Czytaj książkę: «Часы не бегут от времени»
Глава
Книга 1
Часть 1
Глава 1
1935
— Матерь божья… Девочка?! Ты что, издеваешься надо мной?
Голос приезжего сорвался на фальцет, разрезав полуденную тишину провинциального города. Щёголь ошеломлённо застыл, так и не донеся сигарету до рта. Роскошный, но намертво застрявший в этой глуши Buick Series 40 выпуска тридцать четвертого года стоял с высоко задранным капотом, похожий на крокодила с открытой пастью, а перед ним, выпрямившись во весь свой небольшой рост, стоял тот, кто только что копался в его породистом восьмицилиндровом нутре. Вернее — та.
Это была худощавая, угловатая девчонка лет пятнадцати. Из-под огромного, явно с отцовского плеча брезентового комбинезона, который висел на ней тяжелыми складками, виднелись тонкие ключицы. Светлые волосы были туго повязаны промасленной косынкой, на лбу темнел жирный мазок мазута, а на бледной, серой от дорожной пыли щеке белела свежая царапина. В её тонких, испачканных сажей пальцах, словно продолжение рук, были зажаты тяжелые ключи. Она смотрела на паникующего мужчину спокойно и холодно — так смотрят старые мастера на нетерпеливых подмастерьев.
— Эй, где твой отец, малявка?! — закричал водитель, испуганно оглядываясь на стены пристроенной к дому мастерской. — Механик! Механик, куда ты запропастился? Давай выходи! Мне сто миль до Буффало пилить, у меня время — деньги!
Сто миль до Буффало. В 1935 году это расстояние казалось непреодолимой пропастью, разделяющей два разных мира. Здесь, в этом пыльном, задыхающемся городке, время словно остановилось, придавленное гранитной плитой Великой депрессии. Даже в конце августа солнце выжигало окрестности, превращая землю в безжизненную охру, покрытую шрамами глубоких трещин. Воздух был густым и неподвижным от летней жары, пропитанным не ароматами цветущих трав, а горьким привкусом угольной извести и пылью Великих равнин.
Сама природа казалась подчиненной безжалостному ритму тектонического упадка: обмелевшая местная речушка давно превратилась в стоячую сточную канаву, лениво омывающую ржавеющие остовы заброшенных паровых молотов и груды шлака. Город жил в режиме изнурительного ожидания, и появление здесь холеного сорокалетнего мужчины в дорогом, хоть и припыленном костюме-тройке, небрежно сжимающего в кулаке свежий выпуск The Chicago Tribune, выглядело почти нереальным. Его сверкающий «Бьюик» — вершина индустриальной мощи Детройта — теперь стоял беспомощным куском железа, подчиненным воле пятнадцатилетней девчонки.
Надрывный крик столичного гостя наконец прервался, когда из глубокого полумрака мастерской неторопливо вышел мужчина и сощурил глаза от солнца.
— Не ори, мистер, — глухо, но весомо произнес Кен Филлипс, шагнув на залитый солнцем двор.
Ему было лет сорок пять, и вся его фигура — натруженные плечи, жилистые руки и при этом достаточно худощавое сложение, — говорила о человеке, который всю жизнь посвятил физическому труду. У него были нестриженные волосы и трехдневная щетина, а руки были черны от многолетней, въевшейся в поры смазки. Кен неторопливо вытирал ладони засаленной ветошью, лениво и в упор разглядывая клиента. В этом взгляде не было заискивания бедняка перед богачом; в нем читалось спокойное превосходство мастера, в чьих услугах отчаянно нуждаются.
— Отец здесь, — продолжил Кен, подойдя ближе к замершему авто. — Только я к твоей машине даже не прикоснусь. Мои руки для этого карбюратора слишком здоровые, я там половину шпилек с корнем вырву. А у неё — ладони платиновые. Ровно ноль-ноль-пятнадцать дюйма зазор клапана чувствуют без всякого щупа. Так что стой и кури молча.
Пока Анна снова скрылась под массивным капотом, между мужчинами повисла тяжелая пауза. Владелец «Бьюика» раздраженно выдохнул, затянулся сигаретой и принялся демонстративно разглядывать облупившуюся краску на стенах мастерской, всем своим видом показывая, насколько оскорбительно для него само пребывание в этой глуши. Для него Кен и его дочь были лишь деталями этого унылого пейзажа — живыми механизмами, существующими только для того, чтобы обслуживать интересы людей его круга.
— Платиновые ладони, говоришь? — буркнул он, небрежно стряхивая пепел прямо на землю. — Ну-ну. Если она мне машину угробит — ты мне заплатишь как за новую. Ей бы в школе сидеть, книжки читать, а она в мазуте по локти.
Кен даже не повернул головы. Он продолжал методично, сантиметр за сантиметром, протирать ветошью свои крупные, изрезанные шрамами пальцы. В его молчании не было ни капли робости перед дорогим костюмом-тройкой. Филлипсов в городе знали все: от фермеров с окраин до бакалейщика на центральной улице. Они не были нищими. В мастерской Кена всегда пахло хорошим машинным маслом, на верстаках лежал ухоженный инструмент, а на кухонном столе дома всегда водился свежий хлеб и сливочное масло. Даже в этот тяжелый год, когда заводы в Буффало замерли, Кен и Анна оставались на плаву.
Городок держался за них: соседи везли сюда всё, что могло крутиться и работать, от сломанных сенокосилок до барахлящих тракторных движков. Кто-то платил мелкой монетой, кто-то — мешком отборной картошки или домашним сыром. И эти несколько долларов от столичного щеголя были не спасением от голода, а честным заработком за ювелирную работу, которую в радиусе ста миль не умел делать никто.
Богач, заметив, что его слова не произвели должного впечатления, раздраженно развернул газету, шурша страницами, и добавил тише, словно разговаривая сам с собой: — Впрочем, чего еще ждать от этой глуши. Просто убраться отсюда и не опоздать в банк, акции и так едва дышат, а тут еще этот закон Рузвельта.
Кен посмотрел на дочь. Из-под капота виднелись лишь её ноги в рабочих ботинках и угловатая спина, вздрагивающая от каждого точного усилия. Завтра Анна снова наденет отглаженное платье и пойдет в местную школу, где по математике и физике ей давно не было равных. Но здесь, среди запахов бензина и каленого железа, была ее истинная стихия. Сердце старого механика затопила волна такой неистовой и безграничной любви, от которой у него перехватило дыхание. В этом меняющемся, тревожном мире Анна была его главной гордостью. Она переняла у него лучшее — гордость ремесленника, которого всегда будут уважать и который никогда не останется без дела.
— Ты, мистер, не волнуйся. Читай свою газетку. Мы свое дело знаем. — на всякий случай еще раз уточнил Кен и бросил взгляд под капот, где уже заканчивала работу его дочь.
Из-под капота донеслось последнее, решающее щелканье храповика, а затем — короткий металлический лязг. Анна хладнокровно затянула кронштейн, выпрямилась во весь рост и, не говоря ни слова, с оглушительным грохотом захлопнула тяжелую крышку капота «Бьюика».
Удар капота на мгновение заставил столичного гостя непроизвольно вздрогнуть. На секунду воцарилась звенящая тишина. Степной ветер лениво погнал пыль вдоль забора, пока девчонка не спеша подходила к застывшему у крыла водителю. Она не опустила глаз, не выказала ни капли девчоночьей робости. Напротив, она уверенно протянула ему свою открытую, черную от свежего масла и копоти ладонь.
— Заводите, — твердо потребовала Анна. Ее голос прозвучал спокойно и буднично, как у врача, выдавшего рецепт. — С вас два доллара за работу. И доллар за фордовский кронштейн.
Хозяин машины недоверчиво хмыкнул. Он бросил окурок под ноги, тщательно раздавил его носком дорогой туфли и ловко запрыгнул в пахнущий лакированным деревом и дорогой кожей салон. Должно быть, он все еще сомневался, что какая-то школьница из провинции способна оживить сложнейший механизм Детройта. Мужчина до упора вмял педаль акселератора в пол.
В ту же секунду рядный восьмицилиндровый мотор «Бьюика» мощно, яростно рявкнул, выплюнув из выхлопной трубы густую струю сизого дыма, и мгновенно перешел на ровный, утробный рокот. Огромная машина теперь работала тихо, плотно и без единого сбоя — как швейцарские часы премиум-класса. Пораженный водитель ошеломленно покачал головой, вслушиваясь в чистую симфонию цилиндров.
— Черт меня дери… Ну и семейка, — ошеломленно пробормотал он, высовываясь из окна и качая головой. — Держи, малявка. — хозяин машины двумя пальцами протянул новенькую купюру в пять долларов. — Сдачи не надо. Надо же, девочка моторы чинит, кому сказать — не поверят.
Он небрежным, размашистым жестом швырнул из окна помятую газету прямо на пыльную обочину. Тяжелый седан с заносом сорвался с места, взревев мотором, и стремительно унесся прочь по шоссе, оставляя за собой лишь плотное облако серой взвеси, окутавшее въезд в мастерскую.
Анна молча смотрела на портрет Линкольна и цифру «пять» — честные, заработанные умом и трудом деньги. Ее покрытое мазутом лицо на секунду оттаяло, и на губах появилась едва заметная, уставшая, но гордая улыбка. Она повернулась к отцу. Кен подошел ближе. Его ладонь тяжело опустилась на угловатое плечо дочери, слегка сжав его в знак безмолвного восхищения.
— Классная работа, дочка, — негромко сказал он, и в его суровом голосе промелькнула редкая, глубокая теплота. — Пойдем ужинать.
Они развернулись и вместе направились к дверям дома — две сильные фигуры на фоне бесконечного ряда безликих, похожих друг на друга серых крыш замершего в ожидании городка. Кен бережно приобнял дочь за плечи, и они скрылись в полумраке, притворив за собой тяжелую дверь.
Снаружи воцарилась прежняя глухая тишина провинции. Поднятая колесами «Бьюика» пыль лениво, неохотно оседала обратно на иссушенную дорогу, укрывая тонким серым саваном брошенный в дорожную грязь свежий выпуск «The Chicago Tribune». Очередной порыв ветра с сухим шелестом перевернул испачканную страницу, обнажая передовицу с жирным заголовком на всю ширину полосы:
«HITLER REARMS! EUROPE FEARS NEW WAR» — Гитлер вооружается! Европа боится новой войны.
Чуть ниже, впиваясь в глаза черной типографской краской, шел более мелкий подзаголовок: «Conscription ordered in Reich. League of Nations helpless» — В Рейхе объявлен призыв. Лига Наций беспомощна.
Ветер еще раз дернул надорванный край газетного листа, словно пытаясь унести эту весть дальше в предгорья, пока далекий, затихающий рокот точно настроенного восьмицилиндрового мотора окончательно не растворился в тягучем воздухе, и тишина вновь не окутала мало кому известный городишко в Штате Нью-Йорк в сотне миль от Буффало.
* * *
Глава 2
Школьные коридоры были наполнены оглушительным, сбивающим с толку шумом. Звенели металлические дверцы шкафчиков, девчонки в юбках-плиссе весело щебетали о субботних танцах и новых помадах, а парни обсуждали результаты бейсбольных матчей и шансы на финал любимых «Бизонов Буффало».
Анна двигалась сквозь этот людской водоворот как невидимка. Вокруг нее существовало некое поле абсолютного, зеркального спокойствия. Её не обижали, ей не объявляли бойкотов, над ней не издевались. Никакой открытой жестокости. С ней просто… не дружили.
Когда она шла по коридору, волны подростковой суеты плавно расступались перед её угловатой фигурой, а затем так же плавно сходились обратно. Если Анна забывала карандаш, сосед по парте охотно протягивал ей свой. Если нужно было разделиться на пары для лабораторной работы по химии, к ней спокойно подсаживались, зная, что с Анной Филлипс оценка «А» гарантирована. Но как только звенел звонок, все эти парни и девушки мгновенно растворялись, уходя в свою, непонятную для нее жизнь, оставляя Анну наедине с тишиной.
Одиночество не давило на нее бетонной плитой. Оно было скорее похожим на легкий, едва заметный туман, который сопровождал её повсюду. Иногда, глядя из окна класса на то, как стайка девчонок делится секретами, пряча лица в воротники пальто, Анна пыталась примерить их жизнь на себя. Но внутри ничего не отзывалось. Ей искренне казались глупыми разговоры о том, какой длины должен быть подол юбки в этом сезоне, или подмигнул ли кому-то Томми на перемене. Мир человеческих эмоций, намеков, полутонов и кокетства казался ей хаотичным, лишенным всякой логики. В нем не было чертежей и четких правил.
Зато эти правила были в точных науках. Уроки алгебры, геометрии и физики были для Анны моментами подлинного триумфа, хотя сама она так не считала. Для нее это было просто возвращением домой. Когда мистер Харрис выводил на доске сложные уравнения, другие ученики тоскливо вздыхали и подпирали головы кулаками. Анна же видела в этих цепочках цифр и синусов понятную строгую красоту. Цифры никогда не врали. Они не могли пообещать что-то, а потом отвернуться и сделать вид, что ты пустое место. Физические законы были честными: если приложить силу, объект сдвинется; если увеличить сопротивление, ток упадет. В этой предсказуемости Анна находила покой и безопасность, которых ей так не хватало в общении с людьми. Учителя ставили ей высшие баллы почти автоматически, привыкнув к её молчаливому, сосредоточенному превосходству в этих дисциплинах.
Но стоило начаться уроку литературы или биологии, как Анна превращалась в беспомощного слепца.
На уроках мисс Гилмор, когда класс разбирал «Алую букву» Натаниеля Готорна или тяжеловесные викторианские романы, Анна искренне страдала. Она смотрела в книгу и видела лишь нагромождение чужих, путанных чувств, за которыми не стояло никакой осязаемой реальности. — Анна, как вы думаете, почему Эстер Прин с такой гордостью и тщательностью вышивала алую букву «А» на своем платье, превращая знак позора в украшение? — спрашивала учительница, поправляя очки.
Анна поднималась, неловко переминаясь с ноги на ногу, чувствуя, как тридцать пар глаз лениво уставились на нее. — Мэм, красный пигмент кармин очень нестойкий, он быстро выцветает на солнце, — тихо и совершенно серьезно отвечала она. — А если нитки были хлопковыми, они сгниют от сырости за два сезона, если их регулярно не обрабатывать воском. В этой нашивке нет практического смысла, она только портит хорошую ткань. Зачем тратить столько часов работы на то, что не приносит пользы?
По классу проносился легкий, беззлобный смешок. Мисс Гилмор лишь печально вздыхала: «Садись, Анна, сегодня только «С». Анна садилась, чувствуя глухую обиду. Зачем искать скрытые смыслы в чужих выдумках, если у каждого действия должна быть прямая, понятная причина? Она не понимала этих книжных героев, их заламывания рук и трагедий, рожденных из ничего.
С биологией дела обстояли не лучше. Живой мир пугал её своей нестабильностью и сыростью. На плакате с разрезанной лягушкой, Анна видела только хаос волокон, слизи и крови. В отличие от латунных шестеренок, которые можно было разобрать, почистить и собрать заново, живая ткань не подлежала ремонту. Она казалась Анне хрупкой и ненадежной. Сломавшуюся ось грузовика отец мог выковать заново. Умершую кошку, которую Анна нашла у порога прошлой зимой, нельзя было починить никакими инструментами в мире. Эта необратимость живого пугала её до дрожи.
И все же, несмотря на свое одиночество, Анна любила школу. Ей нравился сам ритм этих дней. Запах мела, скрип паркета, мерный стук часов над доской — всё это создавало ощущение порядка. Ей было комфортно в этой школьной рутине, где от нее требовалось просто быть прилежной ученицей. Ей хватало того ровного, вежливого «Привет, Анна», которое она слышала по утрам от старосты класса. Этого было достаточно, чтобы не чувствовать себя совсем уж призраком.
После уроков, когда все разбредались по домам, Анна часто задерживалась на школьном дворе. Она садилась на перевернутый деревянный ящик у спортивной площадки и смотрела на осеннее небо. Одиночество в такие минуты становилось её броней. Она была сама по себе, как маленькая, автономная планета со своей собственной гравитацией, и этот мир цифр, формул и чертежей, который она носила в своей голове, был для нее куда более реальным и теплым, чем вся остальная школьная жизнь.
* * *
Глава 3
Осень пахла прелыми яблоками, кукурузной соломой и жженой резиной. Для Анны этот запах всегда говорил о том, что опять пора в школу и опять ее отцу придется полдня обходится без нее и только под вечер она сможет перехватить из его сильных ладоней какой-то из поступивших заказов.
Она росла угловатой, нескладной девчонкой, чьи пропорции никак не хотели приходить в гармонию. Длинные, слишком худые ноги, острые коленки, вечно покрытые свежими царапинами, и вьющиеся, светлые волосы, которые она безжалостно состригала чуть выше плеч, чтобы они не лезли в глаза, когда она копалась в моторах. В привычном понимании Анна не была красивой. Местные матроны, глядя на её выгоревшие брови, худые мальчишеские плечи и пальцы с въевшейся под ногти темной каймой машинного масла, лишь сочувственно вздыхали: «Бедный Кен, растит девку без матери, совсем одичала».
Анна и правда проводила больше времени под капотами старых грузовиков в отцовской мастерской, чем перед зеркалом. До этой осени мир казался ей простым и логичным: если деталь изношена — её нужно заменить, если мотор барахлит — нужно отрегулировать карбюратор. Но в сентябре в её отлаженную, предсказуемую жизнь ворвался Рон, и привычная логика рухнула.
Рон учился в выпускном классе школы. Он был невероятно хорош собой. Даже слишком: широкоплечий красавец с темно-каштановым коком, капитан школьной команды по бейсболу, парень, который носил шерстяную куртку с большой буквой «А» на груди так, словно это была королевская мантия. Но главным его сокровищем, его колесницей, был отцовский «Форд V8» сорок восьмой модели. Иссиня-черный, с хромированной решеткой радиатора, похожей на зубастую ухмылку, этот автомобиль был центром притяжения всей местной молодежи. Внутри него билось мощное, рокочущее сердце — нижнеклапанный мотор Flathead, чья благородная вибрация заставляла дрожать стекла в окнах главной улицы.
За Роном бегали все девчонки городка. Они собирались стайками на углу у аптеки Кинга, пили кока-колу через соломинки и приглушенно хихикали, когда черный «Форд» с ревом проносился мимо, оставляя за собой шлейф пыли и восхищения.
Анна впервые увидела его близко на школьной парковке. Она стояла у забора, прижимая к груди тяжелый учебник по тригонометрии. Рон сидел за рулем, небрежно положив одну руку на обод рулевого колеса, а второй переключая передачу. В его движениях было столько легкой, уверенной грации, что у Анны перехватило дыхание. Это было странное, пугающее чувство, которое она никогда не испытывала раньше — словно внутри нее, где-то прямо под ребрами, провернулся ржавый шестеренчатый механизм, пустив по венам обжигающий ток.
Она влюбилась. Не так, как влюблялись её сверстницы — со стихами в блокнотах и вырезанными из газет фотографиями киноактеров. Любовь Анны была молчаливой, тяжелой и, скорее грустной, чем радостной. Она начала замечать каждую деталь. Как Рон прищуривает глаза на солнце. Как у него на шее бьется жилка, когда он смеется. И, конечно, она знала его машину до последнего винтика. По звуку выхлопа она могла определить, на каких оборотах работает Flathead, и порой ей казалось, что эта машина — их тайный, общий язык. Ей грезилось, как однажды Рон остановится, у него заглохнет мотор, все девчонки в шелковых платьях растеряются, а она, Анна, просто подойдет, скинет куртку, подкрутит распределитель зажигания, и он посмотрит на неё… Посмотрит по-настоящему.
Случай представился совсем скоро.
После занятий школьный двор быстро опустел. Анна засиделась в библиотеке и вышла на крыльцо, когда сумерки уже сгущались над городом. Дождь барабанил по жестяным козырькам. На парковке оставался только один автомобиль — черный «Форд» Рона. Капот был поднят, и Рон, накинув на голову куртку, раздраженно копался внутри, подсвечивая себе тусклым карманным фонариком. Стартер крутил вхолостую, издавая надрывный звук, но мотор не схватывал.
Сердце Анны сделало дикий, сумасшедший кувырок. Пальцы похолодели. Она поняла: это её шанс. Единственный. Она медленно пошла через лужи, чувствуя, как мокрая челка липнет ко лбу. Её угловатая фигура в вышедшем из моды плаще выглядела, наверное, нелепо, но сейчас это не имело значения. По звуку стартера она уже поняла, в чем дело — из-за сырости пропала искра, ток уходил на массу под залитой крышкой распределителя. Она знала, как это исправить за две минуты.
Она подошла к крылу машины. От мотора шло приятное, живое тепло. Рон даже не поднял головы, вытирая руки о грязную тряпку и вполголоса чертыхаясь.
— Привет, — тихо сказала Анна. Её голос прозвучал тоньше и глуше, чем ей хотелось бы. — Вода попала под крышку распределителя. Если протереть контакты сухой ветошью и чуть уменьшить зазор…
Она протянула руку под капот, к проводам зажигания, готовая показать, готовая помочь, готовая отдать ему все свои знания, всю себя. В её глазах, скрытых за мокрыми прядями волос, горел такой чистый, отчаянный трепет, какой бывает только у подростков, стоящих на грани великого открытия.
Рон наконец обернулся. Он посмотрел на неё.
Этот взгляд длился всего секунду, но для Анны время растянулось в бесконечную, мучительную пытку. Рон скользнул глазами по её лицу, по мокрым, облепленным волосам, по слишком длинному, не очень модному плащу, по её худым, испачканным в мелу рукам. В его глазах не было ни малейшего интереса. В них не было насмешки. Там было кое-что гораздо худшее — абсолютное, глухое равнодушие. Он не увидел в ней девушку. Просто для него это было очередное везение и удачное стечение обстоятельств.
— Привет, Филлипс, — Рон знал ее фамилию, потому что Филлипсов в городе знали, — я ща сам крутану еще разок. Постой пока.
Он даже не предложил ей посидеть в машине, хотя дождь шел такой холодный и хлесткий, что Анна начала мерзнуть. Рон залез в свой роскошный седан и машина, как назло, завелась, выплюнув облако сизого дыма. Двигатель закашлялся, затем заработал ровнее и Рон, даже не оглянувшись, укатил прочь, оставив Анну стоять под назойливым дождем.
Анна стояла не шевелясь, словно её ударили током высокого напряжения. Физическая боль от обиды была такой острой, что она невольно прижала руку к груди. Земля ушла у неё из-под ног. Вся её юношеская гордость, весь её тайный, бережно хранимый мир, где она была особенной, гениальной, способной укротить любой мотор, разбился о глухую стену его пренебрежения. Он её просто не заметил. Для него её знаний, её навыков, её бьющегося от любви сердца не существовало, потому что она не носила пышных юбок и не умела кокетливо поджимать губы.
Она повернулась и побежала. Лужи брызгали под ногами, холодный дождь смешивался со слезами, которые жгли глаза. Анна бежала по темнеющим улицам и внутри нее бушевала первая, настоящая, разрывающая сердце взрослая боль. Это была боль разочарования не просто в парне, а в самой несправедливости мира, где внешняя глянцевая красота значила больше, чем то, что ты умеешь делать руками и чувствовать душой.
Прибежав в отцовскую мастерскую, она забилась в самый дальний угол, между стеллажом с тяжелыми шинами и старым верстаком. Там пахло родным маслом и железом. Она свернулась калачиком на полу, уткнувшись носом в колени, и беззвучно зарыдала. Её угловатые плечи тряслись.
В тот нелепый вечер 1935 года Анна впервые поняла, что мир взрослых — это жестокое место, где тебя оценивают по обложке. И именно тогда, сквозь слезы и унижение, в ней зародилось глухое, упрямое решение: она докажет. Ей плевать на Ронов и их красивые «Форды». Она станет такой, что о ней заговорят все вокруг. Она заставит этот мужской мир считаться с ней, даже если ей придется выгрызать свое право на признание зубами.
Впрочем, Рон, все-таки, воспользовался ее уникальными руками. Причем на следующий же день.
* * *
