый костюм, очки в черепаховой оправе, сдержанные манеры старой европейской школы. Он аккуратно вытирал губкой мел с пальцев, поглядывая на оставшуюся студентку.

— Фройляйн Кэмп, — Буземан заговорил с мягким немецким акцентом. — Если вы будете смотреть на это уравнение с такой суровостью, константа Больцмана изменится от страха.

Кристина вздрогнула и подняла глаза. В аудитории уже никого не было. Она смущенно улыбнулась.

— Простите, профессор. Я перечитывала вашу монографию по коническим сверхзвуковым течениям. И застряла на третьей главе. Там, где описывается энтропийный слой.

Буземан медленно подошел, заложив руки за спину. Он взял со стола ее открытую курсовую работу, бегло пролистал страницы, покрытые мелкими формулами.

— Ваш научный руководитель, мистер Харрис, передал мне этот проект по неравновесной термодинамике. Скажите, Кристина, кто помогал вам интегрировать дифференциальные уравнения четвертого порядка? Старшекурсники?

— Никто, сэр, — твердо ответила Кристина. — Я считала сама. Три ночи. Стандартный метод Рунге — Кутты давал слишком большую погрешность на границе сред, поэтому я применила матричный анализ.

Буземан замер. Он вернулся к одной из страниц, внимательно вчитываясь в расчеты. На его лице появилось удивление.

— Вы обошли сингулярность через матрицы…

— Я где-то ошиблась, профессор? — Кристина разволновалась.

Буземан посмотрел на нее поверх очков.

— Вы не ошиблись. Вы нашли изящное математическое решение там, где мои ассистенты обычно ломают зубы. У вас редкий дар, Кристина. Вы видите за цифрами геометрию физического процесса.

Буземан снял очки, спрятал их во внутренний карман твидового пиджака и посмотрел на Кристину долгим взглядом.

Для своих шестидесяти четырех лет профессор выглядел подтянутым, почти аскетичным — годы работы на стыке двух эпох не согнули его, а лишь придали фигуре угловатость. Твидовый пиджак кофейного оттенка сидел на нем по-европейски, хотя манжеты выдавали человека, который годами не вылезал из-за чертежных столов и университетских кафедр. Глаза, обрамленные сеткой глубоких морщин, смотрели без старческой усталости; в этом взгляде угадывался ум человека, привыкшего видеть мир не в предметах, а в векторах и невидимых потоках воздуха.

В научных кругах Адольф Буземан был не просто профессором, он был живой легендой. Человек, который заставил мировую авиацию преодолеть звуковой барьер и подарил человечеству сверхзвуковую газодинамику, теперь стоял перед Кристиной в пустой аудитории Боулдера.

Всё началось еще в далеком 1935 году в Риме, на знаменитом Вольтовском конгрессе по высоким скоростям. Тогда тридцатичетырехлетний Буземан, молодой доктор из Геттингена, впервые в мире вышел к трибуне и нарисовал на доске странный, силуэт самолета с крылом, скошенным назад под острым углом — стреловидное крыло. В зале сидели величайшие умы эпохи, включая самого Людвига Прандтля, но большинство профессоров лишь иронично улыбались, посчитав итальянский доклад немецкого чудака чистой бумажной абстракцией. Пожилой Альберт Эйнштейн, присутствовавший на банкете, вежливо похлопал Буземана по плечу, заметив, что «это выглядит красиво, но воздух — слишком упрямая среда, чтобы подчиняться стрелам». Буземан не стал спорить. Он вернулся в Германию, где в сороковом году на секретном полигоне в Брауншвейге лично построил первые в мире сверхзвуковые аэродинамические трубы и на практике доказал: на больших скоростях косая кромка крыла буквально обманывает физику, заставляя уплотненный воздух соскальзывать в сторону и сдвигая разрушительный волновой кризис далеко за пределы скорости звука.

Война превратила его чистую математику в смертоносное оружие. Немецкие инженеры засекретили его патенты, и уже к сорок четвертому году по его схемам строились первые реактивные перехватчики Третьего рейха. Буземан никогда не носил мундир, не состоял в партии и искренне ненавидел нацистский режим, но его мозг принадлежал государству. В мае 1945 года, когда передовые части союзников ворвались в полуразрушенный Брауншвейг, американская разведка устроила за Буземаном настоящую охоту. Его секретная лаборатория Фёлькенроде со всеми архивами и уникальными коническими моделями была захвачена группой Теодора фон Кармана в рамках секретной миссии «Лусти».

В сорок седьмом году в рамках сверхсекретной правительственной программы «Скрепка» (Operation Paperclip) профессора Буземана вместе с сотней других ведущих немецких физиков и ракетчиков тайно вывезли в Соединенные Штаты. Ему выдали новые документы, поселили в закрытом городке при базе Лэнгли и заставили работать на НАКА — предтечу НАСА. Это была странная, циничная сделка с новой родиной. По его чертежам и трофейным немецким таблицам американцы в спешном порядке переделывали свои прямые и неуклюжие самолеты, создавая легендарный «Сейбр» F-86 и бомбардировщик B-47. В то же время за железным занавесом советские инженеры, получив ту же самую теоретическую базу Буземана, спешно ковали крыло для МиГ-15. Две половины его великого открытия встретились лицом к лицу в кровавом небе Кореи, в «Аллее МиГ-ов», где американские и советские машины резали воздух крыльями, рожденными в голове одного человека.

Сам Буземан тяжело переживал этот триумф на крови. Когда в Пентагоне генералы открывали шампанское, празднуя очередные рекорды скорости боевых истребителей, профессор угрюмо курил у окна лаборатории. Он не хотел строить машины уничтожения. Именно поэтому в начале шестидесятых, как только с него сняли статус секретности, Буземан наотрез отказался от огромных военных контрактов, собрал чемодан и уехал в Колорадо, приняв скромную кафедру в университете Боулдера. Здесь, среди высокогорных снегов и тишины, воздух подчинялся только чистым законам неравновесной термодинамики, а не приказам из министерства обороны. Он учил студентов видеть геометрию в векторах, заставлял их думать, и искренне верил, что когда-нибудь его стреловидное крыло будет носить по небу мирных пассажиров, а не бомбы. И в этой упрямой девчонке, Кристине Кэмп, старый профессор впервые за много лет разглядел ту самую искру, которая когда-то зажгла его самого в Геттингене.

— Компьютер IBM считает быстрее человека, Кристина, — тихо, но веско продолжил Буземан. — Но машина не умеет сострадать. Она не знает, что на другом конце её вычислений всегда сидит живой пилот. Мы моделируем поведение газов в условиях экстремальных температур — именно то, с чем сталкиваются корпуса ракет и обшивка реактивных самолетов при входе в плотные слои. Ваша интуиция и матричный метод — это как раз то, чего нам не хватало, чтобы замкнуть систему уравнений.

Кристина робко протянула руку и коснулась металла. Сердце в её груди забилось так сильно, словно она сама только что заложила крутой вираж на «Фантоме». Допуск к IBM-7090 — самому мощному вычислительному монстру современности — был пределом мечтаний для любого аспиранта, а ей, девчонке-второкурснице, профессор отдавал его лично.

— Спасибо, сэр… — выдохнула она, сжимая ключи в ладони. — Я не подведу.

— Я знаю, — Буземан мягко улыбнулся, направляясь к выходу из аудитории. — Иначе я бы не стал тратить на вас своё время, фройляйн Кэмп. Помните: физика — это не просто формулы. Это архитектура невидимого. Нам с вами понадобится много кофе. Вы, кстати, умеете варить кофе по-турецки? До завтра.

Дверь за профессором тихо закрылась. Кристина осталась одна в огромном амфитеатре. Она посмотрела на свои записи, затем перевела взгляд в окно, где далеко на горизонте, за Скалистыми горами, угадывались очертания военной базы Петерсон. Дар матери и благословение величайшего аэродинамика века теперь были в её руках. Кристина кожей чувствовала: эти матрицы и расчеты — способ успеть переписать судьбу брата до того, как его «Фантом» разрежет воздух джунглей Вьетнама.

Тишина аудитории теперь казалась осязаемой. Кристина сжала в ладони ключи от лаборатории. Металл холодил кожу.

Эта связка ключей была не просто пропуском к вычислителю IBM. Это было признание. Сам Адольф Буземан — человек, чьи формулы изучали во всех авиационных центрах мира от Пентагона до секретных бюро в Европе, — разглядел в её матрицах то, что скрывали цифры учебников. Тот самый дар Кена Филлипса и Анны Кэмп, позволявший чувствовать физику процесса как геометрию, вывел её на передовую науки.

Кристина быстро скинула логарифмическую линейку в тканевую сумку, бережно опустила туда же исписанную тетрадь и застегнула замок пальто. Времени оставалось в обрез. Завтра в семь утра начнется новая игра. Ей придется превратить свои формулы в строчки отверстий на картонных перфокартах, заставив огромный вычислитель искать уязвимости в уравнениях неравновесной термодинамики.

Она закинула сумку на плечо и пошла вниз по ступеням амфитеатра к выходу. В голове уже роились хаотичные мысли: где достать джезву, у кого в Боулдере раздобыть кофейный турецкий помол и как совместить данные по «Фантому», которые мама исследовала в своей трубе, с высокотемпературными полями Буземана. Кристина толкнула тяжелые двери инженерного корпуса и вышла на улицу. Горный воздух Колорадо мгновенно ударил в лицо прохладой, а на горизонте, окрашенные багровым закатом, грозно высились Скалистые горы.

11

Кристина не всегда была увлеченной студенткой. Все началось банально для девушки начала шестидесятых. Это случилось на первом курсе, через месяц после начала учебы.

Воздух Боулдера в шестьдесят четвертом звенел от свободы. Здесь, вдали от военной муштры Академии, не было построений и уставного порядка. Был только ритм рок-н-ролла, дым сигарет и ощущение того, что теперь можно всё.

Субботний вечер в студенческом баре «The Sink» пронесся как в тумане. Кружки пива, шутки гуманитариев, хохот подруг — Кристина пила наравне со всеми, жадно, словно пыталась заглушить годы генеральского надзора. Она опомнилась, только когда ночная прохлада Колорадо ударила в лицо на выходе из бара.

Домой Кристина ввалилась далеко за полночь, шурша подолом намокшего плаща по паркету прихожей. Голова гудела, ноги заплетались, а пластмассовая заколка съехала набок. Девушка попыталась бесшумно прокрасться мимо гостиной, но свет включился с безжалостным щелчком.

На пороге кухни стояла Анна. На ее плечах был плотный халат, на груди тускло поблескивала цепочка очков. Доктор Кэмп была бледна, ее губы были сжаты в линию, а во взгляде горел яростный огонь, перед которым пасовали конструкторы Пентагона. Позади нее в кресле молча сидел Дэвид. Генерал Кэмп не поднял глаз от ведомостей, его кулаки были неподвижно сцеплены на коленях, но от этого молчания в комнате становилось трудно дышать. Отец не проронил ни слова — того, что говорила Анна, было более чем достаточно.

— Ты что себе позволяешь? — голос Анны прозвучал негромко, но в тишине дома он ударил Кристину как затвор винтовки. Мать сделала шаг вперед. — Зачем тебе университет, Кристина Кэмп? Ответь мне. Зачем мы пробивали тебе это место, зачем ты учила формулы ночами? Чтобы ты глушила дешевое пиво в придорожной дыре?

Крис инстинктивно вжала голову в плечи, мгновенно трезвея от ледяного тона.

— У тебя хорошая голова, Кристина. Но сейчас в ней только опилки и алкоголь. Если тебе нужен балаган — забирай документы. Прямо завтра. Иди работать официанткой в этот бар. Там выпивки полно, и мозгов не нужно. Давай! Мне же проще будет. Хоть не придется краснеть перед коллегами за недоумка в семье.

Анна тяжело дышала, ее ладонь с силой опустилась на край тумбочки, заставив телефонный аппарат звякнуть.

— Твой отец через месяц принимает комиссию Главного штаба, а его дочь шатается пьяной по городу на глазах у всего кампуса. Ты не имеешь права, слышишь меня? Не имеешь права ломать то, что мы строили годами. Если ты слабая и не тянешь нагрузку Боулдера — скажи сразу. Мы найдем тебе место попроще. Где не нужно думать. Марш в свою комнату.

Кристина ничего не ответила. Слезы стыда мгновенно застлали ей глаза, оставляя дорожки на пылающих щеках. Заколка выпала из её пальцев, глухо стукнув о лакированный пол. Крис, опустив голову, пошла к себе и закрыла дверь.

А в пустой гостиной ранчо по-прежнему мерно тикали напольные часы. Генерал Кэмп в своем кресле так и не шелохнулся, ощущая тяжелую тишину, повисшую между его женщинами.

12

Осень 1965 года в Колорадо-Спрингс пахла сосновой смолой, перегретыми моторами «Мустангов» и дешёвым мужским одеколоном «Old Spice». С запада над городом нависала монументальная стена Скалистых гор во главе с заснеженным пиком Пайкс, которая выглядела так, будто её нарисовали на гигантском холсте. Но внизу, на залитых солнцем улицах, жизнь была абсолютно настоящей, бурлящей и чертовски громкой.

Колорадо-Спрингс в те дни переживал своё лучшее время. С одной стороны, это был респектабельный курортный городок с чинными пенсионерами. С другой — бурлящий котёл молодёжной свободы. Главными виновниками этого праздника жизни были две касты: патлатые, вечно расслабленные студенты Колледжа и Боулдера и выбритые до синевы кадеты Академии Военно-воздушных сил, футуристические корпуса которой только-только выросли у подножия гор.

Субботний вечер начинался на Норт-Теджон-стрит. Воздух дрожал от рокота восьмицилиндровых двигателей. Если у тебя был «Шевроле Эль Камино» или хотя бы подержанный «Фольксваген Жук», расписанный пацифистскими цветами, ты автоматически становился королём дороги. Радиостанции крутили «Help!» парней из Ливерпуля и «Like a Rolling Stone» Боба Дилана. Из окон закусочных доносился запах жареного бекона и веселые крики официанток, лавирующих на роликах между капотами машин с подносами, полными молочных коктейлей.

Студенты олицетворяли собой ту самую вольную Америку, которая вот-вот должна была изменить мир. Они носили вельветовые пиджаки, джинсы «Ливайс», спорили о Сартре в кофейнях, пропахших гвоздичным дымом, и искренне верили, что поэзия может остановить любую войну. Но ещё сильнее они верили в то, что субботний вечер создан для пива и танцев.

И тут на сцену выходили кадеты.

Появление парней из Академии ВВС в любом местном баре напоминало десантирование накрахмаленной армии. В своей сине-стальной форме, с ослепительными фуражками и осанкой, будто им в позвоночник вставили по титановому рельсу, они выглядели как пришельцы из мира кино. Кадеты были гордостью нации, будущими покорителями неба и… главными кошмарами для местных парней-студентов. Потому что стоило двум-трем кадетам зайти в заведение, как все находящиеся там девушки немедленно забывали про Сартра и французский экзистенциализм.

Романтика в Колорадо-Спрингс 1965 года имела лёгкий привкус соперничества. Типичная вечеринка в баре где-нибудь в районе парка Шайенн-Каньон представляла собой уморительное зрелище. Под тусклым светом ламп, студенты в растянутых свитерах пытались произвести впечатление на первокурсниц, меланхолично перебирая струны акустических гитар. И в этот же момент кадеты ВВС, аккуратно сняв свои кителя и оставшись в белоснежных рубашках, с завидной армейской эффективностью организовывали бесперебойную доставку пунша и учили девчонок танцевать твист так, что пол ходил ходуном.

Конечно, без потасовок не обходилось. «Эй, штурмовик, не слишком ли много лака на твоей фуражке?» — мог бросить какой-нибудь задиристый студент-историк. «Зато у меня есть перспектива увидеть землю из стратосферы, а не из канавы, приятель», — парировал кадет. Дело могло закончиться парой синяков за углом бара, но чаще всего конфликт тонул в общем безудержном веселье, звоне стаканов и грохоте рок-н-ролла. В конце концов, перед лицом этих гигантских гор и раскинувшегося над ними бездонного неба Колорадо все они были молоды, безрассудны и отчаянно влюблены в жизнь.

Когда ночные тусовки утихали, наступало время настоящей магии. Пары сбегали из душных комнат и мчались в «Сад Богов» — фантастический парк с исполинскими красными скалами, застывшими в самых причудливых позах. В темноте эти камни казались марсианскими монументами. Студенты и кадеты — теперь уже без различий в идеологии и форме — сидели на капотах машин, укутавшись в пледы, пили дешёвый портвейн и смотрели на звёзды.