Czytaj książkę: «Огг»

Эльф

1

– Па, расскажи нам сказку.

– О чём?

– Не знаю.

Арсений приподнялся на локте, а Евгений растянул рот в улыбке, не отрывая головы от подушки. Оба прекрасно знали, что мой вопрос был косвенным согласием и сказки им не избежать. Почему они любили мои сказки, которые получались у меня слишком заумными и может быть даже немножко нудными, я так до сих пор и не понял. Ну, да ладно. Сказку, так сказку.

– Так всё-таки о чём? – спросил я, хотя для себя уже давно решил, о чем будет рассказ: – решайте, пока я добрый.

– Расскажи о путешествиях, – Арсений уже сидел на постели, закутавшись в одеяло, – о приключениях.

– Вообще-то, любая сказка повествует о приключениях.

– О путешествиях и приключениях во времени, – Арсений был явно доволен своей выдумкой, а немногословный Женька заулыбался ещё шире в знак согласия со старшим братом.

– Вы сами каждый день путешествуете во времени, – я решил поумничать и заодно набить себе цену: – вы заснёте сегодня, а через мгновение проснётесь завтра утром. Если приснится сон, то путешествие во времени пройдёт с приключениями.

– Ну, па! – Арся явно горел нетерпением.

– Ладно, ладно, так и быть…

Пятидесятитысячная галльская армия разместилась в Алезии. Всего несколько месяцев назад Верцингеторикс нанёс поражение войскам Цезаря в битве при Герговии и чувствовал себя хозяином положения до тех пор, пока Цезарь и Тит Лабиен не заперли его войско в крепости двойным кольцом укреплений. Для Юлия Цезаря поражение при Герговии стало не только самой крупной неудачей в его жизни, но и бесценным опытом. Римляне сделали всё, чтобы не допустить снова такой оплошности. Они соорудили вокруг осаждённой Алезии две линии обороны. Необходимость создания двойной обороны диктовалась тем, что войска Цезаря вели бои глубоко на территории противника. Одна линия защищала римские войска от вылазок галлов из осаждённой крепости, а вторая была сооружена на случай, если к тем, кто находится в осаде, прибудет помощь. Римские войска в этом случае сами попадут в окружение.

Именно на случай окружения, каждая из оборонительных линий римлян была обнесена частоколом в четыре метра высотой и окружена глубокими рвами. Такие оборонительные укрепления оказались галлам не по зубам. В итоге, собственный город стал для Верцингеторикса и его соратников ловушкой. Когда в Алезии начался голод, а отчаяние галлов дошло до предела, случилось чудо – на помощь войскам Верцингеторикса пришла объединённая армия галльских племён во главе с Коммием, которая насчитывала ни как не меньше двухсот тысяч человек. Римское войско, как и предчувствовал Цезарь, оказалось зажатое в двойное кольцо, словно в тиски, но от этого не стало менее грозным. Галлы, в свою очередь, были исполнены решимости уничтожить вторгнувшихся в их земли римлян. Каждый из галльских воинов, как в городе, так и с внешней стороны римских укреплений, понимал, что если не прорвать оборону врага, они проиграют войну и восстание против Римской республики будет подавлено. Но два последующих дня, не смотря на, казалось бы, безудержные атаки галлов, оборона, которую Гай Юлий Цезарь построил вместе со своим другом и соратником Титом Лабиеном, осталась непоколебима.

Арс, юный племянник Виридомара из галльского племени аулерков, был готов к смерти. Ни один человек не смог бы обвинить его в трусости, но на удивление многим, из атак на римлян он выходил без единой царапины, словно всё время отсиживался за спинами других. Когда рог трубил отступление, Арс всегда отходил к своим позициям в числе тех, кто прикрывал откат главного войска. В основном, это были закалённые в битвах матёрые бойцы. Любой случайный зритель, увидев Арса среди них, решил бы, что тот попал в их окружение случайно. Любой, но только не те, кто сражался вместе с ним и уж тем более не те, против кого сражался он. Один из галльских военачальников, пустил по войску слух, что Арс заговорённый и многие из бывалых воинов, превыше всего ценивших доблесть и мужество, в тайне радовались, что заговорённый рубака прикрывает им спины при отходе. Лишь немногие знали, что Арс был учеником самого Эпоредорикса, причем учеником, многократно превзошедшим своего учителя. «Мне бы когорту таких бойцов,– однажды высказался предводитель галлов Верцингеторикс: – Я бы плевал на легионы Цезаря и Тита Лабиена.»

Способность Арса даже в самой жаркой схватке не пролить ни капли собственной крови и казавшаяся со стороны чудом, не была врождённым свойством. К такому поразительному умению привели юношу талант учителя и личная одарённость молодого галла, граничащая с гениальностью. Всё же, его тело, как и тела его соратников, было испещрено шрамами от мечей и кинжалов. Правда, не в таком, как у других количестве, но вполне достаточно, чтобы понять то, что молодой галл может быть уязвим. Все эти шрамы Арс заработал в процессе обучения, во время изматывающих тренировок, но самые страшные шрамы он носил на спине. Эти шрамы ему, ещё пятилетнему ребёнку, оставила рысь.

В галльских семьях детей растили матери. Сын, который ещё не научился владеть оружием, обычно старался не показываться на глаза отцу, но к Арсу, который ещё не прожил своё шестое лето, отец относился благосклонно. Такая благосклонность объяснялась тем, что этот маленький аулерк был на особом попечении друида Тонтиориса. Однажды, погожим летним вечером, Арс втайне от матери убежал встречать отца с охоты. Он бежал по сумрачному лесу, довольный наступившей в конце жаркого дня прохладе. Тропинка то появлялась, то исчезала, но мальчугана это не тревожило, так как он знал, что она непременно приведёт его к отцу, который всегда возвращался по ней с охоты.

Неизвестно, что подвигло рысь сделать засаду невдалеке от человеческого жилища, но так или иначе, она напала на бегущего среди деревьев по лесной тропинке голопузого мальчугана. Рысь наверняка убила бы его, но по счастливой случайности момент нападения увидел возвращавшийся с охоты отец. Ни секунды не колеблясь, он метнул свой охотничий дротик в хищника. Бросок оказался метким. Дротик пригвоздил зверя к земле, при этом оставив на бедре Арса глубокую рану. От нанесённых хищником ран Арс долго хворал. Друид Тонтиорикс отпаивал мальчишку отварами и смазывал раны целебными мазями, но всё равно, израненного Арса лихорадило. Глядя на исполосованную мощными когтями спину, а так же прокусанное насквозь у самой шеи плечо мальчугана, лечивший его друид удручённо качал головой. Но Арс выжил. Выжил, чтобы впоследствии стать непревзойдённым воином.

Случись Арсу родиться задолго до оккупации Лохматой Галлии войсками Римской Республики, он бы непременно стал вождём, способным объединить галльские племена, завоевав себе славу и известность, но судьба распорядилась иначе. На момент, когда Верцингеторикс поднял восстание против Республики, а затем в результате не достаточно умелых действий оказался осаждённым в Алезии, Арсу исполнилось пятнадцать лет. Ростом молодой галл был примерно сто семьдесят пять сантиметров, около семидесяти килограммов весом и по закону Римской империи он уже год являлся совершеннолетним. По законам галлов он не считался взрослым бойцом, ведь совершеннолетие у галлов наступало только по достижении семнадцати лет. Внешность Арса так же не соответствовала внешности его сверстников. Обладая тонкой прозрачной кожей, которая словно светилась изнутри, он больше походил на миловидную девушку, чем на умелого и уже опытного бойца.

Арс не боялся умереть. В отличие от своих соотечественников он не просто верил в жизнь после смерти, а точно знал, что она существует. В силу собственной психики юноша обладал воспоминаниями о прожитых моментах, которые не могли произойти с ним в реальной жизни. Он был уверен, что живёт двумя жизнями одновременно и даже не догадывался, что часть воспоминаний услужливое подсознание черпало из его собственных сновидений и фантазий, которых юный галл попросту не помнил. Жизнь Арса словно соединялась из двух частей, одна из которых протекала в реальности, а другая – внутри собственной головы. Не являясь ни аутистом, ни шизофреником и существуя по обе стороны черепной коробки, Арс, как ни странно, не делал различий между мнимой и настоящей стороной своего существования. Если спросить его о том, видит ли он сны, он категорически ответил бы «нет». Жизнь словно в двух измерениях совсем не напрягала его, не вызывала отторжения, или опасения. Он никому не рассказывал об этом, считал само собой разумеющимся и в бою шёл на неоправданный риск не в силу безумной храбрости или безрассудства, а по той простой причине, что знал – умерев в этом мире, он останется жить в другом. По этой же причине в бою Арс вёл себя хладнокровно, никогда не проявлял ни гнева, ни злобы. Он всегда был спокоен, не смотря на то, что погибнуть в сражении, где смерть постоянно находилась на расстоянии вытянутой руки сжимающей острый клинок, было довольно легко…

Что-то сказка начинается не совсем удачно. Видимо, бурные и невероятные события, которые произошли со мной несколько дней тому назад, отложили свой отпечаток на моём повествовании. Надеюсь, Арсюха с Женькой меня простят. Я потёр лицо руками, пытаясь сосредоточиться, но вместо этого мысленно перенёсся на космодром, полный пожарных, полицейских и военных машин. Именно на космодроме начались удивительные и увлекательные события, перевернувшие всю мою жизнь.

Но сказку, хочешь – не хочешь, нужно продолжать…

Галлы проиграли войну. Восстание оказалось подавленым. Два дня понадобилось римлянам, чтобы разгромить войско Коммия, пришедшее на помощь осаждённым в Алезии. Верцингеторикс, понимая, что исход восстания предрешён, решил избежать бесполезных жертв и добровольно снял с себя доспехи. Он сложил оружие в знак покорности победителю и сел у ног Цезаря в ожидании его решения. Самые преданные вождю галлы из тех, кто пережил с ним осаду, последовали его примеру, но к Цезарю их не допустили. Этих галлов, численностью сто пять человек, выстроили в шеренгу неподалёку от ставки Цезаря и приказали опуститься на колени. Арс был в их числе. Рядом с ним стоял на коленях его младший брат Ген. Арс противился тому, чтобы брат, который не участвовал ни в одной битве, а работал в обозе и на кухне, явился вместе с воинами на добровольную капитуляцию. Противился вовсе не потому, что Ген не был бойцом. Арс знал, что отваги брату не занимать, но очень хотел сохранить ему жизнь. Он чувствовал, что в отличие от него самого, Ген живет в одном мире, а умереть сегодня, возжелай того Цезарь, можно было в любой момент.

Весь день сотня галлов стояла коленопреклонённая. Вечером, когда уже стемнело, мимо них прошёл Цезарь. При свете чадящих факелов он рассматривал лица своих добровольных пленников. Остановился возле братьев. Эта парочка не могла не привлечь его внимание. Он долго задумчиво рассматривал их. Молчал и смотрел. Затем сделал шаг, взял Гена за волосы и запрокинул его голову к свету факелов. Ген, находящийся на грани обморока от усталости, сделал попытку дерзко посмотреть в глаза Гая, но сознание поплыло. Видимый мир начал сужаться в точку и чтобы не грохнуться перед Цезарем в обморок, Ген всю свою волю направил на эту светлую точку перед глазами. Он вцепился в неё сознанием и удержался. Мир постепенно вернулся в первоначальное пребывание. Правда Цезарь так и не увидел его дерзкого взгляда. Взгляд получился растерянным и испуганным. Но Цезарь понял состояние мальчишки, рассмотрел его борьбу с обмороком. Он улыбнулся мальчишке грустной полуулыбкой и бросил несколько слов через плечо.

Находившийся при Цезаре легионер открыл флягу и протянул её Гену. Ген взял фляжку и осторожно пригубил. В иссохшее горло потекло терпкое и кислое вино. Сделав несколько глотков, Ген с трудом оторвался от живительного напитка и протянул флягу брату. Легионер с гневным окриком попытался забрать вино, но Цезарь вскинул руку в запрещающем жесте и засмеялся. Арс отхлебнул вина и передал флягу дальше. Прошептав что-то на ухо сопровождавшему его Титу Лабиену, Цезарь двинулся вдоль стоявших на коленях пленников, как будто хотел проследить путь фляги и узреть человека, на котором закончится её содержимое. Впрочем, это было всего лишь совпадение.

Тит Лабиен отдал распоряжение и тут же к Гену подошли два римских солдата, подняли его на ноги и увели куда-то прочь. Остальным разрешили устроить ночлег, развести костры и приготовить еду, но Арсу было не до еды, ведь случилось то, чего он опасался больше всего – его разлучили с братом…

Ночью меня разбудил Арсений.

– Па, за окном нашей спальни кто-то плачет, – прошептал он мне в самое ухо, как только я открыл глаза в ответ на его прикосновение к моему плечу.

– Сейчас узнаем, – еле слышно ответил я, затем потихоньку, стараясь не разбудить жену, выбрался из-под одеяла: – Ты со мной?

– Ага, – Арсений тут же вцепился в мою руку.

      Наш дом располагался в лесу, примерно в шести километрах от ближайшего посёлка. Лес обступал дом со всех сторон, а с тыла, как раз с той стороны, на которую выходили окна детской спальни, деревья подступали вплотную к самому дому. Наша с женой спальня располагалась через коридор напротив детской. Мы с Арсеном, не включая освещения, спустились на первый этаж. В сумраке прихожей я надел ботинки на босые ноги и взял с полки фонарик.

– Не боишься? – спросил я сына.

– Нет, – ответил тот, поблёскивая в темноте глазами.

– Женька спит?

– Не-а. Это он первый услышал плач и меня разбудил.

– Зови его. Только быстро и тихо, чтобы мама не проснулась.

      Арсений на цыпочках убежал, а я, приоткрыв дверь в кухню, тихонько чмокнул губами. Малявка тут же прошмыгнула из кухни мне навстречу и встала на задние лапы, упёршись передними в моё бедро. Малявкой звали ручную лису, которая будучи крохотным лисёнком, прибилась к нашему дому. На спине у неё было несколько колото-рваных ран, отчего я пришёл к выводу, что она чудом спаслась от того, чьи дети сегодня плакали в ночи.

– Малявка идёт с нами? – дети уже были рядом со мной и тискали довольную лису.

– Куда мы без неё, – я открыл входную дверь и мы гурьбой вышли из дома.

Ночь была необычайно тихая, тёплая и звёздная. Ни облачка, ни ветерка. Почти полная луна в достаточной мере освещала наш путь, потому фонарик я пока не включал. Из-под навеса, потягиваясь, вышел Байрон. Байрон – дворняжка с примесью кавказкой овчарки был огромен и грозен. Мы взяли его щенком из приюта, в тот же день, как на нашем подворье появилась Малявка. Его задачей было не столько охрана дома, как защита Малявки от соседских и бродячих собак, которые изредка забредали на нашу территорию. Они росли вместе, укрепляя свою дружбу играми и совместной трапезой. Когда им выносили еду, а Байрон в этот момент отсутствовал, совершая обход находившихся под его охраной владений, Малявка никогда не приступала к еде одна. Она сидела возле миски Байрона, охраняя её до прихода друга. Как только в поле её зрения появлялся Байрон, она тут же отходила к своей тарелке и начинала есть. Вот только место для сна у них было разное. Малявка облюбовала себе кухню, а Байрон предпочитал спать во дворе под навесом.

      Байрон без излишней суеты пристроился к нашей процессии и вот уже всей ватагой мы завернули за дом. Я, зная куда идти, направился по тропинке в нужную сторону вглубь леса и через пару десятков метров остановился около одной из сосен. Малявка с Байроном уселись под деревом, задрав головы вверх. Вверху среди ветвей была кромешная темнота.

– Слушайте, – прошептал я.

– Кого? – одновременно и тоже шёпотом спросили дети.

– Лес, – ответил я.

Тишина в лесу никогда не бывает абсолютной, но в этот момент она была именно такой. Казалось, что даже Байрон с Малявкой затаили дыхание, ощущая значимость момента. Вдруг, в темноте ветвей над нами раздался шорох. Через несколько секунд ещё. И снова. Это уже походило на чью-то неторопливую возню. Я включил фонарик, направляя яркий луч в сторону доносившихся шорохов. Вверху, на толстой сосновой ветке сидели два совёнка. Ещё в пуху. Этакие обоятельные уродцы. Они смотрели на нас, крутили головами и хлопали большими глазами.

– Вот кто вас разбудил. Совята.

– А почему они плакали? – спросил Женька.

– Они не плакали, – я давно знал про совиное семейство, живущее по соседству, но не рассказывал про него детям, чтобы они не беспокоили птиц почём зря: – это они петь учились.

– А где их родители? – по интонации, с какой Арся задал вопрос, я понял, что сейчас последует просьба об «усыновлении» птенцов.

– Ищут им еду. Возможно, что кто-то из них уже поймал мышь и сидит сейчас неподалёку, наблюдая за нами, – я дал сыновьям достаточно информации, чтобы пресечь их просьбы о приеме совят в нашу семью.

      Дети тут же, словно совята, завертели головами, надеясь увидеть взрослых сов, но эту ночную птицу и днём-то не всегда заметишь, а ночью увидеть их – пустая трата времени. Я пробежал фонариком по веткам вокруг нас, в надежде, что луч света отразится в глазах взрослой совы. Но нет, родителей рядом не было.

– Ну что, удовлетворили своё любопытство?

– Ага, – хором откликнулись мальчишки.

– Домой? – предложил я.

– Байрон, пошли. Пошли, Малявка, – скомандовал своим любимцам Женька, после чего наша ватага отправилась в обратный путь.

Байрон, прежде чем уйти, бухнул вверх для проформы, как бы предупреждая совят, чтобы те не вздумали забираться на его территорию. Совята оставили Байрона без ответа.

В доме я повторно уложил детей в постели. Уже приоткрыл дверь, чтобы выйти, но тут в темноте послышался Арсин голос.

– Па, а что было в сказке дальше?

– О-хо-хо-х, – вздохнул я и повернулся к детям. Они подобно совятам довольные зашуршали одеялами, устраиваясь так, чтобы удобней было слушать меня…

2

– Знаешь, Кезон, а это неплохая идея, – сенатор Гай Децим задумчиво катал между ладонями пустой серебряный кубок. Вино ему понравилось. Видимо, прижимистый Кезон откупорил ради такого случая бочонок с лучшим вином: – А теперь, будь добр, обо всём поподробнее.

– Ты, сенатор, даже не сомневайся, так как идея действительно великолепна. Она принесёт большую прибыль и мне, и тебе, – Кезон ждал, когда Гай Децим поставит кубок на стол, чтобы подать знак слуге. Слуга, стоявший в сторонке и без того был готов по любому сигналу наполнить сосуд гостя вином: – Все хозяева гладиаторских школ уже знают о том, что в гладиаторских боях в честь победы Цезаря будут участвовать только пленные солдаты. Многие из ланист даже не станут подавать списки бойцов, чтобы Сенат мог выбрать лучших и оплатить их. Нам необходимо распустить слушок, что одновременно с играми в Риме, пройдут бои ещё в нескольких провинциях. Под эти мнимые бои я скуплю у других ланист гладиаторов по достаточно низкой цене. Твоя задача состоит в том, чтобы убедить Сенат купить гладиаторов для предстоящих игр у меня. Цена на этих бойцов будет, как вы знаете, примерно вдвое больше, чем та, за которую я их приобрету. Прибыль я предлагаю поделить пополам.

– Осталось придумать, куда деть пленных варваров, предназначенных для игр гладиаторов, – Гай Децим наконец-то поставил кубок на маленький столик, стоявший рядом с креслом, на котором он сидел и дважды легонько стукнул по нему ногтем. Слуга мгновенно подскочил к столику и налил вина. Гай Децим с удовольствием сделал большой глоток и прикрыл глаза. Вино было в меру горячим и содержало идеальный баланс добавленных специй: – Вся загвоздка в том, дорогой Кезон, как нам избавиться от пленных галлов, – произнёс сенатор, не поднимая опущенных век.

На несколько минут в комнате наступила тишина, нарушаемая только дыханием находящихся в ней людей. Кезон со своего места с надеждой всматривался в лицо сенатора, но тот, казалось, заснул. «Быть может, стоит его как-то разбудить?» – подумал Кезон и даже сделал попытку приподняться со стула, но в этот момент Гай Децим открыл глаза и внимательно посмотрел на него.

– Я сообразил, куда мы денем галлов, – с видом триумфатора сенатор допил кубок и снова стал катать его меж ладоней.

– Слушаю тебя с нетерпением, – Кезон, жадный до денег, весь подался вперёд. Глаза его алчно заблестели, а лоб покрылся испариной от предвкушения прибыли.

– Мы принесём их в жертву, – глядя на потное лицо своего собеседника, Гай Децим продолжил: – ты, Кезон, будучи ланистой, как никто другой должен понимать, что гладиаторские бои, это особая форма жертвоприношения, где павшие на арене гладиаторы являют собой жертву Великому Риму и богам, которые ему покровительствуют. Ритуалы жертвоприношения в свою очередь могут быть очень разнообразными. Можно вывести человека на площадь и принародно перерезать ему горло в знак уважения любимого бога. Можно привязать его к столбу, обложить дровами и сжечь на костре, при этом наши жрецы любой костёр провозгласят священным огнём. Но с этими людьми, мой дорогой Кезон, мы поступим совершенно иначе. Принеся их в жертву по придуманному мной ритуалу, мы не только отдадим честь триумфатору Цезарю, но вдобавок неплохо поправим наше финансовое состояние.

– Мне не терпится узнать, каким образом произойдёт придуманная тобой гекатомба, в которой сотню быков заменит сотня галлов, – Кезон захохотал над собственной шуткой, щёлкнул пальцами и слуга наполнил сосуд сенатора снова. Гай Децим удовлетворённо кивнул и отпил из кубка.

– Мы «замостим» телами галлов дорогу Цезарю и его легионам. Уложим их так, чтобы по их телам Цезарь по Кливус Викториа вошёл в Рим. Они будут лежать под специально сделанными деревянными настилами через такие промежутки, которые позволят наверняка раздавить их. Если кто-то из них и выживет, то в этом случае он вряд ли сможет держать в руке меч, чтобы участвовать в поединках.

– Гениально, сенатор! – Кезон энергично потёр ладони: – Теперь главное всё провернуть быстро и без ошибок. Мои люди прямо сегодня запустят слушок об Играх в провинциях, а когда в Рим прибудут пленные, у меня уже будет нужное количество бойцов. Затем дело за вами. Вы должны каким–то образом убедить сенат принести пленных в жертву, а затем оплатить моих гладиаторов.

– Не беспокойся, дорогой Кезон, – Гай Децим покровительственно улыбнулся, – у меня в сенате есть свои рычаги влияния и уже сегодня я начну на них нажимать. К моменту прибытия Цезаря всё будет сделано в лучшем виде.

– Нисколько не сомневаюсь в этом, сенатор,– решил польстить сенатору Кезон.

– И я в свою очередь нисколько не сомневаюсь, – говоря это, Гай Децим слегка лукавил, ведь для Сената эти пленники являлись гражданами Римской Республики, пусть даже и восставшими.

Для Сената, заставить сражаться пленных на арене, было вполне приемлемым наказанием за бунт против Республики, но отправить их как овец на заклание? Гай Децим согласился на предложенную Кезоном афёру не только из-за материальной выгоды. Ему представился случай проверить свою значимость в Сенате, проверить своё влияние. А деньги? Деньги для него были всего лишь приятным дополнением.

Пленные галлы прибыли в Рим примерно через месяц после того, как предводитель восстания, в котором они участвовали, капитулировал. Их поселили в большом бараке. Здесь, на отшибе римского пригорода, они ещё месяц ждали прибытия триумфатора и его войск. Кормили пленных вполне сносно и за время вынужденного бездействия некоторые из галлов даже набрали вес. Целыми днями пленники бродили по двору, огороженному высоким забором. Одни играли в примитивные игры, другие, время от времени, дрались между собой на потеху охране, третьи просто сидели, тупо уставившись в землю, либо в небо. Все знали, что их готовят для битвы друг с другом и от этой мысли многие из них впали в уныние. Никто из пленников ни секунды не помышлял о побеге и не сожалел, что добровольно вызвался сопровождать Верцигеторикса, отказавшегося от дальнейшей борьбы, к Цезарю. Судьба вождя, сдавшегося на милость победителя, была им неизвестна, что так же влияло на моральное состояние галльских воинов, ввергая их в прострацию и бездну депрессии. Всё же были среди них и такие, которых ситуация не сломила. Изо дня в день они упорно истязали себя физическими упражнениями лишь для того, чтобы в последний день своей жизни быть в отличной форме и с оружием в руках достойно встретить неизбежную смерть. Арс был в числе последних немногих стойких духом и волей солдат. Вооружившись двумя короткими палками, он без конца отрабатывал выпады и уклоны, отрываясь от тренировок только на еду и сон. Но судьба в лице двух хитрых и алчных римлян уготовила пленникам иную участь. Однажды ранним утром галлов вывели из барака, заставили раздеться догола и обнажёнными повели по безымянным грязным улочкам пригорода Рима в сторону Кливус Викториа.

На пустыре, от которого начиналась Кливус Викториа, уже вовсю кипела работа. Плотники прибыли сюда с первыми лучами солнца, но так как обоз с досками задержался в пути, сооружение настилов началось незадолго до появления пленников. Галлов построили по росту и парами отводили в сторону, где им связывали ноги и укладывали на землю ступнями друг к другу, лицом вверх. Когда восемь человек уже лежали на земле, их накрыли дощатым помостом. Остальные пленники поняли, какой удел их ждёт и зароптали. Стража, с выставленными наперевес копьями, тут же окружила их, всем видом давая понять, что любое сопротивление будет сломлено мгновенно. Даже после того, как они узнали, какое предназначение уготовили им римляне, никто из галлов не испугался. Они всего лишь сочли, что такая смерть недостойна воинов. Командир галлов выступил вперёд и резким тоном высказал негодование, охватившее его товарищей, стоявшему рядом переводчику. Хитрый переводчик быстро убедил его, что участие в таком ритуале считается в Риме почётным делом и дальнейшая укладка пленных под настилы прошла без проблем.

      Арса, как самого высокого из пленников, в паре с галлом, который был только на сантиметр ниже его, уложили под настил последним. Плотники, скрепив настилы между собой, приступили к изготовлению пологих пандусов для подъёма и спуска на этот оригинальный подиум.

День близился к полудню. Солдаты первого, пятнадцатого и шестнадцатого легионов в начищенных до блеска доспехах и при оружии, уже выстроились в колонны, ожидая прибытия своего полководца. Из-под настила, по которым предстояло пройти легионам, доносились стоны и роптания людей, которых мучила жажда и затёкшие без движения члены. За несколько часов томления в таком положении, настил из толстых досок и брусьев уже казался им сделанным из гранита. Время от времени кто-нибудь из охранников подходил к настилу, опускался на одно колено и бил древком копья по голове или плечам человека, который на его взгляд превысил уровень допустимого в такой ситуации шума.

Арс молчал. Не смотря на тяжесть досок, давивших на его грудь, он сумел отвлечься и погрузиться в грёзы, представляя себе родную деревню и мать, хлопотавшую около очага. Какое-то время он даже дремал, но стон человека лежавшего рядом, вывел его из забытья. До него донёсся гул толпы, собравшейся чествовать Цезаря. Слух о необычном мероприятии с участием пленных галлов быстро разлетелся по городу. На Кливус Виктории собралась огромная толпа, состоявшая не только из горожан, у которых была возможность сюда явиться. В дополнение к ним, здесь собрались все свободные от работ жители близлежащих деревень. Толпа гудела, словно гигантский пчелиный улей, и этот гул перекрывал практически все остальные звуки. Арс, тем не менее, внимательно вслушивался в гул тысяч человеческих голосов, желая представить, что происходит по ту сторону досок. Старательно напрягая слух, он пытался сквозь людские голоса уловить начало движения римских когорт, но всё равно вибрация почвы под ногами десятка тысяч марширующих солдат стала для него неожиданностью. Он ощутил эту вибрацию всей спиной, но всё равно ни как не мог понять, что происходит.

– Держись!!! – раздался приглушённый досками крик одного из галльских командиров. Только тогда Арс понял, что дьявольское испытание началось…

Утром за завтраком, когда мы всей семьёй сидели за столом, Арся задал мне неудобный вопрос.

– Па, а римляне были садистами?

– Нет, сын, не были. Просто в те времена у многих народов была мораль, допускающая такие поступки, которые с нашей точки зрения считаются зверскими, варварскими и даже садистскими. У каждой эпохи свои нравы и, возможно, какие-то из наших поступков, которые мы сегодня считаем нормой, в будущем станут неприемлемыми.

– Ты хоть понимаешь, что разговариваешь с тринадцатилетним ребёнком? – встряла в разговор жена.

– Между прочим, Древний Рим мы уже учили по истории и про гладиаторские бои тоже. Я даже игру «Гладиатор» прошёл полностью. А обществоведение изучаем с прошлого года, – гордо заявил Арсений.

– Это не та ли игра, что лежит у папы в кабинете, а на коробке написано «плюс шестнадцать»? – жена грозно повернулась к Арсену. Женька, который до сих пор безучастно и сонно ковырялся вилкой в омлете, встрепенулся.

– Нет, мама, на «Гладиаторе» плюс двенадцать. Это на «Риме» плюс шестнадцать, но там нет ничего страшного.

– А ты откуда знаешь? – жена переключилась на младшего сына, а Арся гневно толкнул брата локтем в бок.

– Папа играл, а мы смотрели, – Женька, не моргнув глазом, сдал маме и меня. Наивная детская простота. Теперь взгляд жены был обращён в мою сторону.

– Это обыкновенная стратежка, – максимально спокойным тоном заверил я жену, – Единственное, что нужно из «плюс шестнадцати», когда играешь в неё, это только мозги.

– Па, а почему в древности была мораль, которая допускала такие жестокости? – спросил Арся, посчитав, что вопрос с играми и их возрастными ограничениями уже закрыт. Я с облегчением повернулся к нему.

– Чем выше уровень культуры в обществе, тем меньше жестокостей допускает её мораль. А уровень культуры в свою очередь зависит от количества знаний, которыми оперирует общество. Если сегодня закрыть все детские сады, школы и институты, закрыть доступ людям к знаниям, то резко упадёт уровень нашей культуры, а через некоторое время наша мораль позволит нам заниматься даже людоедством.

– Я тоже людей стану есть? – удивлённо спросил Женька, наконец-то полностью проснувшись.

– Нет, сын, не будешь. Говоря «мы», я подразумевал наше нынешнее общество, всех людей. Людоедством скорей всего будут заниматься твои внуки или правнуки.

– Не забивай, пожалуйста, ребёнку голову всякими ужасами, – с улыбкой попросила меня жена.

– Я не трус, мне не страшно, мы с Арсей лягушку ели, – неожиданно заявил Женька, а затем, сделав секундную паузу, добавил: – жареную.

Пока мы с женой огорошенные смотрели друг на друга, Женька поспешил добить нас окончательно.

      – Как французы. Мы её за домом на костре жарили.

– А ещё муравьёв ели, – невозмутимо добавил Арся. – Они кисленькие и вкусненькие. Только один попался невкусный. Прошлогодний, наверное.

Я думал, что умру от смеха, лопнув и разлетевшись крохотными кусочками по кухне, но нет, выжил. В метре от меня выжила от смеха моя жена…

По подиуму, сооружённому в честь победы Цезаря над Лохматой Галлией, предстояло пройти трём легионам, численность каковых составляла без малого одиннадцать тысяч человек. Чтобы подиум не двигался вперёд-назад на той мягкой опоре, что представляли собой человеческие тела, находившиеся под ним, по концам пандусов в землю были вбиты толстые буковые колья. Тем не менее, когда четыре лошади первыми взошли на подиум, таща за собой квадригу со стоявшим на ней Юлием Цезарем, он просел и подался вперёд, сдвинувшись совсем незначительно, всего лишь около пяти сантиметров, но именно этой мелочи хватило, чтобы вес колесницы мгновенно выдавил из лёгких первых четырёх человек весь воздух. Больше вздохнуть они не смогли, так как на помост, вслед за квадригой маршем взошли солдаты.

Некоторые пленники пытались облегчить себе дыхание, приподняв помост над грудной клеткой руками. Они лежали, упершись ладонями в грубые сырые доски, а локтями в каменную брусчатку. Под весом квадриги лучевые кости предплечий не выдержали и сломались с треском, словно сухие ветки. Под помостом раздались вопли боли, потонувшие в криках толпы, приветствующей своих победителей. Но и эти вопли мгновенно стихли, так как кричавшие выдохнув на крике, уже не смогли набрать в себя ни капли воздуха. С каждой новой шеренгой солдат, входивших на этот подиум, звуки под подиумом становились всё тише и тише, переходя в неясные предсмертные хрипы, полностью заглушённые орущими горожанами. Когда шествие выдавило из грудных клеток сотни пленников последние остатки воздуха, под настилом наступила относительная тишина, так как треска сломанных рёбер и раздавленных черепов не смог бы услышать даже самый внимательный слушатель, стоявший в вопящей вокруг толпе.

Арс, в свою очередь слышал каждый звук, рождавшийся под настилом, но был спокоен. Он готовился умереть в этом мире и полностью перейти в следующий. Мысли, что тот другой мир является плодом сновидений и фантазий, он не допускал. Любой психиатр будущего, опросив его, поставил бы диагноз начинающегося эскейпизма и оказался бы неправ, так как расстройства психики у Арса не было. Его состояние было вызвано редким, необычным для мира в котором Арс жил, свойством человеческой психики. Со временем таких людей будет рождаться всё больше, но это со временем. А сейчас Арс, возможно единственный человек с такими уникальными психическими свойствами, лежал под настилом и слушал звуки смерти, приближавшиеся к нему. Звуки смерти с каждой секундой становились всё явственнее, всё отчётливее. Они были заглушены топотом маршировавших римских солдат, каждый удар ног которых по доскам отдавался под настилом барабанным боем. Арс всё же сумел выделить в этом шуме стоны, издаваемые умирающими людьми, треск костей и теперь слышал только их. Это так же было свойством его психики – уметь слышать то, что большинству людей недоступно. Смерть, шагавшая в строю римских солдат, надвигалась неотвратимо.

Настил с мёртвых галлов сняли только после захода солнца. Плотники, при свете факелов и в полной тишине, таскали окровавленные доски, складывая их на повозки. Причудливые тени, рождаемые языками факельного пламени, были подобны на гротескных чудовищ, выбравшихся из бесконечных глубин мрака, чтобы охотиться на улетающие души галлов. Лишь изредка тишину нарушала брань очередного неудачника, который из-за собственной оплошности поскользнулся в луже свернувшейся крови.

Начальник стражи Нумерий Гней, в поисках малейших признаков жизни, с факелом в руке внимательно осматривал каждого раздавленного галла, чтобы собственным мечом даровать мученику спасительную смерть. Когда сняли первый настил, по состоянию трупов он понял, что живых искать нет смысла, но обязанности свои Нумерий выполнял добросовестно, потому подходил к каждому мертвецу. Если обманчивый свет танцующего пламени вводил его в заблуждение, он доставал из сумки зеркальце и присев на корточки, подносил отполированную сталь к губам мертвеца. Но в этой импровизированной чудовищной давильне никто не выжил.

Каково было его удивление, когда один из двух в последней паре связанных за щиколотки галлов оказался жив. Галл был в сознании и лежал, не издав ни одного звука, не смотря на обе переломанные руки. Он был одним из тех, кто решил облегчить себе дыхание, упершись ладонями в настил. Из правого предплечья торчали обломки лучевых костей, а из разорванных острыми сколами вен ещё текла густая кровь. Левая рука так же была сломана в предплечье, но открытых ран не было. Зато был раздроблен локоть. На его счастье, получив эти травмы, он тут же потерял сознание и очнулся только после того, как с его груди сняли настил. Он смотрел на начальника стражи безучастно, как смертельно раненый зверь смотрит смиренно на своего убийцу.

Нумерий Гней внимательно оглядел землю вокруг галла и сразу понял причину его чудесного спасения. Буковые колья, вбитые в землю в конце пандуса для удержания настила на месте, сыграли свою роль в тот момент, когда под натиском колесницы, первой въехавшей на подиум, помост подался вперёд, тем самым увеличив высоту между досками и грудью этого человека. Если бы не буковые колья, помост сместился бы вперёд и после спуска колесницы с настила, тело несчастного, несомненно, выглядело бы так же плачевно, как и тела первых раздавленных галлов. Своим спасением это галл был обязан двум толстым буковым кольям.

Нумерий повернулся к другому пленнику, лежавшему в паре с выжившим. Он опустил факел пониже и осветил его. Удивлённо вскинул брови и дал команду трем стражникам, которые стояли неподалёку и безучастно наблюдали за работой плотников, подойти к нему.

Четыре римлянина при свете своих факелов широко раскрытыми глазами смотрели на Арса. Арс спал, положив голову на бок. В тот момент, когда стихли предсмертные звуки под досками, а вслед за этим исчезло давление римских солдат на настил, он, осознав, что остался жив, мгновенно заснул. Заснул от бесконечной усталости. Этот сон был защитной реакцией подростка на стресс. Арс спал, не смотря на то, что его лицо было в ссадинах, а грудь в крови и синяках, которые оставили доски, когда вибрировали в такт шагам маршировавшим солдатам.

– Этого поднять и в тюрьму. Если до рассвета выживет, пусть кто-нибудь другой, а не я решает его судьбу, – Нумерий решил снять с себя ответственность за жизнь этого чудом спасшегося человека.

– А с этим что делать? – стражник показал острием копья на второго выжившего галла. – Он вряд ли оклемается с такими ранами, а если оклемается, то останется калекой, а куда его, калеку, потом девать?

Нумерий Гней подошёл к раненому. При свете чадящего факела взглянул пленнику в лицо и достал меч из ножен. Раненный галл всё понял. Он закрыл глаза, сделал медленный выдох и в этот момент начальник стражи профессиональным движением опытного бойца перерубил ему шею, отделив горемычную голову от бренного тела.

3

Когда двое солдат, подняли его с колен и по велению Цезаря повели прочь, Ген подумал, что его решили убить отдельно, как недостойного находиться вместе с прославленными и опытными воинами. Но он ошибся. Его поместили в просторную палатку, в которой не было ничего, кроме большой кучи соломы. Один из солдат остался у входа, а второй куда-то ушёл. Через некоторое время он принёс Гену миску густой похлёбки с мясом и овощами, а так же большой ломоть свежей лепёшки. Ген, не съёвший за день ни крошки, наелся до отвала. Разомлев от сытости, он улёгся на солому. Как только он расслабился и закрыл глаза, сон мгновенно сморил его.

Утром, всё те же двое легионеров, отвели Гена в палатку Цезаря.

– Я хочу, чтобы этого мальчишку как можно быстрее подготовили к учёбе в начальной школе! – Цезарь ткнул пальцем в стоявшего у входа Гена, – обучить мальчишку языку и дать ему все необходимые для начальной школы знания.

– Не понимаю, зачем тебе это нужно, Гай, – Тит Лабиен недоумённо развёл руками. – В начальную школу дети идут с семи лет, а этому зверёнышу на вид лет десять-двенадцать и, я уверен, полное отсутствие элементарных знаний.

– Нужно попробовать, – мягко сказал Цезарь, – и я очень надеюсь на твою помощь, Тит.

– Хорошо, давай же, не мешкая, приступим к его обучению. Ко времени прибытия в Рим будет ясно, годен он на что либо, или нет. У меня есть человек, который знает галльский и владеет знаниями, необходимыми для подготовки к обучению в начальной школе.

– Есть ещё одна просьба, мой друг. Я не хочу, чтобы это все афишировалось в Риме, – Цезарь внимательно посмотрел на Гена. – Выяснили, как зовут мальчишку?

– Галлы утверждают, что его зовут Ген. Кстати, среди пленных есть его старший брат, к которому, не смотря на его молодость, остальные галлы относятся с большим уважением. Его тоже надо куда-нибудь пристроить? Пройдя обучение, он мог бы стать прекрасным телохранителем собственного брата.

– Нет, брат мне не нужен. Я очень надеюсь, что те галлы, которые, по твоим словам, почитают его, выпустят ему кишки на арене в первый же день гладиаторских игр. Его присутствие в этом мире может серьёзно нарушить мои планы на его младшего брата. Как ты сказал, зовут мальчугана?

– Ген, – Лабиен снова повторил имя мальчишки и тот, услышав его, зыркнул на легата взглядом затравленного волчонка.

– Ген, Ген, Ген, – Цезарь словно пробовал имя на вкус, – Ген, Ген. С этого дня зовите его Гай.

– Ты хочешь дать ему своё имя? – Тит Лабиен театрально вскинул руки вверх, закатил глаза и произнёс громким шёпотом: – Небеса! Куда же тебя несёт, Цезарь?

Цезарь в ответ только усмехнулся.

– Гаев предостаточно на просторах Республики. Мальчишку необходимо переодеть, вымыть, постричь, звать только Гаем, привить манеры и через полгода я представлю его в Риме как своего родственника из глубокой забитой провинции, – Цезарь довольно хлопнул себя по бёдрам и встал со стула: – На счет глубокой забитой провинции я даже никого не обману. И смотрите, чтобы он не убежал.

      Ген убегать не собирался, так как считал, что где-то рядом находится его брат. Он не знал, что пленных галлов и часть обоза уже отправили в Рим.

Утром следующего дня Гена было трудно отличить от обычного римского подростка. Происходившие с ним метаморфозы Ген посчитал экзекуцией, но вынес их безропотно. Даже стрижку, в процессе которой, цирюльник, стригший самого Цезаря, наградил его короткой причёской, Ген, возмущённый до глубины души, перенёс спокойно. Затем, два легионера сопроводили его к учителю Спурию. С этого момента учитель и ученик проводили всё время вместе, словно отец и сын. Обучение проходило почти круглосуточно, даже во время трапезы и только короткий сон давал Гену возможность отдохнуть от свалившейся на него умственной нагрузки. Спурий оказался добряком, который с первого взгляда понял, в каком душевном состоянии находится доверенный ему мальчишка. Когда к нему привели Гена, он целый час разговаривал с ним на языке галлов и к концу разговора знал про мальчишку почти всё.

Первое время, когда началось обучение, Ген с хмурым видом отмалчивался. Спурий, в свою очередь, тараторил, не умолкая ни на минуту. Наконец-то Спурию попался не просто благодарный слушатель, а слушатель, в обязанности которого входило внимать ему беспрекословно.

– Лес, – показывал ему Спурий на медленно проплывавший мимо повозки лес, тут же переводя это слово на понятный мальчишке язык.

– Дорога, – Спурий тыкал пальцем себе под ноги и называл галльский вариант. Его совершенно не смущало молчание Гена. Не ожидая ответа, он называл Гену предметы, части тела и явления, тут же переводя все слова. Ген, внешне безразличный, впитывал всё, как губка. Так прошли три дня. По истечении третьего дня, уже засыпая, Ген задал Спурию вопрос на языке римлян:

– Где мой брат?

Спурий слегка опешил. Он знал про существование брата из первоначального разговора с мальчишкой, но судьбой его и остальных пленных галлов не интересовался.

– Не знаю, но завтра утром, когда ты проснёшься, я тебе скажу, – ответил он растерянно.

Спурий прекрасно понимал, что значит для мальчишки потеря брата. Он сам потерял младшего брата, который погиб в одном из боёв при покорении Лохматой Галлии и боль от этой потери всё ещё сидела занозой в его груди. Когда воспоминания о брате набегали сильней, чем обычно, эта боль проявлялась лёгкой дрожью в голосе. Точно такую же дрожь он услышал в словах Гена, когда тот задал вопрос о брате и воспринял её, как собственную.

Спурий поднялся с рассветом, но всё равно оказался не первым из проснувшихся этим утром. Лагерь оживал, готовясь к очередному переходу. Кто-то раздувал уголья, пытаясь оживить костёр, кто-то уже разогревал себе еду, а некоторые успели сложить походные палатки на повозки и запрячь в них мулов. Узнав о судьбе пленных галлов, Спурий вернулся к Гену. Ген к этому времени выполнил все работы из тех, что по утрам делал Спурий в то время, пока он сам ещё спал. Все работы были ему знакомы, ведь именно ими он занимался в галльской армии. К приходу Спурия Ген сложил все вещи на повозку, оставив только складные стул и столик, раздул костёр и разогрел еду. Не дожидаясь возвращения Спурия, Ген поел и тщательно вымыл свою оловянную миску. Миску с едой для Спурия он заботливо накрыл собственной и придвинул к огню, чтобы содержимое не остыло.

– Спасибо за заботу, – Спурий поднял свою миску. Он поставил её на походный столик, удобно умостился на складном стуле, достал из сумки ложку и приступил к еде.

Ген ждал молча. Когда Спурий поел и помыл посуду, они вместе, по-прежнему не произнося ни слова, убрали оставшиеся пожитки на повозку и погасили костёр. Наконец, когда все было сложено и уложено, лошадь запряжена, а они сами уселись в повозку, ожидая команды к началу движения, Спурий начал рассказ:

– Я узнал, где находится твой брат. Пленных галлов и твоего брата в их числе в ускоренном темпе отправили в Рим. Если ты хочешь найти его в Риме, тебе необходимо хорошо знать наш язык, чтобы в тебе видели не варвара, а римлянина. А для этого нужно старательно учиться. Ты, Гай, мальчик смышленый, у тебя получится: – Спурий впервые назвал Гена новым именем.

– Меня зовут Ген, – спокойно и почти без акцента поправил его Ген.

– Без сомнений это так, – серьёзно ответил Спурий.

С тех пор Спурий ни разу не назвал своего ученика Гаем. Находясь с ним наедине, он именовал его Геном, а если рядом был кто-то из посторонних, обращался к нему безлико: «мальчишка», «парень», или «дружище».

Учеба давалась Гену легко, да и учился Ген с видимым удовольствием. К тому же, к немалому удивлению Спурия, этот юный варвар не так уж и мало знал. Оказалось, что, это римские дети не обладали таким набором знаний, какой был за плечами его подопечного. В начальных школах Рима детей с семи лет обучали чтению, письму и арифметике. Ген же разбирался в камнях и металлах. В свои десять лет он ведал, как их обрабатывать и как по цвету разогретого металла определять его готовность к ковке, распознавал виды деревьев, какая древесина для каких целей годится. Он неплохо для своего возраста владел мечом, стрелял из лука и ловко сидел на лошади, как в седле, так и без седла. Но больше всего Спурия поразило то, что Ген хорошо знал арифметику и астрономию, великолепно разбираясь в звёздном небе и свободно ориентируясь на местности.

Каждый вечер вдвоём они являлись в палатку Цезаря, где Спурий обстоятельно докладывал Гаю Юлию об успехах своего ученика. Он делал это с гордостью, ведь такие успехи могли заставить гордиться любого учителя. Цезарь в свою очередь проводил с Геном короткий импровизированный экзамен. Затем он ставил Спурию акценты на области знаний, которые, по его мнению, необходимо было подтянуть мальчишке, чтобы в Римской начальной школе он не отличался от сверстников.

Сложнее всего давалось Гену письмо. Тем не менее, за два с небольшим хвостиком месяца, которые мальчишка провёл в путешествии из Алезии в Рим, он сумел научиться писать под диктовку практически без ошибок. Правда, подчерк его по-прежнему оставлял желать лучшего.

4

Арс после жертвоприношения восстанавливался быстро. Через четыре дня, когда за ним пришли, он, не смотря на не сошедшие до конца кровоподтёки и не полностью зажившие ссадины, чувствовал себя готовым достойно встретить любое испытание. Два римских солдата по бокам и офицер во главе, сопроводили его к дому Тита Лабиена, которому не только было любопытно взглянуть на выжившего после такой казни галла, но и предстояло вынести решение о его дальнейшей судьбе. Для себя Тит Лабиен уже решил наградить галла свободой, но когда выжившего привели, легат неимоверно расстроился. В человеке, которому он хотел даровать свободное существование, Тит мгновенно признал брата того мальчишки, что под видом родственника жил в доме Цезаря. Теперь о том, чтобы отпустить удачливого юношу, не посоветовавшись с Цезарем, не могло быть и речи, ведь Тит хорошо запомнил слова своего друга, о том, что лучшим исходом в ситуации с двумя братьями галлами – смерть старшего брата.

На удивление Тита Лабиена мальчишка, которого Цезарь и всё его окружение теперь звали Гаем, оказался очень способным и одарённым к наукам ребёнком. Его успехи в учёбе невероятно радовали Цезаря, потому зная происходящее, Тит Лабиен немедленно послал гонца к Гаю Юлию с приглашением посетить его дом в самое кратчайшее время. Эту срочность он объяснил неотложными и очень важными для самого Цезаря обстоятельствами.

Цезарь явился незамедлительно. Взглянув на Арса, он сразу понял, почему Тит Лабиен вызвал его к себе, а не пришёл сам. Было недопустимо, чтобы его Гай увидел брата, которого считал погибшим, так как вести о казни галлов давно достигли его ушей. В тоже время, тайно казнить выжившего пленника Цезарю было не по нутру. Видя одолевавшие Цезаря эмоции, Тит Лабиен обратился к нему с советом:

– Послушай, Гай, что я посоветую тебе. Этого парня нужно отдать в гладиаторскую школу Кезона с условием, что тот не откладывая всё в долгий ящик, начнёт выставлять его на самые тяжёлые бои, а твоему приёмышу запретить присутствие на боях с участие брата. Поручи это тем, кто опекает юного Гая, а так же строго накажи им, что нарушение данного правила будет караться самым жестоким образом. Я же в свою очередь распоряжусь, чтобы Кезон предупреждал опекунов Гая о предстоящих боях с участием этого варвара.

– Хорошо, – взвесив слова легата, ответил Цезарь: – Пусть будет так, как ты сказал. Только с одним небольшим уточнением – опекунов в этот вопрос не втягивать, а все доклады должны идти через меня. Утряси все вопросы с Кезоном и как можно быстрее. Бои на арене, как ни крути, тоже казнь, но в этом случае, мы все-таки даём ему какой-то шанс продлить себе жизнь. К тому же, судя по всему, парень просто счастливчик. Я очень надеюсь, что его счастье оборвётся в ближайшие дни на арене.

Когда Арса привели в гладиаторскую школу Кезона, тот вызвал лекаря. Вдвоём они тщательно осмотрели новичка на наличие видимых симптомов заболеваний и паразитов. Осмотром Кезон остался доволен, ведь юноша, попавший к нему, оказался здоров и крепок. Получить в гладиаторы ещё одного галла было совсем неплохо, так как он из опыта знал, что бойцы из них зачастую выходили просто отменные. У него в школе и сейчас имелись два галла – сильные, рослые и выносливые. Правда, не настолько высокие, как это молодой варвар.

Кезон велел помощнику позвать любимца публики и лучшего гладиатора школы Кастула, чьё имя неоднократно скандировали зрители, а так же галла Казоира в качестве переводчика. Кастул был римлянином. В гладиаторскую школу он попал за долги, но, тем не менее, полностью оправдывал смысл, вложенный в его имя – разрушительный. Его тело бугрилось мышцам, однако, не смотря на некоторую массивность, Кастул был ловким и стремительным воином, способным разрушить любую оборону противника, а не только разгулами собственную жизнь. Казоир ни в чём не уступал Кастулу внешне и, хотя они никогда не сражались друг с другом, в душе был уверен, что если судьба сведёт его в поединке с Кастулом, победа будет за ним. Но сейчас они были друзьями.

– Поговори с ним, Казоир, – Кезон указал Казоиру на Арса. – Это твой соотечественник. Он единственный, кто выжил в недавнем жертвоприношении в честь триумфа Цезаря.

Казоир уже несколько лет жил в Риме и, не смотря на то, что был обыкновенным рабом-гладиатором, считал себя римлянином. Он надеялся обрести на арене свободу и окончательно поселиться в Риме, потому упоминание о соотечественниках его совсем не тронуло.

– Как зовут тебя? – Казоиру понравилось, что Арс держался уверенно, не метался взглядом по сторонам, смотрел только перед собой, будучи безразличным к окружавшей его обстановке, а услышав вопрос, мгновенно переключился на спросившего.

– Арс, – коротко ответил молодой галл.

– Арс, это имя, которое тебе дала мать?

– Да.

– Какое имя тебе дало племя?

– Оилилл.

– Меня зовут Казоир. Уверен, ты знаешь, что это означает «воин». Нашего хозяина зовут Кезон.

Казоир повернулся к Кезону:

– Его зовут «Эльфо». Думаю, это всё, что вам нужно о нём знать, – Казоир умышленно перевёл имя юноши на язык римлян, хотя его самого именовали только по-галльски.

– Он действительно похож на эльфа-переростка, – Кезон рассмеялся и вслед за ним рассмеялись все присутствующие. – С этого момента мы все зовём его Эльфо. Запомнили? Этого парня зовут Эльфо! – он возвысил голос, чтобы услышали остальные гладиаторы школы, которые к этому времени собрались вокруг поглазеть на происходящее.

– Да, хозяин, – раздался в ответ нестройный гул безразличных голосов. Похоже, что никого из гладиаторов не интересовало имя новичка. И впрямь, какой смысл утруждать свою память хранением новой информации, ведь вполне возможно, что уже завтра новичок умрёт на арене.

– Спроси его, владеет ли он мечом, – Кезон снова переключился на Казоира.

– Все галлы владеют мечом, – напыщенно произнёс Казоир.

– Я же велел спросить его, – Кезон недовольно нахмурил брови.

Никто из окружающих не понял, что спросил Казоир у новичка, но вопрос развеселил молодого галла. Не сдерживая улыбки, Арс что-то ответил Казоиру. Тот рассмеялся в полный голос. Он явно был доволен ответом земляка.

– Он сказал, что даже деревянным мечом вскроет любое железное ведро, которое римские солдаты надевают на себя в качестве доспехов.

Ответ жутко разозлил Кезона. Он побагровел, но от брани удержался.

– Я предоставлю ему такую возможность. Завтра. Ты слышал, Кастул, как отозвался о римлянах этот сопляк? Завтра главный бой на арене ты проведёшь с ним. В полной экипировке римского легионера. И пускай тебя не смущает, что у щенка в руке будет только деревянный меч. Эльфы бессмертны. Вот пусть и докажет, что он действительно эльф, – Кезон злорадно хохотнул.

– Я понял тебя, хозяин, – Кастул лениво развернулся и неторопливой походкой направился в гладиаторскую казарму.

– Устрой его на ночь и подготовь к завтрашнему представлению, – бросил Кезон через плечо своему помощнику и ушёл с тренировочной площадки…

Вся семья сидела на кухне.

– Ты в курсе, что твои дети чуть не сожгли сарай, в котором хранятся дрова для камина? – жена внешне была спокойной, но по отдельным признакам я видел, какие бури резвятся в её душе. – Они же могли сами сгореть!

Я только что приехал с работы, а жена минутами раньше вернулась с рынка. Это значит, что дети два часа бедокурили без присмотра. Думаю, что жена успела высказать им всё, что было необходимо и неотложную помощь оказать тоже. Я посмотрел на детей. Арсений нисколько не чувствовал себя виноватым, а вот Евгений сидел понурив голову с перевязанной рукой и заплаканным лицом со следами сажи.

– Вообще-то, это ты виноват, – заявила мне жена. Ей хотелось до конца выплеснуть свои эмоции и лучшей мишени для этого, чем я быть не могло.

– Я?

– Ты, ты! Это с помощью твоей ветоши они пытались сделать поджог.

– Каким образом? – во мне проснулось любопытство.

– А ты у них спроси.

– Слушаю вас, молодые люди, – обратился я к детям.

– Я уже говорил и повторяю ещё раз, что я ни в чём не виноват. Я был наверху и рисовал, – возмущённо заявил Арся.

– Ты старший и в наше отсутствие отвечаешь за младшего брата, а так же за его поступки. Мы вроде об этом уже говорили? – погасила его возмущение жена.

Я уселся за стол напротив Женьки.

– Рассказывай, приятель.

– Тряпка висела на гвозде и сама загорелась, – пробубнил мой младший сын.

– А гвоздь где был? В стене?

– Ага.

– А тряпка изначально в гараже?

– Ага?

– И как она оказалась на гвозде? Да и откуда там появился этот гвоздь?

– Я забил и повесил.

– Почему же она загорелась?

– Не знаю. Сама вспыхнула.

Вот такой у меня немногословный младший сын. Каждый раз приходилось прилагать некоторое усилие, чтобы получить от него необходимую информацию. Если он считал, что ответ на вопрос очевиден и лежит на поверхности, его молчание было нерушимым.

В процессе «допроса» я выяснил, что от скуки Женька решил выплавить себе новую игрушку, вылив расплавленную пластмассу в резинового зайца, которому он предварительно обрезал нижнюю часть со свистком. Для этого, недалеко от сарая Женька развёл костер и соорудил импровизированный очаг из кусков кирпича, которые нашёл за гаражом. На кирпичи поставил большую консервную банку из-под солидола и набил её старыми поломанными пластмассовыми игрушками, которые предварительно измельчил молотком. Для того, чтобы снять банку, когда её содержимое расплавится и при этом не обжечься, он сначала хотел использовать кухонное полотенце, но зайдя на кухню и взглянув на него, понял, что вымажет полотенце в сажу и тогда порки ему точно не избежать. Подумав немного, Женька не нашёл ничего лучшего, как вытащить из ящика для ветоши, который стоял в гараже, большую промасленную тряпку.

      Вот тут и появился гвоздь в стене сарая, единственного сооружения во дворе, сложенного из брёвен, а не кирпича, ведь нужно же было на что-то повесить тряпку, чтобы она была под рукой, благо молотком он управлялся неплохо. К несчастью и вполне закономерным образом процесс изготовления игрушки пошёл не так, как запланировал Женька. В определённый момент содержимое банки из-под солидола, достигнув необходимой температуры, вспыхнуло. Женька метнулся к тряпке, чтобы с её помощью снять горячую банку и спасти материал для будущего зайца от уничтожения, но зацепил в спешке кирпич ногой и опрокинул расплавленную массу в огонь. Пламя, получив большую порцию благодатной пищи, разгорелось с новой силой, а от увеличившейся температуры и без того нагретая солнцем, и костром промасленная тряпка вспыхнула гигантским факелом.

Спасая положение, Женька сорвал тряпку с гвоздя и начал трясти ею, чтобы сбить пламя, но вместо того, чтобы погаснуть, пылающая тряпка, словно живая, обмотала ему руку по локоть. На его счастье, Женька был без майки, в одних шортах и отделался только ожогами руки, а не вспыхнул сам. Вовремя подоспевшая с рынка жена успела схватить сына в охапку, подскочить к бочке с дождевой водой, что стояла на углу сарая и целиком затолкать в неё сына, так как с испугу ей показалось, что пламя объяла Женьку с головы до ног.

К удивлению всех и в первую очередь для самого виновника происшествия, Женька отделался лёгкими ожогами правого предплечья. Ожоги были настолько незначительными, что перепуганная жена даже не вызвала скорую помощь, а сама наложила на ожоги тампоны пропитанные облепиховым маслом и забинтовала руку, отчего забинтованная рука смотрелась намного ужасней, чем до наложения бинтов. В этот момент появился я.

      Дошла очередь до Арсена.

– Мама права, говоря, что ты в ответе за поступки брата, когда вы дома одни. Мне кажется, что я разговаривал с тобой на эту тему, после того, как мы переехали в этот дом и отказались от услуг няни. Ты уже почти совершеннолетний по законам Римской Республики, – я улыбнулся сыну, но моя улыбка не убрала хмурого выражения с его лица.

– А у галлов в семнадцать лет наступало частичное совершеннолетие, а полное, как у викингов и спартанцев, только в двадцать, – угрюмо произнёс Арся.

– Ты забываешь, сын, что Галлия при Цезаре стала частью Римской Республики, потому, на неё распространялись римские законы, – я был доволен, что Арсений самостоятельно искал дополнительные сведения по Рим и Галлии, ведь это означало, что его тронула моя история про двух братьев, но в силу серьёзности разговора, я конечно же, не подал виду.

– Всё равно, я ещё ребёнок! – Арсений ещё больше надул губы.

– Ты, безусловно, ребёнок, но ты к тому же и старший брат, и старший сын. Как старший, ты являешься главой дома в наше отсутствие, потому часть наших обязанностей по присмотру за Женькой автоматически перетекают на тебя. Надеюсь, ты, наконец, поймёшь это, тогда мы сможем и дальше оставлять вас дома вдвоём. В противном случае маме, когда она снова соберётся на рынок и в магазины, придётся брать вас с собой. А это, как ты знаешь, далеко не весело.

– Хорошо, па, но ты и Геньчика отчитай, чтобы помнил.

– Обязательно, сын…

Школа Кезона была первой гладиаторской школой, появившейся в Риме. Она была основана его предком и с тех пор передавалась по наследству старшему из сыновей. Кезон, несмотря на свою прижимистость, был заботливым и рачительным хозяином и никогда не экономил на своих бойцах. Гладиаторы, чувствуя его внимание и заботу, относились к Кезону с уважением. Им даже не приходило в голову, что они для Кезона были имуществом, с помощью которого он извлекал для себя пользу и прибыль. Кезон заботился о гладиаторах так же, как хороший продавец заботится о прилавке, а хороший цирюльник о бритве и ножницах. На Арса он смотрел аналогично, не смотря на то, что мальчишка достался ему бесплатно, да ещё с указанием дать ему умереть как можно быстрее в качестве неприятного довеска. Невзирая на дерзость и женственность не знавшего бритвы лица, этот молодой галл понравился Кезону. Он видел в нём потенциал и ему совсем не хотелось с ним расставаться, не получив от него максимальной выгоды.

Ближе к вечеру Кезон позвал к себе Кастула.

– Постарайся не калечить мальчишку. Накажи его за дерзость, отшлёпай плашмя мечом, а поиграв с ним какое-то время, выруби ударом по голове. Я договорюсь со своими друзьями, чтобы они первыми подняли большой палец вверх, а там, хвала Юпитеру, и остальные зрители сделают так же. Жалко мальца, хоть он и глупый хвастун.

– Буду бить плашмя, но учти, Кезон, что я уважаю своих зрителей, и даже в этом случае устрою для них настоящий бой, бой без подвоха. Не обессудь, если я сломаю ему ногу, или руку. А может и то, и другое, – про себя Кастул давно решил спуску новичку не давать и как следует наказать его за необдуманное высказывание, – убить не убью, но проучу хорошенько.

– Ладно, ладно. Главное, чтобы был жив и за месяц выздоровел, – Кастул похлопал любимца по плечу, – можешь идти готовиться к завтрашнему поединку.

Рим впечатлил Арса именно сегодня, когда он шёл по нему в толпе гладиаторов к Арене. Все предыдущие дни, были смазанными в его памяти, к тому же, узкие улицы с низкими невзрачными домами, которые он видел по дороге в барак, или из тюрьмы в гладиаторскую школу, никого не смогли бы впечатлить. Сегодня, вид двухэтажных домов и вилл, а также огромное количество памятников, стел и обелисков, поражали Арса, заставляя без остановки крутить головой по сторонам.

Рим того времени в основном был одноэтажным, по грязным улицам без названий которого постоянно сновал народ, лишь застройки городского центра изобиловали двухэтажными зданиями. Двигаясь в толпе гладиаторов по величественному городу, Арс обратил внимание, что вельможи перемещались по улицам, восседая на носилках, которые носили рабы. Этот факт так же поразил его. Для себя Арс решил, что такой способ передвижения говорит не столько о благополучии этих людей, а сколько об уверенности, что им не придётся брать в руки оружие, чтобы защищать себя. Они как будто знали, что на них никто не нападёт, словно сам город способен оградить горожан от агрессивных врагов и потому те могли позволить себе быть изнеженными и слабыми.

Арс осматривал город, не переставая удивляться и восхищаться им. Иногда он высказывал вслух свой восторг, вызывая улыбки спутников, многие из которых, глядя на него, невольно вспоминали себя. В это время по соседней улице на плечах четырёх рабов плыли над мостовой носилки, на которых восседал Ген. Ген, с задумчивым видом восседая на мягкой подушке, направлялся в начальную школу.

Деревянная постройка Арены, находившаяся недалеко от Форума, так же, как и школа Кастула, была первой в Риме. Каменные арены и Колизей будут построены в Риме значительно позже, а пока Арс с интересом рассматривал самое большое сооружение виденное им в своей жизни. Арена использовалась для представлений каждый день. В будние дни на ней ежедневно проходили кулачные бои, чередовавшиеся выступлениями канатоходцев. Такого рода развлечения были очень популярными среди простого люда, а по праздникам, которых было в каждом месяце года от шести до двенадцати дней, проходили бои гладиаторов, неизменно собиравшие аншлаги. Только в июле был всего один праздник – Нептуналий. Но сейчас стояла весна, пора насыщенная праздниками и сегодня был двадцатый день мая, праздник Кастора и Поллукса, восьмой из одиннадцати праздников этого месяца.

Через деревянную решётку, что закрывало большое окно в помещении под трибунами, Арс наблюдал за боями гладиаторов. За его спиной, лениво переговариваясь, разминались те, кому ещё предстояло сразиться на радость римской публике. Казоир объяснил Арсу, что они с Кастулом выступают в пятом последнем поединке. Одежда галльского воина, которую выдал Арсу помощник Кезона, была слегка коротковата, но Арс даже не обратил внимания на такую мелочь. Он смотрел на арену и силился представить те ощущения, которые он испытает, выходя на неё под крики зрителей. В руках он держал видавший виды учебный дубовый меч, который за несколько минут наточил до максимальной остроты железным скребком, выпрошенным у Казоира.

Наконец, после оглашения заслуг Кастула, эридатор выкрикнул имя второго бойца:

– Эльфо-о-о!

– Тебя, – Казоир легонько ткнул Арса в бок своим увесистым кулаком. – Удачи и постарайся выжить.

Арс, ничего не ответив, направился к выходу на арену. После полумрака, в котором он только что находился, яркое солнце ослепило его. Он шёл за Кастулом. Кастул уверенно шагал к центру арены, ведь глаза его от солнечных лучей защищал шлем. Он сверкал доспехами легионера, но этот блеск был для Арса не в диковинку и ни сколько ему не мешал, настолько он привык к нему в боях с римскими войсками под Алезией. Вдвоём они ступили на середину арены, где Кастул вскинул обе руки в приветственном жесте. В одной руке он держал гладиус – короткий римский меч, на другую был надет большой прямоугольный щит.

– Кастул! Кастул! – скандировали трибуны. Арс стоял и смотрел. Глаза его уже адаптировались к солнечному свету и он с интересом рассматривал многоликую пёструю публику.

– Подними руки, Оилилл! – крикнул ему из-под трибун Казоир, даже не надеясь, что в таком шуме Арс его услышит. Молодой галл казался ему растерянным и Казоир считал, что такое состояние может сыграть Арсу плохую услугу, но юный галл его услышал и поднял обе руки вверх.

– У-у-у-у-у-у-у! – разочарованно взвыли трибуны, рассмотрев деревянный меч в руке молодого варвара. Последний бой, глядя на который они собирались испытать самые яркие эмоции от сегодняшних поединков благодаря участию в нём Кастула, мог оказаться самым скучным.

Кастул направился к краю арены, а Арс, опустив руки вдоль тела, безучастно смотрел ему вслед. Когда до края арены оставалось пять шагов, Кастул развернулся и встал в боевую стойку. Арс остался стоять без движения. Мало того, его взор был обращён в землю и это вывело Кастула из себя, так как сопляк, каковым он считал молодого галла, по всей видимости, решил испортить праздник и ему, и зрителям. Кастул отбросил щит, чем вызвал возгласы одобрения публики и устремился к противнику. Он бежал лёгкой рысью, на носочках и с раскачкой – шаг влево, шаг вправо, не давая возможности противнику понять с какой стороны будет нанесён удар и с каждым шагом его все больше и больше злило, что противник, вместо того, чтобы встать в боевую позицию и встретить его достойно, застыл, опустив руки.

«Никудышный солдат – никудышный гладиатор» – сказал сам себе Кастул и решил, что Кезон после всего увиденного не обидится, если он расколет череп этому хвастунишке, который на деле оказался ни на что не годен. Приблизившись к Арсу на расстояние удара, Кезон быстрым движением выбросил клинок вверх и вниз. Ещё мгновение и меч опустится на голову Арса, но на середине удара произошло невероятное. Арс как будто исчез со своего места, мгновенно переместившись на один шаг в сторону. Одновременно с шагом он нанёс деревянным мечом молниеносный удар сбоку, поперёк лица Кастула прямо под линию шлема чуть выше бровей. Кастул не успел ни среагировать, ни высказать никаких эмоций, так как в эту секунду его душа отправилась на встречу с предками. Зрители так ничего не поняли. Кастул по инерции сделал ещё два шага и застыл посреди арены с поднятым для удара мечом. Ремешки, фиксировавшие шлём на голове Кастула лопнули и шлём улетел далеко, к самому краю арены. На середине полёта из шлема выпала верхняя часть черепа и шлёпнулась на арену, расплёскивая на песок мозги прославленного гладиатора.

Арс, по-прежнему не высказывая эмоций, ткнул Кастула деревянным мечом в плечо и только после этого мертвый гладиатор свалился на бок. Арс развернулся всем телом, резким движением воткнул своё оружие в песок и направился к выходу с арены. Вокруг него неистовствовала толпа.

– Эльфо-эльфо-эльфо!!! – неслось над улицами вечного города и это скандирование было слышно даже в здании Форума.

Вечером, когда стемнело, Кезон дал указание привести Арса. Желание поговорить с молодым варваром распирало его с того самого момента, как закончился последний поединок, но друзья и знатные вельможи рвали его на части, желая узнать об Арсе как можно больше. Часть из них, около двадцати человек, изъявили намерение рассмотреть Арса поближе, потому в этот вечерний час собрались у Кезона. Некоторые из гостей даже не видели боя, но разговоры друзей возбудили в них жгучее любопытство. Они были разочарованы, увидев перед собой юношу, внешностью действительно чем-то подобного на эльфа. По их мнению, боец, способный сотворить то, что сотворил Арс, должен был обладать крепким костяком и очень мощной мускулатурой. Могучий Казоир, пришедший в качестве переводчика, впечатлил их на много больше.

– Скажи, галл, как ты умудрился нанести такой удар? Может это была случайность? – задал вопрос на правах самого старшего по рангу, присутствовавший здесь сенатор Гай Децим.

Казоир перевёл слова Децима на галльский язык.

– Нет, – спокойно ответил Арс, – я обучен такому удару. К сожалению, возможность использовать его бывает редкой, так как противники, узнав про него, уже не бросаются на меня так опрометчиво.

– Если ты способен повторить этот удар, то не смог бы продемонстрировать его нам?

– Вы хотите, чтобы я убил человека прямо здесь?

– Да. Здесь и сейчас. Например, этого раба, – раб, на которого указал сенатор, втянул голову в плечи и побледнел.

– Я не палач и не стану никого убивать, если он не угрожает моей жизни.

– А если я прикажу тебя наказать?

– Можете приказать убить меня. Я воин, а не палач.

– Хорошо, в таком случае, мы вызовем сюда ещё одного гладиатора и устроим между вами поединок.

– Этот гладиатор сделает всё, чтобы избежать такого удара.

– Значит, повторить свой удар ты отказываешься? Скорее всего, я оказался прав – удар получился у тебя случайно!

– Я могу его повторить, но не на человеке.

– А на чём же тогда?

– Ударом сломаю римский меч. Мне уже приходилось это делать.

– Боевое оружие деревянным учебным мечом? – не поверил своим ушам сенатор.

– Именно так.

Гай Децим согласно кивнул и обратился к Кезону:

– Уважаемый Кезон, прикажи принести учебный меч.

Кезон в свою очередь повернулся к помощнику и жестом руки отправил его за деревянным мечом.

– Не нужно меча, – заявил Арс, – достаточно той палки.

Арс указал рукой на флабеллум, что стоял подле кресла Кезона. Это было роскошное опахало из перьев павлина, насаженное на длинную кленовую ручку.

Помощник Кезона незамедлительно подошёл к опахалу, сдёрнул его с ручки и бросил ручку Арсу. Арс поймал её на лету, взвесил в руке и резким движением обломал об колено до удобной длины. Гай Децим приказал одному из стражников подойти к Арсу и обнажить свой меч. Стражник выполнил приказ и теперь стоял перед Арсом, всем видом выражая опаску.

– Ну, Эльфо, какую позицию ему принять? Как он должен держать меч, чтобы тебе было удобно проявить свою уникальную способность?

– Пусть приготовится отразить атаку, – Арс, стоял в точно такой позе, как до этого на арене.

Казоир перевел и стражник тут же принял боевую стойку, подняв меч на уровень груди. В этот раз Арс даже не делал шага в сторону, а просто нанёс удар по лезвию меча чуть выше рукояти. Удар был столь быстрым, что его опять никто не увидел.

Дзинь. И вот уже оторопевший стражник смотрит на рукоять без лезвия в своей руке, а через секунду, подлетевшее вверх от удара лезвие, со звоном упало рядом с ним. Все вскочили и загалдели, обсуждая действо, которое оказалось недоступным для их зрения. Стражники, присутствовавшие при демонстрации, напряглись и как по команде положили руки на рукоятки своих мечей. Их беспокойство было вполне объяснимым, ведь юноша, спокойно стоявший перед ними, был вооружён не палкой, а невероятно грозным оружием, которым делали эту палку его способности.

– Успокойтесь все немедленно! – крикнул Гай Децим и все затихли. – Ты, Эльфо, уникум! – голос его вибрировал от возбуждения и восхищения.

– Нет, не уникум, так как есть ещё человек, который меня этому научил.

5

Ночь опустилась на улицы Рима и кроме редкого лая собак, ничто не нарушало её тишину. Арс и Казоир лежали на грубо сколоченных дощатых нарах, заменявших им постель. Казоир специально пристроил парня рядом собой, беря его под свою опеку по просьбе Кезона. Сон не приходил к обоим. Они лежали в полной темноте и молчали. Наконец, Казоир не выдержал и заговорил.

– Оилилл, ты спишь? – прошептал он.

– Нет.

– Кто научил тебя сражаться?

– Эпоредорикс. Надеюсь, что ты слышал о нём. А ещё друид Тонтиорис.

– Кто же не слышал про Эпоредерикса! – восторженным шёпотом произнёс Казоир, – каждый галл знает о нём. Впрочем, как и о друиде Тонтиорисе. Но ты хочешь убедить меня, что друид учил тебя боевому искусству? Этого не может быть.

– Он не учил меня владению оружием.

– Но ты же сам сказал, что Тонтиорис учил тебя сражаться.

– Сражаться можно не только мечом. Не только оружие и умелое владение им позволяет победить в бою.

– Палка! Ты говоришь о палке? – в голосе Казоира сквозило непонимание.

– Вовсе нет, – слегка раздражённо ответил Арс, – вовсе не о палке.

– Тогда я тебя не понимаю.

– Я говорю о запахах. Разве ты не знаешь, что мы живём в мире запахов? Всё, что нас окружает, источает запах. Деревья, камни, вода, трава, воздух. А живые существа! В зависимости от своего состояния одно и то же существо может пахнуть по-разному. Спокойно пасущийся олень пахнет совсем не так, как пахнет в момент испуга. А человек! Он, как и животные, меняет запах без перерыва. Если человек спит, его запах почти не различим. В момент пробуждения запах делается сильнее. По запаху я могу определить, когда человек болен или напуган, когда зол, или когда получил смертельную рану. Ты, разве не знаешь, что львиной долей восприятия окружающего мира ты обязан своему носу? Особенно в темноте. В темноте человеку помогает не зрение или слух и даже не интуиция, а обоняние. Но почему-то все заслуги нашего носа мы приписываем зрению, слуху и интуиции.

– Но какое отношение это имеет к поединкам?

– Самое прямое. Сегодня днем на арене момент для удара мне подсказали не глаза, ведь я смотрел в землю, не предчувствие, а запах. Когда Кастул сделал замах мечом, чтобы ударить меня, я как будто всем своим естеством ощутил мощный выброс запахов его тела. Всё именно так и происходит. Человек слышит новый или изменённый запах, но не осознаёт этого и начинает думать, что ему что-то послышалось, что-то показалось. Это побуждает его к действию, принятию решений и лишь благодаря ощущениям, которые вызваны его собственным носом. Понимать такие состояния меня научил Тонтиорис.

– Ты смог бы и меня научить распознавать запахи?

– К сожалению нет. Тонтиорис выбрал меня для обучения, потому что надеялся, что со временем я его заменю. Он говорил, что мое умение разбираться в том, как пахнет мир, является врождённым и научиться этому без качеств, которые подарены человеку самой природой, просто невозможно. Но когда я подрос, он прекратил моё обучение, так как по его словам, запах воина во мне возобладал над остальными. После этого, по просьбе Тонтиориса, моим обучением занялся Эпоредерикс.

– Ты удивительный человек, Оилилл, и удивительные вещи мне рассказал. Я не боюсь умереть в бою. Смерть в сражении почётна, но очень надеюсь, что судьба не сведёт нас на арене, ведь умереть так, как умер Кастул, от учебного меча, не очень-то и достойно.

– А я надеюсь, – тихонько рассмеявшись, ответил Арс, – сражаться деревяшкой меня больше не заставят.

Они замолчали. Ночь была тёплой. Луна пробежала часть своего извечного пути и, наконец, заглянула в окна гладиаторской казармы. Собаки стихли. Полновесная тишина окутала спящий город.

– Оилилл? – Казоир снова окликнул Арса.

– Я не сплю, – Арс дал понять, что готов к разговору.

– А как тебе удаётся всё время оставаться таким невозмутимым?

Арс помолчал, собираясь с мыслями, затем произнёс.

– Ты даже не представляешь, какие ураганы бушуют в моём сердце. Когда Кастул упал мёртвым, я был готов расплакаться. Но Тонтиорис научил меня скрывать эмоции и сдерживать себя, ведь ничто не должно мешать правильному восприятию обстановки.

– Тебе было жаль Кастула?

– Немного. Больше всего мне было жаль себя. Я зол и обижен на богов за то, что они послали на нас такие испытания и забросили меня, и Гена, моего младшего брата в Рим в качестве рабов. За что Альбиорикс – царь мира разгневался на галлов?

– Похоже, что там, наверху, где живут боги, Альбиорикс проиграл войну Юпитеру, – голос Казоира прозвучал грустно.

В это время, примерно в тысяче метров от того места, где лежал без сна Арс, в доме Гая Юлия Цезаря, его младший брат Ген мысленно возносил молитву Альбиориксу, прося бога достойно принять душу своего старшего брата, которого он считал умершим.

Ген уже привык к своему новому имени, охотно откликался на него, а так как племя не успело дать ему второе имя, он решил считать имя Гай своим вторым именем. На радость Цезарю и преподавателям, из него получился очень прилежный ученик, а единственный предмет, который давался ему с трудом, был уже не правописание, а борьба. Борьба среди знати слыла дисциплиной, недостойной истинного аристократа, потому, знакомые и друзья укоряли Цезаря за то, что тот разрешил заниматься племяннику дисциплиной простолюдинов. По их мнению, не подобало барахтаться аристократу в песке или опилках в обнимку с голым и потным соперником, но так как Ген сам попросил Юлия Цезаря отдать его в школу борьбы, тот благосклонно согласился и теперь только посмеивался на замечания друзей.

Цезарь решил дать своему подопечному образование не хуже, чем было у него самого. Своё детство Цезарь провёл в грязном и сыром районе Рима под названием Субура. Этот район во времена детства Цезаря славился тем, что был полон проституток и бедняков, а так же отсутствием интеллигенции. Проводя время за играми со сверстниками из бедных семей, юному Цезарю приходилось не только бороться, но и драться на кулаках. Тем не менее, отец Гая Цезаря, будучи государственным служащим, имел хороший достаток и сумел дать своему сыну великолепное образование. Цезарь овладел философией, поэзией и ораторским искусством, был силён в математике и геометрии, знал историю и правоведение. Кроме того, он был физически развит, прекрасно фехтовал и слыл в Риме чуть ли не самым опытным наездником. Все те навыки, которыми обладал он сам, Цезарь стремился дать Гену. Ко всему прочему, у него не было предубеждения к тому, что Ген являлся галлом, а не римлянином. Возможно, это произошло благодаря ученому галлу Марку Антонию Гнифону, который в своё время привил юному Цезарю любовь к литературе и этикету. А может, в том дерзком ребёнке, каким впервые предстал перед ним Ген, он увидел самого себя. Впрочем, вполне вероятно, что оба эти фактора сыграли свою роль, в результате чего Ген появился в Риме в качестве его внучатого племянника.

Ген быстро освоился со своим новым положением. Ему нравилось учиться и Цезарь, видя это, всячески способствовал тому, чтобы тяга к знаниям не утихала. За хорошую учёбу Цезарь подарил Гену коня, который мгновенно стал любимым животным мальчишки. Он проводил с конём практически всё свободное время, обучая его словно собаку различным трюкам, а Цезарь, устроившись неподалёку в кресле с неизменным бокалом лёгкого вина в руке, с удовольствием наблюдал за дрессурой. У ног Цезаря неизменно лежал громадный мастифф по кличке Ур, которого Цезарь забрал из первого легиона, как говориться, по выслуге лет. Ур был старым, однако, всё ещё крепким псом спокойного нрава, но в тоже время с отличными охранными качествами. В римской армии служило много собак этой породы. В походах на них грузили поклажу, или запрягали в небольшие повозки, а в битвах они дрались наравне с солдатами, вгрызаясь зубами в тела врагов. Все они служили и сражались до самой смерти и, к сожалению, на памяти Цезаря, ни один пёс не умер от старости. Он был рад, что забрал Ура с собой. Цезарь считал пса ветераном баталий и своим соратником, который заслужил достойную старость. Ему было приятно видеть рядом этого покрытого боевыми шрамами старого пса.

Ур признал в Гене своего человека с первой встречи и в отсутствии Цезаря неизменно следовал за ним по дому, тем самым показывая ему свою опеку. Ночью пёс спал в коридоре на циновке, располагаясь таким образом, чтобы держать под контролем двери в спальни обоих хозяев. Этой ночью, почувствовав, что Ген не спит, Ур поднялся, неслышно подошёл к кровати мальчика и аккуратно положил свою громадную голову ему на грудь. Ген благодарно обхватил голову пса двумя руками, прижал к себе, уткнулся ему в шею лицом и глухо зашептал:

– Как ты думаешь, Ур, моему брату хорошо на небесах? Он помнит обо мне? Он узнает меня, когда я встречусь с ним в чертогах Альбиорикса? А может Альбиорикс не примет меня к себе из-за того, что я стал римлянином, а Юпитер откажется от меня, потому что я не перестал быть галлом? – несколько минут Ген лежал, не издавая ни звука, затем судорожно вздохнул и дрожащим шёпотом произнёс: – я так скучаю по тебе, Арс.

Ген беззвучно плакал, всё так же уткнувшись в шею пса, а пёс, понимая состояние мальчишки, затих и еле-еле дышал. В дверном проёме спальни, окутанный плотной темнотой, незримый, сложив руки на груди, наблюдал за ними Цезарь. Ему было бесконечно жаль своего приёмыша, но менять что-либо он не собирался. Конечно, можно было бы спасти и старшего брата, но в этом случае Ген никогда не станет настоящим римлянином…

– Не спишь? – жена нежно погладила меня по плечу.

– Нет. После сегодняшнего происшествия не получается. Как закрою глаза, так сразу вижу два обгоревших тельца. Это чудо, что ты подоспела вовремя, ведь в панике Женька обязательно побежал бы в дом к Арсюхе и мы могли бы лишиться детей.

– У меня тоже пепелище перед глазами. Боюсь глаза закрыть. Кстати, мне показалось, что ты довольно спокойно отнёсся к происшедшему.

– Куда там «спокойно». До сих пор всё внутри дрожит. Просто я стараюсь сохранять невозмутимость в присутствии детей, чтобы своим испугом не пугать их ещё больше. Помнишь, как Арся загнал сапожное шило в подушку большого пальца и едва не сомлел не столько от боли, сколько от вида шила на два сантиметра торчащего в руке? Только моя улыбка спасла его от обморока. А потом, я взял его за палец, попросил закрыть глаза и выдернул шило. Он открыл глаза, а шила в пальце нет. И боли нет, и страха нет.

– Я сама тогда напугалась не меньше его.

– Милая, так и у меня при виде пальца с торчащим из него шилом мошонка от страха сжалась. Это же наши дети и я боюсь за них, даже если ничего не происходит.

– Я знаю.

– Мне вспомнился ещё один случай. Арся побежал впереди нас, упал на асфальт, расшиб голые коленки в кровь, но даже не скривился. Ему тогда три года было. Навстречу шла молодая пара и восхитилась тем, что он не разревелся.

– Нет, этот случай я не помню. И почему же он не заплакал?

– Он упал и тут же посмотрел на нас. Если бы мы своим видом показали ему, что испугались за него, он бы обязательно расплакался. А мы шли к нему и оба улыбались. Тогда он встал, потёр ободранные коленки ладошками и побежал дальше.

– Жестокие мы с тобой родители, – шутливо сказала жена и поцеловала меня в щёку.

– Это не жестокость. Это результат нашего спортивного образа жизни. В спорте без травм не бывает и если ойкать из-за каждой болячки, будет уже не до тренировок. Ты, например, ещё школьницей, играя в гандбол, сломала палец, а родители даже не узнали об этом.

– Да я и сама не подумала, что это перелом. Поболел какое-то время и перестал. Правда, кривой слегка получился.

– Зато теперь это мой любимый пальчик, – я нашёл в темноте её руку и ласково коснулся сломанного мизинца губами.

– Может по чаю?

– Нет, – ответил я, – только не чай. И так взбудораженный весь. Лучше молоко.

      Мы встали, накинули халаты и босиком прошлёпали на кухню. Свет не включали, так как в окна светила огромная полная луна, не замутнённая облаками. Я налил в стаканы молока и поставил их в микроволновку слегка подогреть. Плеснул немного молока в миску Малявке, которая проснулась и крутилась рядом. Затем мы прошли на террасу и уселись в ротанговые кресла.

– Римская луна, – произнесла жена, глядя на красавицу-луну.

– Почему «римская», а не «минская» или «бобруйская»? – я хохотнул, довольный своей шуткой.

– Ни в Минске, ни в Бобруйске, нигде либо ещё, мы не сидели под такой красивой луной на ночной террасе со стаканами в руках. Только в Риме. Правда пили не молоко, а вино. Помнишь?

– Помню. Помню, что никогда не видел нашего Женьку таким раскрепощённым, как в те римские каникулы. Впрочем, они оба тогда на ушах стояли, так им нравился отдых на Средиземном море.

– Было, – жена помолчала, прикрыв глаза, затем спросила, – ты не считаешь, что сказка, которую ты рассказываешь детям на ночь, как минимум жестковата?

– Так и есть, жестковата. Но они воспринимают её адекватно, так как отождествляют братьев-галлов с собой, а у них всё хорошо, папа и мама рядом, войны нет, боёв на арене тоже. Они не воспринимают её всерьёз, они воспринимают её как очередную чудную папину сказку. А ты откуда знаешь, о чем я им рассказываю? – я был в курсе, что каждый раз, когда я рассказываю сказку детям, она сидит на пуфике под дверями детской спальни и слушает, но все равно наклонился к ней и грозным шёпотом спросил: – подслушиваешь?!

– Представь себе, – она мягко рассмеялась, – я всегда подслушиваю под дверью, когда ты повествуешь им свои чудные истории и, между прочим, всегда удивляюсь твоей фантазии. Тебе бы писателем стать, а не учёным.

– Думаешь? Они же скучные и нудные, эти истории.

– Тогда ответь, почему дети ждут их с таким нетерпением?

– Потому, что у нас особенные и самые обалденные дети.

– Несомненно.

Мы потянулись друг к другу через спинки кресел и поцеловались. У моей жены не смотря на возраст, губы цветом, как губы грудного ребёнка и мне безумно это нравилось. Сейчас они вдобавок имели вкус молока, пахли молоком, а это мне нравилось вдвойне.

– Как у тебя дела на работе? – через какое-то время спросила жена. Я вздохнул:

– Загвоздка на загвоздке. Я тебе рассказывал, про образец металла с другой планеты, который нам поручили исследовать? Который день мы ведём с ним безуспешную борьбу.

– Ты говорил, но не упоминал что это такое. Метеорит?

– С метеоритом мы бы справились в два счёта. Я, как обычно, захожу слишком далеко, рассказывая тебе об этом, ведь на эти исследования наложен гриф секретности, но ты же у меня большая умница, потому я слегка приоткрою для тебя завесу тайны. Это не метеорит, не образец руды и не иной кусок металла природного происхождения. Это изделие. Образец инопланетных технологий. Готовое законченное изделие из металлического сплава. И именно из-за особых добавок в сплаве, мы не можем к нему подступиться. Он мгновенно поглощает теплоту и практически не нагревается даже от газовой горелки. В то же время прекрасно сохраняет температуру естественной не аномальной окружающей среды, в которой находится. Мы даже не смогли его поцарапать!

– И что это за изделие? Оно похоже на что-нибудь земное?

– Не могу тебе этого сказать. Я понимаю, что сказал тебе столько, что такая малость, как название самого предмета и его формы уже не играет роли. Но должен же я соблюсти хоть часть секретности.

– Может его можно сломать? Или это опасно.

– Нет, не опасно. Мы пытались проверить предмет на излом. Он пружинистый и изгибается до какой-то степени, но чем больше прилагаешь к предмету усилия, тем более жёстким он становится и в какой-то момент перестаёт поддаваться давлению. Мы даже возили его в Минский Технологический Университет. Ты же помнишь, что там сохранился самый большой и самый мощный в Европе гидравлический пресс?

– Я его видела.

– Наш предмет победил этот пресс! Мы изогнули предмет и закрепили в изогнутом состоянии мощными струбцинами. В таком изогнутом виде вставили в пресс. Пресс опустился примерно на пять сантиметров и больше не сдвинулся ни на миллиметр.

– Как бы я хотела узнать все подробности. В дополнение к той, что ты невольно выдал сам.

– Это что же я тебе выдал, не ведая того? – удивился я.

– Из твоего рассказа я сделала вывод, что ваш предмет длинный, узкий и плоский. Вот только с длинной не определилась. Но явно не короче пятнадцати сантиметров, в противном случае нет смысла сгибать. Хотя я могу ошибаться.

Я рассмеялся:

– Милый ты мой «Шерлок Холмс», – мы поцеловались.

– Я угадала?

– Не скажу. Но смею тебя заверить, что когда после исследований с них снимут гриф секретности, ты непременно узнаешь обо всём…

Первое, что увидел Ген, проснувшись утром – спящий у его кровати Ур. Это было не в обыкновении пса, но учитывая то, как он успокаивал Гена ночью, Ген принял поведение Ура как должное. С этого дня Ур спал только возле кровати младшего хозяина, хотя, надо сказать, Ур не считал Гена хозяином. Он считал мальчишку своим подопечным.

Ещё сонного Гена привлекло нечто, лежавшее на скамье, стоявшей под окном. Предмет, привлёкший его внимание, был довольно объёмным и накрыт красной парчой. Моментально проснувшись, Ген соскочил с кровати, подошёл к скамье и сдёрнул ткань. Его брови изумлённо поползли вверх. На скамье, сверкая бронзой и серебром, лежали парадные доспехи лорика-мускулата. Доспехи были его размера, с отделкой не хуже, чем отделка на парадных доспехах Гая Юлия. Такого подарка он не ожидал. От радости все мрачные мысли этой ночи вылетели из головы, а утро в глазах Гена наполнилось яркими и сочными красками. Ур, чувствуя возбужденное состояние мальчишки, однако, не понимая его причин, встревожено гавкнул.

В комнату вошёл Цезарь.

– Не хочешь примерить? – с порога спросил он.

– Безумно хочу.

– Давай-ка, я тебе помогу их надеть, – с этими словами Цезарь взял со скамьи шлем и нахлобучил его задом наперёд на голову Гену. Оттолкнул Гена от себя, оглядывая мальчишку с ног до головы и видя счастливую физиономию своего приёмыша, довольно расхохотался.

Ген быстро и умело облачился в обновку, вскочил верхом на Ура и выхватил из ножен короткий меч.

– Вперёд Ур! – Ур не сдвинулся с места. Вес мальчика не был ему большой помехой, ведь раньше он часто таскал на себе тяжёлую поклажу, но с возрастом обленился и тогда Ген схитрил, – кушать, Ур!

Под несмолкаемый смех Цезаря Ур охотно затрусил в столовую, неся на спине гордо восседающего Гена.

За завтраком Ген положил шлем на стол прямо перед собой и пока жевал, любовался в нём своим отражением, изредка отвлекаясь на тарелку с едой, а Гай в свою очередь, бесконечно довольный собой, любовался своим приёмышем. Эти доспехи были заказаны мастеру сразу же после прибытия Цезаря и Гена в Рим. Цезарь планировал подарить их гораздо позже, но сегодняшнее ночное происшествие изменило его намерения, о чём он ни капли не сожалел, так как счастливый Ген делал счастливым его самого.

– Ты завтрак не затягивай, – Цезарь напомнил Гену об его обязанностях, – тебе нужно успеть переодеться, чтобы не опоздать в школу.

В школе, впрочем, как и во всём Риме, разговоры шли только о новом гладиаторе из школы Кезона. Эти пересуды распространялись по Риму со скоростью цунами. Как цунами, которое с каждым новым метром пути становится выше, так и пересуды с каждым новым обсуждением всё больше и больше обрастали вымышленными подробностями. К тому моменту, как сплетни достигли ушей Гена, новый гладиатор, моментально сделавшийся знаменитым, добавил двадцать сантиметров в росте, тридцать килограммов в весе, а в возрасте стал старше на десять лет. Именно по этой причине имя Эльфо ни о чем не сказало Гену, ведь в сплетне больше не было ни одного совпадения, которое могло бы напомнить ему о брате.

За обедом Ген попросил Цезаря взять его на гладиаторские бои, которые должны состояться в Тубилустрий – праздник, посвящённый самому Вулкану. Гладиаторские бои в Риме хоть и не были в новинку, но только в этот период существования Римской Республики приобрели бешеную популярность, потому появление в школе Кезона необычного гладиатора предвещало на Тубилустрий полный аншлаг. Цезарь, который сам редко присутствовал на боях гладиаторов, отказал Гену.

– Я считаю, что зрелище, где воины проливают кровь друг другу на потеху зрителей, не является достойным и поучительным для подростка вроде тебя.

– Но некоторые ребята из нашей школы уже были на боях и собираются посетить их вновь, – обиженно заявил Ген.

– Это решение их родителей, а моё решение я тебе уже озвучил, – жёстко произнёс Цезарь и по его голосу Ген понял, что лучше отступить. И он отступился. Но не сдался.

6

Арсу выдали новые доспехи и копьё, так как выяснилось, что он владеет им хуже, чем мечом, или луком. Кезон, возжелавший сделать Арса фаворитом своей гладиаторской школы вместо павшего на арене Кастула, очень хотел, чтобы Арс сражался мечом, но личное распоряжение легата Тита Лабиена сломило его сопротивление. Галл обязан умереть и отсутствие хороших навыков владения копьём, могли поспособствовать этому. В качестве компенсации хитрый Кезон выторговал у Лабиена обещание, что Арс, сколько бы раз ему не пришлось выходить на арену, впредь не будет сражаться с бойцами его школы. Тит Лабиен и присутствовавший при разговоре Гай Децим, согласились, признав такое требование резонным.

Для предстоящего боя Арс, как и прошлый раз, был облачён галлом. Лёгкая одежда, копьё, шлём, а также небольшой круглый галльский щит обрадовали Арса, так как такие доспехи были ему привычны и не мешали быстрому передвижению. Устроители боёв могли бы избавиться от него гораздо быстрей, одев самнитом, а не легковооружённым бойцом, ведь в тяжёлых доспехах Арс не сражался ни разу в жизни. Видимо, у римлян уже устоялось мнение, что тяжёловооружённый солдат имеет преимущество перед воином в лёгком снаряжении.

Казоир, разъяснявший Арсу все тонкости мира гладиаторов, предупредил его, что сегодня он будет сражаться против рудиария Секста. Секст слыл опытным и опасным бойцом и заслужил на арене деревянный меч – символ свободы. Как и многие гладиаторы до него, получив желанную свободу, Секст неожиданно для себя понял, что ничего другого, как убивать на арене себе подобных, делать не умеет. Этот прискорбный факт подвиг его снова податься в гладиаторы, только на этот раз в качестве рудиария. Помимо большого опыта, который Секст приобрёл в многочисленных боях, он отличался от остальных гладиаторов гигантским ростом и силой быка. Такая мощь не делала его менее подвижным, чем остальные бойцы. Он был быстр и ловок. К тому же Секст сам вызвался выступить против Арса, услышав о том, насколько быстро тот разделался с предыдущим своим противником. Секст знал павшего Кастула, слышал, что говорила о нём молва, потому планировал сразиться с ним на арене, чтобы забрать его славу себе, но его опередили. Он ни сколько не сомневался в победе над молодым галлом. Зная, что молодой галл будет одет как галл, Секст посчитал символичным, если он сам оденется римским солдатом, как Кастул в свой последний поединок. Только в отличие от Кастула, Секст решил для себя, что ни при каких условиях не отбросит в сторону скутум – ростовой щит легионера, сделанный из цельного бронзового листа, которым он управлялся так, словно тот ничего не весил.

Гладиаторы сделали круг по арене, приветствуя зрителей, затем вышли в центр, где выстроились в две шеренги лицом друг к другу. Бойцы противоборствующих школ всматривались в лица стоявших напротив людей, стараясь угадать, кто с кем будет сражаться. Только Арс и Секст с первого взгляда узнали друг в друге противников. Секст немного опешил, увидев единственного бойца, одетого галлом, настолько юным и нежным тот ему показался. Всё же он напомнил себе о судьбе Кастула и о том, что ни в коем случае нельзя недооценивать противника, как бы тот не выглядел. Арс же в свою очередь, во все глаза смотрел на Секста. Казоир дал достаточно точное описание Сексту, но все равно Арс не ожидал увидеть перед собой такого великана. Средний рост римлян составлял один метр шестьдесят сантиметров, а средний рост галлов – на десять сантиметров выше. Арс, не самый высокий из галлов, неизменно производил впечатление на римлян своим ростом. Но Секст! Секст был на голову выше самого высокого галла, которого когда-либо встречал Арс. Это был действительно колосс! Сжимая в руке своё копьё, которым он так и не научился владеть в совершенстве, Арс впервые в жизни впустил в душу сомнение в собственных силах, ведь он прекрасно понимал, в чём различия между единоборством и массовой битвой. Безусловно, его враг ведал, что Арс опасен, но в свою очередь, Арс увидел перед собой человека, наводящего ужас только одним своим видом и мысль, что этот гигант заработал на арене свободу, неизменно выходя победителем из схваток, делала Секста в глазах юного галла ещё более страшным.

Уже находясь в помещениях под трибунами, и наблюдая за первым боем, Арс задал Казоиру вопрос:

– Скажи, Казоир, у меня есть шанс победить этого исполина?

– За все те дни, что ты находишься в нашей школе, ни один гладиатор не смог ударить тебя в тренировочном бою. Будь самим собой и Секст не сможет тебе ничего сделать.

– Но до сих пор я не сражался копьём даже на войне.

– Ты справишься, ведь если он убьёт тебя, я, являясь сегодня твоим тетриарием, умру вслед за тобой. Если конечно, перед тем, как издохнуть, ты не нанесёшь Сексту смертельную рану, – Казоир беспечно рассмеялся, – впрочем, я не избегаю мысли, что смог бы убить Секста сам.

Арс ничего не ответил. Он смотрел на проходившие один за одним бои, но словно не видел их, ведь в голове он разрабатывал план будущего сражения.

Наконец эридатор выкрикнул имена Секста и Арса. Они вышли с противоположных сторон арены и остановились в центре. Несколько секунд рассматривали друг друга, словно взвешивая, затем повернулись, приветствуя зрителей, а после команды эридатора разошлись в стороны. Застыли, ожидая звука труб – спокойный внешне и расслабленный Арс напротив напряжённого, будто взведённая пружина и играющего мускулами Секста. Бой начался прямо противоположно бою Арса с Кастулом. В свой первый поединок на арене Арс оставался неподвижным, а Кастул опрометчиво бросился на него. Сегодня происходило всё в точности наоборот.

Секст только начал неторопливое и осторожное сближение, как Арс стремительно бросился вперёд и в несколько скачков оказался прямо перед ним. Упал с разгона на колени, откинув туловище назад и прижав копьё к груди параллельно земле. Проехал на коленях между ног Секста, подобных на две колонны и ткнул что есть мочи копьём в незащищённую сзади икроножную мышцу противника. Секст разгадал манёвр галла, мгновенно развернулся всем корпусом и резко опустил щит на землю. Нижнее ребро щита ударило по наконечнику копья и если бы не песчаный грунт арены, копьё непременно бы сломалось от такого удара. Арс выдернул копьё из-под щита и вскочил на ноги. Грозный противник уже успел полностью развернуться и выбросить в ударе руку с мечом. Гладиус, направленный уверенной рукой Стикса чуть выше круглого щита галла в область шеи, уже готов был перерубить её, но вместо шеи встретил древко копья. Удар пришёлся посередине оружия Арса. Режущая кромка меча углубилась в древко и в этот момент, каким-то непостижимым движением Арс провернул копьё, обезоруживая своего многоопытного противника. Меч, застрявший в древесине, выскочил из ладони Стикса, взлетел вверх, улетая к середине арены, а вслед за мечом к середине арены устремился Арс.

Опешивший от того, что мальчишка так ловко разоружил его в самом начале поединка, Секст остался стоять на месте. Он поднял большой щит на уровень глаз, уходя в глухую защиту, ведь ничего другого ему не оставалось. Зрители уже не сидели. Они вскочили на ноги, а их возбуждённый ор был подобен птичьему базару. Арс переложил копьё в руку со щитом и поднял с земли меч. Он посмотрел на стоявшего в отдалении гиганта и точным ударом перерубил надрубленной древко пополам. Зрители негодующе загудели, так как Секст оставался без оружия и к тому же, лишался шанса поднять не нужное Арсу копьё. Арс проигнорировал гудение трибун. Он стряхнул с руки щит. Гудение тут же стихло. Толпа заинтересованно наблюдала за развитием событий.

Никто из зрителей не ожидал от галла такого поступка, потому, когда Арс метнул меч в сторону противника, а сам взял в каждую руку по обломку копья, трибуны взвыли в едином восторженном возгласе. Гладиус, пролетев пол арены, ударился о щит Секста и упал к ногам исполина. Тот поднял меч и медленно двинулся к Арсу, который приветствуя трибуны, вскинул руки с обломками копья вверх. Трибуны скандировали его имя, а Арс, помня слова Казоира, что гладиаторские бои не просто убийство, а ещё и спектакль, начал своё смертельное театральное действо.

Ген просчитал план побега до мелочей. Когда носилки с Цезарем отбыли в сторону Арены, Ген свистнул Уру и вместе с ним пошёл к конюшням. Скрывшись в сумраке дверного проёма, он усадил пса мордой к выходу и дал команду охранять, а сам прошёл вглубь, вывел своего коня из стойла, провёл его по проходу к стене, узкое окно которого выходило на улицу. Ген поставил коня возле стены, вкарабкался с ногами ему на спину и нырнул головой вперёд в оконный проём. Шлёпнувшись спиной на траву, он тут же вскочил и, что есть духу, припустил к Арене. Прибежав на место, Ген спрятался за углом здания, ближе всех расположенного к проходу на арену и стал ждать носилки Цезаря, надеясь, что успеет отдышаться. Когда носилки проплыли мимо него, он просто пристроился сзади. Сделав скучающий вид, Ген прошёл за Цезарем мимо стражи. Стража увидела именно то, что нужно было Гену – Цезарь с племянником пришли на игры гладиаторов. Поравнявшись со скамьями для зрителей, на которых обычно сидели римляне среднего достатка, Ген шмыгнул в сторону и уселся почти у самого выхода, рядом с тучным горожанином, который чавкая, с безразличием ко всему окружавшему его, жевал вяленое мясо, нарезанное тонкими полосками. Мясо лежало в плетёной коробке среднего размера и по количеству мяса в ней, Ген понял, что горожанин не скоро обратит на него внимание.

Самим интересным боем Ген посчитал бой двух прегенариев, которые выступали первыми. Они сражались деревянными мечами, а вместо доспехов, их предплечья и голени были обмотаны тряпками. Бойцы были юркими и гибкими, а их бой был похож скорей на акробатический номер, чем на битву. К тому же, их выступление сопровождалось музыкой. Выступления остальных бойцов вызвали у Гена скуку, он даже подумал о том, чтобы уйти, но вспомнив, что пришёл сюда ради того, чтобы увидеть гладиатора Эльфо, стал терпеливо ждать. Наконец объявили последний бой. Ген приподнялся и вытянул шею, чтобы лучше рассмотреть Эльфо. Секст идеально подходил под то описание, которое слышал Ген. К тому же он выходил на арену практически напротив Гена и мальчишка, приняв его за Эльфо, застыл, восхищённо разглядывая грозного исполина в красивых доспехах римского легионера и с убранством из перьев на шлеме, делавшего гиганта ещё выше. Он даже не заметил, как неподалёку от него из-под трибун вышел брат. Когда бойцы сошлись посередине арены и Ген наконец-то рассмотрел второго бойца, его сердце затрепетало, а перед глазами поплыли тёмные круги. Гена раздирало смешанное чувство. В нём соединились радость и страх. Радость от того, что его брат жив и страх, что сейчас он умрёт у него на глазах. Умрет здесь, на этой римской арене, не в бою, а как сказал ему ранее Цезарь – на потеху зрителям. Одновременно с этим чувством пришло осознание, что он не в состоянии помочь брату. Даже выскочи Ген на арену, чтобы стать рядом с братом плечом к плечу против этого невероятного противника, его непременно схватит стража и выведет прочь за пределы арены. Тогда он уже никогда не увидит брата, ни живым, ни мёртвым.

Ген застыл, не спуская с брата глаз. Так случилось, что именно в этот момент на нём остановился взгляд Цезаря. Цезарь даже не понял, почему посмотрел в ту сторону. Он как будто почувствовал небывалый всплеск эмоций, что исходил от его приёмыша. С этого момента великий диктатор не сводил с него озабоченного взгляда. По тому, как держался Ген, увидев вновь обретённого брата, которого мог опять потерять в любую секунду, Цезарь всё больше убеждался в том, что сделал правильный выбор, взяв этого мальчишку под своё покровительство. Наблюдая за своим приёмышем, Цезарь не слышал криков неистовствовавшей вокруг толпы, не видел боя, что сопровождался этими криками и только, когда выражение страха за жизнь брата на лице Гена сменилось интересом и восхищением, Цезарь расслабился и перевёл взгляд на сражавшихся гладиаторов.

На арене Арс разворачивал действо. Он танцевал вокруг Секста свой удивительный танец и ни Секст, ни наблюдавшие за избиением великана зрители, не могли просчитать, куда будет нанесён следующий удар. Секст уже был практически обездвижен, ведь на правой икроножной мышце у него вздулся отчётливо видимый с трибун ужасный чёрный кровоподтёк. Левая икра, в свою очередь, была разорвана наконечником копья. Из неё обильно текла кровь, обагряя песок вокруг раненного исполина. Тем не менее, Секст оставался достаточно грозным и опасным. Арс двигался вокруг него быстро и в то же время плавно. Он как будто скользил над песком. Именно это скольжение мешало Сексту и зрителям угадать начало очередного удара и место, в котором он завершится. Обломки копья мелькали перед Секстом, но благодаря огромному щиту он был хорошо защищён, а осознав, что противник не стремится убить его, ещё и спокоен. Закрывшись щитом, он искал способы снискать победу, однако его меч постоянно рубил пустоту.

Поиграв с Секстом несколько минут на радость публике, Арс решил, что пора заканчивать бой и в неуловимом ударе обломком копья сломал Сексту нижнюю челюсть. Удар оглушил Секста. Он грохнулся на спину и несколько секунд лежал без движения. Арс уже собрался обратиться за решением судьбы Секста к зрителям, но великан зашевелился и начал подниматься на ноги. Галл дал ему встать, принять оборонительное положение и снова закружил вокруг него. Сделав несколько обманных движений, позволил Сексту раскрыться и новым ударам сломал ему нос. Исполин вновь опрокинулся навзничь, разбрызгивая кровь из разбитого лица. Больше он не поднялся.

Арс отбросил в сторону уже не нужную часть обломанного древка, подошёл к поверженному великану, снял с головы его шлём, поставил колено ему на грудь, а наконечником сломанного копья нацелился исполину в шею. Секст был без сознания. Он тяжело дышал, издавая булькающие звуки, а в том месте, где недавно был его нос, пенилась большими пузырями кровь. Когда Арс поднял взгляд на трибуны, чтобы узнать решение зрителей, его глаза выхватили из многоликой толпы лицо брата. Ген стоял, взобравшись на скамью, одетый как зажиточный горожанин и тянул большой палец правой руки вверх. Решение остальных зрителей стало для Арса безразличным. Он рывком перевернул поверженного противника на живот и заботливо уложил его голову на бок, чтобы до сих пор не пришедший в сознание Секст не захлебнулся собственной кровью. Затем встал в полный рост и, не отрывая взгляда от брата, направился к трибуне, на которой тот сидел. Он не видел, что справа от него Цезарь показывал тот же жест пощады, что и Ген, одновременно давая распоряжения своей страже…

7

– Па, а ты привезёшь мне из Филадельфии подарок, – встретил меня вопросом Женька, не успел я переступить через порог дома.

– Не из Филадельфии, а из Белфаста. Ты всё перепутал, сын. Тебе мама про мою поездку рассказала?

– Ага.

– Придумал, какой подарок хочешь?

– Кролика.

– Живого?

– Ага.

– Его же Малявка съест.

– А я кролика в клетке держать буду.

– Это жестоко – держать его в клетке. Ты бы хотел, чтобы мы с мамой держали тебя в клетке?

– Тогда мы Малявку в клетку посадим, – недолго думая заявил Женька.

– А Малявку тебе значит не жалко?

– Жалко, но она же кролика съест.

– Выходит, единственно правильное решение – не заводить кролика. Тем более, что совершенно нет смысла везти его из Белфаста, когда кролика и у нас купить можно. Ты подумай над подарком ещё, а перед сном обсудим.

Мы вместе прошли в гостиную. Жена сидела в кресле с планшетом в руках, а Арся листал какую-то книгу, уютно устроившись в углу дивана. Я подошёл к нему и заглянул на обложку книги. К моему удивлению это был «Атлас-определитель птиц» из моего кабинета.

– Чем тебя заинтересовала эта книжка?

– Видел несколько птиц и захотел узнать, как они называются. Под крышей сарая семья пеночек живёт, а под навесом Байрона – зарянки. За озером на дереве кобчики гнездо свили. Я видел, как чёрный коршун хотел их прогнать, а они вдвоём от него отбились. А ещё на нашу вишню прилетали три дубоноса. Па, я даже не знал, что у нас такие красивые птицы водятся.

– Твоя любознательность похвальна, но почему ты ходил за озеро? – я недовольно нахмурился.

Тут же встрял Женька:

– Мы не ходили за озеро. Мы перед озером были. Оттуда ещё лучше всё видно. И Байрон с Малявкой тоже с нами были.

– Интересно, а как ты рассмотрел, что это кобчики, да ещё с такого расстояния? – мой вопрос был адресован старшему сыну, но ответил на него опять младший.

– Я через бинокль смотрел, а Арся через прицел.

– Что значит через прицел? Вы брали с собой винтовку? – я был готов вспылить, но тут в разговор вступила мама.

– Винтовку твою никто не трогал. Дети брали старое ижевское пневматическое ружьё. Они спросили у меня дозволения. Я им разрешила. Даже пульки с собой дала, – говоря это, она даже не оторвала взгляд от планшета.

– Стреляли в кого-нибудь?

– Я им мишени распечатала на принтере и взяла слово, что по животным стрелять не будут, – жена поставила точку в этом разговоре.

Я решил, что привезу детям в подарок. Это будут два хороших бинокля и фотоаппарат с мощной оптикой. Может быть, благодаря этому подарку у них появится такое интересное хобби, как фотоохота. Я вышел на кухню и отправил сообщение в Белфаст своему другу с просьбой подготовить подарок, так как времени ходить по магазинам у меня не будет.

Сзади подошла жена и обняла меня, прижавшись к моей спине.

– Ты надолго в командировку?

– Два дня. Ты же знаешь, что у нас нет лабораторных электродуговых печей большой мощности. Только промышленная, а промышленную никто не разрешит останавливать ради эксперимента. Ближайшая лабораторная печь в Белфасте. К тому же она самая мощная из всех существующих сегодня. Наша институтская печь выдаёт на дуге максимум четыре тысячи градусов по Цельсию, а белфастовская способна выдать двенадцать тысяч, то есть втрое больше. Я был против попыток нагревать объект в печи, тем более, что мы даже не попробовали проводить опыт в нашей. Но международный консилиум настаивает на таком эксперименте. Вот и решили весь эксперимент с нагревом проводить в Белфасте, чтобы не повторяться в случае неудачи с нашей печью. Хотят по спектру определить полный состав. Мы уже его нагревали до полутора тысяч градусов и ничего – пшик. У меня впечатление, переходящее в уверенность, что объект поглощает тепло и перебрасывает его куда-то. Но как доказать, если мы не можем ничего обнаружить?

– То, что вы изучаете, это прибор что ли?

– Секрет, – улыбнулся я, – аль забыла? Так вот, переброска тепла начинается только при определённой критической температуре. Мы смогли увеличить температуру объекта до пятидесяти двух градусов по Цельсию, а сразу после этого показателя начинается мгновенное поглощение тепла. Тупик полный. В сотой доле миллиметра от его поверхности бушуют полторы тысячи градусов, а ему хоть бы хны. Как будто вокруг него некое силовое поле, которое наша наука не в состоянии определить.

– Я уверена, что рано или поздно вы разберётесь с этим феноменом, – жена плотней прижалась к моей спине. – А пока, давай я тебя накормлю…

– Я хочу поговорить с твоим братом наедине, – Цезарь взглянул на Гена. Его приёмыш стоял, прижавшись к боку брата, улыбаясь во весь рот. Ген поднял глаза на брата и когда тот утверждающе кивнул, вышел из кабинета Цезаря. В сопровождении Ура он отправился в свою спальню, где усевшись на скамью, стал ждать.

– Ты понимаешь, что я хочу поговорить с тобой о брате? – Цезарь владел языком кельтов, потому общение с галлом не составляло для него труда.

– Да, понимаю, – Арс уже успел отойти от того приятного шока, который постиг его, когда он узнал, что его Ген живёт в доме Цезаря на правах римлянина.

– Не скрою, – продолжил Цезарь. – Мне было бы гораздо спокойней, если бы ты оказался мёртв. Именно это и должно было произойти сегодня на арене, ведь все, кто знал Секста, ставили на него. К моему удивлению не произошло. Однако, центурион шестнадцатого легиона Иэкобус Ремус, который знает о тебе не понаслышке, уже поведал мне о подвигах, совершённых тобой в те дни, когда ты сражался в рядах Верцингеторикса. Теперь мне понятно, почему у Секста не было ни единого шанса. Думаю, что ты даже не догадываешься, что там, под Алезией, мои командиры назначали за тебя награду. Не малую награду. Ты меня несказанно удивил, Эльфо, и я, признаться, до сих пор нахожусь в некотором замешательстве. Я мог бы посодействовать твоей службе в рядах римской армии, мог бы предложить тебе продолжить карьеру гладиатора в качестве рудиария на особом положении. Уверен, что ты затмил бы славу Гая Ганника, но всё это меня не устраивает, – Цезарь задумчиво рассматривал стоявшего перед собой юношу. – Не устраивает всего лишь по одной причине – если ты будешь находиться в Риме, я не смогу помешать твоему общению с братом, а в этом случае, по Риму неизбежно пойдут разговоры и вскорости все будут знать, что он не является моим племянником. В случае разоблачения, я буду вынужден избавиться от него, отправив его куда-нибудь в провинцию в качестве пусть и привилегированного, но, всё же раба. Тебе так же предстоит стать рабом и вовсе не факт, что вы будете вместе. Возможно и скорее всего, тебя продадут в какую-нибудь школу гладиаторов. Став гладиатором снова, тебе придётся завоёвывать свободу на арене. То, что ты сможешь её заслужить, также не является убедительным фактом. Скорее всего, ты умрёшь гораздо раньше, благодаря трагической случайности.

– Почему бы тебе не отпустить нас в Галлию? – голос Арса звучал тихо и немного грустно.

– Я думал над таким вариантом. Я мог бы отпустить вас домой и даже выделить конвой в сопровождение, чтобы вы добрались до своего селения без помех, но такой вариант не устраивает меня. Не для того я дал твоему брату своё имя и ввел его в знаменитый патрицианский род Юлиев, который произошёл от самой Венеры, чтобы потом он превратился в галльского землепашца где-то на убогом отшибе Римской Республики. Ты только представь себе – твой брат Ген сегодня является представителем пусть и не самого знатного, но древнего и богатого рода Октавиев. Гай Октавий, которого в Риме благодаря моим стараниям считают отцом твоего брата, был знаменит тем, что организовал разгром остатков армии Спартака, утвердив славу Рима в величайшей войне рабов. Благодаря моему влиянию, твой брат станет одним из могущественных людей Республики. Как видишь, я предлагаю твоему брату альтернативу, которая просто несравнима с тем, что предлагаешь ты.

– Неужели такое возможно? – В голосе Арса слышалось смятение. – Если ты, Цезарь, действительно способен сделать Гена счастливым, я готов прямо в этой комнате броситься грудью на собственный меч, чтобы не мешать тебе.

– Только твоей крови мне и не хватало в этом кабинете, – добродушно и во весь голос рассмеялся Цезарь.

Смех донесся до комнаты Гена. Поняв, что брату ничего не грозит, Ген с облегчением вздохнул и расслабился. Как только волнение покинуло его, Ген почувствовал, что переживания возбудили в нем аппетит. Он вскочил на ноги и помчался на кухню. Преданный Ур затрусил следом.

– Сейчас меньше всего на свете я хочу, чтобы ты умер. Сегодня утром я этого жаждал. Когда мне доложили, что ты будешь сражаться с Секстом, я воочию решил увидеть твою кончину. Ты выжил, обрёл брата и именно ради твоего брата я больше не хочу, чтобы ты умирал, так как он не простит меня за это. Он сегодня носит имя Гай Октавий Фурин – имя моего трагически погибшего внучатого племянника и я не хочу, чтобы в этом положении вещей хоть что-то изменилось. Да, Эльфо, я клятвенно обещаю тебе, что приложу все силы, чтобы сделать Гая Октавия Фурина счастливым. Если тебе недостаточно этого, я могу поклясться своими и твоими богами, – продолжил разговор Цезарь.

– Мне достаточно твоего слова, Цезарь. А теперь скажи, что делать мне. Я согласен с тем, что если я останусь в Риме, Ген будет стремиться искать общения со мной и твои плану рухнут. В то же время, я ни как не могу понять, зачем тебе это всё нужно?

– Считай происходящее моей прихотью. Когда я впервые увидел его, у меня возникло желание всего лишь слегка облегчить его участь, но на следующий день созрел чёткий план, который я постепенно привожу в исполнение. Может быть, я узнал в твоём брате себя. В любом случае я не знаю четкого ответа на твой вопрос, клятву я тебе дал и выполню её, чего бы мне это не стоило. Ты же в свою очередь, должен убедить его остаться, а сам уйти. Можешь уйти домой. Я дам тебе все необходимые грамоты и документы, которые помогут достичь дома беспрепятственно в том случае, если ты не нарвёшься на лихих и бесчестных людей. Днём у них нет шансов схватить тебя и продать в рабство, а вот сон свой ты должен будешь обезопасить. Для этого тебе придётся спать только в тех населённых пунктах, где есть наши гарнизоны. Я прикажу выдать тебе документы, благодаря которым ты сможешь спать прямо в казармах.

– Что мне сказать брату?

– Я думаю, что ты найдёшь нужные слова. Можешь пожить здесь два-три дня, но не больше. За это время ты должен убедить брата остаться. Будем надеяться, что ты без приключений доберёшься до лесов родной Кельтики. Отдашь моё письмо наместнику в Лугдунуме и вместе с ним решите, чем ты займёшься на родине.

Два брата лежали на одной кровати и разговаривали. Окутанные плотной ночной темнотой они слышали дыхание друг друга, чувствовали тепло от близости тел и были счастливы. Арс благодарил судьбу и богов, хранивших брата за то, что ему не выпало и сотой доли тех испытаний, что перенёс он сам. Мысленно вознося молитву всем богам Рима и Галлии, он просил их, чтобы они хранили Гена и впредь. Ещё он просил у богов помощи в поиске правильных слов, способных убедить брата в необходимости их скорой разлуки.

– Арс, я хочу пойти с тобой.

– Нет, Ген. Ты остаёшься. Разве тебе здесь плохо?

– Мне здесь нравится, но я хочу, чтобы мы больше не расставались.

– Однажды мы всё равно расстанемся. Меня могут убить на арене или на войне. Зачем оттягивать неизбежную разлуку? – Арс тяжело вздохнул. – Когда-нибудь я обязательно вернусь, чтобы увидеть, кем ты стал.

– А ты? Кем станешь ты?

– Не знаю. Честно сказать, меня не оставляет ощущение, что я совершенно лишний в этом мире. Наш дом уже никогда не будет прежним и потому, я вовсе не стремлюсь увидеть его вновь. И ты не стремись. Твой дом здесь. У тебя есть всё необходимое: кровать, конь, доспехи, в которых ты смотришься таким же щёголем, как и Цезарь. Даже пёс у тебя есть. И самое главное, у тебя есть тот, кто будет о тебе заботиться как о родном человеке, – Арс постарался придать бодрости своим словам.

– Ты Цезаря имеешь в виду?

– Да, Ген.

– Он очень хорошо обо мне заботится. Он строг и требователен, но сквозь эту строгость я чувствую и вижу его доброту ко мне. Я только не понимаю, почему он разлучил нас?

– Он поступил правильно. Если бы мы были вместе, ты бы оставался аулерком, а не римлянином. А сейчас, когда ты совсем немного прожил в доме Цезаря, разве ты не чувствуешь себя гражданином Рима?

– До того момента, как я увидел тебя на арене, я ни разу не вспомнил дом. Учёба, занятия после школы, тренировки, оказались настолько захватывающими, что я и в самом деле уже начал считать себя частью Рима.

– Именно поэтому я ухожу. Я не должен мешать тебе. Может статься, что через некоторое время ты даже не захочешь со мной знаться, – Арс негромко рассмеялся.

– Никогда! Никогда не произойдёт такого, – Ген уткнулся лицом брату в плечо, – я буду всегда тебя помнить, всегда любить и всегда ждать.

– Ген – римлянин! Кто бы мог подумать! – Арс снова рассмеялся. В этом смехе была такая братская любовь, такая бесконечная нежность к нему, Гену, что Ген запомнил этот смех на всю оставшуюся жизнь.

8

Арсу оставалось пересечь Паданскую впадину, покрытую лиственными лесами, чтобы попасть в земли, где обитали галльские племена. До сих пор его путешествие протекало без происшествий и без спешки. Денег, отсчитанных щедрой рукой Цезаря у него было с избытком, продукты можно купить в любом земледельческом хозяйстве, которых хватало по обе стороны от дороги. До Ариминума Арс добрался без приключений отчасти благодаря тому, что на нём была форма римского опциона, которую он надел по настоянию Цезаря. Комплект ещё одной такой же новенькой формы был закатан в плащ. Назвать эту одежду формой можно было с большой натяжкой, так как туника и плащ легионера были мало отличны от тех, что носили простые граждане. На ногах его красовались новенькие кожаные балиги и такие же лежали за спиной в скатке. Именно балтеус – два перекрещенных ремня, связанные вместе на бёдрах и отделанные металлическими бляхами, говорил встречным, что перед ними опцион. Помимо копья, на котором, перекинув его через плечо, он нёс свои пожитки, Арс был вооружён гладиусом хиспаниенсисом – длинным римским мечом, прикреплённым справа на бедро. Ножны, в которых лежал меч, были отделаны серебром и первым, что бросалось в глаза, большой знак Цезаря на них. Этот знак давал дополнительную защиту юному галлу.

Арс, привыкший сражаться вне плотного пехотного строя, был чрезвычайно доволен, что стал обладателем именно гладиуса хиспаниесиса. Эта разновидность римского меча была длинней остальных, а его длина приближалась к длине привычного для него германского меча. Гладиус-фулхэм или гладиус помпейский были короче и теряли свои преимущества, если солдат покидал строй и вступал в бой с противником один на один. С виду такой простой и непритязательной формы меч, каким был гладиус хиспаниесис, на деле обладал необычайными свойствами. Ни один меч, из известных Арсу, не наносил в бою столь страшных и трудно заживавших ран, как римский меч, и ни один не имел такой пробивной способности при колющем ударе, благодаря широкой режущей кромке.

Форма легионера также понравилась Арсу. Она была удобна и надёжно защищала тело. Лорика сквамата – доспех чешуйчатого типа, который в основном носили центурионы и всадники, а так же шлем «Галлик Порт», придавали уверенности в том, что тело в достаточной мере прикрыто от внезапной атаки. Единственным недостатком формы, по мнению Арса, был её вес. Вся экипировка весила больше тридцати килограмм и очень замедляла передвижение юноши. В самом начале перехода он даже собирался выкинуть подальше в кусты щит, но потом убедил себя, что владение римским снаряжением пойдёт ему на пользу. Больше всего из всей римской атрибутики, появившейся у него благодаря Цезарю, Арсу нравился пугио. Этот кинжал принадлежал лично Цезарю. Прощаясь на римской окраине, Цезарь снял кинжал со своего пояса и собственноручно одел его на Арса. Рукоять и ножны пугио были отделаны серебряной инкрустацией настолько тонкой работы, что Арс мог подолгу любоваться им сидя вечером у костра.

Арс посчитал лишним ночевать в римских гарнизонах. Он останавливался на ночлег под открытым небом, закутавшись в шерстяной плащ, зная, что собственная, невероятной организации психика не позволит кому-либо застать его врасплох. Сон его был крепким и в то же время удивительно чутким. Он быстро засыпал и мгновенно просыпался ни теряя при пробуждении ни одной секунды для осознания обстановки. В вопросе сна и бодрствования его психика находилась в первобытном состоянии дикого зверя. Да он и сам, не смотря на его молодость и миловидность, напоминал дикое животное – был силён и гибок подобно молодому горному льву, но, несмотря на это, перед тем, как лечь спать, Арс предусмотрительно разбрасывал вокруг мелкие сухие веточки, которые собирал заранее. Это была своего рода примитивная сигнализация, ведь их хруст вовремя выдал бы приближение чужака.

Ариминум, как и все остальные римские поселения, после увиденного Рима, не произвел на Арса большого впечатления. Он решил не задерживаться в городе, миновав его по окраине, но передумал и зашёл на рынок, чтобы купить провизии. Среди торговцев, впервые за время своего путешествия, он обнаружил несколько выходцев из Цизпаданскай Галлии. Юноша случайно подслушал их разговор и, поняв, что перед ним земляки, обрадованный, заговорил с ними. Цизпаданцы, однако, отнеслись к нему с подозрением, так как галл в форме опциона вызывал определённое недоумение. Арс всё же смог убедить их, что являлся одним из близких к Верцингеториксу воинов. Торговцы смягчились. Посовещавшись, они решили проявить своё уважение, продав Арсу продукты дешевле, чем обычно.

Закупив провиант, Арс бесцельно побродил по поселению, некоторое время проторчал в порту, наблюдая за разгрузкой и погрузкой кораблей и лодок, потом нашёл уединённую ложбинку на берегу реки Ариминус, недалеко от места, где она впадала в море. Он сложил свои вещи в глубине большого кустарника, тщательно замаскировал их, надёжно скрыв от посторонних глаз, а затем с удовольствием искупался.

Вернувшись в Ариминум, Арс хотел было пройти поселение насквозь и углубиться в лес, где собирался разбить бивак для ночлега, но неожиданно встретил одного из торговцев, с которыми познакомился утром. Торговец и юноша завели беседу, которая являлась всего лишь актом обоюдной вежливости. Узнав из разговора, что Арс, как и его жена, выходец из племени аулерков, торговец, обрадованный таким обстоятельством, незамедлительно пригласил Арса в гости. Эту ночь Арс провёл в хороших условиях, если не учитывать того обстоятельства, что почти половину её он рассказывал семье торговца о своих приключениях. Язык цизпаданских галлов немного отличался от языка племени, в котором вырос Арс, но они быстро нашли общее русло для разговора, использую галльские и римские слова и если Арс не мог подобрать нужного слова, жена торговца с удовольствием помогала ему в этом.

Утром Арс встал поздней, чем обычно. Хозяин дома уже давно ушёл на рынок, а его жена и дочь приветливо накормили гостя обильным завтраком. Арс, соскучившись по домашней стряпне, уплетал еду за обе щёки, украдкой бросая взгляды на дочь торговца. Девушка была его ровесницей, к тому же красива и стройна. Он с удовольствием поухаживал бы за ней, но красавица оказалась помолвлена и ждала назначенной свадьбы, а значит, ничто не удерживало Арса в Ариминуме.

Оставив на столе заботливых хозяев два серебряных денария в знак благодарности, Арс не спеша собрал свои вещи и вышел в город. Шагая по утренним улочкам Ариминума, он смотрел на город новым взглядом, так как узнал от торговца, что когда-то ранее Ариминум был завоёван галлами и долгое время подчинялся их владычеству. Он искал хоть какие-нибудь признаки присутствия своих предков в домах и улицах города, но видимо всесильное время стёрло их без следа.

Арс, выйдя из города, ступил на дорогу, которая вела к Кремоне и через некоторое время, сориентировавшись в направлении, пошёл напрямик. Минуя придорожные деревни, он всё больше и больше углублялся в девственный лес Паданской впадины. Дорога через лес оказалась трудной. Земля ещё не впитала влагу, оставшуюся после обильного весеннего разлива. Разлив в этом году слился с морем, превратив на короткое время Паданскую впадину в огромный, покрытый деревьями, мелководный морской залив. Многочисленные речушки и ручьи ещё не полностью вошли в свои берега, в результате чего столкнувшись на своём пути с водными преградами, Арс решил вернуться обратно на дорогу, благо на ней хватало мостов и мостиков. Он повернул в нужную ему сторону, но наткнувшись на сухой пригорок, решил переночевать в лесу, а уж потом, с утренними лучами выходить на военную дорогу римлян. Римские военные дороги были ещё одним явлением, восхитившим Арса. Они соединяли собой все важные поселения Республики и позволяли войскам быстро передвигаться из поселения в поселение в случае необходимости. Именно это не учёл Арс, углубившись в леса с надеждой сократить путь, думая, что таким образом доберётся до Кремоны быстрее.

Ближе к ночи начал накрапывать дождик, но силки на кроликов и куропаток, которые Арс расставлял практически каждый вечер, были уже установлены, а над костром и сооружённой из сухих прошлогодних листьев лежанкой растянут плащ. Арс лежал на спине, закинув руки за голову. Он слушал лес. Для чуткого слушателя ночной лес всегда полон звуков. Для опытного слушателя все эти звуки были узнаваемы, потому, прислушиваясь к ним, Арс легко определял источник звука, будь то лесной кот, или горностай.

Внезапно до слуха юного галла донёсся звук, которого он ранее никогда не слышал. Это было совершенно необъяснимое и непостижимое, едва-едва слышимое, находящееся на уровне вибрации звучание чего-то неведомого и потому опасного. Арс приподнялся на локтях, стараясь уловить приближение звука, но звук не приближался и не отдалялся. Он был недвижим и монотонен. Арс бесшумно нацепил на бёдра балтеус, поправил ножны с мечом и осторожно ступая, направился к источнику звука. Ему пришлось дважды переплывать речушку, делавшую в этом месте большой изгиб, прежде чем стало понятным, что до источника звука осталось не более двух десятков шагов. Тогда он лёг на живот и медленно пополз, тщательно ощупывая дорогу перед собой в поисках веток, способных своим треском его выдать.

Когда Арс осторожно раздвинул кусты, перед ним открылась большая поляна, в центре которой стояло нечто. Это нечто, по-прежнему издавая едва уловимое, приглушённое и непрерывное урчание, было неподвижно и огромно. Оно являло собой на гигантский шар белого цвета и, не смотря на издаваемый звук, казалось мертво. Чувство опасности улетучилось, но всё равно, поднимаясь на ноги, Арс оставался настороже. Некоторое время он стоял на границе поляны и леса, рассматривая непонятный объект поверх кустов, а потом вынул меч из ножен и начал медленное сближение. Меч наголо – всего лишь мера предосторожности, так как он по-прежнему не ощущал угрозы. Арс приблизился к урчащему предмету на расстоянии руки и снова застыл, вслушиваясь в звуки вокруг. Затем осторожно дотронулся ладонью до стенки шара. Шар был теплым на ощупь и это был признак живого существа, хотя присутствие жизни Арс по-прежнему не ощущал. Юноша пошел вокруг шара, не отрывая от него руки, но успел сделать только несколько шагов, как внезапно почувствовал под пальцами какое-то движение. Он отскочил в сторону, но скорее от неожиданности, чем из предосторожности. Прямо перед ним в шаре образовалось овальное отверстие, переходящее в небольшое помещение, которое было освещено изнутри мягким тусклым светом. Свет был странным, без видимых источников, отчего создавалось впечатление, что светятся сами стены. И снова отсутствие жизни. Отверстие начало ссужаться, превращаясь в щель, а через мгновение исчезло, словно его и не было. Первым желанием юного галла было принудить шар снова открыть проход и проникнуть внутрь, но здравый смысл превозмог любопытство и Арс, уже не таясь, углубился в лес в сторону своей стоянки.

Дождик кончился. Добравшись до места, Арс разделся догола, разложил мокрую одежду возле костра и, завернувшись в плащ, заснул. Заснул спокойно, без сновидений, уверенный в том, что такой громадный шар за ночь никуда не исчезнет, а утром, при свете солнца, он обследует его максимально тщательно. Задержка для осмотра шара была ему по душе, так как она разбавляла однообразное путешествие чем-то интересным и познавательным. Он обязательно пойдёт дальше, но сначала необходимо понять, зачем римляне построили это странное сооружение в лесу, в стороне от дорог, и что там, собственно может вибрировать и звучать, испуская при этом такой непонятный свет. То, что этот шар соорудили римляне, Арс ни секунды не сомневался…

В аэропорту, ожидая объявления о посадке, мы с женой коротали время в буфете, решив распить бутылочку грейпфрутового сока. Жена не любила меня провожать в аэропорт. Зато обожала встречать, но вот парадокс – расставаний было гораздо больше, чем встреч. Она терпеть не могла возвращаться из аэропорта одна, но упорно приезжала сюда вместе со мной, так как знала, что это нравится мне. А вот встречать меня ей порой не давали домашние хлопоты в лице двух замечательных сорванцов.

– Послушай, милый. Я вчера лазила в интернете и наткнулась на статью, в которой описывался способ определения состава вещества с помощью рентгена.

– Это первое, что мы сделали. Часть веществ, составлявших наш объект, мы давно определили. Надо сказать, что определили подавляющее большинство. Уж коли ты завела об этом речь и тебе эта тема стала настолько интересна, спешу сообщить, что к нашему удивлению мы обнаружили в составе исследуемого объекта редкоземельные элементы, присущие южно-европейскому региону. Да в нём практически всё земного происхождения! И в то же время предмет является образцом инопланетной технологии. Добавлено нечто такое, чего мы не в состоянии определить.

– Почему ты мне не рассказал этого? Опять тайна?

– Да, милая, тайна. И я, предатель, который сливает всё тайное своей жене, – я сделал трагическое выражение лица, отчего жена, глядя на меня, рассмеялась. Люблю, когда она смеётся. Люблю, когда она плачет во время просмотра мелодрам по телевизору. Просто люблю, – надеюсь, ты в свою очередь не делишься всем этим со своими подружками, когда оккупируете по субботам нашу баню?

– Да брось ты. У нас, милый, хватает своих женских секретов.

– Я рад, что ты меня в них не посвящаешь, а то видишь, какой из меня вышел хранитель тайн.

– Так, может быть, ты поведаешь мне всё до конца? Ведь о визите инопланетян я знаю только то, что рассказали в новостях, – она сотворила строгое официальное лицо и забубнела, передразнивая ведущих информационного канала: – к Земле приближается неопознанный летающий объект… Неопознанный летающий объект вошёл в атмосферу Земли. Военно-космические силы приведены в состояние боевой готовности…НЛО оказался автоматически управляемым инопланетным кораблём… Инопланетный корабль угрозы не несёт… Инопланетный корабль покинул пределы Солнечной системы…, – она скривила милую плаксивую рожицу, которой я обычно не имел сил противостоять: – расскажешь?

– Нет. – Я постарался придать голосу максимальную твёрдость, – Всему своё время.

– Ну и ладно, – жена потянулась через стол и чмокнула меня в нос: – я тебе это ещё припомню по твоему возвращению. Будь уверен. Можешь валить в свой Белфаст, – она шутливо надула губы…

Шар, при утреннем свете солнца, казался не таким огромным, каким он виделся ночью. Гладкий, белого цвета, он парил над травой. Чтобы убедиться в том, что зрение его не подводит, Арс встал на четвереньки и опустил голову к земле. Не поверив глазам, распластался на животе, стараясь просунуть руку с копьём как можно дальше под шар. Шар действительно висел в воздухе, так как в примятой копьём траве не обнаружилось ни каких опор. Оставив объяснение этого непонятного явления на потом, Арс отложил свои пожитки в сторону и снова, как прошедшей ночью, прижал ладонь к поверхности шара. Прикосновение к тёплому шару было приятным. Он погладил шар, проведя ладонью по широкой дуге вверх-вниз, прислонился на секунду-другую к стене щекой, а затем медленно пошёл вокруг, не отрывая ладони от тёплой поверхности. Трава ещё сохранила следы его предыдущего пребывания, потому, помня, что в том месте, где они прерываются, в стене откроется проход, он совсем замедлил шаг, стараясь уловить момент его появления. Тем не менее, возникновение отверстия в стенке шара всё равно застало его врасплох. Арс спонтанно отдёрнул руку и застыл, внимательно рассматривая открывшееся его взгляду помещение. Сейчас, в утреннем свете, оно не было освещено и выглядело меньше, чем ночью, вдобавок Арса озадачило отсутствие дверей или проёмов в стенах, которые открылись его взору. Нижняя часть прохода располагался на уровне его паха. Он поднял ногу, чтобы опёршись на колено, забраться внутрь и снова шар заставил его отскочить, так как из стены, прямо под отверстием, появились ступеньки.

Сложно описать те чувства, которые испытывал Арс, поднимаясь по ступенькам внутрь шара. Вернее всего подойдёт сравнение с собакой, которую что-то заинтересовало и она, зная, что ей ничего не грозит, старательно ищет заинтересовавший её предмет. Для разумного существа всё неизведанное должно таить угрозу, а забираясь в незнакомое место, созданное людьми, Арс обязан был убедиться, что там нет ловушек. Но даже по тому, что Арс наплевал на предосторожность, нельзя назвать его поступок смелым или глупым, ведь он был уверен, что этот шар создан руками римлян, а всё римское на территории Римской Республики не может таить опасности для её граждан. К тому же, его собственные инстинкты говорили, что бояться нечего, потому, когда за его спиной закрылся проём, а в помещении включилось освещение, он даже не обернулся. Уже приобретённый опыт подсказал ему нужное действие – он прикоснулся ладонью к стене. Стена была не только тёплая, но и бархатистая на ощупь.

      Арс двинулся вперёд. Он успел сделать всего два шага, как в стене напротив него открылся прямоугольный проём в новое помещение. Стены следующей комнаты не светились, так как свет шёл из пола. Арс заглянул внутрь, уверенный, что увидит хозяев шара, но открывшееся его взору большое полукруглое помещение было пустым. Тогда он осторожно поставил ногу на светящийся пол. Убедившись, что под ногой достаточно надёжная опора, юный галл смело вошёл в помещение и огляделся. Помещение было заполнено странными предметами и мебелью, на которых там-сям мигали или просто светились разноцветные огоньки. Он подходил к каждому огоньку и подолгу вглядывался в них, стараясь понять их предназначение. Всё же ему надоело такое занятие и он, так и не придя ни к какому выводу, принялся внимательно осматривать каждую мелочь. На стенах было множество непонятных ему символов и, осмотрев каждый, Арс вернулся к предмету, который при входе в помещение заинтересовал его больше всего. Этот предмет был похож на гибрид римского кресла и кровати. Он был отделан материалом, который Арс принял за кожу высочайшей выделки. Гибрид имел широкие подлокотники, а на ощупь оказался такой же тёплый, как и всё в этом сооружении. Сняв с бёдер балтеус с мечом и кинжалом, Арс опустился в кресло, положил руки на подлокотники и расслабился. Лежать было удобно и очень приятно. Кресло мягко грело спину и это расслабляло. Арс закрыл глаза, прислушиваясь к звукам внутри шара. В этой комнате урчание было почти не различимо, зато появились лёгкие щелчки, источник которых Арс определить не смог. Внезапно он почувствовал почти неуловимый двойной толчок в спину, чуть ниже лопаток. Арс, оттолкнувшись от кресла сел прямо и вгляделся в место, на котором только что лежал. С правой стороны лежака ничего не было, кроме крошечного отверстия, а вот слева, из точно такого же отверстия торчала согнутая тонкая проволока. На ощупь она оказалась довольно упругой, но Арс, приложив некоторое усилие, всё-таки отломал её. Он захотел сохранить её на память и повернулся к лежащему на полу балтеусу, чтобы спрятать проволочку в локулус – походную сумку, в которой у него хранились документы и деньги. Локулуса на полу не оказалось. Арс вспомнил, что локулус остался с вещами и копьём снаружи, а идти за ним специально, чтобы спрятать проволочку ему было лень. Повертев проволочку какое-то время в руках, он бросил её рядом с необычным лежаком и снова удобно улёгся.

Если бы Арс был в состоянии видеть сквозь стены, он непременно заметил бы человека, вышедшего на поляну, в центре которой находился шар. Он был одет, как зажиточный римский земледелец и подходил к шару спокойно, не выказывая ни толики страха. Создавалось впечатление, что видел он это сооружение не в первый раз и оно нисколько его не пугало. Когда незнакомец был буквально в нескольких шагах от того места, где открывался вход, его внимание привлекли пожитки Арса. Он быстро подошел к лежавшим в траве вещам и присев на корточки, принялся сосредоточенно их разглядывать. Его несказанно удивило присутствие здесь вещей из экипировки легионера, а так же тот факт, что они аккуратно сложены и находятся в такой близости от шара. Оторвавшись от осмотра вещей, человек сосредоточился на следах. Следы недвусмысленно показывали, что обладатель брошенных пожиток направился к шару, а не от него, что было бы более логичным, так как у римлян, сталкивавшихся с шаром, шар неизменно вызывал страх. Откуда ему было знать, что человек, столь смело подошедший к незнакомому сооружению, был всего лишь галльским юношей, ошибочно принявшим шар за необычную римскую постройку.

В это время над Арсом, лежавшем на странном, но удобном лежаке, появился невесть откуда взявшийся прозрачный колпак, накрывший полностью его тело. Арс не успел ни удивиться, ни испугаться его появлению, так как в этот момент ему на грудь навалилось нечто невообразимо тяжелое и к тому же невидимое. Поле зрения мгновенно сузилось, словно со всех сторон к нему подступила темнота. Арс и впрямь решил, что на него обрушилась римская богиня тьмы. Она окутала его своими чёрными крыльями, сковала его члены, едва не проломала грудную клетку, вдавила глаза внутрь черепа с такой силой, что он наверняка пришёл в ужас, если бы в этот момент не потерял сознание.

Человек, который сидя на корточках, рассматривал следы на поляне, упал навзничь и ошарашенным взглядом наблюдал, как шар стремительно набирает высоту и исчезает в бездонной небесной синеве.

9

Сознание возвращалась медленно. Вместе с сознанием пришло понимание, что всё время, пока он был в беспамятстве, его организм боролся со смертью. Глаза болели так сильно, что первые минуты возврата в мир, Арс боялся их открыть. Казалось, что глаза вытекли и высохли на лице, неприятно стягивая кожу. Ломило всё тело, а лёгкие словно горели огнём. Он поднял тяжёлые руки к лицу и с облегчением убедился, что на лице, кроме высохших слёз ничего не было, а сквозь веки под пальцами обнаружились пусть и болезненные к прикосновениям, но всё же целые глазные яблоки.

      Арс опустил руки вдоль тела и, по прежнему, не открывая глаз, расслабился, давая себе время на восстановление. Приятное ложе в римском шаре оказалось местом для пыток или жертвоприношений. В тоже время, Арс не понимал, как могло так случиться, что вся экзекуция прошла без участия людей. Не понимал и того, почему он жив и как римляне смогли определить, не общаясь с ним, не слыша его говора, что он галл, а не гражданин Республики? Видимо, это было капище их богов, а богам ведомо тайное. Они легко могли понять, к какому племени он принадлежит, а в живых оставили потому, что сейчас он уже не совсем галл, ведь шагая по дорогам Римской Республики, ему нравилось ощущать свою, пусть совсем незначительную, причастность к её величию. Богиня тьмы уж точно знала о нём всю подноготную, ведь скрыть от неё во время сна свои мысли не под силу никому.

Наконец, Арс решил встать. Он открыл глаза и чуть не вскрикнул от резкой боли. Глаза горели, словно в них насыпали песок. Пришлось поморгать несколько секунд, а когда стало немного легче, Арс осмотрелся. В комнате ничего не изменилось, вот только его ложе почему-то было развёрнуто в другую сторону, прямо к дверному проёму, который в свою очередь оказался распахнут, словно приглашая Арса выйти. Арс встал, сделал несколько пробных движений, а когда понял, что тело подчиняется ему, как и прежде, направился к выходу с единственной мыслью о том, что надо забрать свои вещи и сделать возле шара засаду. Уж очень ему не терпелось взглянуть на хозяев шара, будь то боги, или простые люди. По-прежнему находясь в стрессовом состоянии, он даже не обратил внимания на тот факт, что двигаться ему стало тяжелее, чем раньше, словно он поправился в одно мгновение на добрый десяток килограммов …

Не успел я переступить порог, как меня облепили все домочадцы, включая животных. Они ждали от меня подарков и я не обманул их ожидания. Пройдя в гостиную, я с торжественным видом возложил чемодан на диван и раскрыл его. Дети, получив бинокли и фотоаппарат, умчались во двор и через минуту уже сидели на плоской крыше гаража, где имелись лежак для солнечных ванн жены и несколько ротанговых кресел. Усевшись в кресла, мальчишки принялись рассматривать верхушки деревьев и небо в бинокли настолько мощные, что даже я им немного завидовал. Малявка и Байрон, получив по лакомству из сыромятной кожи, так же убежали во двор. Они расположились под навесом, где стояла будка Байрона, которая скорей была похожа на кукольный домик, чем на жилище обыкновенной дворняги и принялись сосредоточенно грызть угощение.

Когда я достал из сумки точную копию гладиуса хиспаниенсиса, которая превосходила настоящий римский длинный меч тем, что была изготовлена из современной стали, дававшей десять очков форы римским аналогам, жена притворно закатила глаза:

– Ну конечно, себе подарок ты сделать не забыл. Тебе не надоели эти мечи? Весь второй этаж забит железом и, не ровён час, кто-нибудь случайно отрубит себе голову или того хуже, порежет палец, – она хихикнула и протянула руку за мечом, ведь он стоил того, чтобы рассмотреть его поближе.

– Это подарок друзей, – я сделал вид, что не заметил протянутой руки: – они, оказывается, помнят о моём увлечении. Кстати, оружие на втором этаже не валяется, а висит на стенах.

– Ты мне зубы не заговаривай, – видя, что с мечом я не расстанусь, она упёрла руки в бока: – где мой подарок? Я, по-твоему, напрасно провела без тебя целых три дня? Немедленно доставай мой подарок! – она игриво топнула ножкой.

– Твоего подарка здесь нет. Он в коридоре. Большая длинная жёлтая коробка, – не успел я это произнести, как жена испарилась словно призрак.

Через несколько секунд из коридора раздался треск отрываемого от картона скотча, а ещё через минуту из прихожей донеслись восхищённые охи и ахи. Я вернул меч в чемодан, повернул кресло к дверям и уселся, ожидая появления жены. Наконец, восхищённые возгласы стали приближаться и в дверном проёме появилась моя вторая половинка. Она держала в руках новенькую, ещё в заводской смазке Barrett 98B. Жена медленно шла, вытянув перед собой руки, ни на секунду не отрывая взгляда от подарка. По всему было видно, что винтовка, которая в этот момент покоилась на её раскрытых ладонях, доставляет ей несказанное эстетическое наслаждение.

– Угодил? – спросил я. Она довольно шмыгнула вымазанным в оружейное масло носом и закивала головой, по-прежнему не отводя от винтовки глаз. Я потянулся к полке на стене, взял с неё газету и расстелил на журнальном столе. Жена осторожно и бережно, словно стеклянную, опустила винтовку на столик и, стараясь ни к чему не прикасаться руками, уселась мне на колени.

– Как ты догадался? – она хотела уткнуться мне в плечо носом и тем самым выразить свою благодарность, но я запротестовал. Тогда она скосила глаза к кончику носа и поняла причину моего протеста.

– Ты бы научилась выключать ноутбук или хотя бы выходить со страницы, которой интересуешься, – я довольно хохотнул.

– А я выбирала себе подарок ко дню рождения. Думала, что куплю, а потом просто поставлю тебя перед фактом, потому, что была уверена – ты снова будешь бурчать, будто у меня странное для женщины увлечение.

– Если я когда и бурчал, то формально, для видимости. Мне нравится твоё хобби. Я прекрасно помню, как дедушка Георгий хвастался своим студентам твоими достижениями в стрельбе, когда тебе было ещё десять лет. Мы, милая, нашими слабостями дополняем друг друга.

Жена осторожно, чтобы не вымазать грязным носом, поцеловала меня в щёку и умчалась в кладовку. Вскоре она появилась вновь, держа подмышкой ворох ветоши. Схватив винтовку, она убежала на второй этаж в оружейную комнату. Я достал из чемодана четыре большие пачки патронов и пошел следом.

      В оружейной комнате горел яркий свет. Жена уже начала разбирать винтовку на большом и удобном столе, тщательно протирая детали ветошью, а я открыл оружейный шкаф. В арсенале жены были винтовки Winchester M1895, Springfield M1903, Springfield M21, Johnson M1941 и даже знаменитая и популярная в своё время AR-15, но гордостью её коллекции была снайперская винтовка PTR MSG 91. Сегодня у неё появилась ещё одна, снятая с вооружения, но от этого не ставшая менее ценной, дальнобойная до тысячи пятисот метров «снайперка».

– Она не пристреляна. Я специально попросил с не пристрелянной оптикой. Пристреливать сегодня будем? – я знал ответ, но всё равно спросил.

– Ага, – ответила жена, не отрываясь от своего занятия.

Я переоделся, выгнал из гаража старенький микроавтобус и сложил в него всё снаряжение, необходимое для стрельбы лёжа. Потом поднял голову вверх, намереваясь кликнуть детей, но те уже лежали на краю крыши и с любопытством наблюдали за моими действиями.

– На стрельбище? – спросил Арся.

– На стрельбище, – утвердительно ответил я. Детей с крыши как ветром сдуло.

      Вскоре они появились возле микроавтобуса и начали укладывать в него свои вещи. Арся принёс мою любимую пневматическую винтовку FX INDY, шведского производства, которым он мог пользоваться с нашего разрешения или в нашем присутствии, а Женька притащил старенький пневматический револьвер Crosman, который я купил по дешёвке на одной из барахолок Минска. “Впрямь как банда какая-то, – подумал я, с усмешкой глядя на них: – Осталось мне притащить парочку своих мечей и можно выходить на большую дорогу.”

Пришёл Байрон. Он уселся возле машины и, высунув язык, стал внимательно наблюдать за нашими сборами. Малявка к этому времени давно сидела на заднее сидении, хотя знала, что никуда не поедет. Она, так сказать, просто принимала участие в сборах. Я отправил детей на кухню за термосом и бутербродами, а сам сел на траву рядом с Байроном. Пёс тщательно обнюхал моё ухо и, вздохнув, положил свою тяжеленную голову мне на плечо. “Интересно – подумал я: – Он когда-нибудь меня лизнёт, или нет?” Этот добродушный и бесконечно преданный пёс ещё ни разу никого из нас не лизал. Зато проявлял свои чувства тем, что легонько прикусывал своим хозяевам кожу передними зубами, порой оставляя небольшие тонкие синяки. Мы называли их собачьим поцелуем.

Всю дорогу, пока мы ехали по городу, в салоне микроавтобуса стояла тишина. Даже жена не болтала, поменявшись с Арсением местами, чтобы удобней было созерцать подарок. Картинка в салоне в зеркале заднего вида открывалась моему взору ещё та – жена со снайперской винтовкой на коленях и рядом младший сын с пневматическим револьвером в руке. С того момента, как власти разрешили владение и ношение огнестрельного оружия, моя семья периодически, как, например, сегодня, больше была похожа на вооружённую до зубов шайку-лейку, а не на добропорядочное семейство. Когда машина выехала за город, Арся, сидевший рядом со мной на переднем сидении, решил нарушить молчание.

– Па, это был инопланетянин? Ну, тот человек, который вышел к НЛО, когда Арс был внутри?

– Да, инопланетянин. Только это не НЛО. НЛО, это когда нельзя опознать объект, а мы-то с вами знаем, что Арс действительно встретил космический корабль инопланетного происхождения, – я взглянул в зеркало и увидел, что два других пассажира, сидя на заднем сидении, навострили уши и подались вперёд.

– Выходит, что Арс неумышленно угнал его космолёт?

– Выходит.

– А про Гена ты ещё будешь рассказывать?

– Буду, но только в самом конце.

– Я бы хотел знать, что с ним стало и встретится он ещё с братом, или нет, – Арс с надеждой, что я отвечу ему, забегая вперёд повествования, старательно пытался заглянуть мне в глаза. Но я не отрывал взгляда от пустынной дороги.

– В любом случае, – ответил я. – Чтобы узнать это, тебе придётся набраться терпения.

– А ты не мог бы прямо сейчас продолжить рассказывать, пока мы едем?

Я снова бросил взгляд в зеркало и увидел, что оба слушателя с заднего сидения придвинулись ещё ближе.

– Хорошая мысль. Давай попробуем…

Арса обуял ужас. Впервые в жизни он испугался настолько сильно, что страх, который он испытал, мог обратиться в панику в любое мгновение. Перед ним по-прежнему была поляна, только вовсе не та, на которой он обнаружил этот шар. Его взгляду открылся неведомый диковинный лес, полный совершенно незнакомых запахов, звуков и красок. Именно запахи повергли его в наибольший шок, когда он, не дожидаясь появления ступенек, выпрыгнул из шара. Запахи оглушили его, поразили настолько своей новизной и не узнаваемостью, что он даже зашатался на внезапно ослабевших ногах. Буйство чужих, не поддающихся определению запахов заставило Арса замереть на месте. В момент, когда ужас, завладевший им начал ослабевать, Арс наконец-то рассмотрел на краю поляны группу римских богов. Строением тела они мало чем отличались от людей и к тому же были ниже Арса ростом. Боги были абсолютно белые, бесполые и не имели лиц. Там, где должны быть лица, Арс рассмотрел только гладкие и блестящие овалы. По их напряжённым позам Арс понял, что они тоже не ожидали встретить его здесь.

Первое, что пришло Арсу на ум – это скрыться в шаре и подождать, пока боги вернут всё в прежнее состояние. Он обернулся и не обнаружил шара на месте. Шар, эта неподъёмная на его взгляд громадина, уплывал по воздуху за деревья подобно невесомому пёрышку, едва касаясь ветвей и макушек деревьев, покрытых листьями диковинной формы.

Зрелище улетающего шара сразило Арса окончательно. Наконец-то паника накрыла его с головой. Он попятился в глубину чужого мрачного леса, выхватив из ножен меч. Пальцы тряслись, с трудом удерживая рукоять меча, остриё которого выплясывало дикий танец перед глазами. Арс ни как не мог оторвать взгляда от танцующего кончика меча, но, как ни странно, ему стало легче. Почему-то именно мельтешение острия частично привело его в чувство. Однако, Арс по-прежнему не до конца осознавал происходящее, так сильно выбили его из колеи метаморфозы с поляной. Растерянность и злость, что он ни как не может совладать с собой и собственным мечом, подтолкнули его на необдуманный поступок. Впервые в жизни перед лицом опасности вместо того, чтобы сильнее сжать спасительное оружие, он отшвырнул его от себя. Но даже бросить меч, находясь в таком состоянии, Арс как следует не смог. Меч по высокой дуге полетел в сторону богов. Не преодолев и середины расстояния, он шлёпнулся в густую траву.

Блеск вращающегося в воздухе меча окончательно привёл Арса в себя. Осознав, что может так глупо потерять собственное оружие, он со всех ног ринулся к мечу. Один из богов, стоявший впереди группы, принял действия Арса за атаку и вскинул руку, в которой откуда ни возьмись, появилась короткая изящная палочка. Кончик палочки засветился, из него вылетела тонкая яркая молния, затем ещё одна. Арс невероятным образом увернулся от молний и ещё быстрее помчался к лежащему в траве оружию. Остальные боги также вкинули руки и открыли по Арсу хаотичный огонь. Видя, что до меча ему не добраться, Арс метнулся в сторону и устремился в лес. На его счастье ни одна молния не зацепила его.

Скрывшись от молний в глубине леса, Арс отдышался, а затем быстро, но осторожно пошёл по кругу вдоль края поляны, чтобы выйти на неё с другой стороны. Только сейчас он обратил внимание, что не только природа издавала незнакомые запахи, ведь даже воздух вокруг него стал пахнуть иначе. До того, как боги изменили окружавшую поляну природу, он даже не задумывался про запах вдыхаемого воздуха, настолько тот был естественным и привычным. Сейчас в воздухе присутствовало нечто, от чего дыхание было лёгким и вызывало едва заметное головокружение. В то же время, во всём теле ощущалась некая тяжесть, которую Арс приписывал усталости. Всё это вызвало у него недоумение, но мысли об оружии быстро вытеснили его. Меч нужно было вернуть, во что бы то ни стало, а в душе теплилась надежда, что римские боги не заберут его себе.

Лес, по которому опасливо пробирался молодой галл, был чем-то похож на дождевые леса Амазонии, но так как Арс никогда не был в тропиках, то увиденные им растения казались ему странными и чудными. По пути Арс отмечал для себя запахи новой растительности, запоминая их мгновенно. Эти запахи говорили ему, что растения безопасны и не являются ядовитыми. Продвигаясь между деревьев, он высматривал подходящее для себя деревцо, и, увидев такое, быстро срезал его кинжалом. Уже на ходу он обрезал у деревца верхушку так, чтобы оставшаяся часть была на три головы выше него, затем тщательно заострил её с толстого конца и обрубил все имеющиеся ветви. Вложил кинжал в ножны и взвесил в руке получившееся копьё. Результат его удовлетворил, ведь таким копьём с расстояния тридцати шагов можно было убить лося.

Приблизившись к нужному месту, он присел на корточки и медленно, гуськом, стал продвигаться к краю поляны, не забывая осматривать всё вокруг на случай, если в траве скрывается какое либо животное, но ни обоняние, ни зрение, не обнаружили ничего подозрительного и опасного. Мало того, вокруг него не было даже насекомых.

Наконец, из-за ствола толстого дерева он смог осмотреть поляну. Римских богов на ней не было. Арс поднял самодельное копьё над плечом, готовый метнуть его в любой момент и вышел из леса. Меч на поляне отсутствовал. На траве, в том месте, куда упал меч, был виден его чёткий отпечаток, и отпечатки следов бога, который подходил к мечу, чтобы забрать оружие, но Арс на всякий случай осмотрел всё вокруг, в надежде, что меч мог спружинить и отскочить в сторону. Закончив осмотр, Арс с сожалением констатировал, что остался без любимого оружия, владение которым давало ему максимальную защиту. Мало того, во время осмотра он пришёл к выводу, что боги улетели, ведь не было даже следов, по которым он собирался проследить, куда они ушли. В том месте, где боги стояли, трава была примята и истоптана, но откуда боги пришли и куда ушли, определить оказалось невозможным. Однако, даже сохранившиеся следы могли рассказать многое Арсу о тех, кто их оставил.

Арс, опустившись на колени, припал носом к траве. Он осторожно втянул в себя воздух, надеясь учуять запах животного, а не растительного происхождения. Попытка унюхать божественный запах оказалось тщетной. Запах травы был ему уже знаком, а вот запаха богов, к собственному разочарованию, он не обнаружил. Возможно, боги не пахнут.

Мир, окружавший его, изобиловал красками, запахами, звуками и формами, настолько отличными от тех, что он до сих пор знал, что за всё время пребывания здесь, Арс так и не смог обнаружить ни каких аналогий с тем миром, в котором он жил. Тем не менее, не смотря на это, Арс продолжал веровать, что находится на той самой поляне, на которой он обнаружил шар, оказавшийся капищем римских богов. Боги римлян сыграли с ним злую шутку. Они изменили природу на поляне и забрали его вещи.

10

Огг шёл по длинному коридору, ведущему из кабинета в зал для совещаний. Он любил этот коридор. Его стены были сделаны из прозрачного пластика, за которым на небольшом расстоянии находилась объёмная панорама его родного города, создавая впечатление, что идущий находится в прозрачной трубе, висящей над городскими кварталами. Город менялся в зависимости от времени суток. Когда в городе наступала ночь, коридор освещался только городскими огнями и звёздами. Иногда Огг останавливался по одну или другую сторону коридора и, опёршись на перила, созерцал панораму. В такие минуты он представлял себя богом, парящим над городской суетой. Верхушки самых высоких зданий находились на уровне его глаз и, когда он задумывался, и уходил в свои мысли, ему мерещилось движение в окнах. Но сегодня он не видел всей этой красоты, так как был полностью погружён в обдумывание возникшей проблемы. Проблема состояла в том, что на планету-заповедник, которой он руководил, каким-то чудом проник землянин. Совет, обсуждавший решение проблемы, по определённым этическим причинам, решить её не смог. И вот сегодня повторное заседание. С варваром необходимо было что-то делать, пока он не нанёс животному миру заповедника непоправимый урон.

Заповедник, которым руководил Огг, находился на искусственном спутнике, летавшем по устойчивой орбите вокруг его родной планеты. Спутник был полым и аппаратура, позволявшая следить за состоянием заповедника, находилась внутри его, так же как гостевой комплекс для экскурсантов и жилой комплекс для смотрителей заповедника. Эта же аппаратура создавала необходимую гравитацию и силовое поле, защищавшее искусственную атмосферу спутника от космической радиации и прочего влияния извне. Космические корабли опускались и поднимались на спутник через специальные силовые шлюзы над обоими полюсами спутника. По сути, спутник являл собой огромный космический корабль, собранный прямо на орбите, правда, без способности совершать гиперпрыжки в пространстве. Поверхность спутника была поделена по меридианам на шесть секций с различными климатическими особенностями, но сходной атмосферой и покрыта синтезированной почвой, максимально приближенной к натуральной почве тех планет, с которых были завезены растения и животные. В каждой секции создавалась гравитация, присущая родной планете проживавших в секторе животных. Эти секции так же были отгорожены друг от друга силовым полем, но уже несколько иного свойства. Силовое поле на границах секторов не позволяло животным проникать на территорию соседней секции и реагировало не на тепло или движение, а на уровень интеллекта, пропуская сквозь себя только разумные или мёртвые объекты. Со своим уровнем интеллекта Огг проходил сквозь силовое поле, не замечая его присутствия. Только приборы и изменившаяся гравитация говорили ему о наличии поля. Правда, на территорию заповедника выходить смотрителям приходилось очень редко, в основном в качестве гида с очередной экскурсией. Даже в этом случае, перемещаться по поверхности пешком не было необходимости, так как экскурсионные группы парили над грунтом на недосягаемой для животных высоте на специальных защищённых антигравитационных площадках, ведь многие экспонаты были не только большими, но и хищными.

На полюсах спутника находились стартовые площадки. Гравитация на площадках была максимально комфортной для Огга и других сотрудников заповедника. На эти площадки опускались и с них же улетали небольшие грузовые, экспедиционные и экскурсионные корабли. Площадки были расположены на плоских вершинах скал-башен, каждая из которых была около ста метров высотой и покрыты растительностью с родной планеты Огга. Они представляли собой большие поляны, окружённые лесом. Отсюда прибывшие посетители могли опуститься внутрь спутника, или отправиться на экскурсию. Именно на одну из этих площадок прибыл незапланированный пассажир с третьей планеты, вращавшейся вокруг звезды с присвоенным номером Г2В-ЖК, на которой совсем недавно была обнаружена разумная жизнь.

Но не только присутствие на заповеднике случайного разумного инопланетянина омрачало настроение Огга. В большей степени его удручал тот факт, что его сын остался на чужой планете вместо этого молодого варвара. Сколько его не убеждали сотрудники и Совет, что сыну ничего не грозит, что он прекрасно подготовлен и адаптирован к чужеродной среде, в которой вынужден был остаться, Огг волновался и переживал, лишая себя сна и покоя. Как можно быть спокойным, когда твой единственный сын волею судьбы остался жить среди существ, которые практически никогда не расстаются с оружием. Какие бы доводы не приводили его друзья, все они разбивались в прах о мысль, что его сын геолог, а не солдат. Огг надеялся, что сыну хватит ума и трезвого расчёта не оставаться на месте, а идти в горы и встретиться там с зоологической экспедицией. Тем более, что вшитый под кожу навигатор поможет ему найти экспедицию без особого труда.

Но пока на повестке дня стоял пришелец, в отношении которого Совет в своё время решил ограничиться наблюдением. Старейшины, будучи уверенными, что пришелец не сможет спуститься со скалы непосредственно в заповедник, решили, что нужно дать ему возможность истощить и ослабить себя, а затем схватить его и усыпить в криокапсуле до окончательного решения его судьбы. Огг предложил обездвижить инопланетянина капсулой со снотворным, выстрелив ею из пневматического оружия, но Совет помнил, с какой ловкостью увернулся пришелец от электрических разрядов. Распылить усыпляющий газ над стартовой площадкой, Совет так же не захотел, ведь наблюдение за этим представителем иной цивилизации в таких необычных условиях, могло дать ряд ценных сведений.

Сотрудники заповедника наблюдали за пришельцем четверо суток. Сутки их родной планеты по продолжительности совсем незначительно отличались от тех, которые были присущи планете молодого варвара. За это время юноша развил на стартовой площадке бурную деятельность. В первый день он обошёл её по кругу и убедился, что находится на высокой скале, спуск с которой без подручных средств невозможен. После этого молодой пришелец нарезал множество тонких лиан, из которых сплёл длинную верёвку, смастерил себе примитивный лук со стрелами и заготовил два десятка коротких, в локоть длинной, кольев. Заточив колья с одного конца, он два часа тренировался, метая их в большую кочку. Колья пришелец повесил на сплетённый из тонких лиан пояс. Всё это время он оставался без еды, ежедневно выпивая небольшое количество сока лиан. Чтобы собрать сок, юноша крутил кульки из больших кожистых листьев одного из кустарников, которые прикреплял щепками к стволу толстой лианы, предварительно сделав на нём множество мелких v-образных надрезов. На пятые сутки, после очередного короткого сна, он притащил к краю площадки большой моток самодельной верёвки, привязал один её конец к ближайшему дереву и сбросил моток вниз. Затем ухватился за верёвку и начал спуск.

Сотрудник, который в это время дежурил у мониторов, воспринял ситуацию чрезвычайной и созвал всех. Огг, оценив действия пришельца, решил оставить всё как есть. Возможно, кто-то счёл бы такое решение далёким от понятий сострадание и гуманность, но посылать своих сотрудников на спасение этого существа, Огг расценил, как не позволительное. Рисковать здоровьем и, возможно, даже жизнью своих людей, спасая одно опасное создание, спускавшееся по верёвке, от зубов и когтей другого, ещё более грозного порождения природы, которое обитало в данном секторе, Огг посчитал неправильным и никто не смог бы переубедить его в обратном.

Хтор заметил спускавшегося по верёвке юношу в самом начале его спуска и, приседая на шести мягких лапах начал продвигаться к тому месту, где добыча должна была опуститься на землю. В соседнем секторе спускающегося паренька заметило ещё одно не менее опасное животное, скрытое кроной дерева, росшего совсем рядом со скалой, но на него наблюдавшие за пришельцем сотрудники не обратили внимания, так как знали, что через силовой барьер этому хищнику не пробраться.

На единственной планете, вращавшейся вокруг звезды К74-БК, хторы были вершиной пищевой цепи. Шестилапые кошки, отдельные самцы которых достигали в холке полутора метров высоты, более шести метров длины, а весом доходившие до семисот килограмм, были идеальными убийцами, так как в дополнение к мощи, свирепости и ловкости обладали великолепной мимикрией. Поверхность их безволосой кожи не содержала ни одного пигмента. Зато изобиловала нанокристалами, способными менять характеристики отражённого света, настраивая цвет кожи животного соответственно краскам окружающего мира. Крадущийся к добыче хтор был практически невидим, настолько он сливался с местностью. В дополнение к этому он был способен изменять собственный запах, делая его максимально приближённым к запаху своей жертвы, вводя её в заблуждение вплоть до момента молниеносной атаки.

Те из сотрудников заповедника, кто наблюдал за воинственным и смелым мальчишкой понимали, что шансов выжить в секции, где властвовал кровожадный хтор, у него нет. К тому же, они прекрасно осознавали, что со спуском на территорию заповедника, парень однозначно подписывал себе смертный приговор, так как в каждой секции имелись опасные и жестокие хищники, столкнувшись с которыми он навлекал на себя смертельную опасность. В то же время, смерть юноши решала все проблемы, возникшие с его появлением на спутнике.

Спускавшийся практически на границе двух секторов варвар, словно специально выбрал секции, в которых жило только по одному хищнику. И это был единственный плюс в таком выборе места для спуска, ведь оба эти хищника превосходили в степени своей опасности всех остальных вместе взятых хищных обитателей заповедника.

За четыре дня наблюдения за гостем, сотрудники заповедника уже успели свыкнуться с присутствием представителя иной цивилизации. Мало того, они прониклись к нему симпатией и сочувствием. Когда высота, разделявшая юношу от затаившегося внизу хтора сократилась до критической, все свободные от дежурства биологи и экскурсоводы, не сговариваясь, вышли из помещения. Они всего лишь хотели оградить себя от созерцания кровавой сцены. Сотрудники столпились в широком коридоре возле дверей координационной комнаты и молчали. У мониторов остались только Огг и дежурный техник. Через минуту за дверями координационной комнаты послышался возглас удивления. Ожидавшие в коридоре сотрудники начали недоумённо переглядываться, а затем, сорвавшись с места, гурьбой бросились обратно к монитору.

К их удивлению, пришелец был цел и невредим. К тому же, он оказался не в том секторе, где жизнями обитателей распоряжался хтор, а рядом, в соседнем. В том самом секторе, который никто не рассматривал в качестве места для приземления юноши. Хищник, обитавший в этой части заповедника, не обладал мимикрией и длинными когтями. У него не было цепких лап и грозных клыков. Он обладал большим мощным клювом, жил в верхушках деревьев и передвигался по всему сектору, перебираясь с ветки на ветку. Он был полупрозрачным, что затрудняло возможность обнаружить его среди листьев, в пестроте теней и света и спускался на землю только за добычей. Но даже спуском такое перемещение назвать было сложно, так как он просто сваливался жертве на голову. Звали его кор-кор.

Кор-кор был сухопутным головоногим моллюском о двенадцати щупальцах и внешне сильно напоминал морского осьминога с Земли, о чём обязательно упоминали смотрители, проводя экскурсию по этому сектору. Но сейчас он ни чем не напоминал того славного охотника, каким был всего минуту назад, так как лежал мёртвой бесформенной кучей за спиной юноши, а из центра этой кучи торчала остриём вверх длинная заточенная палка, заменявшее пришельцу копьё. Та самая палка, которая во время спуска висела притороченная лианой поперёк его спины.

Юноша стоял в нескольких шагах от силового барьера и не сводил взгляд с хтора. То, что он видит фактически незримого хтора, не вызывало никаких сомнений. Кроме всего прочего, было очевидно, что он уверен в своей безопасности, словно знает, что сквозь барьер хищнику да него не добраться. Хтор в свою очередь, был сбит с толку тем, что добыча так неожиданно ускользнула от него. Он кружил на одном месте, не издавал ни малейшего звука и бросал яростные взгляды на недосягаемую жертву. Все животные заповедника уже давно знали о присутствии силового поля. Рано или поздно они сталкивались с ним и больше не предпринимали попыток пробраться сквозь него. Так уж случилось, что хтор был первым, кто испытал на себе воздействие барьера. Хтор знал, что не может добраться до добычи, но и уйти несолоно хлебавши, он пока не мог.

Сотрудники, не ставшие свидетелями разыгравшейся трагедии в секторе с кор-кором, засыпали Огга вопросами. Пока Огг пытался восстановить происшедшее на словах, молодой варвар снял с пояса несколько метательных кольев. Он сделал один шаг силовому барьеру, тем самым ещё больше сокращая расстояние между собой и хищником, что выписывал круги в нескольких шагах от него. Скорость, с какой он поочерёдно метнул колья в тело хтора, была просто неимоверной. Четыре гладких, остро заточенных колышка успело войти в бок хтора почти целиком, прежде чем обезумевший от боли зверь бросился на силовой барьер. Хтор встал на задние лапы во всю длину своего гигантского тела, пытаясь остальными четырьмя конечностями прорвать препятствие, отделявшее его от обидчика, но в результате этой опрометчивой атаки, ещё два снаряда воткнулись в его тело с левой стороны между верхними и средними лапами. Они воткнулись в то место, где как посчитал ставший из добычи охотником юноша, могло находиться у зверя сердце. Он не ошибся. Хтора был обладателем двух сердец и оба сердца оказались пронзёнными насквозь. Впервые за время пребывания в заповеднике хтор издал звук. Это не был рёв или рык. Звук был коротким, похожим на крик человека. Крик этот был полон боли и страха. Хтор осел на задних лапах, медленно заваливаясь набок. Он был мёртв.

Когда все зрители, находившиеся в координационной комнате, оправились от происшедшего, Огг лично сел за пульт. В течение получаса вновь и вновь он прокручивал запись нападения хрупким мальчишкой на двух страшных монстров и чем дольше он смотрел на его отточенные движения, тем больше в нём росла уверенность, что действия паренька были тщательно спланированы. Не было ни каких сомнений, что во время обхода он определил для себя, наличие силовых барьеров. Иначе и быть не могло, ведь со стартовой площадки прекрасно видны границы секторов, обозначенные различными типами растительности и ландшафта. Эти границы ровными линиями уходили за горизонт. Но как он мог обнаружить хтора и кор-кора? …

Я высунулся из кабины и нажал кнопку, расположенную на столбе, что стоял перед въездом на стрельбище. Ворота, преграждавшие нам путь, начали подниматься и я, включив передачу, медленно въехал на территорию стрельбища. Сегодня, когда электромобилей, передвигавшихся по дорогам, становилось всё меньше и меньше, наличие удобных парковок для них было редкостью, так как все стремились летать, а не колесить дедовским способом. Для летающих авто, посадочные площадки сооружались отдельно и въезд наземного транспорта был на них запрещён. На стрельбище, надо отдать должное его руководству, парковка старого типа имелась. Завернув на парковку, я остановил машину и заглушил двигатель. Пока я оплачивал по терминалу пользование тиром, моя семья успела вытащить всё необходимое из микроавтобуса, затем пройдя под навес, расположилась для стрельбы. Сегодня мы были здесь одни. Я подтащил пластиковое кресло поближе к рубежу, на котором улеглась жена. Усевшись, я достал из чехла бинокль, приблизил его к глазам и отрегулировал резкость. Дети убежали в пистолетный тир, подальше, с глаз долой, но я не волновался за них, так как в плане дисциплины при проведении стрельб они были вымуштрованы на пять баллов. К тому же, Арсений у нас с рождения был парнем серьёзным и вдумчивым.

Когда мишень уехала на километровую отметку, жена, лежавшая на рубеже ведения огня со своей винтовкой, перевернулась на спину и спросила:

– Я на радостях от такого подарка забыла узнать, как обстоят твои дела на работе. Проблему решили?

– Нет, не решили. Мало того, мы провели ещё один консилиум и большинством голосов постановили отказаться от нагрева объёкта до предельных температур.

– И что теперь? Секретность с объекта сняли?

– Нет. Но снизили её уровень.

– Так рассказывай, не томи! – у жены загорелись глаза в ожидании раскрытой тайны, но я, с некоторым для себя удовольствием вынужден был её огорчить.

– Всё, что тебе можно знать с этим уровнем секретности, я уже давно рассказал, нарушая высшую степень тайны, – в ответ на мои слова жена звонко рассмеялась, затем повернулась на живот и зарядила винтовку.

– Дома поговорим, – весело заявила она, не отрываясь от окуляра прицела…

Позже, когда Огг получил возможность поговорить с Арсом, он, наконец, узнал, что справиться с двумя хищниками за одну минуту пареньку помогло не чудо, а умение понимать природу на животном уровне не доступном ни Оггу, ни его соплеменникам. Миллионы лет эволюции стёрли такую способность из генома Огга за ненадобностью, да и среди жителей планеты Земля, отстающих в развитии от цивилизации Огга на десятки тысяч лет, животная составляющая становилась со временем всё меньше и меньше. Арс представлял собой едва ли не единственный экземпляр развитого интеллекта и великолепно работающих звериных инстинктов. От его внимания при выборе места спуска не ускользнули ни разделительные линии секторов, ни животные, которые были доступны его взгляду. Арс сразу догадался, что какая-то сила не даёт животным переходить из сектора в сектор. В то же время, у его не было ни капли сомнения, что боги могут пересекать эти линии без проблем. А так как физически он мало чем от них отличался, Арс тут же уверовал в то, что он сможет беспрепятственно путешествовать по миру римских богов.

В трёх из шести секторов он обнаружил присутствие хищников сразу. По каким-то, понятным только им причинам, не смотря на то, что они находились очень близко друг к другу, звери выбрали для своего логова территорию у основания башни-скалы, на которой находился Арс. В секторе, расположенном за территорией, где проживал кор-кор, Арс смог увидеть стаю животных, смутно напоминавших волков, только значительно превосходящих их в размере. Арс насчитал одиннадцать особей, но предположив, что они обладают схожим поведением в стае, он пришёл к мнению, что их может быть и больше. Какая-то часть их могла отдыхать под деревьями, а кто-то находиться в разведке, выискивая еду. Зная, что одному, спустившись на их территорию, с ними ему не справиться, молодой галл отбросил мысль начать освоение мира богов с этого сектора.

Три сектора, где он никого не увидел, Арс отмел именно из-за неизвестности. Оставались ещё два сектора. В секторе, где проживал кор-кор, самого «хозяина» сектора он не обнаружил, но по одиноко растущему у самой скалы дереву и белевшим под ним костям, он понял, что его враг скрывается в кроне этого дерева. Как выглядел живущий на дереве зверь, Арс определить не мог, зато прекрасно видел крону, в которой он жил. Прикинув на глазок толщину веток, юный галл решил, что зверь должен быть не крупным и не тяжёлым. Если бы Арс знал, что благодаря строению тела кор-кор распределял свой вес на несколько веток одновременно, он не был бы таким опрометчивым, бросаясь сломя голову в его сектор.

Хтора он вычислил не только по логову, устроенному у подножья скалы. Этот огромный зверь, даже будучи почти полностью невидимым, не мог передвигаться по траве, не приминая её, потому сверху перемещения хтора были видны словно на ладони. На счастье Арса, помимо признаков, рассказавших ему о существе, с которым ему суждено было встретиться внизу, мальчишке выпала возможность увидеть властителя сектора собственными глазами. Произошло это в тот момент, когда Арс впервые подошёл к краю скалы. Хтор, невидимый и неслышимый, отдыхал на жёлтом песке в сотне метров от логова. Услышав, что кто-то вверху на скале, не скрываясь, приближается к краю, хтор, движимый любопытством, скользнул в траву в направлении своего логова.

В природе не существует ничего идеального, так как достижение стадии идеала в процессе развития, является концом эволюции. В любом самом совершенном проявлении природы при ближайшем и тщательном рассмотрении всегда можно найти хоть один крошечный изъян. У такого, казалось бы, идеального хищника, каким являлся хтор, так же имелся недостаток, который выдавал его внимательному наблюдателю с головой. Ахиллесова пята, присущая этому грозному зверю проявлялась в движении, ведь смена окраса животного не проходила мгновенно и при быстром перемещении или рывке не совпадала с окружающей обстановкой. Арс успел разглядеть хтора, который направлялся к скале, во всей красе и именно в этот момент у него созрел план.

Но пока ничего этого Огг не знал. Пока он раз за разом просматривал запись происшедшего в замедленном и приближённом режиме и удивлялся способностям юноши всё больше и больше. Как этот варвар почувствовал, что хтор изготовился к прыжку, ведь именно в этот момент он оттолкнулся от скалы в сторону сектора, где затаившись среди ветвей, за ним внимательно наблюдал кор-кор? То, что юноша руководствовался запахами, исходящими от хтора, Оггу даже не пришло в голову. Хтор, крадущийся по мягкой траве менял запах без перерыва, ведь его организм силился подобрать собственную пахучесть максимально приближённо к запаху его неожиданной жертвы. К счастью для его добычи и к несчастью для самого хтора, природа не заложила запахов живых существ с далёкой-далёкой планеты в его генетически выверенную эволюцией «аромотеку». Перед атакой хтор выдал такой мощный выброс запахов, что молодой варвар не мог ошибиться в выборе нужного для него момента. Благодаря самому хтору, действия юноши были рассчитаны безупречно, с математической точностью и выполнены просто безукоризненно.

Огг снова и снова отматывал изображение назад, а затем, не отрывая восторженного взгляда от экрана, наблюдал, как гибкий и стремительный юноша пролетает сквозь силовой барьер, на лету снимая со спины копьё. Через мгновение он приземляется у корней дерева и, сделав кувырок через голову, оказывается непосредственно под сидящим в засаде кор-кором. Вот он вскидывает голову и камера, установленная среди ветвей, показывает, как сосредоточенное выражение его лица на мгновение меняется на удивлённое. Это он увидел того, кого решил убить первым. Всего лишь мимолётное удивление, затем острый изучающий взгляд на уже начавшего своё падение монстра, и новый кувырок вперёд. Мгновенный разворот и вот смелый юноша уже стоит в оборонительной стойке, а в руках острые пятидесятисантиметровые колья. Но колья метать ни к чему, так как главное оружие в этой битве – копьё. Оно осталось торчать в месте падения кор-кора. Кор-кор, руководимый инстинктом убийства, спрыгнул с ветки. С растопыренными во все стороны толстыми двухметровыми щупальцами он в этот момент больше похожий на гигантское диковинное зонтичное соцветие, чем на животное, падает на копьё, пронзая собственное тело собственным весом. Коснувшись земли, кор-кор выбрасывает щупальца вверх в попытке вырвать копьё из своей утробы, но тщетно, так как жизненные силы уже покинули его. Молодой варвар даже взглядом не задержался на бьющемся в конвульсиях чудище, ведь он был сконцентрирован на новой цели.

Убив хтора, пришелец первым делом разрезал ему брюхо и начал разбирать внутренности, тщательно принюхиваясь к каждому органу. Отложив на траву печень, он открыл хтору пасть и вырезал язык. Затем собрал большую кучу хвороста и некоторое время возился, добывая огонь, высекая искры камнями, которые он заготовил ещё во время своего нахождения на вершине скалы. Разложив вокруг костра большие плоские валуны, молодой варвар подождал, пока они наберут жар от огня. Затем он нарезал тонкими ломтями язык и печень хтора и разместил кусочки на раскалённых камнях. Впервые за пять дней он наелся от пуза. После обильной трапезы, юноша достал из тел своих жертв копьё и колья, надел на себя свою амуницию и направился вглубь сектора на разведку. Так в заповеднике, руководимом Оггом, появился хищник, страшнее которого Огг не знал.

Охотился пришелец двумя способами – на ночь расставлял силки, а днём выслеживал добычу и убивал с помощью лука, или копья. Остатки добычи и внутренности он относил к барьеру, за которым жила стая волкоподобных животных и бросал потроха в разных местах для привлечения хищников. На седьмой день пребывания в заповеднике, юноша смог убить двух из них и одного ранить. Способ убийства, испытанный на хторе сработал и в данном случае. Шесть особей волкоподобных тварей, осведомлённые о барьере, нисколько не опасались юношу и привлечённые запахом крови смело подошли к силовому полю, в надежде, что смогут поживиться. Взамен трапезы трое из них получили в бок смертоносный снаряд, пущенный сильной и меткой рукой. Два зверя остались лежать у барьера, а третий, не смотря на то, что был пробит насквозь в области живота, сумел уползти. Варвар, видя, как раненный зверь уползает к кустам, цепляясь острием торчащего из бока колышка за корни травы, хотел пройти сквозь барьер и из милосердия добить животное, но потом подавил свой порыв и уселся на корточки, наблюдая за затянувшейся агонией. Он надеялся, что стоны смертельно раненного умирающего зверя привлекут остальных членов стаи и у него появится шанс убить кого-нибудь из них. Но ожидания оказались тщетными. Животное стонало всё тише и тише, а через два часа, наконец, издохло в одиночестве.

Огг, видя, что варвара интересует не только эта стая, но и обитатели секции расположенной за секцией хтора, забил тревогу. В его так тщательно досматриваемый заповедник, который он любил и которым гордился, медленно входил хаос. Пришелец, свалившийся на территорию заповедника с небес словно кара, уже нанёс его обитателям ощутимый урон и, похоже, не собирался останавливаться. Повторное заседание Совета обязано было решить эту проблему.

11

Все двадцать шесть членов Совета просматривали видео, где пришелец спускается в заповедник и атакует двух хищников. Огг, сидя в глубоком и удобном кресле перед мониторами, посчитал весьма увлекательным наблюдать, как меняются выражения их лиц по мере просмотра. Огг не являлся членом Совета, а его присутствие на Совете обычно сводилось к роли простого консультанта. Когда видео закончилось, а никто из членов Совета не издал и звука, Огг, глядя на растерянные физиономии советников, позволил себе кашлянуть, с целью привлечь к себе их внимание. Он знал, что нарушает этикет, но считал, что обсуждение должно начаться с его выступления. На всех мониторах лица советников повернулись к нему. Председатель Совета вытер лоб носовым платком и обратился к Оггу:

– Без обсуждения скажу, что у нас есть только два варианта решения этой проблемы. Они были ещё с самого начала, но мы опрометчиво понадеялись, что интеллект и физические способности данной особи намного ниже, чем оказалось на самом деле. Мы решили, что у нас есть время и поплатились за бездеятельность. Сколько экземпляров животных мы уже потеряли?

– На данный момент одиннадцать, из которых семь хищников, один грызун и три травоядных. Он помимо уничтожения потенциально опасных для его существования животных ещё охотится с целью пропитания, – Огг нажал кнопку и на мониторе каждого советника появились изображения убитых животных.

– Он ест так много мяса? – Председатель совета ткнул пальцем в расположенный перед ним экран, благодаря чему на экранах остальных участников совещания осталась только одна картинка, на которой был изображён убитый грызун. Грызун напоминал кенгуру. Правда, в отличие от кенгуру, этот зверь обладал большими мощными передними лапами, которые использовал для рытья глубоких, разветвлённых нор.

– Нет, ежедневный объём пищи, который съедает пришелец не больше того объёма, что потребляем мы.

– Тогда зачем убивать животных таких больших размеров? Этот олхой, – Председатель снова ткнул в изображение «кенгуру» пальцем, – по весу составит месячную норму мяса среднестатистического жителя нашей планеты. Такое расточительство не говорит о высоком интеллекте.

– Мясо олхоя ядовито. На олхоев охотятся только хторы, так как их желудок вырабатывает ферменты, способные нейтрализовать все известные нам природные виды ядов. Когда пришелец понял, что мясо ядовито, он бросил тушу олхоя и продолжил охоту на других животных.

– Вы хотите сказать, что пришелец до сих пор жив только потому, что без лабораторных исследований способен отличить токсичное мясо от нетоксичного? – в голосе Председателя сквозило недоверие.

– Именно так. Вы не поверите, но он определяет качество пищи на нюх. Причём, это относится не только к мясу животных, но и к растениям. Пришелец может принюхиваться долго, а может быстро. Когда сомневается, растирает кусочки исследуемого вещества в ладонях и нюхает, нюхает, нюхает. Может отложить свои изыскания на какое-то время и заняться другими делами, а потом вернуться и снова начать нюхать, – Огг, сохраняя каменное выражение лица, с удовольствием наблюдал, как поражённые советники начали переглядываться между собой.

Выдержав паузу, снова заговорил Председатель Совета:

– И так, мы опять стоим перед дилеммой. Мы должны решить, что делать с пришельцем и вариантов у нас, как вы все помните, только два. Первый вариант – умертвить инопланетянина. Это самый простой и быстрый способ избавиться от проблемы. Всего лишь небольшое газовое облако быстро распадающегося ядовитого вещества, которое распылит над пришельцем управляемый дрон и вопрос будет решён без вреда для других обитателей заповедника. Второй вариант очень затратный и гораздо сложнее. Я говорю о высылке пришельца на его родную планету. Если у кого-нибудь возникла мысль оставить пришельца жить среди нас, напомню, что вопрос адаптации чужака для последующей жизни на нашей планете не рассматривается. Не смотря на высокий интеллект и внешнее телесное сходство, инопланетянин, несомненно, останется изгоем в нашем обществе, без возможности заключить союз с противоположным полом и иметь потомство. Такая жизнь будет являться для пришельца пожизненным заключением, независимо от того, какую степень свободы мы ему предоставим. Лично я предпочёл бы смерть.

«Лично я тоже предпочёл бы смерть» – Огг вспомнил о сыне. Его сын вполне мог бы приспособиться к жизни среди существ, обитавших на планете варвара и даже занять видное положение, но до самой смерти эта планета оставалась бы ему тюрьмой. Председатель Совета прав и если Совет спросит его мнение, он будет настаивать на высылке инопланетянина на родную планету не по причине, что появится возможность вернуть сына, ведь сын вряд ли окажется в месте посадки космического корабля, а только из сострадания к юноше, волею судеб попавшего в такую передрягу. Огг понимал, что за внешней уверенностью и решительностью в действиях, молодой человек определённо переживает ностальгию, по той среде обитания, в которой он родился и жил, а так же страх за собственное будущее. Он не раз обсуждал происходящее со своими сотрудниками и знал, что все смотрители заповедника испытывают некую гордость за этого инопланетного юношу, по сути подростка, способного проявлять такое самообладание в условиях, когда не знаешь, где ты находишься, и как сюда попал.

– Однако, прежде чем Совет вынесет своё решение, я вынужден напомнить, что на нашей планете уже более трёхсот лет не происходило ни одного спланированного убийства живого существа и более пятисот лет – убийства разумного существа. Главный приоритет для нашей цивилизации – ценность жизни. Причём ценность любой жизни, – Председатель Совета умышленно произнёс эти слова повышенным тоном и Огг позволил себе радостно улыбнуться, поняв, что Первый Гражданин, каким являлся каждый избираемый Председатель Всепланетного Совета, будет на его стороне.

– В тоже время закон даёт нам право уничтожить любого агрессора вторгшегося в пределы проживания нашей цивилизации, – советник Хорхой всегда выступал в оппозиции к Председателю. – Этот инопланетянин в аккурат попадает под такое определение. Надеюсь, никто не станет отрицать, что инопланетянин совершил незаконное вторжение на нашу территорию и проявил агрессию, уничтожая нашу собственность. Убеждён, что столкнувшись с любым из нас, он непременно нападёт либо от страха, либо в силу природной злости. Закон, благодаря которому наша цивилизация не знает убийств, не применим к этому пришельцу. Я считаю, что распространение юридических и этических норм на существо с другой планеты и совершенно иного цивилизационного уровня не допустимы, так как в данном случае должны работать военные законы, – довольный собой советник пождал губы и слегка приподнял подбородок в знак некоего превосходства.

– Вы слышали мнение советника Хорхоя. Кто ещё хочет высказаться? – в ответ на вопрос Председателя остальные члены Совета подняли на уровень груди согнутую в локте руку, показывая тыльную сторону раскрытой ладони в знак того, что им нечего сказать: – Совет желает услышать мнение директора заповедника на этот счёт? – Председатель Совета умышленно задал этот вопрос, так как ему прекрасно было известно мнение Огга и остальных сотрудников заповедника. Все они были готовы спасать любое существо, попавшее на их территорию, даже если оно агрессивно и уж тем более, если разумно. Сам он, просматривая видео, не увидел агрессии в действиях инопланетянина. Инопланетянин всего лишь боролся за собственное выживание. Но мнение советника Хорхоя имеет место быть и уже озвучено. К удовольствию Председателя, Совет пожелал услышать мнение Огга, подняв вверх сжатые в кулаки ладони.

– Я считаю ошибочным суждение советника Хорхоя, что со стороны инопланетянина произведено вторжение на нашу территорию, – Огг увидел, как морщины на переносице советника Хорхоя стали глубже, выражая крайнюю степень его недовольства. – На самом деле, это мы вторглись в его дом, создав все условия для того, чтобы он попал в заповедник. Его присутствие здесь – всего лишь череда случайностей и наших просчётов. Нам ещё предстоит усовершенствовать систему определения «свой-чужой» на наших исследовательских кораблях, но пока самым неотложным делом является судьба инопланетного юноши. Да простит меня советник Хорхой, что я сконцентрировал свою речь на опровержении его мнения, но дело в том, что мой сын находится сейчас примерно в таком же положении, как и этот пришелец. Если судьба поставит его в условия, которые будут грозить ему смертью, я уверен, что он предпримет всё, чтобы сохранить свою жизнь. Надеюсь, он сможет сделать это столь же успешно, как присутствующий в заповеднике инопланетянин. Именно сохранением собственной жизни сегодня занимается, тот, кого советник Хорхой назвал агрессором. Он защищает себя теми средствами, которыми наделила его собственная смекалка. Всё, что я прошу у Совета – это сохранить ему жизнь и вернуть на родину. Также я прошу Совет разрешить мне наладить с ним контакт не только для того, чтобы успокоить его, но и с целью обследовать. Обследование в условиях лаборатории заповедника, позволит более качественно изучать жизнь его соплеменников на их родной планете. Как бы экспедиционные учёные не старались, им никогда не получить таких результатов в полевых условиях, каких я добьюсь в своем стационаре.

Пока шёл совет, Арс убил ещё одно взрослое волкоподобное существо и восемь щенков. Это произошло после того, как все взрослые особи стаи ушли, чтобы поживиться убитой вожаком добычей, оставив возле логова только щенков, которые резвились на лужке недалеко от барьера и взрослую дежурную самку. Самка, дожидаясь возвращения стаи, чтобы уйти и поесть самой, лежала спиной к барьеру и щенкам.

Сделав шаг на территорию волкоподобных, Арс внезапно почувствовал, что стал легче. Мир римских богов не переставал его удивлять и удивлённый Арс сделал шаг назад. Его вес мгновенно стал прежним. Поняв, что ему не померещилось, Арс снова прошёл сквозь барьер, сделал несколько бесшумных шагов, а затем, прикинув силу, необходимую для броска, метнул в самку своё копьё. Копьё пробило ей шею насквозь, сломав позвоночник и разорвав гортань. Самка умерла мгновенно, ничего не почувствовав. Щенки, сообразив, что происходит что-то неладное, кубарем помчались к логову и скрылись в его глубине.

Лаз в нору оказался достаточно широк. Недолго думая Арс забрался в логово и пополз на четвереньках вглубь, где сбившись в кучу и затаив дыхание лежали щенки. Затея забраться в обитель волкоподобных зверей, была чрезвычайно опасна, ведь внутрь норы почти не проникали запахи извне. Их перекрывал густой, застоявшийся сильный запах логова. Звуки так же были приглушены толщей земли, к тому же Арс знал, что шагов приближающейся стаи здесь, под землёй, он ни за что не услышит. В то же время, юноша был уверен, что у него есть достаточно времени, чтобы исполнить задуманное, ведь если вожак позвал всю стаю, значит, добыча велика и на пожирание её уйдёт какое-то время.

Он нащупал в темноте затаившихся малышей и, по очереди зажимая каждому пасть, заколол кинжалом всех щенков, кроме одного. Арс выбрался с живым щенком из логова и попытался пронести его сквозь барьер в сектор, где обитал сам, но у него ничего не вышло. Щенок словно упирался в нечто упругое и визжал от боли. Тогда Арс хладнокровно переломал ему все четыре лапы, положил заходящегося в визге малыша у самого барьера, а сам ушёл на другую сторону и приготовился к приходу стаи. Он был уверен, что стая давно услышала щенячий визг. Это означало, что она уже направляется к логову. Арс очень надеялся, что мать щенка подойдёт к своему детёнышу на достаточное для броска расстояние.

Стая действительно явилась в полном составе, но ни одно животное к щенку не подошло. Волкоподобные уселись на границе леса и просто наблюдали за ним. Мать щенка, которую Арс опознал по тяжёлым набухшим соскам, сидела вместе со всеми и казалась совершенно безучастной к судьбе детёныша. От барьера до щенка, который почувствовав присутствие стаи, перестал орать и только тихонько поскуливал, было всего два шага. Для того, чтобы всё-таки спровоцировать стаю на атаку, а затем, отступив под защиту барьера, постараться убить ещё одного взрослого члена стаи, Арс прошёл сквозь барьер и наступил щенку на сломанную лапку. Щенок заголосил с новой силой. С того расстояния, что разделяло Арса и волкоподобных, Арс смог разглядеть, как шерсть на загривках зверей вздыбилась, но стая всё же не тронулась с места. Тогда Арс убил щенка кинжалом, перешёл сквозь барьер на свою половину и направился по своим делам.

Инцидент со стаей дал понять Арсу, что её уничтожение будет не лёгким делом, но он твёрдо решил покончить с ней раз и навсегда. Не смотря на то, что силовые барьеры защищали его от нападения стаи, он, тем не менее, стремился расширить ареол своего обитания. Уничтожив хтора и кор-кора, Арс вовсе не чувствовал себя спокойным. Не зная ничего о животных, живущих в глубине этих секторов, он был уверен в существовании других хищников, может не столь опасных, но всё равно представлявших для него угрозу. Арс точно знал – как только запах убитых им зверей выветрится и ослабнет, хищники, обитающие по соседству в том же секторе, непременно начнут осваивать опустевшую территорию.

Именно для того, чтобы иметь простор для манёвра, Арс объявил войну волкоподобным. Сам он поселился на дереве кор-кора. Нарезав из шкуры хтора, которая со смертью зверя обрела землистый цвет, полоски кожи, он настрогал заостренных кольев разной длины и прикрутил их к веткам дерева, из-за чего дерево внутри кроны стало похоже на вывернутого наизнанку гигантского ежа. Пол, стены и потолок своего жилища Арс сделал из достаточно толстых сухих брёвен, некоторые из которых, были в два раза толще его руки. Лаз внутрь этой деревянной коробки закрывался люком с шипами наружу, как и запасной выход в потолке. Само жилище было низким, позволяя только лежать, сидеть или стоять на четвереньках и внутри Арс проводил лишь короткое время, отведённое для сна.

После уничтожения волкоподобных, у Арса, в случае появления незнакомого хищника, возникла бы возможность, ретироваться либо в сектор хтора, либо в сектор волкоподобных и уже оттуда, под защитой барьера, планировать свои дальнейшие действия. Такое решение ему подсказал тот факт, что в логове головоногого моллюска уже практически не ощущалось специфического запаха присущего этому животному, который так явственно чувствовался в первый день. Значит, именно в это место придёт хищный разведчик и Арс очень надеялся, что это будет не очередной кор-кор.

Арс по-прежнему чувствовал себя не в своей тарелке, ведь ему было совсем не понятно как, а главное, зачем его перенесли в мир римских богов. Где-то на уровне подсознания он всё время ждал появления кого либо из них, ведь ситуация в которую он попал, требовала разрешения. Арс не допускал мысли, что оказался здесь случайно, по недоразумению. У римских богов, несомненно, есть на него планы, вот только как скоро они о нём вспомнят? Эти же мысли вселяли в него уверенность, что умереть в мире римских богов ему пока не суждено, но проверять свои постулаты, поступая опрометчиво, он не собирался. Всё, что от него требовалось – терпение и осторожность…

После ужина дети убежали к себе в комнату, а мы с женой включили телевизор, забрались с ногами на диван и открыли по баночке чешского пива. Не успели мы пригубить пиво, как прибежал Женька и, запрыгнув на диван между нами, обхватил меня за шею и жарко зашептал на ухо.

– Там на озере кричат утки, а в саду кричит сова.

– А вы разве боитесь уток? – заговорчески прошептал я в ответ.

– Нет, не боимся.

– В чём тогда дело? – я ни как не мог понять причину его беспокойства.

– Малявку на улицу не выпускай, а то она на озеро охотиться убежит, – по тону, с каким Женька прошептал эту фразу, было слышно, что он удивлен моей недогадливости.

– Хорошо, – я чмокнул сына в щёку и он тут же недовольно вытер её ладошкой: – можете быть спокойны, я всё сделаю как надо, – не успел я договорить, как Женьки и след простыл.

– Слышала? – спросил я у жены.

– Не услышать было сложно, – она хихикнула. – Спорим, что сейчас Арся придёт.

– С языка сняла. Я только хотел сказать об этом, – на лестнице послышались шаги и я прижал палец к губам: – только ничего не говори.

В дверях появился Арсений. Как всегда предельно серьёзный и озабоченный.

– Па, Геньчик тебе сказал на счёт уток? – он всегда контролировал, насколько правильно Женька доносит до нас нужную на его взгляд информацию.

– Сказал.

– А про Малявку?

– Тоже сказал.

– Тогда ладно, – Арся развернулся и вышел, закрыв за собой дверь.

Мы весело переглянулись и, чокнувшись банками с пивом, приступили к дегустации напитка. Сорт пива был для нас новинкой и его, как обычно, привезла из Чехии наша общая подруга Галя, работавшая в Праге экскурсоводом. Приезжая в гости, она непременно захватывала для нас упаковку-другую этого пенного напитка, причём всегда старалась удивить новым сортом. Пиво оказалось вкусное. К нашему удовольствию, не смотря на то, что лет десять, как были отменены границы между странами, а человечеством руководило единое правительство, названия регионов всё же сохранились, как и традиции, присущие этим регионам. В данном случае – прекрасные традиции чешского пивоварения.

На панели видеофона замигала лампочка. Я взял пульт и переключил вызов на большой экран. На экране появилась улыбающаяся физиономия директора Научно-исследовательского Института Сопротивления Материалов, который являлся не только моим непосредственным начальником, но и давним другом.

– Здравствуй, Танюшка, – его улыбка стала ещё шире. – Ты как всегда обворожительна и я безумно рад тебя видеть.

– Спасибо, Саша, я тоже тебе рада. Как всегда ждём в гости, – жена прямо засветилась от комплимента.

Нас с Сашей связывала многолетняя дружба, которая не прерывалась даже в бытность его работы во Франции, где он провёл в общей сложности больше десяти лет.

– Ты по делу или как? – прервал я их обмен любезностями.

– По делу, конечно. «Или как» я бы лично приехал. У меня для тебя как в анекдоте, две новости: одна хорошая, вторая плохая. С какой начинать?

– Начни-ка, дружище, с той, с которой удобней начать, – во мне зарождалась стойкая уверенность, что я знаю, о чём будут обе новости, которыми мой директор решил поделиться во внеурочное время.

– Только что позвонил «генеральный». Говорит, что комиссия по инопланетным контактам не сняла гриф секретности с обоих объектов, но расширила список лиц, которым разрешён доступ к секрету. Доступ к секрету новым лицам утверждён согласно тому списку, который готовили мы с тобой вместе, – он перевёл взгляд на мою жену и внимательно на неё посмотрел.

Я знал, что он увидел. Он увидел недоумённо вскинутые брови на её лице, так как за всё время я ни разу не обмолвился о втором объекте.

– Дальше? – я уже точно знал, какой будет вторая новость и надеялся, что Саша в попытке корректно сформулировать её, даст мне подсказку, как поступить в назревающей ситуации мне. Ещё вчера я просил Сашу заменить меня в этом деле, но он не поддался на мои уговоры, переложив всю проблему на мои плечи.

– Мог бы и не спрашивать,– он сочувственно улыбнулся, – но уж коли того требует протокол, озвучу. Тебе предстоит максимально корректно ввести в курс данного дела всех новых лиц из расширенного списка доступа и сделать это в кратчайшие сроки. По завершении предоставить отчёт. Всё. Не буду больше вас отвлекать. С тобой, друг, прощаюсь до завтра, а с тобой, Танюшка, до субботы.

Жена даже не успела попрощаться, как шеф отключился. Я по-прежнему смотрел на тёмный экран, боясь взглянуть на супругу, которая, в свою очередь, смотрела на меня и молчала, ожидая разъяснений.

«Ввести в курс дела всех новых лиц» – подумал я. Легче сказать, чем выполнить. И вовсе не потому, что их очень много, этих новых лиц. Их наоборот, чрезвычайно мало. Вернее сказать, «новое лицо» всего одно. Оно в этот момент сидит рядом со мной и старается прожечь меня взглядом. И самое смешное, что гриф секретности для неё сняли с моей подачи…

Раздевшись догола и сложив свои доспехи с оружием у самой кромки воды, Арс вошёл в озеро по грудь. Он застыл на короткое время, наслаждаясь прохладной кристально чистой водой. Это озеро, как и всё в мире римских богов, удивляло его. Не смотря на то, что озеро имело песчаные берега, у него было не песчаное, а совершенно чистое от песка, слегка шероховатое каменистое дно. Сколько Арс не плескал воду на песок, тот вместе с водой в озеро не стекал. Однажды Арс схватил пригоршню песка и бросил его в воду. Песок не утону, а как бы растёкся по поверхности воды и начал довольно быстро дрейфовать к ближайшему участку береговой линии. К тому же в озере не водились живые организмы и отсутствовали водоросли, а само оно было небольшое, около десяти метров в поперечнике и идеально круглое. Поначалу Арс решил, что воды озера ядовиты, но на поверку вода оказалась чистой и очень вкусной. Он ежедневно приходил сюда купаться и заодно обновлял запас воды, наполняя ею изготовленный из обработанного желудка кор-кора большой бурдюк.

Арс сделал глубокий вдох и задержал дыхание. Погрузившись в воду с головой, он уселся на чистое каменное дно, стараясь продержаться под водой как можно дольше. Когда удерживать дыхание стало невмоготу, Арс оттолкнулся от дна ногами и вынырнул на поверхность. Шумно отфыркиваясь и стряхивая воду с лица ладонями, он повернулся в сторону своих вещей и не спеша побрел к берегу. Там утёр лицо туникой и начал неторопливо облачаться в доспехи. Всё это время он знал, что за спиной, на противоположном берегу озера стоит римский бог. Арс заметил его появление, когда ещё сидел под водой, настолько она была прозрачной, но решил не подавать виду, предпочитая, чтобы белое бесполое существо начало действовать первым. Римский бог материализовался на берегу прямо из воздуха, но Арс уже настолько привык к неожиданностям разного рода, что такой способ появления не вызвал у него ни каких эмоций. К тому же, у римского бога в руках был его меч, а не трубка, испускающая молнии. Это означало, что бог пришёл заключать мировое соглашение.

Огг, в свою очередь, ни сколько не сомневался, что пришелец заметил его появление на берегу озерца, созданного специально для водопоя хтора, в момент, когда ещё опускался на дно. В то же время, видя, что его так демонстративно игнорируют, Огг немного растерялся и не знал, как ему поступить. Он очень надеялся, что юноша не уйдёт, оставив его без внимания. К тому же, Огг не собирался предпринимать активных действий, чтобы не провоцировать мальчишку на атаку. Нужно было стоять и ждать, давая возможность пришельцу самому выбирать линию поведения. В руках Огг держал меч, так опрометчиво брошенный юношей в своё время. Тогда, в момент их первой встречи, Огг и его сотрудники, посчитали бросок меча в их сторону атакой и чуть не прикончили юношу из электрических пистолетов. Будь инопланетянин менее расторопным, этой повторной встречи уже никогда бы не было. Не смотря на то, что непривычный, более сильный уровень гравитации не позволил ему далеко забросить меч, юноша, тем не менее, оказался невероятно ловок и проворен. Теперь-то Огг знал, что тот бросок был ни чем иным, как жестом испуга. В тот момент они и сами порядком струхнули от неожиданности, едва не наделав беды.

Стоя на берегу озера Огг ждал, как в данной ситуации поступит пришелец. Главный хранитель заповедника решил, что как только юноша повернётся в его сторону, он протянет к нему на ладонях меч в знак своей дружбы. Не смотря на наличие электронного переводчика, встроенного в шлём Огга и в котором уже были запрограммированы большинство языков и наречий с планеты пришельца, Огг молчал.

Арса забавляла такая ситуация, но бесконечно затягивать её было нельзя. Он решительно повернулся на сто восемьдесят градусов и впился взглядом в римского бога. Бог был действительно ниже его ростом. Арс отметил для себя, что это не показалось ему в панике в ту первую и такую неприятную встречу. Бог вытянул вперёд руки с мечом, как бы предлагая его забрать, но между ними было озеро, потому Арс решил остаться на месте. Тогда бог сделал шаг, другой, достиг кромки воды и ступил в воду, но не погрузился в неё, а просто поплыл по воздуху, не касаясь ступнями глади воды.

После появления бога из ничего, после чудес со сменой природы, да и всего мира в целом, после продолжительных размышлений о том, насколько далеко распространяется божественное могущество, хождение по воде Арса так же не удивило. Каждый раз, когда Арс занимался монотонной работой, будь то заготовка и заточка кольев, или изготовление ремней из кожи хтора, он часто думал о том, на что способны эти безликие создания и так случилось, что первое, о чем он подумал, было именно хождение по воде.

Огг, медленно перемещаясь над водой, стремился произвести на варвара впечатление своим умением. Не увидев на лице юноши эмоций, Огг даже слегка расстроился. Он опустился на песок в нескольких шагах от юноши и подошёл к Арсу на расстояние, которое беспрепятственно позволяло ему забрать с ладоней меч, что тот не преминул сделать. Вложив оружие в богато отделанные серебром ножны, с которыми расставаться Арс не помышлял ни секунды, он кивнул римскому богу головой в знак благодарности.

– Меня зовут Огг и я рад знакомству с тобой, – Огг увидел, что юноша вздрогнул от неожиданности. Вздрогнул не потому, что услышал его голос, а потому, что понял произнесённые им слова. Тогда Огг медленно согнул руки в локтях, показывая ему раскрытые ладони и как бы успокаивая юношу.

– Меня зовут Огг,– снова повторил он. – Я пришёл с миром.

Теперь Арс окончательно убедился, что перед ним римский бог, так как именно на языке римлян заговорило с ним это странное бесполое существо. Арс понял смысл сказанного богом, ведь за время пребывания в плену у римлян, успел немного подучить их язык. Для свободного общения этих знаний было недостаточно, потому, понадеявшись, что римский бог, обладавший такими невероятными способностями и талантами, сможет легко понять язык аулерков, решил ответить богу на родном языке.

– Спасибо, что вернул мне моё оружие, – сказал Арс, посчитав, что разговор стоит начать именно со слов благодарности: – Ты воистину великий бог, если способен говорить, не имея рта.

Бог, услышав эти слова, рассмеялся:

– То, что ты видишь, это не моя кожа и лицо. Это одежда или верней сказать броня, которая скрывает моё тело и лицо, – и, видя сомнение на лице юноши, Огг тут же предложил тому провести эксперимент. Он протянул Арсу руку и произнёс: – попробуй разрезать.

Заинтригованный таким предложением Арс не заставил себя долго упрашивать. Он тут же выхватил кинжал и коротким, но быстрым движением полоснул бога по предплечью. Рука римского бога осталась по-прежнему девственно белой, без единой царапины.

– Воистину римские боги великие создания, – Арс вложил кинжал в ножны и, взяв бога за запястье, аккуратно провёл пальцами по тому месту, где должен был быть разрез. Поверхность руки на ощупь была тёплой и бархатистой, точь-в-точь как материал, обтягивающий ложе в шаре, который он обнаружил на поляне в лесу, и который так некстати улетел, покинув его на скале, торчащей посредине этого чудного мира.

– Ты до сих пор не сообщил мне кто ты и как твоё имя, – напомнил юноше Огг.

– Меня зовут Оилилл, я из галльского племени андекавов-аулерков, а моя деревня расположена на берегу реки Лигер близ Анже и я направлялся из плена домой, но по какой-то причине ты и твои товарищи задержали меня, изменив мир вокруг поляны, на которой я обнаружил ваше капище. Что я сделал такого, что вынудило вас пытать меня и удерживать у себя вопреки моему желанию? Зачем я нужен вам?

– Я хочу пригласить тебя к себе в гости, пожить немного, отдохнуть, а заодно услышать ответы на все твои вопросы. А потом, мы постараемся вернуть тебя туда, откуда забрали. Согласен?

– Надеюсь, когда я буду у тебя в гостях, богиня тьмы не обрушится на меня снова, чтобы в этот раз раздавить окончательно?

– Это не богиня тьмы пыталась тебя раздавить. Это была перегрузка. Если бы ты был без доспехов, когда лежал в шаре, то благодаря двум безболезненным уколам под лопатку, перенёс бы перегрузку значительно легче. Про перегрузку я тебе так же постараюсь всё объяснить, если ты согласишься на моё предложение.

– А если я не соглашусь? Как ты поступишь со мной в этом случае?

– Мы усыпим тебя и отправим на шаре обратно домой. Но тогда, ты уже никогда не увидишь остальных чудес нашего мира.

Услышав согласие юноши, Огг взял его за руку и повёл по берегу на другую сторону озера, где невидимая для глаз пришельца стояла транспортная площадка, доставившая его сюда. Если бы Огг снял свой шлем и посмотрел на неё невооружённым глазом, он тоже не смог бы её обнаружить. Площадка, рассчитанная на двух пассажиров, висела в воздухе, едва не касаясь днищем прибрежного песка.

– Здесь ступенька, – Огг предупредил Арса, когда они подошли к транспортной площадке. Арс послушно поднял ногу и взошёл на невидимую платформу. – А теперь, если ты протянешь вперёд руки, то сможешь нащупать поручень, за который тебе придётся держаться и, не дожидаясь пока Арс обнаружит невидимое, взял его правую руку и положил её на поручень.

– Мы полетим? – спросил Арс.

– Да. Сначала мы подымемся на ту скалу, с которой ты сюда спустился, а потом опустимся под землю, где расположено наше жилище.

– Вы боги подземного мира? Разве ваши чертоги не на небесах?

– Что ты знаешь о мироустройстве, Оилилл? Ты знаешь, что ваша планета круглая, как шар, на котором ты прилетел, только несоизмеримо больше в размерах?

– Планета? – озадаченно произнёс Арс.

– Земля. Мир, в котором ты живёшь не плоский, каким он кажется, а круглый. Земля ваша на столько огромна, что в каком бы месте ты на ней не находился, тебе будет казаться, что она плоская.

– Я понял, о чем ты говоришь, – огорошил Арс Огга. – Мне рассказывал об этом друид Тонтиорис. Я не знаю, откуда у него это, но он носил в голове множество древних знаний, которые люди стали уже забывать. Он говорил, что люди подобны муравью, живущему на большом холме и не способному видеть дальше ближайшей травинки. Муравей думает, что живет на равнине, но если бы он мог взлететь подобно птице, муравей увидел бы, что живёт на холме, округлом, как большой перевёрнутый котёл. Ещё Тонтиорис говорил, что триста лет назад жил в Греции учёный по имени Эратосфен, который смог высчитать размеры нашей Земли и расстояние от её центра до поверхности.

– Ваш друид прав. Так ты хочешь увидеть наши, как ты выразился, чертоги?

– Прямо сейчас? Или нам придётся туда лететь?

– Смотри вверх,– произнёс Огг и затем командным тоном на незнакомом языке добавил: – Уэро миро ка ламнуке.

Поначалу Арс, глядя в бледное голубое сияющее ровным светом небо, ничего не заметил. Вдруг, сияние начало блекнуть, как будто посредине дня, скрытое за дымкой тонких облаков, стало внезапно меркнуть солнце. Через непродолжительное время дымка рассеялась окончательно. Всё вокруг погрузилось в ночь. Эта была не такая ночь, что были до сих пор. Те ночи, которые Арс прожил в мире римских богов, отличались от светлого времени суток только тем, что ровный, лившийся сверху по всей площади неба свет, терял свою интенсивность, от чего над заповедником воцарялась ночь. Эти ночи, создаваемые искусственно, были без единой звезды в небе. Вроде ночь, а всё вокруг по-прежнему освещено в той степени, в какой на Земле освещает природу яркая, незамутнённая облаками, полная луна.

Ночь, наступившая по велению Ога, тоже не была тёмной. Она получилась всего только чуть темней, чем обычно, но в то же время, несомненно, настоящей, полной совершенно незнакомых созвездий над головой и гигантской в полнеба луной. На этой огромной, невероятно огромной луне, которая в видимой величине в сотни раз превышала знакомый для Арса спутник Земли, были видны материки и океаны, а на материках можно было различить мириады крошечных огоньков. Представшее перед ним зрелище Арс почему-то сравнил с апрельским разливом реки Лигер, где в заводи возле его деревни образовывались мелкие островки, на которых в тёплой апрельской ночи резвилось множество проснувшихся от зимней спячки светлячков.

От явившейся его взору картины, полной величественной красоты, у Арса перехватило дыхание и на глазах выступили слёзы. Вцепившись в невидимый поручень руками, он стоял, запрокинув голову и, казалось, не дышал. Огг, находясь рядом с ним, прекрасно понимал, что происходит в душе у этого достойного всяческого восхищения юноши, потому хранил молчание, стараясь не мешать. Он наблюдал за Арсом и испытывал к нему чуть ли не отеческую любовь.

Наконец Арс расслабился и пошевелился. Он повернул к Оггу лицо и даже при таком недостаточном освещении Огг увидел его глаза, полные вселенской грусти и тоски от пришедшего внезапно осознания своей ничтожности. Огг почувствовал почти непреодолимое жгучее желание обнять этого мужественного воина, который на деле оказался безусым ранимым подростком с огромной и чувственной душой, но, приложив усилие, он сдержал свой порыв.

– Это мой дом, – тихо произнёс Огг, стараясь не спугнуть состояние, возникшее в душе у его собеседника: – Моя планета. Название её будет неудобным для твоего произношения, но, смысл его точно такой же, какой вы вкладываете в название вашего мира. Если перевести этот смысл на твой язык, то она будет называться Земля, хотя дословный перевод несколько иной. «Место, откуда начинаются миры» – так звучит дословный перевод названия нашей планеты. Те огни, что ты видишь благодаря тому, что звезда, освещающая нашу планетарную систему, скрыта самой планетой, являются огнями наших городов. Я не могу дать тебе увидеть их воочию, так как Совет запретил делать это, но у нас есть способы познакомить тебя с ними. А теперь, если ты, Оилилл, готов посетить моё подземное жилище, что находится под нашими ногами, говори и мы отправимся.

– Я готов! – В глазах Арса снова вспыхнул огонёк любопытства. Такая перемена в настроении спутника обрадовала Огга. То, что инопланетянин, попавший к ним в гости был столь юным, сыграло немаловажную роль в восприятии им нового, да ещё к тому же такого огромного массива информации. Если бы он был взрослым мужчиной, закостенелым в своих убеждениях и мировоззрениях, решения в отношении него пришлось бы принимать другие и скорей всего, крайне неприятные для собственной совести Огга.

– Уэро миро веркарон, – скомандовал Огг и природа вокруг медленно вернулась в уже знакомое Арсу состояние дня.

12

Всё свободное время Арс проводил в коридоре с панорамой, который вёл в кабинет Огга. Огг включил в панораме режим движения, благодаря чему казалось, что стоящий в коридоре с прозрачными стенками человек, медленно проплывает над планетой, а под ним меняются природные пейзажи и города. Зрелище было завораживающим даже для тех, кому эта планета была родной, а что тогда говорить про пришельца с планеты, отстающей в техническом развитии как минимум на десять тысяч лет. Огг умышленно не говорил Арсу, что это искусственное изображение, чтобы не перегружать юношу излишними данными, тем более, что по качеству и правдоподобию изображение ни чем не отличалось от настоящего. Он обещал показать пришельцу свои города и выполнил обещание. Арс же в свою очередь, зная, что находится в подземном посёлке, полёт над поверхностью планеты воспринимал как ещё одно волшебство и не требовал ни каких объяснений.

Все обитатели подземного посёлка в присутствии Арса были облачены в защитные костюмы. Таковым было требование Огга, который решил перестраховаться до окончания полного обследования инопланетного юноши. Конечно, было бы более правильным облачить в такой костюм самого Арса, но два фактора: один физического, а другой психического свойства, не позволяли этого сделать. Во-первых, в заповеднике просто не было костюма необходимого размера, а во-вторых, Огг не был готов травмировать психику юноши физическими отличиями в телах землян и его собственной расы. Они были довольно существенными и чтобы уменьшить стресс, который, несомненно, испытает Арс, сотрудники заповедника подводили его к тому, что он увидит постепенно и предельно аккуратно. Конечно, его специалисты могли бы использовать технологию, которую применяют космические исследователи, когда с помощью специального гипнотического прибора все представители других миров видят своё подобие, а не реальный облик обладателя такого прибора, но чем дольше они имитировали бы образ землян, тем сложней становилось бы возможность явить гостю свою истинную наружность.

Огг хотел быть предельно честным с этим отважным юношей, но даже он не представлял, что Арс мгновенно свыкся с мыслью об их непохожести. Фантазия молодого варвара рисовала ему облик не милых существ, которые будучи приятными внешне, так же могли быть совершенно не подобны на людей, а гротескных чудовищ и эти чудовища не вызывали у него ни отторжения, ни отвращения. Если бы Огг знал, каких монстров способна породить человеческая фантазия в религии и мифологии и при этом ввести их в норму, он бы ни секунды не беспокоился о психике своего подопечного.

На третий день пребывания Арса в гостях у «подземных» жителей, Огг известил всех об окончании карантина. За эти три дня Арсу и членам коллектива заповедника было сделано множество прививок и анализов. Наконец, после всех проведённых обследований, лаборатория выдала свой вердикт – прямой контакт между обследуемыми особями не несёт угрозы ни одной из сторон. На четвёртый день, проведя ночь без сна, взвесив все «за» и «против», Огг наконец-то решился открыть гостю то, как выглядят обитатели его планеты. Утром он собрал всех в конференц-зале.

– Скажи, Оилилл, в каком образе ты можешь представить нашу расу, зная, что мы отличаемся друг от друга? – Они вдвоём стояли на подиуме, в то время, как остальные сотрудники сидели в зале и с интересом наблюдали за происходящим: – Какой из представляемых образов способен вызвать у тебя негативную реакцию к нам, будь-то отвращение, брезгливость или страх? Я уверен, что ты уже думал над этим.

– Мне кажется, что я готов ко всему. Друид Тонтиорис рассказывал, что и среди людей есть народы, совершенно непохожие на нас. Он говорил, что где-то далеко на юго-востоке от нас обитает племя пёсьеголовых и что когда-то давно наши племена торговали с ними. Так же старики рассказывали, что в морях и реках можно встретить людей с рыбьими хвостами и головами похожими на головы чудных рыб и даже болотных черепах. В горах я сам видел семью из шести волосатых человек, у которых дети рождаются заросшими шерстью словно медвежата. У них практически нет лба и плоский нос. Всё это любопытно, интересно, но не противно и уж тем более не вызывает страха.

– Я рад слышать такие слова. Ты исключительный человек. На твоей планете все, кому наши исследователи пробовали показаться в естественном обличии, в большинстве своём в ужасе убегали и только некоторые пытались напасть на нас. И никто ещё не пробовал начать с нами общение. Всё же, я убедительно прошу тебя уберечься от опрометчивых поступков, – с этими словами Огг провёл пальцем по своему телу от горла вниз.

Защитная ткань на его груди раскрылась, обнажая бледную кожу, которая на взгляд Арса отличалась от человеческой только этой болезненной бледностью и ещё излишней сухостью. Затем Огг взялся за голову двумя руками и она словно раскололась надвое. Было видно, что шлём освободил шею и нижнюю часть подбородка, но Огг не спешил открывать своё лицо.

– Сейчас я сниму шлем и положу его рядом с собой на пол. Мой голос будет отличаться от того, что ты слышишь в данный момент, а речь моя станет тебе непонятна. Но переводчик в шлеме всё так же будет переводить мои слова на знакомый тебе язык, по этому, тебе необходимо слушать голос, который будет идти из шлёма. Ты готов, Оилилл? —

– Я готов. – После секундной паузы негромко произнёс Арс. Его голос был спокоен, но в глазах светилось огоньки любопытства.

Огг снял шлём и посмотрел на Арса. Юноша, по-прежнему не выражая ни каких эмоций кроме любопытства, рассматривал его и молчал. Дав своему гостю хорошенько себя разглядеть, Ог быстро нагнулся и, положив шлем у ног, выпрямился, гордо расправив спину:

– Что скажешь, Оилилл?

– У тебя довольно красивые глаза, – произнёс после непродолжительной паузы Арс, – хоть ты и похож лицом на ящериц, которых я ловил в детстве, когда они выползали на камни, чтобы погреться на солнышке. Вот только почему у тебя нет хвоста, как у них? – Арс звонко засмеялся. Все присутствующие облегчённо рассмеялись вслед за ним.

– Тебя удивит, если я скажу, что когда-то люди тоже были хвостатыми, но со временем он видоизменился, став совсем маленьким? Вы называете его копчиком. То же самое произошло и с нашими хвостами.

– Люди раньше были похожи на ящериц?

– Нет, но хвост на определённом этапе развития у них был. Я не в состоянии растолковать тебе быстро, что такое эволюция, так как твой мозг не готов воспринять такое знание без подготовки. Для этого понадобится много времени, которого у нас нет, по этому, Оилилл, просто поверь мне на слово…

Весь вечер и всё утро жена молчала. Она не обиделась, так как прекрасно понимала, что если я не рассказал ей ничего о втором объекте, значит, так было надо. Она только ждала, что я всё же дам ей какие-нибудь разъяснения. Всё таки нужно было мне хоть двумя словами обмолвиться о том, что инопланетяне оставили нам два объекта, вот только при исследовании второго не было ни каких проблем. Так сказать, беспроблемный объект исследования. К тому же вторым объектом не занималась моя лаборатория и поначалу я, погружённый в решение загадок по изучению порученного мне предмета, даже не вспоминал о существовании ещё одной, подброшенной инопланетянами головоломки. Только когда все доступные анализы и обследования были сделаны, меня вызвал к себе Саша Яку и поставил перед фактом, что объект номер два, обследуемый в Институте Генетики, как и объект номер один, который изучал я, стал моей проблемой. Вернее будет сказать, что второй объект в значимости своей, стал для меня многократно важней, чем все секретные и несекретные материалы и предметы, которые доводилось исследовать мне и моим лаборантам. После того, как исследования порученного моей лаборатории объекта были закрыты, второй объект занял все мои помыслы и думы. Чем больше я контактировал с ним, изучая, или присутствую на тестированиях и прочих исследовательских заморочках, которым его подвергали, я всё чаще и чаще приходил к мысли, что проблема разрастается, захватывая в свой круг всю мою семью, пока не убедил себя в этом полностью.

Несомненно, я был обязан заняться подготовкой жены к правильному восприятию того, с чем ей предстоит столкнуться. Это было настолько странным, невообразимым и удивительным, что я из-за страха наделать глупостей всё оттягивал разговор с ней, пока Саша, будучи моим директором, решительно не повернул меня к этой проблеме лицом, принудив заниматься ею безотлагательно. Сколько бы я не спорил с ним, не настаивал, пытаясь снять с себя часть ответственности, я всё же, как и мой директор, как и консилиум специалистов, обсуждавший данную проблему, был согласен с тем, что лучше меня никто её решить не сможет.

Был ещё один вариант, в котором я мог бы выступить твердолобым бараном и напрочь отказаться от того развития событий, который я сам первым и озвучил. Я мог бы предоставить правительству решать все вопросы со вторым объектом, но этот вариант я даже не пытался рассматривать. Идея подключить к проблеме мою жену шла от меня. Вот только как это сделать лучшим образом, я не знал. Оставалось ввязаться в бой, а там, как говорится, кривая вывезет.

– Милая, – обратился я к жене, перед тем, как уехать на работу,– потерпи до утра завтрашнего дня. Завтра выходной день и у нас будет много свободного времени. К тому же это банный день и приедет Саша, который как ты понимаешь, так же приложил усилие, чтобы тебе разрешили доверить планетарную тайну. В общем, потерпи до субботы, а потом я тебе всё обстоятельно расскажу.

– Ты хочешь сказать, что посвятишь меня во все свои секреты? – жена повеселела на глазах.

– Нет, милая, не во все. Только в те, в которые мне разрешили. Ради того, чтобы посвятить тебя в эти секреты, я настоял включить тебя в список доверенных лиц по обоим объектам, которые достались нам после визита инопланетного корабля.

– Ты говоришь про тот дополнительный список лиц, о котором вчера шёл разговор с Сашкой?

– Для кого Сашка, а для кого Александр Николаевич, – рассмеялся я. – Нет никакого списка. Не может имя одного человека называться списком. – Я с удовольствием наблюдал, как расширяются её глаза и прекрасно понимал то изумление, которое она испытывала, поняв, что в одном секрете планетарного масштаба стала лицом исключительным.

– Ты это обо мне сейчас говоришь? Точно обо мне?

– Да, милая.

Она бросилась ко мне, обняла изо всех сил и объятия были довольно чувствительными, так как этой маленькой и с виду хрупкой спортсменке силёнок было не занимать. Довольный, что ещё один шаг в решении задачи получилось сделать довольно просто, я обнял жену в ответ и уткнулся лицом в её волосы, наслаждаясь исходившим от них запахом.

– Потерпишь до завтра? – Снова спросил я.

– Столько, сколько скажешь, – прошептала она в ответ.

Я уехал на работу с лёгкой душой. В этот день мне работалось как никогда легко, ведь душа моя пела и ликовала, от того, что вовлечение жены в тайну проходит пока без сучка и задоринки. Вечером, к моему удивлению, дети после ужина не убежали наверх, в свою комнату, а пришли в гостиную и, втиснувшись между мной и женой, уселись на диван. Сидели мальчишки с видом деланного безразличия, бесцельно поглядывая на знакомую наизусть обстановку. Это означало, что у ребят возник вопрос, но они ждут, когда мы сами заведём разговор.

– Что-то случилось? – на мой вопрос они дружно замотали головами из стороны в сторону, показывая, что всё в порядке.

– Па, а ты можешь сейчас продолжить рассказывать сказку? – спросил Арсен.

– С чего это вдруг такое нетерпение? Обычно сказки я рассказываю на ночь. Вы что, спать собрались?

– Нет, – ответил Арсюшка. – Просто ты подошёл к тому моменту, когда Арса должны отправить домой. А это значит, что он скоро встретится с Геном. Вот мы и хотим, чтобы встреча произошла быстрее.

      Мы с женой, услышав настолько веский довод, расхохотались. Затем жена, вытерев проступившие от смеха слёзы тыльной стороной ладоней, взглянула на меня с улыбкой.

– Я присоединяюсь к просьбе детей. Сказка действительно получилась хорошей и мне интересно, куда заведёт героев твоя концовка, а заодно отвлечёт меня от мыслей о предстоящей утренней беседе.

– Ну, если моя семья настолько единодушна, пусть будет по-вашему, – произнёс я и дети сразу зашевелились, устраиваясь удобней, подобно цыплятам, забирающимся под крылышко мамы-квочки. Арся нырнул ко мне под бок, а Женька под бочок маме: – только сразу хочу предупредить, что нынешнее повествование будет коротким и о встрече с братом в нём не будет ни слова. Рассказывать, или всё-таки потерпите до сна?

– Рассказывай, – нетерпеливо заявила семья хором…

Ещё целую неделю Арс жил в подземном посёлке после того, как его жители открыли ему свою истинную внешность. Он свыкся с их видом на столько, что научился различать их по лицам и даже испытывал к ним симпатию, подобно той, что испытывал ко всем жителям своей деревни, в которой родился и вырос. За это время ему успели сделать ещё кучу прививок и даже две операции: одну по устранению врождённых патологий, а вторую – пластическую. Огг разъяснял ему назначение первой операции, но Арс ничего не понял, а необходимость её принял как должное, доверившись тем, кого он уже считал друзьями полностью и без остатка. Во время второй операции, которая скорее была похожа на косметическую процедуру, с его тела убрали все шрамы.

Огг, осмотрев его после операции, уверил Арса, что жить тот будет ни как не меньше ста двадцати лет, если не погибнет, на что Арс только скептически хмыкнул. В удалении шрамов Арс нужды не видел, однако, о потере их так же не горевал. К тому же, он прекрасно осознавал, что в родном мире ему не раз будет предоставлена возможность приобрести новые шрамы. Единственная процедура, сделать которую Арс попросил сам, была изготовлением татуировки, причём точной копии татуировки, которую носил на своём теле Огг. Новые друзья посмеялись над просьбой, но, тем не менее, выполнили её. Теперь посередине груди Арса красовалась небольшая круглая татуировка в виде непонятного, но очень красивого орнамента. Орнамент, по словам Огга, являлся символом всего живого.

Когда наступило время прощания, Огг спросил у Арса, не хочет ли тот остаться ещё ненадолго, но получив категоричный отказ, больше не настаивал. Когда все поднялись на стартовую площадку, Арс тепло попрощался с каждым членом заповедника и в сопровождении Огга вошел внутрь шара, который уже ждал их на поляне. Именно с этой поляны началось совсем недавно незабываемое приключение юноши на планете-заповеднике.

– Я настрою корабль на дату, с которой ты стартовал на Земле, – Огг приподнял на одной из панелей крышку и пробежал пальцами по тусклым серым квадратикам, нарисованными под ней. Каждый раз, когда один из пальцев касался квадратика, тот вспыхивал розовым светом: – Ты прибудешь на ту же поляну, примерно через несколько часов после своего отлёта. Я уверен, что даже вещи твои будут там тебя ждать. Твои доспехи, меч и кинжал лежат в этой секции и для того, чтобы забрать их, тебе нужно нажать на этот треугольник. Треугольники означают секции для хранения вещей, но все они сейчас пустые, кроме этой. Вместе с вещами тебя ждёт подарок от меня. Совет запретил нам передавать тебе с собой вещи из нашего мира, но я нашёл способ приготовить подарок и не нарушить приказ.

– На меня снова обрушится то, что ты называл перегрузкой? – Арс с интересом осматривал уже знакомое помещение.

– Перегрузки такой силы, как при старте с Земли не будет. В атмосфере заповедника и через силовое поле ты будешь лететь медленно, а когда загорится это табло, у тебя будет целая минута, чтобы лечь в кресло. Сила притяжения у спутника намного меньше, чем у вашей планеты, потому скорость корабля для отрыва от него так же будет значительно ниже. Приборы в кресле автоматически сделают тебе двойную инъекцию, которая позволить пережить перегрузку довольно спокойно. Препарат, введённый в твои мышцы, будет способствовать тому, чтобы с увеличением скорости мышцы напрягались сильней, не позволяя перегрузке вытеснять кровь из верхних частей тела в нижние части. Благодаря этому ты не потеряешь сознание. К тому же, ты будешь спать. В свой прошлый полёт тебе пришлось испытать невообразимую тяжесть только по той причине, что иглы не смогли пробить твои доспехи, а сознание ты потерял, потому что был расслаблен. Ускорение просто выдавило кровь из лицевой части головы в затылочную часть. Благодаря этому, создался эффект надвигающейся темноты, которую ты, перед потерей сознания, принял за богиню тьмы. Кислородного голодания в отдельных частях твоего мозга, вызванного оттоком крови и твоего собственного воображения, оказалось достаточно, чтобы ты воочию узрел божество. Но если бы ты напрягался изо всех сил, мог бы остаться в сознании. Вопросы у тебя есть?

– Я смогу снова найти этот шар и прилететь к вам в гости?

– Нет, – с грустью в глазах ответил Огг. – Мы расстаёмся навсегда. Как только ты отойдёшь от шара на несколько шагов, он тут же улетит.

– Жаль, – произнес печально Арс. – Ведь ваш народ мне очень понравился.

Когда за Оггом закрылись двери, Арс, как и в первый раз, пошёл вдоль стен, наблюдая за вспыхивающими то тут, то там разноцветными огоньками. На это раз он чувствовал себя в шаре так, словно вернулся в давно знакомое жилище. Он подошёл к открытой Оггом панели и наклонился над ней. Квадратики разного размера и впрямь были нарисованными на цельной плоскости. Арс осторожно провёл по ним пальцами, надеясь нащупать хоть какую-то рельефность, но не нащупал. Только квадратики откликнулись на прикосновение мягкими розовыми вспышками.

Не зная чем себя занять, Арс подошёл к ложу, которое Огг почему то назвал креслом, и улёгся в него. Через минуту, когда вверху загорелось чёрно-жёлтое табло, Арс почувствовал лёгкий сдвоенный укол в области лопаток и погрузился в сон…

—Вот и всё, что я могу рассказать вам, мои дорогие разочарованные слушатели. Уверен, что вы ожидали большего, но, увы.

– Это точно всё? – первой откликнулась жена.

– Несомненно, – ответил я ей. – Мне нечего больше вам сказать. Если хотите, придумайте продолжение истории сами. Рассказывать о том, что Арс вернулся в свою деревню, где прожил долго и счастливо, регулярно встречаясь со своим братом Геном, у меня нет ни какого желания. Жизнь, она вовсе не такая, а повествовать без конца день за днём историю жизни любимого персонажа, я думаю, вам будет слушать скучно и не интересно. По этому, я остановил своё повествование там, где остановил. Всем спасибо за внимание, – я улыбнулся своим слушателям как можно шире и развел руками.

Дети убежали к себе.

– Мне кажется, что Арс стал королём Галлии и освободил её от римлян, – донёсся с лестницы голос Арсена.

– Ага,– восторженно ответил ему Женька, вдохновлённый открывшейся для любимого героя перспективой.

Я включил новостной канал и, положив пульт рядом с собой на диван, обнял жену. Мы прижались друг к другу и переключили своё внимание на экран.

Утром после завтрака дети убежали заниматься своими делами, а мы прошли в гостиную, где жена с ногами забралась на диван в ожидании моего рассказа. Я медлил, бродил по гостиной туда-сюда и делал вид, что собираюсь с мыслями. На самом деле я ожидал приезда Саши. Наконец, во дворе залаял Байрон и тут же смолк, узнав гостя. Саша был единственным человеком, какового Байрон признавал своим и пропускал в дом без проблем. Саша вошёл в гостиную, поздоровался, чмокнул в щёку мою жену и уселся в кресло, с видом зрителя, словно ему предстояло узреть увлекательное представление.

– Ты один прибыл? – спросил я.

– Нет, мой попутчик играется с Байроном.

– Что?!– в один голос воскликнули мы, будучи шокированными таким заявлением и бросились к окну, которое выходило во двор.

Возле машины, на которой прилетел Саша, сидел на корточках молодой человек, одетый в элегантный серый костюм и гладил по животу лежавшего на спине Байрона. Байрон, развалившийся вверх животом, был символом исключительного доверия к человеку. Таким доверием могла похвастаться только наша семья.

– Он что, волшебник? – тихо, словно боясь нарушить сложившуюся идиллию между незнакомцем и грозным сторожевым псом, спросила жена.

– Нет, но все домашние животные словно чувствуют какую-то энергию, что исходит от него. Коты, те вообще, будто под гипнозом от его прикосновений. Любого кота за десять минут научит стоять на задних лапках и за пятнадцать на передних. А самое интересное, что котам, похоже, такое обращение нравится.

Из дома выскочила Малявка, присела на лапах и, опустив в знак покорности к земле голову, направилась к юноше. Тот поднял её на руки и выпрямился в полный рост. Малявка смиренно лежала на его руках, положив длинную узкую морду на плечо юноше. Байрон тут же вскочил и словно молодой щенок заскакал вокруг них.

– Он точно волшебник, – по-прежнему тихо произнесла жена. – Это твой племянник?

– Можно сказать и так, – серьёзно ответил Саша.

Саша постучал в окно. Увидев, что привлёк внимание юноши, он сделал тому знак зайти в дом. Молодой человек вошёл в гостиную лёгкой уверенной походкой. Он был худощав, но в тоже время в пластике его движений чувствовалась грация в сочетании с силой. Юноша поздоровался с нами с искренней улыбкой на лице, а затем вопросительно посмотрел на Сашу.

– Давайте присядем для начала, – сказал Саша и первым уселся в кресло.

– Интрига всё сильнее, – высказалась жена, снова усаживаясь на диван.

Я указал юноше на кресло в углу гостиной, из которого ему будет удобно наблюдать за всеми нами, а сам расположился в кресле напротив дивана, лицом к жене.

– Милая, ты помнишь ту аварию, в которую мы с тобой попали по моей вине?

– Я бы предпочла её забыть навсегда, – она грустно вздохнула. – Но разве такое забудешь.

Это случилось в то время, когда все вокруг меняли электромобили, передвигающиеся по дорогам, на электромобили, летающие по воздуху. Наш первый летающий авто мы приобрели вскоре после рождения старшего сына и в ближайший выходной, оставив малютку Арсения на попечение бабушки Розы, полетели на пикник. Меня подвела простая самоуверенность, которая очень часто преследует новичков, возомнивших себя профессионалами. Прошло всего два дня, как я закончил курс обучения по управлению летающим автомобилем под присмотром опытного инструктора. В самостоятельном полёте я провёл за штурвалом всего лишь несколько часов и уже успел возвести себя в ранг асса высшего пилотажа.

Испытывая возможности нашего летательного аппарата, я не рассчитал вираж и врезался в высоковольтную линию электропередач. Это сейчас, когда все повально летают, электричество проводят исключительно под землёй. А тогда я, посчитав себя Валерием Чкаловым, на полной скорости влетел в провода. Мы оба чудом остались живы, получили массу ожогов, как от поражения электричеством, так и химических, так как в результате замыкания на тысячу двести вольт взорвался аккумулятор автомобиля, содержавший ко всему прочему и радиоактивные элементы.

В общем, мы выжили. Нас долго держали в больнице, проводя одну операцию за другой и нам обоим уже начало казаться, что вся оставшаяся жизнь так и будет идти от реабилитации к реабилитации, пока однажды в нашу палату не зашёл врач, заявив, что через неделю нас выписывают. Мы провели в больнице в общей сложности полгода и нас восстановили почти полностью, кроме одной маленькой, но очень существенной детали – мы оба больше не могли иметь детей.

      Когда перед нами встал вопрос о том, что Арсению необходим брат или сестра, я предложил жене искусственное оплодотворение, на которое она с радостью согласилась. Мы решили, что ей вживят чужую яйцеклетку, очищенную от генома её носителя и оплодотворённую материалом семени другого мужчины. Биологического отца моему младшему ребёнку жена предоставила выбирать мне, зная, что я ни за что не соглашусь на случайный вариант.

Конечно же, в Институте Генетики могли попробовать очищенную от генома носителя яйцеклетку снабдить геномом жены и моим геномом, но результат такого эксперимента никто предсказать не мог, потому, я на свой страх и риск решил, что вторым сыном в нашей семье будет клон исторической личности. Около месяца я выбирал того, чей клон мне придётся растить и воспитывать и наконец, перелопатив все имеющиеся в нашем распоряжении генетические образцы знаменитостей, сделал свой выбор. Главной причиной, почему мой выбор пал именно на этот исторический персонаж – его внешнее сходство, как со мной, так и с моей женой, и даже с сыном. Мне было с чем сравнивать, ведь время сберегло для человечества множество его бюстов. Стоит сказать, что выбранная мной историческая личность была в своё время сразу же после смерти кремирована. Однако, в урне кроме пепла, оставшегося от тела и дров, на которых оно горело, находилась прядь его волос. Эту прядь хранила Юлия – единственная дочь выбранного мной персонажа. После смерти отца, она сочла необходимым положить прядь в урну с прахом, чем оказала мне большую услугу.

Ещё двадцать лет назад проблема клонирования состояла в том, что уже на первой стадии развития, в эмбрионе клона начинались эпигенетические изменения. В результате, ученые не могли предсказать, каким будет клон по здоровью, а так же, по тем факторам, которые будут определять сознание и психику будущего ребёнка. До сих пор современная наука склонялась к тому, что целесообразно клонировать только отдельные органы, необходимые для трансплантологии. К счастью, к тому моменту как мы с женой приняли решение завести ещё одного ребёнка, проблемы, возникающие при клонировании человека, были полностью разрешены.

Если воскресить любое живое существо, включая человека с помощью генома, то это существо будет именоваться клоном. В обществе, не смотря на всё больше и больше развивающуюся толерантность, отношение к клонированию человека всё ещё оставалась не на самом лучшем уровне. В неприятии людьми клонов, зачастую речь шла о моральной стороне вопроса, связанной со способом рождения, а не о свойствах клонированного тела. Если кому-то не нравится научное определение «клон», применяемое к воскрешённому учёными живому существу, ему стоит подумать о том, как он назовёт то же существо, только воскрешённое богом, при условии его существования? Ведь способ появления воскрешённого богом существа будет отличным от естественного зачатия. К тому же, именно обыкновенным клонированием, то есть бесполовым путём появился на свет человек согласно Библии. Адам с Евой – клоны. Не стоит забывать и об Иисусе Христе. Его зачатие подобно появлению на свет современных клонов, когда в женскую яйцеклетку, очищенную от генома, подсаживают геном клонируемого человека. В данном случае, геном Бога. Иисус Христос не сын Бога, он по всем признакам его клон.

К счастью, весь тот узкий круг людей, которым было известно моё желание клонировать историческую личность и которые приняли участие в этом эксперименте, был со мной солидарен. К тому же, никто из них не имел на счёт клонов никаких предрассудков и не считал клон человека чем-то второсортным. В результате эксперимент прошёл отлично, беременность протекала без осложнений и патологий, а через девять месяцев в нашей семье появился Женька – умница и красавец, с твёрдым характером, как и положено ему по происхождению. Вот только жена до сих пор не знала, чьи гены носит наш младший сын и не проявляла к этому ни малейшего интереса

– Так вот, милая, наш младший сын унаследовал геном не реально живущего человека, как ты предполагала всё это время, а геном Гая Октавия Фурина, который был приёмным сыном Юлия Цезаря, а так же основателем и первым императором Римской Империи известный, как Октавиан Август. Наш сын – это Октавиан Август, родившийся во второй раз. И пусть эпигенетические изменения благодаря иному воспитанию, а так же иной среде в которой он растёт, внесли свои корректировки в его характер и способности, тем не менее, это он, – со своего места я видел, что удивление отразилось не только на лице моей жены. Не меньше её был поражён гость, приехавший с Сашей: – Меня не трудно понять, милая. Я просто не мог допустить, чтобы глядя на сына, я думал о его биологическом отце, живущем где-то рядом в одно время с нами. Однажды нам придётся открыть сыну тайну его происхождения, и тогда мой сын обязательно загорелся бы желанием его увидеть. Меньше всего на свете я хотел бы именно этого.

Я замолчал, давая жене время свыкнуться с выложенной мной информацией.

– Какое отношение имеет всё это к той тайне, что ты собирался мне открыть?

– Самое непосредственное отношение, милая. Ты готова слушать дальше?

– Да, готова, – после непродолжительной паузы ответила она, – но мне уже страшно от ваших тайн.

Саша, сидевший до сих пор склонив задумчиво голову, вскинул её, внимательно глядя на мою жену.

– Поверь, Танюшка, впереди тебя ждут только удивительные открытия, – мягко и даже ласково сказал он.

– Я очень надеюсь, что это так, – ответила она и почему-то пристально посмотрела на гостя.

– Арся, Женька! – Крикнул я и, дождавшись, когда дети прибегут, спросил их, – вы хотите продолжение сказки прямо сейчас?

Они обвели присутствующих взглядом и, увидев, что мама слегка кивнула им, приглашая согласиться, тут же устроились на диване с обоих боков от неё…

Арс проснулся и ещё несколько минут лежал, прислушиваясь к ощущениям. Если бы Огг заранее не объяснил того, что произойдёт, он ни за что не поверил бы, что куда-то летал. У него и в первый раз не возникло такого ощущения, а теперь, после спокойного сна, без страшных болей перегрузки, перенесённый им полёт не ощущался вовсе. Он встал, и нажал на указанный Оггом треугольник. Из стены выехал большой ящик, сделанный из того же материала, как и всё в этом шаре. На дне лежали его вещи. Он не спеша надел на себя доспехи, балтеус опциона с оружием и ещё раз заглянул в ящик. Подарка от Огга не было. Нажав по очереди на все нарисованные треугольники в шаре, Арс убедился, что остальные отделения для вещей пусты, а подарка нет. Конечно, было бы хорошо иметь память о друге, но в данной ситуации ничего поделать было нельзя, потому, поправив ремень, Арс направился к открытому выходу из шара. Сделав несколько шагов, он остановился. Из прохода, ведущего наружу, неслись странные завывающие звуки, которые говорили о том, что за стенками шара вовсе не его мир.

Арс вынул меч из ножен и, наконец, увидел подарок Огга. Лезвие меча приобрело иной оттенок. Даже невооружённым глазом было видно, что оно невероятно остро. Арс сделал шаг в сторону к одному из открытых им ящиков и, прижав режущую кромку меча к стенке ящика, с силой надавил на рукоять. Лезвие вошло в ящик, как горячий нож в масло. Мысленно поблагодарив Огга за такой подарок, Арс направился к выходу.

Ещё из тамбура он увидел вдали город, очень похожий на город Огга. Это могло означать только одно – у соплеменников Огга изменились планы на его счёт. Уверенный, что в мире Огга ему ничего не угрожает, он вложил меч в ножны и вышел из шара. Как только Арс сделал несколько шагов, шар взмыл в небо и исчез в высоте. Юный галл проводил его взглядом и огляделся. Он находился на большом круглом и гладком поле, покрытом гигантской каменной плитой. Впереди него возвышался город, а по бокам и за спиной темнел далёкий лес. Со стороны города, завывая, к нему приближались летающие предметы странной формы. Их было около трёх десятков. Подлетев, они опустились вокруг него в радиусе примерно ста метров. Из летающих предметов вышли соплеменники Огга, только одетые не в белые, а чёрные защитные костюмы. Они заняли оборонительные позиции с трубками наизготовку. Трубки были не такие, как у Огга, а гораздо длинней и такого же чёрного цвета, как и одежда их обладателей. Действия этих существ насторожили Арса и он потянул меч из ножен. В этот момент что-то ударило галла сзади в бедро. Он попытался повернуться, чтобы рассмотреть предмет, ударивший его, но перед глазами всё внезапно поплыло и Арс, упав лицом вперёд, потерял сознание.

В семистах метрах за спиной Арса, незамеченный им бесшумный маленький дрон, оснащённый мощным пневматическим оружием, получив команду, взмыл высоко в воздух и полетел в направлении города. Существа убрали оружие и открыто подошли к странному человеку в древних римских доспехах, прибывшему на инопланетном корабле. У них не было тех моральных принципов, которые были приняты на планете Огга, потому, применение снотворного препарата к созданию, которое, похоже, прилетело с какого-то диковинного маскарада, даже не обсуждалось. Люди уложили Арса на носилки, затем погрузили его неподвижное тело в один из летающих транспортов и убыли восвояси. О происшедшем напоминала только маленькая лужица крови на бетонной плите, набежавшая из носа Арса, разбитого при падении.

Кода Арс очнулся, выяснилось, что он лежит на жёстком прохладном ложе, совершенно голый и к тому же пристёгнутый к ложу по рукам и ногам мягкими, но очень крепкими ремнями, не дававшими ему ни малейшего шанса подняться или толком пошевелиться. Вокруг суетились существа в белых одеждах, которые по своему покрою очень сильно отличались от комбинезонов, что носили Огг и его соплеменники. На их лица были надеты прозрачные маски. Сквозь маски Арс увидел, что это люди, такие же, как он сам.

После непродолжительного осмотра и процедур, часть из которых была подобна тем, что проводили с ним Огг и его подчинённые, люди сняли маски, открыв улыбчивые и доброжелательные лица. Человек, видимо, бывший командиром, заговорил с ним, но Арс не понял ни слова. К тому же, в условиях, в которых его держали, общаться с этими людьми желания у Арса не было. Люди, похоже, поняли это. Один из них принёс тунику и положил её рядом с Арсом, а другой, подмигнул, подбадривая, а за тем расстегнул ремни.

Арс поднялся с ложа. Оделся и вопросительно посмотрел на старшего. Тот снова что-то сказал. В надежде, что у них есть переводчик, как у Огга, Арс решил представиться таким же образом, как когда-то он представлялся человеку-ящеру.

– Меня зовут Оилилл, я из галльского племени андекавов-аулерков, а моя деревня расположена на берегу реки Лигер близ Анже. Кто вы и зачем я нужен вам?

13

Выяснилось, что изъясняется Арс на одном из древних кельтских языков. Этот язык относился к языкам группы галльских племён, которых именовали андеклавами. Других языков Арс не знал, кроме небольшого набора древнеримских слов. Его в тот же вечер ввели в гипноз и транслировали ему в мозг английский язык. Английский язык уже несколько лет являлся единственным общепланетным языком. Теперь Арс мог свободно повествовать о своих приключениях, что он не преминул сделать.

Проведя полный курс обследования, Арса поселили в небольшом домике на территории Института Генетики, создав ему все необходимые условия для комфортной жизни. По территории он мог перемещаться свободно, но выход за пределы института был запрещён до окончания адаптивного курса и последующего решения правительством его судьбы.

Кроме всего прочего именно под гипнозом удалось выяснить, почему Арс попал не в своё время, а в будущее, причём очень далёкое для него будущее. Он перепрограммировал корабль, изменив время прибытия, когда пытался обнаружить рельеф на нарисованных квадратиках пульта управления. Ему несказанно повезло, что он не попал на Землю во времена динозавров или вообще во времена зарождения жизни на нашей планете. По этой причине, не смотря на то, что Арс так и не смог попасть в запланированную точку прибытия, его путешествие можно было назвать вполне успешным. К тому же, благодаря этому происшествию, земляне, наконец, смогли понять, почему рептилоиды, периодически посещая Землю, так до сих пор и не вступили с ними в прямой контакт. Во-первых, для существ, освоивших путешествия во времени, такие полёты являлись всего лишь мониторингом степени развития человеческой расы, а во-вторых, в случае прямого контакта технология перемещения во времени могла попасть в руки землян. Появление такой технологии у жителей Земли на этом, или более раннем этапе эволюционного развития, привело бы к неисправимым последствиям, так как среди людей всегда найдётся придурок, готовый отомстить за Джона Леннона, или Лермонтова. Еще больше найдётся желающих подправить нашу историю, уничтожив таких людей, как Чингиз-хан, или Сталин с Гитлером.

Арсу сделали генетический анализ, пытаясь выяснить, кому из современных людей он является потомком и с удивлением обнаружили, что он доводится родным братом римскому императору Октавиану Августу. Этот факт являл собой неопровержимое доказательство правдивости его повествования. Именно в этот момент кто-то из генетиков вспомнил обо мне и моём младшем сыне.

После того, как выяснились все обстоятельства приключения молодого галла, Институт Генетики в полном составе находился в шоке. Сам Арс так же был в ступоре от новости, что с того момента, как он наткнулся на инопланетный корабль близ Ариминума и до его возвращения на Землю, прошло две тысячи сто двадцать лет, а его брат Ген, давно вырос, состарился и умер. Тем не менее, узнав от генетиков судьбу первого императора Римской Империи, его радовало, что Цезарь сдержал своё обещание и Ген стал не просто одним из влиятельнейших людей Рима, а его императором. Ген вырос, отомстил заговорщикам за убийство своего приёмного отца, прожил долгую жизнь и умер своей смертью. Не смотря на трудную, полную борьбы, но, тем не менее, насыщенную и интересную жизнь, его брат, скорее всего, был счастлив. Это обстоятельство смягчало Арсу горечь безвозвратной утраты.

– С того дня, как генетики вызвали меня к себе и поставили перед фактом, что человек, прилетевший к нам из чёрт знает каких глубин космоса и времени имеет самое непосредственное отношение к моей семье, началась моя сказка. Я день за днём рассказывал вам о человеке, которого изучал, обучал и которому всячески помогал адаптироваться в новом мире. Я принял решение за всех нас и ни секунды не жалею об этом. Надеюсь, моя милая жёнушка, ты поняла, что у тебя нежданно-негаданно появился третий, причём старший сын, а у твоих детей старший брат? – я помолчал, желая собраться с мыслями. – А теперь о тайнах. Копия предмета инопланетной технологии, который мы изучали в лаборатории, над которым так безуспешно бились всей командой, сейчас висит на стене у нас в доме и носит гордое название «гладиус хиспаниесис». Оригинал лежит в багажнике Сашиной машины, так как мне разрешили хранить его у себя. По странному стечению обстоятельств, оба объекта, доставшиеся нам от инопланетян, находятся сейчас в нашем доме и только от тебя, моя милая жёнушка, зависит, останутся они в нём и впредь, или будут вынуждены покинуть его.

Жена уже давно всё поняла. Она не сводила глаз с гостя, а тот не отводил взгляда, и в его взгляде светилась надежда.

– Я всё поняла, милый, – прошептала она, всё так же глядя на юношу, но обращаясь ко мне: – просто дай мне минуту, чтобы опомниться и придти в себя.

– Это твоё право, милая. Ты даже не представляешь, как полегчало на моей душе, когда я смог открыть тебе свои секреты.

Все словно застыли и время, казалось, тоже застыло. Я ждал. Ждал, что произойдёт дальше. Мне было страшно, весело и любопытно одновременно. Я был уверен в решении своей жены и именно по этой причине душа моя веселилась. Однако в жизни всегда есть место явлению, которое мы называем «а вдруг» и именно это «а вдруг» вызывало у меня страх.

Обстановку разрядил Женька. Он спрыгнул с дивана и подбежал к нашему гостю. Я был уверен, что Женька ни капли не разобрался в сложившейся ситуации, а двигала им всего лишь симпатия к новому человеку, появившемуся в нашем доме и её величество Интуиция, которую кто-то иной, может быть, назовёт зовом крови. Молодой человек соскользну с кресла, встал перед Женькой на колени и положил ладони ему на плечи.

– Ты научишь меня драться на мечах? – прошептал Женька, обхватив гостя за шею.

– Обязательно, Ген, – так же шёпотом ответил юноша и обнял вновь обретённого брата.

Жена смотрела на них и по её лицу текли слёзы.

– Вот вам и ответ на все вопросы по поводу нового члена семьи, – всхлипывая, произнесла она. – В твоей «сказке» есть хоть что-то, что ты добавил от себя?

– Нет, милая.

– Невероятная история.

– Согласен с тобой. Эту удивительную цепочку случайных совпадений очень легко принять за чудо. Мне ещё предстоит как-то растолковать всё это бабушке Розе.

Саша, который по-прежнему задумчиво наблюдал за всеми нами, решил поучаствовать в беседе:

– Зная твою маму, тебе, друг, ещё предстоит впереди самое трудное дело.

– Я рассказывал бабушке сказку про Арса, – заявил Арсен. – Она всё про него знает.

– Ага, – Женька уже сидел на коленях у гостя. – Он сказал бабушке, что Арс помогал Человеку-пауку и Робокопу сражаться с армией троллей.

Такого хохота наш дом ещё не слышал. Зато этот хохот полностью снял остатки напряжения у всех присутствующих. Когда накал страстей спал, все немного успокоились, жена спросила, обращаясь к новому члену семьи.

– Как мне называть тебя, мой новый сын?

Юноша обвёл всех взглядом, на секунду-другую задерживаясь на каждом лице, словно они представали пред ним в новом осмыслении и громко произнёс:

– Меня зовут Эльф.

Промах

Глава первая. Рота

На плацу, в ожидании своего командира, стояла отдельная мотострелковая рота специального назначения внутренних войск МВД Республики Беларусь. Об этой роте никогда не писали в газетах, не судачили на кухнях, в гости к солдатам не приезжали родственники. Даже письма бойцам никто не писал. Каждый из солдат, служивших в этой роте, давал пожизненную подписку о неразглашении сведений своей службы. Когда контракт заканчивался, солдатам вносили в военный билет ложные данные о службе в Минском милицейском батальоне и ставили на особый учет в КГБ. Если кто-то из бывших военнослужащих роты решал на гражданке выпить лишнего, или совершить иной проступок, дававший повод подумать, что человек больше не способен контролировать свои поступки и эмоции, его арестовывали по подложному обвинению и отправляли в тюрьму особого назначения, чтобы там попытаться вправить парню мозги или просто изолировать от греха подальше. Всё, связанное с этой ротой носило статус «особый» и служба в ней была не почётной обязанностью, а тяжёлой, и порой невыносимо тяжёлой необходимостью. Местное население, проживавшее в районе базирования роты, даже не подозревало о её существовании, несмотря на то, что в увольнение солдаты, проходившие здесь контрактную службу, ходили в форме военнослужащих милицейского батальона.

Странная была эта контрактная служба, по условиям ничем не отличавшаяся от службы, именуемой срочной. Да и парни, служившие в роте, были не менее странными. Никто из них не знал, чем его сослуживец занимался на гражданке. Только догадки. Никаких личных дел, поздравлений с днём рождения и совместных празднований. Никаких писем от родных, ни посылок. Здесь не звучали имена и фамилии, а только номера и клички. Номера, заменявшие фамилию, имя и отчество, носили официальный характер, а клички были единственным проявлением неуставных взаимоотношений. Каждый из солдат обладал определёнными особыми способностями, ведь неспроста их собрали всех вместе, но на разговоры об этом также было наложено строжайшее табу.

Сто четыре человека. Сто солдат и четыре офицера. Ни ефрейторов, ни сержантов, ни старшин, ни прапорщиков. Вместо имён и званий только номер, пришитый под шевроном. Номер «сто четыре» был у командира роты, а номер «один» у самого «молодого» солдата, появившегося в роте последним. Чваниться своим первым номером, солдату причин не было, ведь такая расстановка номеров говорила лишь о том, что больше ста четырёх человек в этой роте уже не будет.

За спинами солдат, безропотно стоявших на плацу, располагалось одноэтажное здание, в котором находились казарма и ротная канцелярия. Окна канцелярии выходили на плац. Солдаты знали, что ротный в этот момент смотрит на них в окно, умышленно испытывая солдатское терпение. Но рота была привычна к такому испытанию.

Начал накрапывать дождик. Когда первые крупные капли упали мне за воротник, я непроизвольно поёжился. Всё же, стоять стало чуточку веселее, ведь у меня появилось хоть какое-то развлечение. Я смотрел на спину стоявшего передо мной бойца и тщетно пытался угадать, в какое место его широких плеч упадёт очередная дождевая капля. Капли оставляли на гимнастёрке небольшие тёмные пятна, которые под воздействием горячего молодого тела быстро светлели и исчезали, освобождая место для падения новых капель. Моя игра грозила стать бесконечной, но через три минуты дождь усилился, сделав неуместным придуманное мной развлечение. Он быстро и надёжно окрасил плечи бойца в мокрый цвет. Я перевёл взгляд на уши солдата. Теперь я старался угадать, с мочки какого уха первой упадёт на ворот гимнастёрки набухающая капля.

Наконец появился ротный. Невысокого роста, щуплый, энергичный, похожий на сжатую пружинку, он шёл, гордо выпятив грудь, показывая всем своим видом, что дождь ему нипочём. Вот он пересёк воображаемую черту, местоположение которой знал каждый солдат, и рота без команды стала по стойке «смирно». Ротный дал команду «вольно» небрежным взмахом руки и остановился в центре плаца.

Дождь перешёл в ливень. Удары крупных дождевых капель по жестяной крыше казармы переросли в сплошной гул.

– Бойцы! Надеюсь вам не нужно говорить о том, что всё негативное и позитивное, происходящее в жизни каждого из нас, всего лишь проявление нашего отношения к тому или иному явлению! – ротный явно собирался хорошенько нас вымочить. – Всё происходит не вокруг нас, а только в нашей голове. Вам мокро и холодно? Поменяйте своё отношение к дождю, и он вам станет приятен!

Крупные дождевые капли чувствительно били по плечам и голове. От их ударов не спасали ни краповый берет, ни гимнастёрка. Я постарался мысленно дистанцироваться от воздействия дождевых капель на мои голову и плечи, но тут на плац упала первая градина.

Ротный посмотрел на слегка посветлевшую серость неба и продолжил:

– Всё в наших головах. Боли нет. Страха нет. Есть только чувства и ощущения. Они являются реакцией нашего мозга на некое влияние извне. Только от нас зависит окраска этой реакции на внешнее воздействие. Только мы сами позволяем своим эмоциям окраситься либо в чёрный цвет негатива, либо в розовый цвет позитива. Вам неприятно от того, что вы мокры? Не доставляет удовольствия, что ваши намокшие гимнастёрки противно липнут к телу, лишая защиты от окружающей среды? Это только в ваших головах! Поменяйте своё отношение к происходящему, и вы можете навсегда сделать себя счастливым человеком!

«Бла, бла, бла», – подумал я и в этот момент увидел, как напряглась шея впереди стоявшего бойца. С чего бы? Через мгновение на роту обрушился ледяной дождь, а ещё через секунду ледяная горошина попробовала пробить мне ухо. Я посмотрел на уши бойца стоявшего передо мной. Одно из них начало приобретать багровый оттенок. Ещё один ледяной снаряд ударил меня по тому же уху. Боль от ударов ледышек по голове и плечам тут же исчезла, сосредоточившись в расстрелянном тучами ухе.

«Всё в голове, говоришь?», – я перевёл взгляд на ротного. Тот, важно вышагивая перед строем, продолжал убеждать нас про «всё в голове». Град не переставал. Судя по цвету неба, даже не собирался. Наконец ротный дал команду «направо, бегом марш» и сам побежал в сторону ворот. Он всё-таки решил устроить нам запланированную пробежку, невзирая на непогоду. Ну что ж, побегаем. Не привыкать. Ворота, ведущие на ротный стадион, обнесённый, как и территория роты, высоким бетонным забором, начали отъезжать в сторону, но неожиданно для всех, ротный жестом приказал дежурному КПП закрыть ворота.

– Рота, стой! Разойдись! – скомандовал негромко ротный, развернулся и направился к дверям канцелярии. Ребята тут же повернулись на стовосемьдесят градусов и ломая построение пустились рысью в казарму. Я, необращая внимания на усилившийся град, остановился, сделав вид, что поправляю гимнастёрку, а сам пропустил ротного мимо себя. У меня появилась догадка, почему мой командир так внезапно изменил своё решение побегать и мне хотелось найти ей подтверждение. Так и есть, одно ухо ротного горело алым цветом. “Всё в голове!” – злорадно рассмеялся я про себя, припустив за пацанами в казарму.

Широкий тамбур казармы выводил в коридор, расположенный перпендикулярно тамбуру. Входивший имел возможность пойти прямо в оружейную, либо повернуть направо к дверям канцелярии, либо налево, где в конце длинного перехода так же возникали два возможных пути: налево в туалет и душевые, а направо в спальню. Огромная, словно спортзал спальня была заполнена одноярусными кроватями. В конце спальни находилась дверь, ведущая в ещё один коридор, параллельный первому. В этом коридоре прямо напротив дверей спальни находилась санчасть на десять кроватей и карантинной комнатой ещё на три спальных места. Я не помнил ни одного случая, чтобы в санчасти кто-нибудь лежал. Дальше по коридору была офицерская, также постоянно пустовавшая, за ней комната досуга личного состава. В комнате досуга, помимо тридцати стульев, у дальней стены стояли телевизор, проигрыватель винилов с хорошей акустикой и мр3-центр. В стене справа темнел проём, за которым находился спуск в подвал. В подвале располагался большой спортзал с тренажёрами, рингом, борцовским ковром, стендом для метания ножей и ещё один стенной проём со спуском в тир. Тир со спортзалом были главным местом досуга наших бойцов. В качестве тренеров и инструкторов в основном выступали офицеры. Ротный к тому же был главным арбитром. Столовая, сушилка и каптёрка располагались в соседнем здании.

Я прошёл в спальню, открыл свою тумбочку, достал из неё спортивный костюм, тапочки и бросил их на кровать. Затем снял с себя всю мокрую одежду. Мои сослуживцы уже развесили промокшую форму на спинки кроватей, но я решил поступить иначе. Я сгрёб свои вещи в охапку и, будучи совершенно голым, пошёл в сушилку.

Град кончился, но дождь был ещё довольно силён. Я вышел из тамбура и направился к дверям сушилки, осторожно ступая босыми ногами по усыпанному градинами асфальту. Ступать на них было неприятно, а порой даже больно. Впереди маячила голая мускулистая фигура ротного. Он, так же как и я, нёс мокрую форму в сушилку, вот только шёл он, как всегда, уверенно и гордо. На ногах его красовались резиновые шлёпанцы кислотно-жёлтого цвета.

«Вот же дурень», – в сердцах обругал я сам себя, но за шлёпанцами возвращаться не стал. Ротный скрылся в дверях сушилки, а я, чертыхаясь, двинулся по градинам дальше. Мы столкнулись с ротным в дверях, когда он уже шёл обратно. Ротный оглядел меня с ног до головы, кивнул одобрительно, показывая, что доволен моим поступком – голым идти в сушилку, ведь из промокшей под ливнем роты нас таких оказалось только двое.

Вернувшись в казарму, я взял с тумбочки своё полотенце и прошел в душевую. Ротный был уже там. Постояв минуту под горячими струями, я тщательно вытерся, затем облачившись в спортивный костюм и тапочки, вернулся в спальню.

– Пацан!

«Пацан», – это моя кличка. Не скажу, чтобы она мне нравилась, но в нашей роте были клички и похуже. Я обернулся. “Двадцать четвёртый” сидел на своей кровати и смотрел на меня.

– Пошли в тир, Пацан. Зарубимся на пистолетах.

– Пошли, – я был лучшим стрелком роты. Даже офицеры вызывали меня на соревнования, чтобы не просто популять по мишеням, но и поучиться.

Здесь никто не стеснялся спросить совета у лучшего, постараться перенять у него опыт. Я сам не раз вызывал на учебные поединки парней, которые были лучше меня в своих видах спорта. Я же пока был вне конкуренции в фехтовании и стрельбе из всех видов стреляющего оружия, включая арбалет и лук. Мы прошли в оружейную, где по очереди прижав большие пальцы левой руки к сканеру отпечатков, открыли шкаф с пистолетами.

– Какие выберем? – я умышленно дал сопернику право выбрать пистолет более удобный для него, чем другие.

– Давай Glock 17 Gen5.

– Хороший выбор, – мне нравилась эта модель, хотя сам я предпочитал Beretta M9.

Чем мне нравилась служба в роте, так это тем, что никто не контролировал, из какого оружия ты стреляешь в своё свободное время и сколько патронов при этом тратишь. Здесь буквально у каждого можно было найти в карманах пригоршню, а то и две пригоршни патронов разного калибра.

Прихватив с собой по пачке патронов, мы спустились в тир. На каждом рубеже ведения огня лежали очки, защищающие глаза от отскока гильзы и наушники, но наши ребята принципиально ими не пользовались. Мы повесили мишени и заняли свои позиции.

– Правила озвучь, – попросил я «двадцать четвёртого».

– Обойму по очереди. Стрельба с секундным интервалом.

– Годится. Кто первый?

– Ты конечно, – не задумываясь, ответил «двадцать четвёртый».

Я включил электронный метроном на секундный интервал. Звук, издаваемый метрономом, был глухой. Он очень напоминал стук сердца, словно его специально записали, приложив микрофон к чьей-то грудной клетке. Нашей задачей было стрелять так, чтобы звук выстрела сливался со стуком метронома. Для выявления победителя в конце упражнения сверялись мишени и отнимались баллы за каждое отклонение выстрела от метронома.

Я поднял руку с пистолетом, прикрыл один глаз и медленно выдохнул. Это было сложное упражнение, к тому же в обойме Glock 17 Gen5 было семнадцать патронов. Чем вместительней обойма, тем трудней выдерживать ритм, стреляя при этом точно. К примеру, у моего любимого пистолета Beretta M9 ёмкость магазина всего лишь на два патрона меньше, но даже такая незначительная разница существенно облегчала выполнение этого упражнения.

«Тум…тум…тум…» глухо стучало чьё-то сердце в динамиках метронома. В такт ему мой Glock дырявил мишень. Сделав семнадцать выстрелов, я по-ковбойски дунул в ствол и повернулся к сопернику стоявшему за моей спиной:

– 

Твоя очередь, Шляхтич.

– Давай ты ещё одну серию сделаешь. Мне показалось, что я наконец-то поймал нюанс, который раньше в твоей стрельбе не замечал, – попросил «двадцать четвёртый», протянув мне снаряжёную обойму.

– Не вопрос, – я взял обойму, перезарядил Glock и снова поднял руку.

«Тум…тум…тум…». Семнадцать выстрелов и опять ни одного сбоя. Я повернулся к «двадцать четвёртому»:

– Что за нюанс ты заметил, если не секрет?

– Не секрет, – «двадцать четвёртый», заняв место у рубежа, начал снаряжать магазин. – Угол между кистью и предплечьем. Я только сейчас заметил, что мы ставим пистолеты под разным углом.

– Тебе это вряд ли поможет. Постановка кисти – всего лишь привычка. Мне с первого в своей жизни выстрела было удобно ставить кисть именно так и произошло это автоматически. Твоё тело интуитивно выбрало другой угол.

– Конечно же, привычка. Однако, смена привычки, бывает, идёт на пользу, – «двадцать четвёртый» вскинул пистолет.

«Тум-тах… тум-тах…» и после трёхсекундной паузы «тум…тум…тум…». Подмеченный нюанс провалил «двадцать четвёртому» серию выстрелов. «Двадцать четвёртый» достал из пистолета пустую обойму и молча начал её снаряжать. Я протянул ему свою полную, «двадцать четвёртый» взял обойму, зарядил оружие, и через секунду поднял пистолет для стрельбы. «Тум…тум…тум…» Вторая серия выстрелов была безупречна, но мы ещё не проверяли точность стрельбы.

Мы положили оружие на стол, крышка которого была обита листовым железом, затем пошли за мишенями. Взглянув на мишени, «двадцать четвёртый» пожал мне руку, молча поздравляя с победой.

– Продолжаем? – спросил я.

– Нет. Но я останусь. Привычку буду нарабатывать.

В этот момент в тир вбежал «одиннадцатый»:

– Мужики, там «первый» вызвал на бой «девяносто девятого»! Айда зарубу смотреть.

– Мне ещё почти полторы сотни патронов утилизировать надо, – ответил «двадцать четвёртый». Взяв две новые мишени, он пошёл их вешать.

– Ты что ли одновременно по двум стрелять будешь? – спросил «одиннадцатый», но «двадцать четвёртый» даже не обернулся.

Я потянул «одиннадцатого» за рукав:

– Пошли, Гоблин. Шляхтич сам разберётся, – затем, повернувшись, крикнул «двадцать четвёртому» в спину. – Шляхтич, мой пистолет тоже сдай в оружейку.

«Двадцать четвёртый», не оборачиваясь, поднял руку, давая понять, что услышал и согласен.

Я знал для чего «двадцать четвёртому» сразу две мишени, но не видел необходимости объяснять всё «одиннадцатому». «Двадцать четвёртый» не глупый парень. В одну мишень он будет стрелять по своему, а во вторую с подсмотренным «нюансом», а потом сравнивать точность стрельбы. Конечно же, можно было повесить шесть мишеней, чтобы не бегать часто туда-сюда, тем более что ширина тира позволяла сделать это, но тогда появлялась возможность запутаться в мишенях при сверке.

В спортзале вокруг ринга, расположенного на полуметровом возвышении, собралась почти вся рота. Ротный стоял посередине ринга, а в противоположных углах облокотившись на канаты, расположились «первый» и «девяносто девятый». Бой обещал быть увлекательным, ведь для этого имелось как минимум две причины. Одна из них – «девяносто девятый». Он был грозным бойцом. Судя по тактике рукопашного боя, «девяносто девятый» явно занимался в своей жизни многими единоборствами, причём в каждом был хорош. Впрочем, любой из нас мог бы добиться самых высоких результатов в спорте, но в силу каким-то, ведомым только нам самим причинам, мы никогда не пытались сделать спортивную карьеру. «Девяносто девятый», несомненно, мог бы стать бойцом ММА мирового уровня и войти в пятёрку сильнейших, но не стал, а был завербован в нашу роту, где, по моим прикидкам, не меньше пяти лет продолжал оттачивать своё мастерство.

Вторая причина – «первый». «Первый» был загадкой. Он появился в роте совсем недавно. Никто из солдат не знал о его способностях, а так же в чём он преуспел лучше всего. На «физо» и полосе препятствий «первый» пока не блистал. Именно эти обстоятельства делали предстоящий поединок интригующим.

Ротный поднял руку, требуя тишины и внимания:

– Господа, сегодня два замечательных человека будут мордовать друг друга по правилам М1 Глобал. «Первый» вызвал на поединок «девяносто девятого». В случае победы он требует, чтобы его больше не называли Салабоном, и получает почётное право выбрать себе кличку сам. «Девяносто девятый» в случае победы, закрепляет за «первым» кличку «Салабон» до конца службы.

– Вау!!! – громко выдохнул кто-то из присутствующих.

– Всё это оговорено заранее и скреплено рукопожатием, – закончил свою речь ротный и скомандовал. – Бойцы, в центр ринга!

«Что «вау», то «вау»», – я был удивлён не меньше остальных зрителей. Интрига нарастала. Если «первый» согласился на такие условия, он либо глупец, либо невероятно сильный боец. Я склонялся к первому варианту, ведь в силу возраста невероятным бойцом он быть не мог. Впрочем, история знала примеры удивительных бойцовских поединков. Однажды, никому не известный завсегдатай питейных заведений пьяница Рокки избил в баре чемпиона мира по профессиональному боксу в тяжёлом весе. Этот поединок стал началом его блестящей боксёрской карьеры. Что ж, посмотрим.

Бои, проходившие в нашей роте, не ограничивались раундами или временим. Они длились до победы. Этот бой не был исключением. В таком бою было сложно тянуть время, надеясь на спасительный гонг, но «первый», почему-то, выбрал для своего поединка тактику, очень похожую на затягивание времени. Он кружил, избегая захватов и ударов, но в бою до победы одного из бойцов нельзя избегать прямого столкновения вечно.

Через пять минут стало заметно, что «девяносто девятый» подустал, а «первый» всё ещё стоял на ногах, вместо того, чтобы валяться на настиле ринга. Мало того, он выглядел бодрее и свежее, чем его визави. Похоже, тактика «первого» начала приносить плоды. «Девяносто девятый», сообразив, чего добивается противник, сбавил темп и начал искать в обороне «первого» слабые места одиночными редкими ударами, одновременно восстанавливая напрасно растраченные силы. Я настроил себя на долгий позиционный бой, но оказалось, что «первый» за это время успел найти брешь в обороне «девяносто девятого». При очередном сближении он коротким, почти неуловимым движением, нанёс своему сопернику удар по печени. «Девяносто девятый» упал, хватая от адской боли ртом воздух. «Пятидесятый», бывший по совместительству ротным фельдшером, влез на ринг, чтобы осмотреть «девяносто девятого». Через минуту он взглянул на ротного. Встретившись с ротным взглядом, «пятидесятый» кивнул ему, давая понять, что с поверженным бойцом всё в порядке. Ещё через минуту «девяносто девятый» сумел подняться на ноги и теперь стоял по правую руку от ротного с потемневшим от боли лицом. По левую руку от ротного, опустив голову, чтобы хоть как-то спрятать довольную улыбку, стоял бывший Салабон.

– Победителем в этом бою объявляется … – ротный замешкался и обратился к «первому», – ты, малец, себе новую кличку придумал?

– А что, хорошая кличка – «Малец». Выбирай её, даже не думай! – выкрикнул кто-то из зрителей. Все засмеялись.

– Тишина! – грозно рявкнул ротный. – Я вам сейчас лично всем клички поменяю!

– Я хочу, чтобы в роте меня называли «Стах», – заявил «первый». По его лицу было видно, что он немного смущён, присваивая себе такое звучное имя.

– Победителем этого боя я объявляю Стаха! – громогласно заявил ротный, после чего добавил. – Завтра прыжки с парашютом! Участники поединка могут лечь спать на два часа раньше обычного. «Девяносто девятый» от прыжков с парашютом освобождается. Он может отдыхать весь следующий день.

Прыжки с парашютом мне нравились. Форма десантника тоже.

Глава вторая. Задание

Больше всего на свете я не любил стоять на «тумбочке» возле канцелярии. Мне не нравился этот пост не потому, что находясь на нём нужно отдавать честь проходившим мимо офицерам, вытягиваясь по стойке «смирно». Этого в нашей роте не было, ведь все были одеты в одинаковую форму без войсковых знаков отличия. Мы знали, что четыре последних номера являются офицерами, но руководствовались при этом правилами бани. В нашей роте, как в бане, честь офицерам не отдавали. Исключение составляло построение на плацу.

Обязанностью дневального было хранить ключ от оружейной комнаты, чтобы открывать оружейку по требованию любого солдата или офицера нашей роты, решившего пострелять. Так же в обязанность дневального входило соблюдение запрета на вынос оружия из казармы без разрешения ротного. Если вдруг кто-то из солдат решит выйти без дозвола командира с оружием во двор, обязанностью дневального было не допустить этого. С этой целью дневальный был вооружён до зубов и одет в бронежилет. «До зубов» подразумевало автомат «Абакан» АН-94 с прицелом 1П29, с четырьмя четырёхрядными магазинами на шестьдесят патронов каждый, пистолет ОЦ-33 «Пернач» с четырьмя обоймами ёмкостью в двадцать семь патронов каждая, тактический нож Glock FM 81 и четыре метательных ножа «Оса».

Вот именно из-за такой экипировки, в которой дневальный вынужден проводить целые сутки, мне не нравился этот пост. Я бы с большим удовольствием чистил картошку, но еду нам привозили по договору из какого-то кафе. Всё же, в стоянии на «тумбочке» был положительный момент. Дело в том, что дневальный мог стать невольным обладателем секретов и тайн, ведь офицеры в канцелярии обычно не понижали голос, обсуждая их. Они знали, что всё тайное, попав в роту, в ней и останется.

Сегодня, когда личный состав, переодевшись в десантную форму, уехал на аэродром в МАЗах с унифицированными герметизированными кузовами, в расположении роты осталось только шесть человек: дежурный офицер с солдатом на КПП, «девяносто девятый» в казарме, я на «тумбочке» и ротный с заместителем в канцелярии.

«Девяносто девятый» дрых на своей кровати в конце спальни, а в канцелярии «сто четвёртый» и «сто третий» вели бурный разговор. Они обсуждали нюансы предстоящих совместных стратегических учений Вооружённых сил Республики Беларусь и Российской Федерации. Учения должны были пройти не только на территории Беларуси, но и в Смоленской области Российской Федерации. В частности, разговор шёл о секретной базе Российских вооружённых сил, расположенной недалеко от Смоленска. На этой базе велась разработка новейшего сверхмощного лучевого оружия. Разработки были настолько секретны, что за пределами базы доступ к ним имели лишь Президент России и несколько человек из генералитета Российской армии.

Разговор в нашей канцелярии происходил весьма занятный, ведь ротный с заместителем обсуждали не учения, а способы и средства получения документов и схем засекреченных российских разработок этого лучевого оружия. Причём непосредственно с секретной базы. Я не мог не натопырить уши и был уверен, что если бы в этот момент на меня кто-нибудь взглянул, он увидел бы два маленьких локатора вместо ушей на моей голове.

Вскоре, сойдясь во мнении в вопросе тактики проникновения на объект, офицеры перешли к выбору кандидатур для выполнения задания. Я затаил дыхание. Давненько меня не посещало такое возбуждение, как сейчас и не мудрено, ведь любой из наших бойцов мог только мечтать о таком приключении. Но офицеры видимо вспомнили обо мне, так как в канцелярии наступило молчание. Я догадывался, что там происходит: они взяли карточки с нашими номерами и перебирали их, пытаясь прийти к общему знаменателю. Вскоре они сделали свой выбор и снова заговорили в голос, продолжая обсуждать план похищения секретных чертежей с секретной базы наших союзников. Может быть, кто-то посчитал бы такое похищение подлым и низким, но, как говаривал мой товарищ по техникумовскому общежитию Генка: «У картишек нет братишек».

Вечером, на построении, ротный сообщил, что наша рота участвует в ССУ «Запад» в качестве десантной роты. В программе учений планировались не только тактика и стратегия боевых операций, но и командные соревнования в единоборствах. Бойцы нашей роты выступят в личных поединках против роты спецназа Псковской десантной дивизии, в связи с чем ротный настоятельно просил не ломать российских парней без надобности.

То, что участие роты в таких учениях являлось прикрытием какой-то секретной спецоперации, поняли все, но только я один знал о ней практически всё и теперь с нетерпением ждал, когда ротный назовёт номера счастливчиков, но ротный, обрисовав общую задачу, распустил бойцов заниматься своими делами.

Через полчаса нас по одному стали вызывать в канцелярию для беседы. Такую тактику зачастую выбирали офицеры обычных войсковых подразделений, чтобы опросить стукача. Солдаты, благодаря этому опросу, понимали, что среди них завелась «крыса», но вычислить её не могли. Под подозрение попадали все вызванные для беседы солдаты, а из-за страха быть сданным доносчиком, повышалась дисциплина в подразделении, что не могло не радовать офицеров.

В нашей роте «опрос» проводился совсем по другим причинам. Вызывая в канцелярию десять-пятнадцать солдат в произвольном порядке, офицеры были уверены, что конкретных исполнителей заданий никто не вычислит. Первым в канцелярию вызвали «первого». Последним вызвали меня.

Какие чувства испытывает человек, получив сложнейшее, опаснейшее секретное задание в глубоком тылу союзников, приказом командира в одно мгновение превращённых во врагов? Пусть вас не смущает слово «союзник». Поймав за попыткой раздобыть принадлежащие им секретные сведения, они не станут возиться с задержанным. Они закатают его за решётку на максимально доступный срок. И «решётка» эта будет не простая, а что-то типа зоны особого режима где-нибудь в болотах Мордовии. В болотах, где обычные комары достигают такой величины, что когда зажимаешь такого комара в кулаке, то с одной стороны кулака торчит комариная голова, а с другой комариные ноги.

Что должен чувствовать человек в свои двадцать семь лет, когда его пытаются засунуть в это гигантское комариное гнездо голым задом? Страх? Вовсе нет. Все сто человек, служивших вместе со мной в роте, испытывали страх всегда. Это страх не выполнить задание, страх показать себя хуже других, страх проиграть сражение. Мы спим и боимся. Боимся, что не сможем должным образом отреагировать на экстремальную ситуацию, боимся умереть раньше, чем успеем принести пользу своей команде. Боимся дать слабину при возникновении необходимости убивать тех, кто в обычной жизни мог бы стать другом. Боимся быть застуканными за высказыванием высокопарных слов, ведь все мы молчуны, за которых должны говорить наши дела.

Я испытывал эйфорию. Страх я испытаю потом, во время выполнения задания. Этот страх поможет мне не попасться, ведь нет ничего хуже самоуверенности. А я был самоуверен. Самоуверен настолько, что считал себя гением, хотя дивизионный психолог, разговаривая со мной, утверждал, что я не гений, а придурок. Впрочем, все гении придурки. Главное, что я осознавал собственную самоуверенность и был способен с нею бороться. А вот напарник, выбранный мне командирами, вызывал у меня сомнения. Но и этот факт я превращал в плюс, ведь неуверенность в напарнике, – это дополнительный страх, заставляющий совершать добавочные расчёты, придумывать вспомогательные варианты и уделять внимание каждой мелочи, позволяющей применить все мои силы, все доступные резервы.

Нас на задании будет только двое. Если говорить по-простому, нам необходимо проникнуть на объект, изъять секретные документы и передать их. Кому? В этом и состоит вся красота нашей службы. В случае попадания в плен, никто из нас не сможет никого выдать. Командир дивизии? Да хрен его знает, к какой дивизии причисляется наша рота. Командир полка? Тот же ответ. Ротный? «Сто четвёртый». Сослуживцы? Лишь номера и клички. Где базируется рота? У чёрта на рогах! Нас в увольнение возили в Минск в закрытом милицейском уазике, причём каждый раз новым маршрутом. Из Минска забирали таким же образом. Никто из солдат не знал месторасположения своей службы. Даже если бы кто-то из нас загорелся желанием сотрудничать с органами дознания, рассказать было просто нечего.

Мы десантируемся, переодеваемся в форму младших офицеров внутренних войск МВД РФ и проникаем на объект. Так кому мы должны передать добытые документы? Никому. Мы с напарником крадём документы и расстаёмся. Документы остаются у меня. Напарник исчезает, а я, если понадобится, буду жить обычной гражданской жизнью. Моя задача хранить документы как зеницу ока. Если будет необходимо – устроиться на работу, жениться, но ни в коем случае не пересекать с ними границу Беларуси. Командование само решит, когда и где забрать у меня пакет.

Мы сидели на своих кроватях, готовясь отойти ко сну, и болтали о пустяках.

– «Первый», а сколько у тебя прыжков с парашютом? – «восемьдесят третий» уже разделся и лежал, накрывшись второй простынёй. Его одеяло покоилось на тумбочке. Судя по устоявшейся жаре, востребованным одеяло будет ещё не скоро.

– А тебе какое дело?

– Глядя на то, как ты вёл себя сегодня во время прыжков, я пришёл к выводу, что ты ещё новичок. Парашют сам укладывал или под присмотром?

– Я и впрямь не пойму, какое тебе до меня дело? – «первый» оказался довольно ершистым парнем.

– Ты историю, приключившуюся с парашютом Гудвина, знаешь?

– Нет.

– У Пацана спроси, он расскажет.

С Гудвином, он же «семьдесят седьмой», приключилась весьма неприятная история. Однажды, самый молодой боец роты, складывал свой парашют под присмотром бывалого Гудвина. Укладка парашюта прошла без проблем и замечаний. Тогда молодой боец попросил разрешения сложить в качестве тренировки парашют Гудвина. Гудвин великодушно согласился, но вместо того, чтобы проконтролировать укладку, ушёл по своим делам. Во время очередных прыжков с парашютом, Гудвин вышел в воздух, но не полетел вниз, как рассчитывал, а остался болтаться под самолётом, ведь вытяжная верёвка для принудительного раскрытия парашюта оказалась прикреплена не только к вытяжному тросу, но и непосредственно к вытяжному парашюту. Болтаться под брюхом десантного самолёта, летящего со скоростью триста километров в час на полуторакилометровой высоте, удовольствие не самое приятное. Инструктор, второй пилот и два бойца, не успевших ещё десантироваться, попытались втянуть Гудвина обратно во чрево самолёта, но сопротивление воздуха сделало тело Гудвина неподъёмным. Если бы на месте Гудвина был новичок, он мог бы потерять сознание или впасть в панику и тогда пиши – пропало, но Гудвин был в сознании и смог сориентироваться в ситуации. Когда инструктор жестом приказал бедолаге перерезать стропы основного парашюта, Гудвин достал из ножен, прикреплённых к ремню у него на плече, свой Glock FM 81и одним взмахом острого лезвия отделил себя от самолёта. Он спустился на запасном парашюте. После приземления Гудвина пошатывало, но он всё же нашёл на поле новичка, укладывавшего его парашют. Те, кто знал, что парашют Гудвина складывал новый боец, думали, что фингал под глазом, это меньшее, чем наградит его Гудвин, но Гудвин только пожал ему руку и искренне поблагодарил за науку. Тем новичком был я.

Наконец на роту опустилась тишина. Я лежал с закрытыми глазами, размышляя не столько о предстоящем задании, сколько о своём напарнике. «Первый» был для меня тёмной лошадкой. Его победа над «девяносто девятым» ничего мне не говорила. Случись им сразиться ещё раз, определённо победил бы «девяносто девятый». Проведи они ещё хоть десять боёв подряд, во всех поединках «первый» оказался бы повержен. Его тактика была рассчитана только на один конкретный бой, а победа не характеризовала «первого», как отличного бойца. Так в чём его плюсы? Что такое знали о нём командиры, выбрав на невероятно сложное и опасное задание? А почему они выбрали меня?

Каждый из нас, попав в роту, проходил тест на IQ. Не знаю, сколько баллов в этом тесте набрали остальные парни, но свои сто тридцать два балла я не считал чем-то выдающимся. Ещё мы регулярно решали логические задачи разной степени сложности, но с результатами такого тестирования меня ни разу не ознакомили. Возможно, «первого» направили на это задание только потому, что в его черепушке хранился высшей степени интеллект, но у меня из высших степеней лишь стрельба и фехтование. К счастью, палить из пистолетов и скрещивать с врагом клинки, нам вряд ли придётся. А если «первый» интеллектуал, то почему старшим группы командование назначило меня?

Я заснул. Всю ночь мне снилась война в Югославии, перевалочная американская база в хорватском городе Сплите, неприветливое апрельское Средиземное море и остров Брач в мощной оптике морского бинокля. В Сплит я пробирался пешком через Боснию и Герцоговину из венгерского города Печ, затарившись в нём всем необходимым. Цель моего перехода – убедить американских генералов в том, что им необходим такой снайпер, как я. На службу в Альянс я, естественно, не попал. Меня, приняв за чудака, не допустили ни к одному военачальнику, способному удовлетворить моё желание воевать. Неудачная попытка завербоваться в Альянс неожиданно для меня превратилась в плюс, ведь мой переход из Печа в Сплит убедил беларусские спецслужбы, что такой «путешественник» нужен им.

После всего увиденного по дороге, я был готов набить рожу любому, кто в моём присутствии скажет, что американские войска не имели права там находится. Так говорили глупцы, ничего не знавшие о войнах на почве религии, ведь религиозные фанаты, воюющие по обе стороны фронта, всегда ведут войну до полного уничтожения противника. Война в Югославии носила самую отвратительную религиозно-этническую форму и была самой кровопролитной войной после Второй мировой войны. Если бы не вмешательство Альянса и ООН, спланировавших операцию «Обдуманная сила», многие регионы бывшей Югославии могли бы со временем превратиться в пустыню. Десять лет сотрясали Югославию внутренние конфликты, а сегодня глупцы твердят, что Югославию развалили американцы. Им, якобы, не нужна была эта сильная и процветающая страна. Глупцам было невдомёк, что ещё задолго до первого вооружённого конфликта, произошедшего в 1991 году, ростки раздора проявлялись в том, что на религиозно-этнических границах внутри государства всегда меняли переводчиков, сопровождавших иностранных туристов. Мой переход из Печа в Сплит состоялся за два года до окончания боевых действий на истерзанной земле Югославии. Было мне тогда двадцать лет.

Глава третья. Десант

Рота готовилась отбыть из расположения в полном составе. Такое на моей памяти случалось только однажды. Когда это произошло, у меня возник вопрос: «А кто же охраняет территорию во время нашего отсутствия?». Я строил догадки, и они были одна мудрее другой. В конце концов, я пришёл к выводу, что вокруг нашей роты расположено подразделение внутренних войск, которое нас охраняло. Вполне вероятно, срочники, проходившие службу в этой части считали, что действительно охраняют зону с осужденными. По сути, так оно и было. Мы все здесь были осуждены на безымянный подвиг. На подвиг без наград и чествований.

В этот раз я не тратил время, пытаясь разгадать ребус с охраной территории, принадлежавшей нашей роте. Вот если бы нашу казарму охранял Ламассу, я бы с удовольствием посмотрел на это мифическое охранное божество с телом быка, крыльями орла и головой человека. Мне всегда было любопытно, чем может отбиваться от злоумышленников существо, имеющее тело быка, но с полным отсутствием его рогов, обладающее крыльями орла, но не имеющее мощного клюва и острых когтей. Всё, на что такое создание способно, – это топать ногами, хлопать подобно курице крыльями и ругаться матом. На мой взгляд, от злого полутораметрового шлемоносного казуара было бы больше пользы, чем от Ламассу. Думаю, если бы жители Месопотамии знали о казуаре, они бы ни за что не стали выдумывать себе такое нелепое охранное существо, как Ламассу.

После завтрака мы в полной экипировке построились на плацу. У ног каждого солдата, одетого в форму десантника, лежали парашют и вещмешок. Ротный, прежде чем отдать команду «по машинам» не поленился встряхнуть каждый рюкзак.

Наконец мы расселись по «КУНГам». Забравшись в «КУНГ», я положил рюкзак и парашют на полку, расположенную под крышей «КУНГа», а сам уселся на своё место, зажав автомат между колен. Слева от меня у самых дверей уселся ротный, а справа «первый». Ротный надел наушники с микрофоном. Он подключил их к радиостанции, стоявшей под скамейкой, и делал вид, что разговаривает с кем-то. На самом деле он проводил со мной последний инструктаж. Я и так всё знал наизусть, но ротный считал своим долгом сконцентрировать моё внимание на отдельных моментах.

– Про автоматы не беспокойся, малец. Оставите их там, где будет лежать российская офицерская форма и пистолеты. Бронники и ножи тоже там оставите. Парашюты, а так же свою одежду закопаете. – Он сделал длинную паузу, как будто прислушивался к голосу, звучавшему в наушниках, а затем продолжил. – За «первым» смотри, чтобы на рожон не лез. Горячий он ещё.

«Зачем посылать «горячего» на такое ответственное задание? Остудили бы сначала хорошенько», – подумал я, погружаясь под слова ротного в сладкую дрёму.

На аэродроме царила суета. Несколько десантных рот грузились в ИЛы -76МД, но мы направились прямиком к простому ИЛ-76. Ротный уверенно лавировал между контейнеров, БээМДэшек, а мы, как привязанные, шли за ним. Вот и наш самолёт. Эта модель военно-транспортного самолёта могла вмещать до ста сорока пяти десантников, но кроме нас в нём никого не будет.

Прыгать придётся не в рампу, как обычно, а в два потока через боковые двери с интервалом в три секунды. Мы с «первым» прыгаем в середине.

Я снова начал дремать. Сквозь дрёму я слышал, как через некоторое время наш ИЛ вырулил на взлётную полосу, взлетел, затем круто накренившись на правый борт, повернул на Смоленск. Мерное гудение четырёхмоторного могучего красавца убаюкивало, а удобное, рассчитанное на дальние перелёты, откидное сиденье ещё больше располагало ко сну. Мне этот самолёт нравился больше, чем АН-12, с которого я десантировался только однажды. Во-первых, ИЛ-76 турбореактивный, прямое расстояние от аэродрома под Минском, до места высадки за Смоленском преодолеет минут за двадцать, так что и подремать толком не успеешь, во-вторых, у этого самолёта герметична не только кабина пилотов, но и грузовой отсек, где в данный момент сидели мы. В случае разгерметизации, все мы могли оставаться спокойными, так как каждое кресло было снабжено маской с кислородным питанием.

Единственное, к чему я не в состоянии привыкнуть в ИЛ-76, это сирена. Короткая сирена, означавшая «приготовится», способна разбудить даже тех, кто спит мертвецким сном. С ней ещё можно было смириться, она рявкает и смолкает. А вот сирена «пошёл», ревущая до тех пор, пока последний десантник не шагнёт за порог, просто вынимала мне душу. Как только последний боец нашей роты обопрётся на небо своим парашютом «арбалет-2», сирена в самолёте стихнет. Шагнув из самолёта на высоте тысяча-тысяча двести метров с парашютом «арбалет-2» легко можно пролететь больше десяти километров. Именно это нам с «первым» предстоит сделать. Пока рота будет кружить и петлять в воздухе, демонстрируя своё умение управлять парашютом, мы с «первым» должны по волнистой линии сместиться немного в сторону от основной группы.

Над боковыми дверями загорелись жёлтые фонари, подсказывая солдатам, через какие двери им идти на выход. Для тех, кто задремал и не заметил фонарей, коротко рявкнула сирена. Ещё через несколько секунд, под аккомпанемент сумасшедшей, истошно орущей сирены, загорелись зелёные фонари и бойцы устремились к выходу. Когда пришла моя очередь, я, обняв небо руками, шагнул наружу. Через секунду мощный шлепок воздушного потока, идущего от самолёта, наподдал мне в спину. Я начал маневрирование, стараясь отлететь от «первого» подальше. Чем больше будет расстояние между нами, тем больше шансов, что наши парашюты не помешают друг другу при раскрытии. Планируя в сторону от самолёта, я не переставал отсчитывать секунды до открытия парашюта. 507… 506… 505… 504…

Полёт с маленьким стабилизирующим вытяжным парашютом это нечто! Такое ощущение, словно гигантский невидимый пёс схватил меня за шиворот и что есть мочи трепал в воздухе. А вот во время раскрытия основного парашюта, когда скорость падения начинала стремительно замедляться, мне всегда казалось, что я соскальзываю в бездонную пропасть. Только сегодня что-то пошло не так. Вроде те же ощущения и переживания, но какие-то смазанные, неяркие, словно в голове появилась вата, в которой ощущения завязнув, исчезли, не успев проявиться в полную силу.

Когда над головой неслышным хлопком, передавшимся лёгким толчком от купола по стропам к телу, окончательно раскрылся бело-голубой купол парашюта, я опустил глаза к земле, чтобы сориентировавшись на карте земли определить место своей посадки. Внизу не было ни одного знакомого ориентира. Карту местности я помнил наизусть. Она должна была полностью совпасть с картой земли, расстилавшейся подо мной. Но не совпадала. Под моими ногами раскинулась совершенно другая местность. На этой местности не было клеток полей, коробок строений и линий дорог. Я лихорадочно шарил по ней взглядом, но не видел ничего, что можно было бы отнести к проявлению деятельности человека. Только сейчас я сообразил, что не видел ещё одной немаловажной детали – подо мной не было ни одного парашютного купола. Ни одного. Я осмотрелся. Справа от меня скользил на «крыле» одинокий парашютист. Всмотревшись, я понял, что это был мой напарник. Больше не было никого. Ни под нами, ни рядом с нами, ни над нами. Не было самолёта, из которого несколько секунд назад я сделал шаг в небо, не было других самолётов, заходивших на точку выхода десанта.

Земля неумолимо надвигалась, а я так и не принял решение, в какое место открывшегося незнакомого пейзажа мне приземлиться. Я ещё раз осмотрел чужие просторы. Вот довольно большой и ровный луг, готовый принять нас с напарником. Я жестами привлёк внимание «первого» и указал ему место приземления. В ответ «первый» показал, что отказывается приземляться в указанном мной месте и ткнул рукой в другом направлении. Место, куда «первый» предлагал мне спуститься, оказалось небольшой полянкой посреди густого высокого леса. При посадке на неё легко было зацепиться за ветки деревьев, поэтому я упрямо указал «первому» садиться на луг. Но «первый», проигнорировав моё указание, заложил дугу, направляя своё падение на поляну.

«Вот же строптивый осёл!» – мысленно обругал я «первого», выруливая свой парашют вслед за ним. Я постарался замедлить своё падение, чтобы не столкнуться с «первым» над поляной и вместе с тем проследить за его приземлением. Конечно же, он зацепился за ветки и повис высоко над землёй раскачиваясь, но, не делая попыток отцепиться. Я был зол. Зол на начальство и напарника, ведь я до сих пор не увидел в нём ни одной способности, заслуживающей уважения. Что нашли в «первом» мои командиры? Ну что?

Я учёл его ошибку и, зацепив верхушку дерева лодыжками, влетел в пространство полянки. «Арбалет-2» – парашют удивительной манёвренности в опытных руках. Я не считал себя парашютистом-профессионалом, но даже моего умения хватило, чтобы аккуратно маневрировать в границах, очерченных мне деревьями и не зацепиться за ветки. Вот и земля. Теперь нужно было снять с дерева «первого», устроить ему нахлобучку за не выполнение моего указания, а затем, всеми доступными средствами определить, где мы находимся.

Я обвязал толстенный ствол дерева, на котором висел «первый» стропами своего парашюта на уровне груди, потом натянул парашют что есть мочи, создавая под «первым» нечто подобное на гамак. Первый висел очень высоко. Прыгать прямо на землю, обрезав стропы, было весьма рискованно. Свободный полёт с такой высоты мог закончиться переломом ноги.

– Режь стропы над правым плечом! – крикнул я «первому». Я надеялся, что в этом случае он соскользнёт с дерева вместе с парашютом и нам не придётся за ним лезть.

– Ты не удержишь! Потянешь кисти! Стропы завяжи повыше, а конец парашюта закрепи к земле кольями. И не торопись, я повишу!

Предложение дельное. Я достал нож и быстро вырезал два крепких колышка. Перевязав стропы на дереве как можно выше, я натянул парашют и пригвоздил его к земле кольями, забив их автоматом. «Первый» тут же принялся пружинить вверх-вниз, надеясь обломать ветки.

– Стропы режь! Дубовые ветки так просто не сломаешь!

– Во-первых, это не совсем дуб! Во-вторых, я всё же попробую! – крикнул в ответ «первый».

Я внимательно посмотрел на дерево. Это действительно был не совсем дуб, хотя я с самого начала был уверен, что не ошибся. Дерево было очень похоже на дуб, но всё же принадлежало совершенно к другому, незнакомому мне виду. Я осмотрелся. Вот акация, а это пальма какая-то, а вот ещё несколько «дубов» только поменьше. А вон клён молодой и несколько сосен. Все деревья вполне узнаваемы, но всё же было в их облике нечто необычное, странное. Деревья, растущие по границе поляны, вызывали у меня дрожь в теле своей неузнаваемой узнаваемостью. Нечто похожее я уже видел ранее, но такие деревья просто не могли расти в Смоленской области. Куда за столь короткое время умудрился закинуть нас ИЛ-76 из Минска? Под Брест? Варшаву? Или ещё куда-то? Мы должны были находиться не дальше, чем триста километров от Минска. Значит, такую растительность можно встретить только в каком-нибудь ботаническом саду, а не среди вольно растущей природы. Но с неба я не видел ничего сделанного руками человека.

В этот момент «первый» оторвался от дерева. Он рухнул вниз вместе с парашютом и сломанными ветками. Оба парашюта, один над головой, а другой под ногами в значительной степени смягчили его падение.

– А что это за дерево? – честно сказать, меня с первого взгляда смутила высота этого «дуба», но мало ли что.

– Родственник дуба. Можешь называть его реликтовым дубом. Здесь, между прочим, все деревья, что я успел рассмотреть, реликтовые. Это реликтовый лес.

Как можно сообщать человеку такие странные вещи и в то же время так буднично складывать парашют?

– Да брось ты эту тряпку и растолкуй мне всё, что ты знаешь!

– Растолкую, но позже. Солнце перевалило на вторую половину дня, значит, скоро вечер, а за ним ночь. Ты можешь ответить мне, какие звери бродят здесь в ночи?

– Я не боюсь зверей. У нас есть по огниву, сухой спирт, а лес полон дров. Кого ты боишься?

– Прислушайся.

Я замолчал. Было тихо. Вдруг, где-то далеко-далеко раздался трубный зов какого-то могучего исполина. Я похолодел от этого далёкого заунывного и тоскливого звука:

– Слон?

– Не думаю. Слон трубит иначе. Допустим, это слон. Представь тогда остальных зверей, что бродят вокруг.

Я представил. Мне уже не терпелось забраться туда, откуда только что спустился «первый». Я не боялся львов. Не боялся леопардов. С моим оружием и боезапасом я мог сразиться с целым львиным прайдом. Но в местности, где живут слоны и львы, бродят под покровом ночи незаметные существа с длинными пустотелыми палками и плюются шипами акаций, смоченными растительным нервнопаралитическим ядом. У меня не было никакого желания сидеть у костра и ждать, когда из темноты прилетит в спину ядовитая колючка.

Я вытащил нож. Обрезав стропы своего парашюта, я начал связывать их в длинную верёвку. «Первый» последовал моему примеру. Когда верёвка подходящей длины была готова, я, смотал в клубки ещё несколько строп и отдал их «первому». Затем, открыв свой рюкзак, достал оттуда приспособления для лазания по деревьям. Пара таких приспособлений пристёгивалась к ботинкам. Каждое приспособление имело шесть острых шипов, расположенных под углом в сорок пять градусов к горизонтали. Три таких шипа оказывались на носке ботинка, а ещё три – с внутренней части стопы. Вторая пара приспособлений надевалась на руки в виде перчаток без пальцев, где на ладонях имелись три плоских крюка. При сжатии пальцев в кулак, они проходили между пальцев, создавая серьёзную опасность для противника во время рукопашного боя.

– Жди. Не забывай стропы привязывать, если верёвка будет коротка, – я подошёл к дереву и осторожно полез вверх.

Верхушка «дуба» когда-то была обломана. Теперь она расходилась шестью толстыми ветками в разные стороны, а значит, растянув на них парашют, можно было получить большой и удобный гамак. Мы начали подъём снаряжения. Я забрался на выступающую над поляной ветку, расположенную чуть ниже верхушки и мы закольцевали верёвку из строп. Такое приспособление позволяло совершать подъём наших пожитков, не тратя времени на спуск конца верёвки вниз. «Первый» делал небольшую петлю на стропе, затем привязывал к ней что-нибудь из вещей. Когда рюкзаки и парашюты были подняты и закреплены на ветках, «первый» влез по стропам на дерево. Я дал ему отдышаться минуту, после чего мы приступили к обустройству нашего временного жилища.

Мы растянули один парашют, как я и предполагал, в виде гамака, а второй закрепили над ним как навес. После этого наши роли разделились. Я нарезал из ненужных строп короткие шнурки, а «первый», прокалывая края обоих парашютов ножом, старательно сшивал их между собой. В результате у нас получилось некое подобие гигантской ракушки с небольшим, также зашнуровывающимся лазом внутрь. Один из запасных парашютов мы растянули на ветках значительно выше нашего «домика» в виде односкатной крыши. Забросив в наш «домик» пожитки, мы уселись на толстую ветку неподалёку. Дерево, на котором мы обустроились, было не самым высоким в округе, но всё равно его высота впечатляла. Созерцая открывающуюся взору зелёную бесконечность, я ёжился от лёгкого холодка страха, бегающего у меня под гимнастёркой и холодный автомат, висевший на моей груди, как ни странно, согревал мне душу. «Первый» же выглядел озадаченным, но не растерянным.

– Рассказывай, – обратился я к напарнику, чтобы хоть как-то отвлечься от этой противной мелкой дрожи.

– Что рассказывать?

– Всё, что думаешь обо всём этом. По всему видно, что ты знаешь о происходящем чуть больше меня.

– О чём-то знаю, о чём-то только догадываюсь.

– Вот и рассказывай обо всём, что знаешь и о чём догадываешься.

– Ладно. Начну по порядку. Я уверен, что ты изрядно психанул, когда я завернул нашу посадку на эту поляну. Психанул?

– Ты сам не разозлился бы?

– Там, где ты собирался нас приземлить – болото. Я их повидал и не мог ошибиться. Приземлившись в том месте, мы могли бы остаться в нём навсегда. – Он улыбнулся, глядя на моё оторопевшее лицо, и продолжил:

– Это тебе то, о чём я знаю наверняка. А теперь о догадках. Когда мы с тобой шагнули из самолёта и начали расходиться, я заметил лёгкую зыбь в воздухе рядом с тобой. Она имела форму шара примерно семь-восемь метров в диаметре. Перемещалась зыбь по той же траектории и с такой же скоростью, что и ты. Ты был её целью. Я автоматически пошёл на сближение с тобой, хотя понимал, что не в состоянии предотвратить угрозу, если такова присутствовала. Видимо, я попал в зону действия этой сферы, в результате чего оказался, как и ты, в этом месте. Если бы не моё любопытство, куковал бы ты на этой ветке в одиночестве. Но скорей всего медленно опускался бы на дно того болота.

– Ну и где мы? В Африке? В Азии? Куда забросила нас эта шарообразная зыбь?

– Не знаю. Клянусь мамой, не знаю. Какие-то предположения есть, но без серьёзных подтверждений высказывать их сейчас было бы, по меньшей мере, глупо. Завтра прошвырнёмся на запад, посмотрим что там. Еду поищем.

– Почему на запад?

– А ты осмотрись.

Я осмотрелся. С севера сквозь ветви деревьев виднелось болото, значит туда нам путь заказан. На восток и юг докуда хватало глаз, тянулся густой, труднопроходимый лес. Только на западе вдалеке виднелись невысокие горы, но лес заканчивался намного ближе, и с нашей ветки была видна за деревьями холмистая равнина.

На разговоры меня больше не тянуло. Мы сидели на дереве, глядя перед собой и молчали. Багряное солнце медленно уходило за верхушки деревьев. На душе у меня была неописуемая тоска. Дикое состояние, вызванное полным отсутствием понимания происходящего с нами. Мне казалось, что мы совершенно одни на нашей планете, словно все люди разом взяли и исчезли. Испарились. Распались на атомы и умчались в космос в сторону какого-нибудь далёкого, неизвестного мне созвездия.

Я украдкой посмотрел на «первого». Он смотрел прямо перед собой, но у меня создалось впечатление, что пейзажа, раскинутого перед его взором, он не видел, настолько ушёл в себя. Похоже, грусть его грызла не меньше чем меня. Мне даже показалось, что он вот-вот заплачет.

В этот момент над нашими головами проплыл дельтаплан. Странный дельтаплан диковинной формы. Он появился из-за наших спин. Накренив большие чёрные крылья, снижаясь по широкой дуге, дельтаплан скрылся за деревьями в сторону болота. На душе у меня повеселело. Я ничуть не расстроился, из-за того, что мы, не среагировали на его появление, не подали дельтапланеристу никаких знаков, ведь лучшего знака, чем наш домик на дереве, белевший огромным пятном на зелёном фоне деревьев, быть не могло. Завтра надо ждать помощь, ведь сегодня, на ночь глядя, никто спасать нас по этому лесу не пойдёт. Выходит, ошибся с болотом «первый». Поле это. Где-то на краю леса, скрытое деревьями или кустарником, имелось человеческое жилище, потому что в противном случае я бы обязательно заметил его при десантировании.

«Первый» молчал, хотя не заметить дельтаплан он не мог. Я взглянул на него. Он всё так же смотрел перед собой невидящим взором, а по его щеке, обращённой ко мне, бежала крупная одиночная слеза. Эта слеза прожгла большую чёрную червоточину в моих светлых и радостных мыслях. Только сейчас мне пришло в голову, что паря на своём «арбалете» высоко в небе, я не видел на том поле никаких дорог, соединяющих придуманный мной домик с цивилизацией. Возвышенностей, откуда можно было бы стартовать с дельтапланом, я тоже не видел. «Первый» прав. Там, на севере, куда полетел дельтаплан, находилось болото, а значит, самому дельтапланеристу нужна будет помощь. Придётся менять план и идти на север, в надежде, что дельтапланерист жив, а мы сможем до него добраться. Правда, меня по-прежнему смущала форма дельтаплана.

– Это какую больную фантазию нужно иметь, чтобы сделать дельтаплан в виде гигантского птеродактиля, – произнёс я, чтобы отвлечь «первого» от грустных мыслей.

– Ты, значит, увидел подвесное оборудование с дельтапланеристом под крыльями? – ответил мне «первый», судорожно вздохнув. По его щеке побежала вторая слеза, быстро догнала первую по проторенной ею дорожке, слилась с ней, повиснув сбоку на подбородке.

А ведь он прав! Дельтапланериста под чёрными матовыми крыльями не было. Червоточина, минуту назад испоганившая мою надежду на скорое спасение, внезапно превратилась в чёрный липкий страх. Он схватил мой мозг костлявыми пальцами, сжал его, вытеснив из головы все мысли, кроме одной. Эта мысль затрепетала в беспощадных пальцах страха, забилась о них, как птица о прутья клетки, отдаваясь рефреном в позвоночнике. А по позвоночнику, словно на зов этой мысли, поползли, уже не скрываясь, вверх к затылку противные и холодные мурашки надвигающегося ужаса. Мысль билась, звала их, а я застыл, сжав зубы, зацепился за неё сознанием и ждал. «Птеродактиль… птеродактиль… птеродактиль… птеродактиль…», – стучало в моей голове. Я очень надеялся, что пульсация этой мысли будет продолжаться до тех пор, пока я не возьму себя в руки. А сейчас мне хотелось кричать, орать, забиться куда-нибудь, но только не в созданную своими руками ракушку-парашют, потому как эта ракушка была огромным, белым, ненормальным для этого мира и поэтому притягивающим внимание пятном.

Глава четвёртая. Верхний Мел

– Ты думаешь, нас забросили в какой-нибудь заповедник типа «Парк Юрского Периода»? Это эксперимент какой-то? – мы лежали в нашей «ракушке» с автоматами в руках.

Снаружи наступила ночь. Мы долго сидели на своей ветке молча, думая каждый о своём, до тех пор, пока не стемнело. С приходом темноты над головой стали то и дело проноситься неясные беззвучные тени, к счастью не такие крупные, как первый увиденный нами птеродактиль. Именно появление этих теней заставило нас забраться в нашу обитель. Первое время мы молчали, но вскоре это молчание в кромешной тьме стало для меня невыносимым.

– Может это всё-таки Африка? Я читал, что там существуют «белые пятна» где исследователи-европейцы нет-нет да встречают птеродактилей. Рамфариксов, например, – продолжил я.

– Рамфоринхов. Нет, это не Африка. Это Верхний Мел. Регион не знаю. Надеюсь, что не американские континенты.

– Меловой период? Обалдеть! Ты считаешь, что сейчас на Земле кроме нас людей нет? А с чего ты взял, что это Меловой период? И почему верхний?

– Я ведь собирался в археологический поступать. Мечтал стать палеонтологом. Фанател на этом. Статьи и книги поглощал стеллажами. Эпоха динозавров – мой конёк. Полагаю, что это Кампанский Ярус Мелового периода. С тех пор как деревья вблизи увидел, мысль эта из головы не выходит. И птерозавр этот.

– Слушай, ну он и здоровый этот птеродактиль! Я реально решил, что это дельтаплан.

– У тебя все летающие ящеры называются птеродактилями? Вообще-то общее для них название – птерозавр. Птерозавры они. А рамфоринхи и птеродактили – это подотряды птерозавров. Тот, что мы сегодня увидели, ещё не самый большой. Учёными найдены ископаемые экземпляры значительно крупнее. Были такие, что стоя на земле, достигали в высоту шесть метров и выше. И учти, что науке ещё не все известны. Как знать, может нам предстоит встретить реально гигантов.

– А тираннозавры в высоту сколько были?

– Четыре метра до бедра. Но ты о них не особо беспокойся, они в Северной Америке обитали. Чего тут гадать. Завтра всё сами увидим.

– Ты считаешь, что есть смысл выходить на равнину?

– Наша цель не равнина. Мы пойдём в горы, ведь нам позарез нужно надёжное убежище. Небольшая пещера с хорошей смотровой площадкой. Но об этом завтра. Ты есть не хочешь?

Только после вопроса о еде, я почувствовал, что голоден. Мы зажгли фонарик, установив на нём красный фильтр. Уверенности, что именно красный свет не привлечёт к нам незваных гостей, у нас не было, но мы решили поэкспериментировать со световыми фильтрами. Красный цвет, как цвет опасности, стал в нашем эксперименте первым. Жилище из парашютов, освещённое красным фонарём, смотрелось фантастично, но не жевать же сухпай в полной темноте. Мы достали по банке консервированного минтая и одну на двоих пачку галет. На десерт был бисквит. Его мы так же поделили пополам. Чай не пили, оставив пакетики на утро, просто хлебнули воды из фляжек и легли спать, прижавшись друг к другу спиной. Надо сказать, что на красный свет так никто и не явился, хотя, я уверен, что наш светящийся домик был виден на много километров.

Я долго лежал без сна, прислушиваясь к шорохам снаружи нашего «домика на дереве». Для меня, человека, выросшего в техногенной среде, природные звуки, не поддающиеся определению, были тревожными и даже пугающими. Тем более в лесу Мелового периода. Впрочем, когда лежишь без сна, то и пятнадцать минут могут показаться вечностью. В какой-то момент сон всё же нашёл меня, а когда я открыл глаза, то увидел, что «первый» не спал. Он лежал на животе, высунув голову наружу. Я подполз к нему и осторожно пристроился рядом.

Солнце ещё не выглянуло из-за деревьев, но уже было довольно светло. «Первый» поднёс палец к губам, после чего указал мне на что-то, что должно быть непосредственно перед нами. Я же ничего не видел. Только я решил сказать об этом «первому», как заметил лёгкое шевеление буквально в трёх метрах от себя. Наконец-то, я смог различить то, на что указывал мне напарник. Как можно было сразу не рассмотреть такое? Все ветки вокруг нас были усеяны пёстрыми коричнево-зелёными птицами. Они были величиной с дрозда и довольно странного вида. Я закрыл на несколько секунд глаза, чтобы они расфокусировались и были способны смотреть на предмет, так сказать, новым взглядом. Когда я открыл их, птицы мгновенно превратились в маленьких, меньше голубя, птерозавров. Они усыпали ветки нашего дерева и сидели, изредка шевелясь, головами на север. Они явно чего-то ждали. Ну что ж подождём и мы.

Солнце, наконец, выползло из-за леса и бросило свои лучи на верхушки деревьев и болото. Вскоре со стороны болота, делая взмахи тяжёлыми крыльями, поднялся «дельтаплан» и пролетел над нами в сторону долины и гор. Не успел он миновать наше жилище, как стайка мелких птерозавров, оккупировавшая ветки нашего дерева, взмыла, словно по команде, в воздух и устремилась к болоту.

– Это они ждали, пока большун улетит, чтобы не быть съеденными, когда будут на болоте насекомых ловить? – я высказал своё предположение.

– Нет. Они, скорей всего полетели разорять его гнездо. Для «большуна» они не добыча. Они мелкие и шустрые. Не по зубам ему. А вот птенцы гиганта для этой стаи воздушных пираний окажутся по вкусу. У них пасть похожа на клюв дубоноса, а значит, укус должен быть сильным. Жаль, что не могу определить их название, ведь скелетов таких мелких птерозавров до нашего времени не сохранилось.

Мы позавтракали чаем с бисквитом, разогрев химическим нагревателем воду и растворив в ней пару пакетиков с заваркой. Затем стали собираться в путь.

Идти решили налегке. Пожитки, включая бронежилеты, мы оставили в «домике», тщательно зашнуровав вход. С собой взяли автоматы, по два запасных магазина, фляжки с водой, фильтр для воды, дающий возможность пить прямо из лужи, четыре питательных батончика, ножи и ультразвуковой отпугиватель собак. Спустившись с дерева, справили нужду посередине поляны, по очереди сторожа друг друга на случай внезапного появления опасности. Затем, сверившись с компасом, двинулись в путь. Первым шёл «первый», я же, прикрутив к шлему зеркальце заднего вида, прикрывал ему спину. Шли долго, хотя расстояние до равнины было не таким уж и большим. Причина задержки была простая – в лесу Мелового периода, хоть верхнего, хоть нижнего, идти лучше всего с максимальной осторожностью, даже если за всё время пути вам никто не встретился.

Наконец мы вышли из лесу и остановились на краю открытого пространства. Перед нами раскинулась довольно обширная равнина, покрытая пологими холмами, заросшими густой высокой цветущей травой.

– Осталось самое трудное – пройти равнину и не попасться на обед велоцирапторам, – тихо произнёс я, не сводя с травы взгляда, при этом надеясь, что смогу отличить, когда она колышется под дуновением ветра, а когда движима крадущимся хищником.

– Ты явно пересмотрел фантастики в своё время. Неужели ты думаешь, что велоцерапторы и впрямь сидят сейчас в этой траве и ждут, когда из антропоцена в мел перенесутся два человека и попрутся прямо к ним в пасть?

– Ты думаешь, что их там нет?

– Почти уверен. Это в «Парке юрского периода» они были поставлены людьми в условия, где на сравнительно небольшом участке суши были вынуждены выживать в плотном контакте с другими хищниками, ограничивающими их зону обитания. Сейчас Верхний Мел. Период, когда протекало активное вымирание динозавров. Я надеюсь, что мы вообще не встретим ни одной зверюги, способной лишить нас жизни. К тому же, Спилберг в своём фильме зачем-то увеличил велоцераптора в несколько раз. На самом деле велоцераптор был ростом не выше семидесяти сантиметров.

– Здорово. Одной опасностью меньше.

– Я бы сказал, что больше, а не меньше – в голосе «первого» появились весёлые нотки.

– Обьясни, – попросил я.

– Если велоцераптора в фильме увеличили, то дилофозавра уменьшили. Если помнишь, плащеносный такой красавчик, который ядом плевался. На деле четыреста килограммов весил.

– Не маленьким был парнишка, – поёжился я от неприятных мыслей, вызванных рассказом «первого».

– К счастью, жил он намного раньше Верхнего Мела, но кто знает, может и сохранились ещё. Не понимаю, зачем Спилберг допустил с динозаврами такие вольности. Общипанный дейноних, сыгравший в фильме велоцераптора, великолепно смотрелся бы, оставшись самим собой.

– Почему «общипанный»?

– Дейноних был частично оперён. В одном из фильмов «Парка» он всё-таки появляется во всей красе.

– Нет ни какого желания встречаться ни с кем из них. Честно.

– Может быть и не встретимся. Если серьёзно, почти все динозавры из «Парка» жили в разные периоды. А эта троица уж точно не жила в Кампанском ярусе Верхнего Мела.

– Тогда вперёд? – я почувствовал себя бодрее и увереннее.

– Да подожди ты. Сначала пройдём вдоль леса и найдём самое высокое дерево. Я видел его с нашей ветки. По моим расчётам метров пятьсот вправо. Залезем и осмотримся. Наметим путь, затем вернёмся к себе, а завтра чуть свет двинем к горам. Придём туда, скорее всего, ближе к ночи. Ночевать там придётся, думаю, под открытым небом, ведь искать пещеру времени у нас уже не будет.

– Почему ты сразу не вывел нас к дереву?

– Потому, что выбирал нам путь с максимально большим обзором местности. Или ты хотел, чтобы на тебя кто-нибудь из кустов выскочил? – «первый» был предельно серьёзен, но его ответ вызвал у меня улыбку.

– Нет уж, не надо. Двинем к дереву?

На дерево, лишь слегка уступавшее в размерах тому, на котором находилось наше жилище, мы забрались вдвоём. Устроились на толстых ветках поудобней, затем сквозь прицелы автоматов начали осмотр далёких гор. Долго обсуждали к какой точке горного подножия выходить, а когда пришли к единому мнению, начали прорабатывать маршрут движения. Он получался у нас довольно извилистый, ведь проложили мы его через вершины самых высоких холмов, чтобы с них, видя перед собой скрытую досель холмами местность, проводить рекогносцировку.

Мы провели на дереве около часа, дотошно обсуждая все нюансы предстоящего путешествия. Наконец, посчитав, что предусмотрели всё, мы начали спуск вниз. Когда до земли оставалось метров пять, «первый», контролировавший сверху моё продвижение среди веток, подал мне знак замереть. Я замер. «Первый», стараясь не совершать резких движений, закрепился на ветке и снял автомат. Я осторожно повернул голову, чтобы посмотреть вниз. Из густой высокой травы, покрывавшей равнину, в направлении дерева вереницей шли крысы. Огромные крысы. Впереди шла крупная особь размером со здорового питбуля, а за ней хвост в хвост, с десяток крыс поменьше. Я вытащил из ножен нож и показал его «первому». «Первый» всё понял и в знак согласия кивнул головой.

Я бесшумно спустился на последнюю ветку, и, обхватив её ногами, улёгся на живот. Крысы приближались. Они должны пройти от меня в метрах десяти. Этого расстояния должно быть предостаточно, чтобы броском ножа убить толстого вожака. По мере их приближения я всё больше и больше понимал, что на крыс животные похожи весьма отдалённо. Хвост у них был голым и длинным как у крыс, а в остальном – копия капибары. Когда до дерева оставалось метров пятнадцать, крысиный вожак изменил направление движения, направившись к нашему дереву. Подойдя к дереву, всё крысино-капибарное семейство улеглось на траву прямо подо мной. Видимо, у них наступила послеобеденная сиеста, что давало мне повод выбрать жертву не спеша.

Убивать вожака я уже передумал. Наверняка он самый старый из всех, поэтому его мясо может оказаться и самым жёстким. С учётом отсутствия холодильника и соли, сделать запас мяса длительного хранения у нас не получится, значит, выбирать нужно молодую, не очень крупную особь.

Выбрав жертву, я метнул нож и молодой крысиный капибарчик забился в судорогах. Стая вскочила, но почему-то не бросилась наутёк, а стала обнюхивать мёртвого собрата. Я решил их спугнуть. Вложив два пальца правой руки в рот, я оглушительно свистнул. Стая подскочила от неожиданности, но, как ни странно, осталась на месте. Мало того, животные задрали головы вверх. Увидев меня, они громко и воинственно зашипели.

«Первый», уже не скрываясь, спустился на мою ветку. «Капибары» сгрудились в кучу. Встав на задние лапы, они старательно к нам принюхивались.

– Что будем делать? – спросил я напарника.

– Надо было грохнуть вожака.

– Я решил, что у него будет жёсткое мясо.

– Резонно, – «первый» сплюнул вниз, – я бы ни за что не подумал, что дидельфодоны такие бесстрашные. Вот кого нам надо бояться при переходе к горам. Если они так смело разгуливают по равнине, значит о велоцерапторах можно не беспокоиться. Впрочем, забывать о них тоже нельзя.

– Давай нож, – я протянул к «первому» руку, – грохну вожака.

«Первый» отдал мне нож. Через секунду вожак замертво упал на землю с торчащим из шеи ножом, а стая бросилась врассыпную.

Мы спустились с дерева. Я вырезал ножом из толстой ветки молодого клёна лопатку, которой выкопал в мягком грунте два углубления подходящего размера. В одной яме «первый» приступил к разделке тушки молодого дидельфодона, а во второй я закопал мёртвого вожака. Мне не очень-то нравилось такое занятие, но в нём была необходимость, ведь завтра мы выйдем в этот район в рассветных сумерках и нас вовсе не прельщала встреча с представителями местной хищной фауны, привлеченной запахом падали.

Наконец напарник разделал зверька, выложил дно рюкзака широкими листьями реликтового клёна и сложил туда мясо. Вещи, лежавшие до сих пор в его рюкзаке, я поместил в свой. Перед тем, как отправиться в обратный путь, сели перекусить питательными батончиками. Пообедав на скорую руку, мы углубились в лес. Вскоре начал накрапывать мелкий дождь, из-за чего моё зеркальце заднего вида стало бесполезным. Посовещавшись, мы решили, что дальше будем передвигаться «тяни-толкаем», меняясь местами каждые двести метров. Первые двести метров ведущим будет мой напарник. Мне придётся идти спиной вперёд, а «первый» станет направлять меня, держа одной рукой за ремень

Мы сняли автоматы с предохранителей, напарник ухватил меня за ремень и таким вот странным образом мы двинулись в путь. Несмотря на то, что скорость нашего продвижения сильно снизилась, до дерева, на котором находилось наше жилище, мы добрались хоть и в сумерках, но ещё при достаточном освещении, позволяющем хорошо видеть даже при моросящем дожде метров на пятнадцать.

Внутри нашего «домика на дереве» было сухо. Мы разделись догола, развесив мокрые вещи на ветках под навесом. Там же повесили рюкзак с мясом. Ужинать было рано, поэтому мы зажгли красный фонарь и улеглись отдыхать.

– Слушай, – обратился ко мне «первый», – у тебя и впрямь нет ни каких мыслей по поводу происходящего?

– С чего им быть-то?

– Сфера, которую я виню в нашем перемещении сюда, была нацелена на тебя. Ты был её мишенью, в этом я практически уверен. Если это так, то пораскинув мозгами ты, возможно, сумеешь вспомнить какие-нибудь обстоятельства, позволяющие сделать вывод, что именно из-за них всё это происходит. Может быть, ты уже подозреваешь что-то, только не можешь это для себя уяснить?

– Нет, Стах, нечем мне тебя обрадовать. Но если ты прав насчёт некой связи между мной и сферой, появляется шанс, что она нас отсюда вытащит рано или поздно.

– У меня тоже возникала такая мысль. Очень надеюсь, что сфера своей цели не достигла, что однажды она выдернет нас из мела хотя бы во времена существования гомо сапиенса.

Мы замолчали. Да и о чём говорить в такой обстановке. Мы оба были выбиты из колеи, находились в стрессовом состоянии, а стресс беседе не помощник. Ладно бы один был в стрессе, а второй нет, тогда, при желании второго, могла бы получиться психологическая беседа, облегчающая состояние первого. А накручивать друг друга пустыми измышлениями – увольте. Так до выяснения отношений может дойти. Хорошо, что мы оба это понимали, поэтому сдерживали себя до момента пусть не полного, но успокоения.

Дождь не прекращался. Невзирая на излишнюю влажность воздуха, температура его была такой, что даже будучи голыми, мы чувствовали себя вполне комфортно. Жаль только, при такой высокой влажности, одежда наша ни за что не высохнет. Я представил ротную сушилку. Сейчас бы разлечься на горячих толстых трубах, а затем заснуть без оглядки и опаски. Заснуть, не боясь, что тебе на голову спустится летающая ящерица с клювом, в который легко поместится взрослый человек среднего роста.

Завтра мы отправимся в горы. Я очень надеялся, что ещё с вершин близлежащих к горам холмов мы сможем обнаружить подходящую пещеру, где, забаррикадировав вход, можно будет смело развести костёр. А пока у нас один на двоих бисквит, одна пачка галет, один пакетик чаю и килограммов пять сырого мяса сомнительного качества. Хорошо, что воды вдосталь. Мы повесили на суках прямо под стекающие с парашюта струи все имеющиеся у нас ёмкости: две вымытые консервные банки, две фляги и два пластиковых пакета из-под съеденных галет и бисквита. Было слышно, что они переполнены, и дождевая вода с журчанием перетекает через их края.

Прислушиваясь к журчанию воды, я не заметил, как уснул. Проснулся от толчка напарника. Только собрался спросить, в чем дело, как услышал за стенами нашего «домика на дереве» чьё-то сопение. Ночь ещё властвовала над окружающим миром, заключив союз с дождём. «Первый», видимо увидев, что я заснул, потушил фонарь и тоже лёг спать. К счастью, его сон оказался более чутким, чем мой.

В этой кромешной мгле были явственно различимы только два звука: журчание воды и сопение какого-то крупного животного. Оно находилось ниже нас, и привлекли его не запахи, а журчание воды. Было слышно, как оно шумно втягивает воздух ноздрями, стараясь определить степень опасности, исходящей от нашего жилища. Я нащупал в темноте грудь «первого», слегка надавив на неё двумя пальцами. Это был условный сигнал «ждём». Через секунду «первый» ответил мне аналогичным нажатием. Вот и ладно. Что-что, а ждать мы научены.

Через минуту животное спрыгнуло на ветку ниже, потом ещё ниже. Больше никаких звуков мы не слышали. Можно было отложить автомат, чтобы обсудить происшедшее.

– Мясу кирдык, – проговорил «первый», – эта тварь стащила наше мясо.

Потеря мяса меня не особо расстроила. Добудем ещё. Здесь, в мире, где до нашего появления никогда не ступала нога человека, полно непуганого зверья. Это рай для охотника. В смысле не то место, куда попадают после смерти охотники, а то, в котором они мечтают поохотиться.

– Как думаешь, что это был за зверь?

– Черт его знает. Может кто-нибудь вроде акристатерия?

– Это ещё кто? Ящер?

– Нет. Млекопитающее типа того, что мы убили. Только если дидельфодон, по твоему меткому определению, похож на смесь капибары и крысы, то эта тварь подобна на смесь куницы и собаки.

– Думаешь, он съедобный?

– Думаю, что здесь все съедобные после хорошей термической обработки.

– Чур, твою каску на котелок пустим,– засмеялся я, прекрасно зная, что тактический шлём на котелок не годится, – что-то бульончика захотелось.

– Да без проблем. Было бы кого варить – подхватил мою шутку «первый».

Даже в полной темноте я почувствовал, что «первый» улыбался. Это был хороший знак, ведь означал он, что мы оба потихоньку нормализуемся.

Остаток ночи мы дежурили по очереди. Сначала два часа бодрствовал я, потом два часа «первый». Через четыре часа, увидев, что дождь не унимался, мы съели по полбисквита, запили их водой и продолжили поочерёдный сон. Так прошёл ещё один день.

Дождь закончился с приходом ночи. Эта ночь была лунная и светлая. Только сейчас, глядя на почти полную луну, я осознал, что в предыдущие ночи, проведённые нами в этом мире, небо закрывали плотные тучи. Я так был занят собой и своими переживаниями, что не замечал отсутствия луны и звёзд. Появление луны обрадовало не только меня. «Первый» нет-нет, да задерживал взгляд на величественном творении природы, и тогда на его лице появлялась грустная полуулыбка. Я тоже испытывал смешанное чувство, но грусть в моём сердце вызывала отнюдь не луна, а ощущение безысходности и одиночества. Да-да, одиночества, вопреки тому, что рядом со мной на расстоянии вытянутой руки находился человек, который мне нравился всё больше и больше. Я чувствовал, что между нами зарождается дружба. «Первый» был, несомненно, мужиком и, вспоминая об остальных своих сослуживцах, я не смог выделить ни одного бойца, с которым хотел бы оказаться в этой ситуации.

Нам не спалось. Не потому, что так сказалось на нас появление луны. Не она лишила нас сна. Причина нашей бессонницы была значительно банальней: мы продрыхли весь дождливый день. Каждый по половине дня, но этого оказалось достаточно. Усевшись на ветку рядом с «домиком на дереве», мы, как и в первый вечер в Меловом Периоде, созерцали окрестности. Но если в первый раз мы осматривали их в надежде узреть хоть что-то сотворённое руками человека: дым, трубу, самолёт в небе, радиовышку, гонимый ветром по воздуху пластиковый пакет, то сегодня мы просто любовались девственной, невероятно прекрасной природой. Если бы такие посиделки проходили в нашем мире, я бы обязательно выстрелил в воздух из озорства, но здесь, в дебрях реликтовых лесов, никто не оценит моей выходки, ни у кого она не вызовет ни раздражения, ни испуга, ни удивления.

Вдруг под нами раздался шум. Создавалось впечатление, что на одной из нижних веток топчется большой петух, примеряясь к прыжку перед тем, как перескочить на другую ветку. Мы переглянулись и перетащили висевшие за спиной автоматы на грудь. Вскоре шорох раздался ближе, затем ещё ближе. Какое-то животное поднималось на верхушку нашего дерева, и мы оба знали – это воришка возвращается на место своего преступления в надежде, что ему повезет, и он снова сможет чем-нибудь поживиться.

Мы ждали, следя за шумами, но всё равно, когда зверь вспрыгнул на ветку рядом с нами, мы оба дёрнулись. Не знаю, кого ожидал увидеть «первый», я же был уверен, что перед нами возникнет смесь куницы и собаки, поэтому, когда в трёх метрах от меня вскочил на ветку гигантский петух, я слегка оторопел. Впрочем, петуха зверь напоминал весьма отдалённо. Высокий, около двух метров ростом, он цепко держался своими голенастыми ногами за ветку, и пальцы его ног заканчивались солидными когтями.

Зверь смотрел на нас, а мы на него. Мы не шевелились, а он, приоткрыв зубастую длинную пасть, разглядывал нас то левым, то правым глазом, то обоими глазами сразу. Ну, совсем как петух. Его верхняя челюсть представляла собой ороговевший птичий клюв, а нижняя была похожа на обычную челюсть динозавра, если, конечно, слово «обычная» вообще применима к динозаврам. У зверя были короткие недоразвитые, не способные к полёту крылья, но, являвшиеся великолепным вспомогательным инструментом, позволяющим ему прыгать выше, приземляться без ушибов и балансировать на ветках. Само тело зверя не было покрыто перьями, только частично передние лапы, благодаря чему их можно было назвать именно крыльями. Зверь шевелил своим длинным хвостом, а из горла доносился тихий клёкот. Думаю, увидев нас, он оказался в ещё большем недоумении, чем мы.

– Он съедобен? – в полголоса спросил я. Зверь мгновенно вытянул свою длинную шею вверх, наклонил набок голову и уставился на меня, стараясь понять кто, или что я.

– Думаю, что съедобен. Но если в него пальнуть, внизу будут одни ошмётки. О ветки разобьётся.

Динозавр не двигался с места. Он крутил головой, меняя ракурс своего взгляда на нас. По всей видимости, два голых парня, увиденные им впервые, не возбуждали в нём ничего кроме любопытства.

– Он вроде не опасен. Пасть небольшая, зубы маленькие и все плоские, похожие на коренные. Серьёзно укусить не сможет. Может мне прыгнуть на него и шею свернуть? – мне показалось, что это не трудно.

– Свалиться вместе с ним не боишься? К тому же его оружие ноги. Ног страуса даже львы боятся, а у этого что ни коготь, то острый кинжал. Он тебе кишки на раз выпустит. Этот гарпимим в драке по страшней казуара будет.

– Тебе приходилось драться с казуаром? – я пошутил умышленно, ведь в такой необычной обстановке шутка была вполне уместной.

«Первый» рассмеялся, а динозавр подпрыгнул на ветке от неожиданности. Теперь рассмеялся я. В ответ динозавр максимально вытянул шею вверх, задрал голову и заклекотал в полный голос. Его клёкот был так похож на необычный смех, что создавалось впечатление, будто он понял шутку и решил нас поддержать. Мы с «первым» уже не смеялись. Мы ржали как кони. И этот чудо-петух тоже «ржал» всё громче и громче, а потом бросился на нас. Бросился лапами вперёд, выставив в нашу сторону свои ужасные когти. Мы вовремя среагировали и отклонились, давая динозавру пролететь между нами. В тот момент, когда он, пролетев мимо, должен был рухнуть вниз, я, едва не свалившись с ветки, извернулся всем телом и схватил одной рукой динозавра за шею у самого основания черепа. Он забился на весу, стараясь достать своими длинными ногами до моей руки, но тщетно. «Первый» метнулся в «домик на дереве» и принёс кусок стропы. Им, перевязав динозавру шею, мы привязали тушку к ветке.

Глава пятая. Путь к горам

Утро было чудесное. Тихое, тёплое, безветренное и ясное. Мы проснулись ещё до восхода солнца и спустились вниз. Кроме прекрасного утра жизнь преподнесла ещё один маленький, но приятный сюрприз: внизу мы обнаружили совершенно целый рюкзак «первого». Похоже, когда гарпимим тащил его вниз, мясо вывалилось из рюкзака, и он перестал быть для зверя интересным.

Справив свои естественные надобности, мы снова забрались на дерево и стали не торопясь собирать вещи. Спустили всё вниз. Там внизу, скрутили в скатку свой домик, приторочив его к моему рюкзаку. Тушку гарпимима разделывать не стали, а вырезав самые мясистые части, упаковали мясо в рюкзак «первого», затем двинулись по уже известному пути. И снова никто не решился показаться нам на глаза. Лес словно вымер. Только куски гарпимима в нашем рюкзаке говорили о том, что эта тишина обманчива. К тому же «первый» был уверен, гарпимимы стайные животные, а вот почему наш воришка оказался на нашем дереве в одиночестве, объяснить не смог.

Мы вышли на край леса к тому дереву, что использовали ранее в качестве наблюдательного пункта и снова забрались на него. Холмы, лежавшие перед нашим взором, были пустынны. Я так надеялся увидеть над ними длинную шею диплодока, но «первый» объяснил, что в позднем меле диплодока, скорее всего не встретить, а вот какого-то футалогнкозавра вполне возможно. Правда, они не ходят, вытянув вверх шеи, словно мачты, а держат их параллельно земле. К тому же, чем крупнее травоядные, тем крупнее хищники, охотящиеся на них. Рядом со стадом футалогнкозавров можно запросто встретить парочку зубастых гигантозавров. Куда прятаться от десяти тонной громадины гигантозавра, тираннозавра или спинозавра при отсутствии надёжной и глубокой скальной пещеры? Только бежать. Бежать до тех пор, пока он тебя не съест. Вот по этой причине мы идём в горы. Мы прекрасно понимали, что найдя пещеру, придётся жить с оглядкой в круге с километровым радиусом, чьим центром будет эта пещера, но нам больше и не надо, ведь в гости здесь идти не к кому. Исключительная задача, стоявшая сейчас перед нами – выжить максимально долго в ареале, очерченном нашими собственными возможностями и единственное, в чём я был уверен, что как только будет выпущен последний патрон, счёт наших жизней пойдёт на дни.

Подтвердив визуально свой маршрут к горам, мы спустились с дерева, чтобы развести костёр. Затем нарезали тонкими ломтями мясо «петуха» и хорошенько его прожарили. Ещё раз обговорили условные сигналы на случай непредвиденных ситуаций. Наконец, взвалив на себя поклажу, мы встали плечом к плечу на кромке долины и леса, как говорится «на дорожку».

До гор напрямик было около тридцати километров, но учитывая зигзаги от вершины холма до вершины следующего, у меня закрадывались большие сомнения, что мы успеем до заката войти в горы и найти хотя бы более или менее безопасную расщелину, не говоря уже об удобной пещере.

Трава, покрытая мелкими жёлтыми цветами, похожими на цветы лютика, доходила нам до пояса. Этот факт так же усложнял наше продвижение. Трава покрывала всё видимое пространство, но, как объяснил «первый», именно благодаря цветению травы, мы можем не встретить в ней ни одного хищника. Запахи и раздражающая носоглотку пыльца весьма затрудняют охоту.

Сегодня на моём шлеме красовались два зеркальца заднего вида: моё и принадлежавшее «первому». Значит, я смогу лучше контролировать свой тыл. Правда, «первому» придётся смотреть вперёд и по сторонам за двоих, ведь я буду ориентироваться на его спину в большей степени косвенным взглядом.

– Вперёд? – я посмотрел на «первого». Тот, не поворачивая ко мне лица, кивнул согласно, тронулся с места, тут же перешёл на лёгкий бег мелкими шагами, а пробежав пять метров перешёл на спокойный размеренный шаг. Этим он установил необходимое между нами расстояние. Если на кого-то из нас нападёт хищник, у второго должна быть дистанция, позволяющая дать секунду-другую на оценку ситуации и соответствующую реакцию на неё.

Я двинулся за «первым», бросая поочерёдные взгляды в зеркала, как вдруг увидел в одном из них движение. Кто-то вышел из леса. Я тут же скомандовал «первому» остановиться.

Мы оглянулись. На границе леса стояла стайка, состоявшая из четырёх «петухов» и смотрела на нас.

– Вот и провожающие, – засмеялся «первый», – думаю, опасаться нечего. Это всего лишь простое любопытство животного.

– А если пойдут за нами?

– Придётся одного застрелить.

Гарпимимы за нами не пошли. Постояли на краю леса с минуту и скрылись среди деревьев. Мы помахали им вслед, затем снова двинулись в путь. Всё дальше и дальше удалялись мы от приютившего нас на несколько дней дерева, и расставание с ним породило в моём сердце нежданную грусть.

С вершины первого холма открывалась всё та же панорама, что и с высоты наблюдательного дерева, стоявшего на краю леса. В этой панораме было только одно изменение – лес превратился в широкую чёрно-зелёную полосу. Вершина второго холма тоже ничего нового не принесла, кроме ещё дальше отодвинувшегося леса. Я шёл за «первым» к третьему холму и думал: « А вдруг это постапокалиптические времена, когда все динозавры уже вымерли, а современные млекопитающие ещё не появились? И сейчас на земле только мы с «первым», да несколько «вомбатов» с «петухами»?» Но потом бросил быстрый взгляд на бездонное голубое небо с редкими клочками почти не двигающихся облаков и успокоил себя: «Подожди, дружище, ты ещё будешь мечтать об этой пустынной обстановке. Неужто забыл тот далёкий трубный глас неизвестного гиганта, приветствовавшего наше появление в этом мире? Гиганта настолько огромного и сильного, что он не боится заявлять о себе во всеуслышание без оглядки на присутствие в этом мире двенадцати тонных хищников».

Ближе к вечеру мы устроили на одном из холмов получасовой привал. Лес превратился в тонкую тёмную полоску, а горы, казалось, ничуть не стали ближе. Я знал, что это обманчивое впечатление, что скоро наступит момент, когда они начнут зрительно расти с каждым шагом, раскрывая нам всё больше и больше подробностей своего ландшафта.

Мы ели жареное мясо гарпимима сидя на траве, прислонившись спина к спине. Мясо на вкус было похоже на мясо индюка, но без соли мне не понравилось. Затем по очереди отдыхали лёжа. Сначала «первый» на десять минут блаженно вытянулся во весь рост, а я стоял над ним с автоматом, в шлеме с зеркалами, потом я расслабил уже начавшие ныть от долгой ходьбы мышцы. Только когда закрыл глаза, почувствовал, насколько они устали от постоянного сосредоточенного взгляда в зеркала.

Дальше первым шёл я, а в пяти метрах сзади «первый». До гор добрались в сумерках. Дважды мне мерещилось вдали какое-то движение, и дважды я останавливал наше продвижение, чтобы в прицел осмотреть окрестности. Однако горизонт в сгущающейся темноте оставался пустынным. О том, чтобы ещё на подходе визуально найти на склоне гор надёжное место для ночлега, разговора уже не было. К подножию горы мы подошли в тот момент, когда зашедшее солнце бросило последние лучики на редкие облачка, застывшие на западе. Пришлось включить тактические фонари на шлемах. Освещая склон светом фонарей, мы старательно прислушивались к звукам вокруг, ведь видели мы только то, что указывал нам луч, а всю остальную обстановку поглощал густой мрак. Медленно и осторожно мы пробирались среди камней, поднимаясь всё выше и выше. Удобную глубокую расщелину обнаружили примерно через час. Тут же, сняв рюкзаки, забились в неё поглубже, где заснули без задних ног.

Утром, едва проснувшись, мы перекусили на скорую руку жареным мясом и принялись за поиски пещеры. Убили на поиски весь день, истоптали все ноги, а к вечеру вернулись к расщелине, в которой ночевали. Как я и предполагал, мы не то, что пещеры, но даже более удобной расщелины не обнаружили. Ни пещеры, ни расщелины, ни живого существа. Я представлял себе мир динозавров иначе. Этакая идиллия в зелёной долинке окружённой горами, где тучными стадами бродят разнообразные травоядные ящеры, а из близлежащего лесочка плотоядно поглядывают на них плотоядные динозавры. Практически в любой книжке про динозавров найдёшь такую картинку. Умом я всегда понимал, что нарисована она только для того, чтобы одним махом дать понять читателю о разнообразии динозаврового мира. Очутившись в этом мире, я автоматически ожидал увидеть именно такую стереотипную картину.

Второй день в горах снова не дал результатов, но мы ещё с утра решили не возвращаться к месту нашего ночлега, а заночевать там, где застанет нас ночь. К вечеру обнаружили на высокой скале ровный скальный уступ длинной около шести метров и шириной метра три. Я включил тактический фонарь и быстро забрался на уступ, затем спустил верёвку, с помощью которой поднял наши вещи, а затем напарника. За ужином мы решили перевалить через горы, чтобы попытать счастья с обратной стороны. Спали мы опять без дежурств, ведь забраться к нам вряд ли смогло бы хоть какое-нибудь животное.

Проснулся среди ночи от прикосновений к груди. Поначалу я решил, что это «первый» хочет меня о чём-то предупредить. Но эти странные лёгкие прикосновения не были условным сигналом. Никакой информации они не несли. Впрочем, всё же несли. Я включил тактический фонарь на лежащей рядом каске, и моё сердце поскакало из груди к пяткам. Сначала оно несколько раз мощно ударилось о рёбра, создав холодный вакуум в области лёгких. Затем зацепило желудок, вызвав в нём спазм. Потом грохнулось о тазобедренные кости, от чего мои сфинктеры тут же откликнулись непроизвольным сжатием. После этого оно зацепило коленный сустав, вызвав ватное состояние обеих ног и, наконец, упокоилось в левой пятке, предоставив мне самому разбираться с собственным страхом.

Однажды, ещё до моего перехода по территории Югославии, мы с другом попали в Минский кинотеатр «Комсомолец» на ретроспективный показ английского фильма 1966 года выпуска, называвшегося «Миллион лет до нашей эры». В этом фильме в одном из сюжетов были использованы кадры с настоящим вараном, только увеличенным до невероятных размеров. Я не знаю, почему в той ситуации, в которую забросил нас случай, никто из нас двоих не вспомнил про варанов, ведь ископаемые останки комодских варанов насчитывали возраст около четырёх миллионов лет. Существовала вероятность, что жили они ещё раньше и распространены были на более обширных территориях, чем в будущем. Во всяком случае, мой «палеонтолог» просто обязан был о них помнить, но в силу каких-то причин, выпустил этого представителя доисторической фауны из виду. А змеи? Да любой доисторический питон мог снять нас с уступа на два счёта. Раз – нет меня, два – нет «палеонтолога».

В свете тактического фонаря на меня смотрела огромная голова варана. Можно сколь угодно долго убеждать меня, что этого не может быть, что вараны не проживали на территории, ставшей со временем Смоленской областью, но это был именно варан. Его длинный, толстый язык шевелился перед моим лицом, и эти движения вызывали у меня омерзение. Невзирая на все описанные мной симптомы охватившего меня страха, я на удивление спокойно подтянул к себе автомат, снял его с предохранителя, вскинул, прицелился в ту часть приоткрытой пасти, откуда высовывался язык чудовища и, нажав на курок, послал меж челюстей две пули. Это были первые два патрона из нашего запаса, растраченных мной. Растраченных настолько хладнокровно, что у меня сложилось впечатление, будто это не я, а кто-то другой сделал выстрел. Думаю, что в жизни любого человека случалась ситуация, когда, несмотря на охвативший его ужас, он продолжал делать то, что необходимо в сложившейся ситуации, словно им управлял кто-то со стороны. В общем, я выстрелил, и голова чудовища исчезла. Внизу под нашим карнизом раздался звук упавшего на камни гигантского тела, а через секунду мы с «первым» уже стояли на краю карниза и в свете фонарей осматривали огромную неподвижную тушу. «Первый» молчал, оторопев от выстрелов, увиденного монстра, и я решил разрядить обстановку:

– Ты не в курсе, его есть можно? А то у нас мясо заканчивается.

– Не думаю, – ответил «первый», но почему то при этом пожал плечами.

Внизу шумно вздохнув зашевелилось чудище. Мы оба были настолько шокированы произошедшим, что наша психика дала сбой. Мы даже не подняли оружие наизготовку, а безучастно наблюдали за попытками гигантского ящера встать на ноги. Он ворочался, издавая громкие шипящие звуки, а из его пасти обильно текла кровь. Наконец ему удалось перевернуться на живот и он, забирая вправо, видимо вследствие ранения, устремился по склону вниз, оставляя за собой прерывистый кровавый след.

– Обиделся, наверное, – произнёс «первый» и нервно хихикнул.

– Сдохнет где-нибудь внизу на радость падальщикам такая громадина. Сто процентов пули несколько раз срикошетили внутри о кости черепа. Как он умудрился с фаршем в башке убежать?

«Первый» промолчал. Я посмотрел на него, осветив ему лицо фонарём. Он никак не отреагировал на яркий луч. Не закрыл глаза рукой, не отклонил голову. Он просто стоял и смотрел вниз, туда, где в темноте скакали по склону камни, выдавая своим стуком перемещение гигантского варана. «Первого» трясло. Он стоял, обхватив себя руками за плечи, и колотился. Колотился словно голый на тридцатиградусном морозе. Глядя на него и меня начала пробирать дрожь. Это ничего, это послестрессовое состояние. Главное, что оба живы. Было бы гораздо неприятней проснуться и увидеть ноги напарника, торчащие из пасти монстра. Я подбадривающее положил ладонь на плечо «первого».

– Подохнем мы тут, – произнёс дрожащим голосом в ответ на моё прикосновение «первый», безостановочно стуча при этом зубами, – непременно подохнем.

Глава шестая. По ту сторону гор.

Я до сих пор не понимаю, как мы могли быть настолько беспечными, проведя в горах целых три ночи без дежурств. Видимо сказались усталость, а так же отсутствие животных у подножия и на склоне гор, обследованных нами. Теперь, поднимаясь по склону чтобы перевалить на ту сторону кряжа, мы всматривались в каждый камень, в каждую тень. Мы чуть ли не через каждую сотню метров останавливались и, прижавшись спина к спине, осматривали склоны через увеличительные линзы автоматных прицелов. Но склон, как и в предыдущие дни, казался абсолютно пустынным.

Сидя возле небольшого горного ручья, обнаруженного нами на второй день пребывания с обратной стороны гор, мы наслаждались чистой водой. Три дня без воды дали о себе знать. Даже отсутствие еды не выбивало так из душевного равновесия, как отсутствие воды. Мясо мы давно выбросили, потому что оно начало вонять, а нового мяса пока не обнаружили. Зато обзавелись собственным источником, который были готовы защищать от посягательств любого живого существа. Но никто на обнаруженный нами ручей не посягал.

Чистые, свежие, мы выстирали наши одежды и разложили их для просушки на камнях. Сами нашли большой плоский камень неподалёку и уселись на него лицами в разные стороны, чтобы иметь круговой обзор. Я уже был готов задремать, расслабившись от солнечных лучей, льющихся сверху и горячего камня, подогревающего мой зад, как вдруг «первый» одёрнул меня:

– Смотри, – он показывал мне за спину вытянутой рукой. Голос его был спокоен. Я не спеша развернулся.

– Что ты там увидел?

– Метров шестьсот вниз в направлении моей руки.

Я вгляделся. Вниз по склону, примерно в шестистах метрах от нас, едва различимые среди камней, продвигались большой группой какие-то животные. Мы вскинули автоматы, приникнув к прицелам. Это были динозавры. С валуна, на котором мы сидели, они напоминали уже знакомых мне гарпинимумов.

– Петухи?

– Не думаю. Общее сходство имеется, но это не они.

– В любом случае это мясо. Надо за ним спуститься, чтобы пристрелить одного наверняка. Я могу с этого расстояния попробовать, но не в голову.

– Нет, надо наверняка, чтобы не бегать потом по горам за раненым животным. Но для начала давай посмотрим, может мясо надо не только нам. Ты внимательно осмотри местность вокруг стаи, а я тебя прикрою, ведь хищнику, что будет на них охотиться, мы тоже сгодимся на обед.

«Первый» прав. Я встал на одно колено, снова прильнув к прицелу. Животные сгрудились возле небольшого озерца, образованного ручьём на пологом участке склона и принялись утолять жажду. Время от времени они отрывались от водопоя, оглядывая склоны. Судя по их спокойствию, склоны угрозы не таили.

Я осматривал склон около пяти минут, но ничего, вызывающего подозрения на присутствие рядом хищника не заметил. Мы быстро натянули на себя не успевшую высохнуть полностью форму, собрали свои вещи, взвалили рюкзаки, после чего осторожно двинулись к озерцу. Как только сократим расстояние до трёхсот метров, я добуду нам мясо. Только на чём мы будем его жарить? На склоне не было ни деревца, а внизу, у подножия, расстилалась безлесная равнина, раскинувшись во все стороны, докуда хватало глаз.

Пока мы старались сблизиться со стадом, оно закончило водопой, начав неторопливое движение по склону дальше, не спускаясь в долину и не подымаясь к вершине. Мы подкорректировали своё движение, продолжив спуск по диагонали с таким расчётом, чтобы выйти им наперерез. Когда расстояние сократилось, я выбрал в стаде молодую некрупную особь и сделал выстрел. Моя жертва рухнула как подкошенная, а стадо мгновенно сбилось в плотную кучу, завертев головами в поисках опасности. Похоже, что выстрел, разлетевшийся эхом по горам, их нисколько не испугал, а только насторожил. Мы не двигались, затаившись среди камней. Вскоре животные, обнюхав своего неподвижного собрата, словно прощаясь с ним, продолжили свой маршрут.

По словам «первого», добытый нами зверь, скорее всего, был рабдодоном. Впрочем, мне было всё равно, как его называли. Он оказался немного крупнее и значительно мясистее гарпинимума. Мы набили рюкзак «первого» филейным мясом под завязку в надежде, что ещё сегодня набредём на дрова. Посовещавшись, решили идти за стадом на некотором отдалении, в надежде, что они двигаются в район, где смогут обеспечить себя растительной пищей, а значит, нас топливом. Вскоре рабдодоны обнаружили следующий за ними «хвост», но проигнорировали его. Мы не походили внешне на хищников, представляющих опасность для их стада, к тому же они превосходили нас и числом, и ростом. У нас появилось около сотни дополнительных глаз, способных высматривать опасность и около пятидесяти глоток, чтобы предупредить нас о ней. Правда, был в их присутствии небольшой недостаток: нам приходилось чаще смотреть под ноги, ведь испражняясь, рабдодоны наваливали приличные кучи.

Два дня мы шли за стадом рабдодонов, так и не решившись попробовать сырого мяса. На второй день оно начало источать душок, и мы вывалили его из рюкзака на камни. Вывалили без сожаления, ведь в двухстах метрах от нас шла целая толпа живых консервов. К концу второго дня рабдодоны вывели нас к ещё одному ручью, где остановились на ночёвку. Мы поднялись вдоль ручья выше по склону, где найдя подходящую расщелину, устроились на ночлег, накрывшись парашютами.

Утренняя прохлада разбудила нас до рассвета. Мы лежали в расщелине, прижавшись друг к другу, прислушиваясь к тишине. Наконец выглянуло солнце, мы выбрались наружу, умылись, напились и стали ждать, когда стадо тронется в путь.

Третий день с рабдодонами не принёс ничего нового. Во второй половине дня мы увидели выше по склону площадку и решили обследовать её в надежде, что там будет пещера. Снова сыграл стереотип. Благодаря кино и книжкам, мы подсознательно решили, что жилые пещеры всегда обустроены удобными площадками перед входом.

Площадка нас удивила. С неё открывался проход на небольшое горное плато, делавшее загиб за гору. Любопытство победило здравомыслие. Решив, что стадо продолжит свой путь параллельно склону, и мы сможем в любой момент его догнать, мы решили посмотреть за поворот. Мы шли без страха, ведь всё на плато было как на ладони. Справа уходила резко вверх гора, а слева расширяющейся площадки, с каждым нашим шагом увеличивал свою крутизну обрыв. По самому краю обрыва там-сям лежали огромные куски скал, но нам они не были интересны и не являлись помехой. Когда ширина площадки достигла тридцати метров, а до поворота оставалось примерно столько же, за нашими спинами раздался странный звук. Мы оглянулись.

Если предположить, что наш мир создан кем-то всевластным, всесильным, то это не обязательно волшебник по имени Бог. У Станислава Лема есть словосочетание, дающее замену понятию «бог» и оно мне нравилось значительно больше – Великие Конструкторы. Нравилось потому, что оно, при наличии более могущественных, чем человек существ, давало человеку право не молиться им, не просить о благах и заступничестве, не ждать от них поощрений и милости, а просто жить. Жить без оглядки на кого-то свыше, жить, не ожидая одобрения или наказания, не ожидая подачки, не возлагая бессмысленных надежд.

Я не верил в Бога. Не верил даже в Великих Конструкторов. Создать такое чудовище могли либо сама природа, либо психически больное сознание. Психически больное сознание способно порождать только монстров, но не Вселенную, отрегулированную до такой степени, что её можно смело назвать вечным двигателем, как и вращающиеся вокруг атомного ядра электроны. Больной мозг на такую точную работу не способен, поэтому присутствие монстров любого обличия в нашей жизни, будь то Т-Рекс, или Чикатило, являлось для меня главным доказательством отсутствия создателя.

Звук, который мы с напарником посчитали странным, был вздохом. Этот вздох был глубоким, шумным, как тысяча кузнечных мехов, страшным, парализующим тело и сознание. Создавалось впечатление, что тварь умышленно задержало дыхание, прикинувшись обломком скалы, лежащим на краю обрыва. Теперь это чудовище медленно поднималось на ноги, громоздилось над нами всё выше и выше, делая глубокие шумные вздохи, словно стараясь быстрее отдышаться. Исчадие ада было похоже на тираннозавра, но только с более короткой и высокой головой, на которой выделялись два выроста над маленькими глазами. Животное поднялось в полный рост на высоких и удивительно стройных для такого титана ногах, горой возвышаясь над нами, а мы стояли, хлопая глазами от удивления. Сколько в нём было росту? Думаю метров шесть, не меньше. Длиной зверюга была метров двадцать, а уж про вес этой громадины и загадывать не хотелось.

Первым опомнился мой напарник. Он, молча, развернулся всем телом, схватил меня за рукав и потащил за собой. Похоже, «первый», как и я потерял от удивления дар речи. А ведь было от чего.

Мы побежали. Мы неслись во весь опор к повороту, надеясь, что за ним найдём спасительное убежище, а чудовище сзади никуда не торопясь сделало первый шаг. Затем второй. Это неторопливое движение хищника подсказало мне, что спасения за поворотом не будет, что там, скорее всего, его логово, или лежбище, или какое-то иное место обитания, являвшееся для него домом. В моей груди начала закипать злость, я замедлил бег, перехватывая на ходу автомат поудобнее. «Вот, значит, какой он, мой последний бой, – подумал я. – Не таким я его себе представлял, не таким». Я поймал себя на мысли, что даже перед смертью лицемерю сам себе, ведь я ни разу не думал о последнем бое. Я был уверен, что мой автомат не остановит хищника, что через несколько секунд умру и единственное, о чём я сожалел, это то, что прожил так мало. Моя короткая жизнь пролетела как один год. Нет, не год, а всего лишь, как один день, вернее, как одно мгновение. Каким я был в это прожитое мной мгновение? Этого я уже никогда не вспомню, ведь я постоянно лгал самому себе. За этим лицемерием я забыл, какой я есть на самом деле. И ведь продолжал лицемерить даже в последние секунды жизни, придумывая невесть что о последнем сражении. Я, стараясь оставаться честным перед другими, постоянно обманывал себя.

«Первый» оглянулся. Увидев, что я начал притормаживать, он заорал что есть мочи:

– Беги, дурень! Беги!

В его крике было столько отчаянья, столько боли за меня и страха остаться одному, что я поддался на крик, помчавшись за ним, что есть мочи. Однако «первый», уже начавший поворачивать за угол скалы внезапно резко сбросил скорость. Не понимая, что происходит, я снова начал замедлять ход и тут перед моими глазами предстала местность, до сих пор скрываемая выступом скалы. Впереди была пропасть. Мы подбежали к пропасти и, тяжело дыша, остановились. Далеко внизу нёс свои скудные воды узкий мелководный ручей. Он был так далек, что прыгать вниз означало неизбежную смерть. Смерть сзади, смерть спереди. Я выругался зло и смачно, прижимая приклад автомата к плечу.

– В какое место лучше всего стрелять? – спросил я «первого». В душе теплилась надежда, что его знание доисторического мира снова спасет нам жизнь.

– Стрелять бесполезно. Прыгаем.

– Ну, уж нет. – Я сорвал с груди гранату, вырвав при этом чеку, затем резким движением накатил её к ногам приближающегося чудовища.

Взрыва я не увидел. «Первый» схватил меня за шиворот, дёрнул изо всех сил и полетел вместе со мной в пропасть. Я падал спиной вперёд, крича и матерясь. Когда над обрывом показалась голова зверя, я прильнул к прицелу и выпустил в его морду короткую очередь. Вдруг морда исчезла. Я, удивлённый, оторвался от окуляра и не увидел гор.

Глава седьмая. Оккотононуси

Это было чертовски больно. Удар о землю пришёлся такой силы, что в первую секунду я решил, будто сломал себе спину. Я грохнулся о почву спиной. Спина выгнулась на рюкзаке так, что я заорал от боли. Затем меня подбросило метра на полтора вверх, при этом каска слетела с головы, а при повторном приземлении я расшиб об неё затылок. Пытаясь уменьшить боль в спине, я перевернулся на левый бок, подтянул автомат к себе поближе и осмотрелся. Ручья, в который я падал между отвесных стен каменного ущелья, не было. Как и самого ущелья. Перед моими глазами маячили травы, а прямо перед лицом торчал кустик ромашки. За ромашками качался на длинном стебле одинокий василёк. От вида этого нежно-синего и до боли родного цветка на глазах навернулись слёзы.

– Валошка, – произнёс я одними губами, – привет, родная.

Над травами и цветами пламенели закатом, а может быть рассветом, облака, плывущие высоко в небе. На фоне розовых облаков, на высоком стебельке качал мне синей головкой василёк, подавая надежду, что я наконец-то дома.

Я прекрасно помнил, что «первый» летел с левой стороны, но его я почему-то не видел. Страх, что напарник остался в мире динозавров заставил меня наплевать на боль в спине. Я приподнялся на локтях, а затем уселся и вытянул шею, стараясь увидеть в густой траве перед собой проплешину, обозначавшую место, куда мог упасть «первый». Луг передо мной был ровным и нетронутым.

За спиной раздался стон, я вздрогнул от неожиданности, а затем с облегчением выдохнул. Не было никакого желания разбираться, почему летевший слева от меня «первый» упал справа, главное, что он был жив и находился рядом. Не думал, что меня когда-нибудь обрадует стон человека, ведь стоны должны вызывать сочувствие. Видимо я так боялся остаться один на один с неизвестностью, что даже такой признак живого существа рядом, вызвал в моей душе радость.

Я обернулся. «Первый» лежал лицом вниз. Он, по всей видимости, был без сознания. С какой же высоты мы упали? Думаю, высота была не очень большая. Вероятно, нас смогли переместить не только во времени, но и в пространстве. Я огляделся. Мы находились на большом цветистом лугу, к которому с двух сторон подступал густой, высокий лес. Две другие стороны голубели бесконечным простором. Я, конечно, понимал, что простор этот не совсем бесконечен, что где-то там, в недосягаемой взору сини, также имелось препятствие в виде леса или гор. Меня совсем не услаждала вся эта неописуемая красота, раскинувшаяся передо мной. Не услаждала по той простой причине, что её великолепие не нарушали элементы, присущие развитой цивилизации. В любом месте, тронутом рукой цивилизованного человека такие элементы есть. Они нарушают изящество природы, словно пятна от грязных пальцев на девственно белой стене, а здесь ничего: ни опор электропередач, ни следов обработанного поля. Я провёл глазами по доступному моему взору пространству, надеясь, что я пропустил эти признаки, но нет, на горизонте не было клеток с окультуренными растениями. Вкруг меня ничего ни чернело, ни зеленело, ни желтело созревшими колосьями.

Пора было заняться «первым». Я опустился перед напарником на колени, затем осторожно перевернул его на спину. Его лицо было разбито в кровь, но нос, хоть и кровоточил, оказался цел. Осмотром я остался доволен. Если не брать во внимание ссадины и царапины на лице, а так же отсутствие сознания, мой напарник навернулся с высоты без ущерба для своего здоровья. Я осторожно похлопал его по щеке. «Первый» снова застонал, на этот раз протяжно и глухо. Через несколько секунд он зашевелился. Его тело посылало мозгу сигналы, но мозг, похоже, не торопился брать на себя функции управления. Наконец «первый» открыл глаза, тут же схватился за автомат, но видя перед собой мою улыбающуюся физиономию, расслабился.

– Где мы? – морщась от боли, хрипло спросил он.

– Ещё не дома, но мне сдаётся, что немного ближе, чем были минуту назад. – Я вытянулся вверх, по-прежнему стоя на коленях, вскинул к небу руки и заорал, что есть мочи, – А-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а!

Крик отразился от стены высокого леса и умчался в голубую даль изумрудных полей, а я снова наклонился к «первому»:

– Кажется, мы снова одни. Но я почему-то совсем не боюсь местных зверей. Что-то мне подсказывает, что они ни чем не отличаются от тех, что живут в наше время.

– Похоже, я сломал себе нос, – «первый» осторожно поднёс руки к лицу, дотронувшись кончиками пальцев до носа. – Нет, вроде цел. Мы с метров пяти навернулись. Не меньше. Летел в пропасть и вдруг прямо перед лицом земля. Я даже зажмуриться не успел.

– А мне показалось, что сломал спину о рюкзак. Ничего, у обоих до свадьбы заживет.

– Главное, невест найти, – произнёс «первый», радостно рассмеявшись.

По мне так радоваться было особо нечему, но, думаю, радовался он тому, что минуту назад, стоя на краю пропасти, глядя на приближающегося доисторического великана, не смирился со смертью, рискнул и выжил. А я смирился. Там, в позднем Меловом Периоде я умер. Испугался, сдался перед лицом смерти, но по стечению обстоятельств остался жить. Минус одна жизнь.

Мы поднялись на ноги, взвалили на себя свои пожитки и, не сговариваясь, направились в лес. Лес встретил нас тишиной, полумраком и прохладой. Высокие сосны шумели где-то вверху, но верхушки сосен скрывали от нас довольно густой подлесок, состоявший из молодых осин вперемешку с редкими берёзами и клёнами. Мы искали дуб. Для ночлега нам нужно найти дерево, в ветвях которого можно было бы расположиться столь же уютно, как и в «домике на дереве» мелового периода. Вскоре мы поняли, что подлесок уничтожает все шансы на такую находку. Мало того, он был настолько густой, что существенно задерживал наше продвижение. Нам ничего не оставалось, как пойти по своим следам обратно.

В какую сторону двигаться вдоль лесного массива мы решили с помощью «камень-ножницы-бумага».

– Ты уже сложил мнение об этом мире? Как думаешь, куда мы попали? – дорогу вдоль леса нужно было чем-то занять, к тому же разговор отвлекал от голода. «Первого», видимо, беспокоили такие же чувства, поэтому на мой вопрос он ответил невпопад.

– Невезуха полная. За добычей мы шли в одном мире, а дрова для её приготовления оказались в другом. Дёрнул нас чёрт повернуть на плато, где жил монстр! Подумать только! Эта тварь не дышала, когда мы шли мимо! Как мы могли принять его за кусок скалы, ведь он даже цветом не вписывался в обстановку? – «первый» размеренно шагал впереди меня, мрачно посматривая по сторонам.

– Ты не прав. Если бы не монстр, мы бы не перенеслись сюда. Но я не могу взять в толк, как ты осмелился прыгнуть в пропасть, зная, что непременно разобьёшься?

– Там сфера была призрачная, – буднично произнёс напарник.

– Сфера? Опять? – хотя появление сферы в пропасти было само собой разумеющимся, ведь без участия сферы перемещение во времени совершить невозможно, я всё же удивился.

– Да, опять, – «первый» бросил на меня непонимающий взгляд, – разве могло быть иначе?

– Выходит, для того, чтобы покинуть определённый период, нам достаточно найти высокое место, дождаться появления сферы и прыгнуть?

– Думаю, да, – «первый» поскрёб подбородок пятернёй, – и для этого вовсе не нужно лезть в пасть гигантскому абелизавру. Получается, у них есть технологии не только перемещать тела во времени без ущерба для их здоровья, но и отслеживать эти перемещения. Или сфера переместилась вместе с нами? Тогда почему мы не видели её во время пребывания в Позднем Меле до момента перемещения сюда? Она же должна была отслеживать наш маршрут. Я ведь все глаза проглядел, пытаясь увидеть неподалёку характерную для сферы рябь. И что ей от тебя надо?

– С чего ты взял, что от меня? Какой смысл перебрасывать в иное время человека, если он утонет в болоте через несколько минут. Я, почему-то уверен, что целью был ты, палеонтолог, а не я. Допускаю, что мы оба. А скорее всего выбор был случайным. Может быть, нас просто используют как предметы для тестирования оборудования. Может они его калибруют с помощью подручных средств, и мы не объекты эксперимента, а тест-объекты? – я уже не смотрел по сторонам, ведь природа вокруг нас была такой буднично родной и безопасной.

– Тихо, – прошептал «первый» остановившись.

Прямо перед нами из лесу выходило стадо кабанов. Поистине огромное стадо. Поросята, свиньи, кабанчики всевозможных размеров, чередой бежали в поле и, казалось, что нет этой череде конца и края. Они двигались не таясь, похрюкивая и повизгивая, производя такой громкий шум, словно знали, что бояться им некого, словно нет у них естественных врагов. Я смотрел на этот массовый исход свиней и не понимал, как мы могли не услышать их приближение.

Только вожак кабаньего стада никуда не торопился. Он явно заметил нас раньше, чем мы его и теперь стоял огромный и нерушимый, словно утёс. В холке, круто выступавшей на его покатой спине, он был росту метра два, не меньше. На наше счастье, он не видел в нас угрозы, но не уходил, продолжая буравить нас своими маленькими злыми глазками, возможно надеясь, что мы всё-таки дадим ему повод для атаки. Мы же почти не дышали. Попробуй тут подыши, когда меньше чем в двадцати шагах от тебя стоит властелин местного леса, седой, похожий на бога-кабана Оккотононуси из мультфильма Хаяо Миядзаки «Принцесса Мононоки». Он вывел свое многочисленное семейство на луг поискать полезных корешков и теперь спокойно ждал нашей атаки, чтобы смести нас в одно мгновение, превратив в пыль своими нереально большими жёлтыми клыками.

По всей видимости, кабаны вышли сюда впервые, иначе мы наверняка приняли бы их пастбище за перепаханную плугом землю, ведь даже дорожка, проделанная стадом в траве на наших глазах, в считанные секунды начала выделяться на зелёном фоне травы своей чернотой. Я смотрел на это бесчисленное стадо, а в моей голове назойливо крутилась мысль, что нам позарез необходим молодой кабанчик. Видя перед собой тонны бегущего превосходного мяса для барбекю и тысячи кубических километров дров для костра в виде леса, раскинувшегося по левую руку от меня, я начал исходить слюной. Чтобы окончательно не захлебнуться, я жарко зашептал в спину «первому»:

– Куда ему влепить, чтобы наверняка?

– Не вздумай, – зашептал в ответ «первый». – Он нас за секунду втопчет в землю.

– А если гранатой? – не унимался я.

– Ты смерти нашей хочешь? – «первый», похоже, начал сердиться, – до него и десяти метров нет. Ты и ему ничего не сделаешь, и нас уложишь.

Я принял решение.

– Просто смотри и не шевелись.

Стадо текло, словно серо-чёрно-рыжая река. Казалось, этот живой поток будет течь до второго пришествия. Я медленно снял с себя рюкзак, открыл его и достал пачку с последней галетой. Отломал кусочек и бросил его из-за спины «первого» прямо под ноги богу-кабану. На моё движение кабан предупреждающе хрюкнул, дёрнул ушами, но с места не тронулся. Прошла секунда, другая. Наконец, кабан повел носом, уловив запах галеты. Это были очень долгие секунды, но всё случилось, как я и ожидал. Кабан опустил голову к земле и громко фыркая начал выискивать в траве брошенную мной крошку. Нашёл, поднял её кончиком языка, съел, зачавкал, разгоняя новые для него вкусовые ощущения по всем рецепторам. Ещё одна крошка упала к его ногам. Этот кусочек галеты площадью с квадратный сантиметр кабан увидел ещё в полёте, проследил за ним взглядом, но поднимать из травы сразу не стал, а выждал некое время, затем со смаком съел.

Следующий кусочек был размером побольше двух первых. Он упал прямо на морду зверю, задержался на секунду в жёсткой шерсти возле лыча и соскользнул в траву. Кабан поднял его из травы не мешкая, а очередной кусочек поймал на лету. Ещё два кусочка были пойманы им слёту. Я разломал остаток галеты на две почти равные части и бросил меньшую часть кабану. Тот схватил её в воздухе, захрустел, жмуря от удовольствия глаза.

«Первый» наконец-то сообразил, что я собрался делать и запротестовал:

– Не вздумай, нет, остановись! – в его голосе сквозил страх. Я знал, что он переживает за нас обоих, но был настолько уверен в своей задумке, что проигнорировал его переживания.

– Есть хочешь? Доверься. Я же тебе доверял, – шепнул я в затылок «первому», бросая последний кусок галеты.

Лёгкий порыв ветра сместил галету с намеченной траектории полёта, но вожак кабаньего стада не оплошал. Он сделал небольшой шаг в сторону, и галета сама залетела в его широко раскрытую пасть. Когда эта малость исчезла в его ненасытной утробе, я сдёрнул с ремня свою вторую и последнюю гранату. Теперь на моём ремне красовались две гранатные чеки, как память о том, что раньше я был вооружён немного серьёзнее. Я приоткрыл слегка вспотевшую от волнения ладонь. Спусковой рычаг, тихонько тенькнув на прощание, улетел в сторону. «Раз» – сказал я сам себе и по пологой дуге отправил гранату в морду вепря. Тот схватил её в пасть, перекатил языком, стараясь понять, что за штуковина угодила ему в рот и почему она не такая вкусная, как предыдущие штуковины, но не успел. Раздался «бум», приглушённый плотью животного. Оккотононуси, с развороченной взрывом головой, рухнул на землю. Он не упал набок, он осел на ногах, словно их выбили из-под него, как какие-нибудь подпорки.

Я оттолкнул «первого» в сторону. Срывая автомат с плеча, я бросился к кабану, вскочив на спину поверженного мной великана. Кинул взгляд по сторонам, оценивая ситуацию. Стадо улепётывало от меня во все стороны с визгом и хрюканьем. Трава скрывала большую часть стада, но стоя на громадном трупе их вожака, я прекрасно видел их перемещение. Конечно же, я мог выстрелить в одну из тех свиней, чья спина возвышалась над травой, но меня почему-то в нашем необычайном путешествии всё время тянуло на молодое и нежное мясо. Я выбрал одну из дорожек примятой травы, они расходились от трупа секача, ставшего мне пьедесталом, словно лучи солнца на детском рисунке, и открыл одиночный огонь. После четвёртого выстрела на дорожке раздался пронзительный поросячий визг и «лучик» перестал увеличиваться в длине. Мимо меня с криком «банзай», размахивая ножом, чтобы добить добычу, промчался «первый». Я только улыбнулся ему вслед ведь тишина, раскинувшаяся над полем, говорила о том, что добивать ему никого не придётся.

Наконец-то мы смогли утолить и жажду, и голод. «Первый» проткнул мёртвому поросёнку ножом артерию и мы по очереди, словно вампиры, насосались из раны горячей сладковатой крови. Когда разведённый нами костёр, пожирая сухие сучья, начал расти, стремясь лизнуть горячими языками небо, мы сложили возле него свои пожитки, а сами забрались на ближайшую сосну. Сосне было лет тридцать. Закарабкавшись под самую верхушку, мы с двадцатиметровой высоты начали осматривать открывшийся простор. Я первым заметил неподалёку балку, начинавшуюся практически от самой кромки леса. Мы решили обследовать её после обеда, в надежде, что там может оказаться вода.

Мы не просто наелись, а обожрались мясом молодого поросёнка, зажаренного на углях. Естественно, нам снова захотелось пить. Балка скрыла от нас окружающий мир, предоставив для обзора пологие склоны по бокам, а вверху бесконечную синь неба. Воды в ней не было, но мы упорно шли по балке, ведь оба знали, что она может вывести нас к реке в любой момент. Время от времени мы по очереди выбирались из балки, чтобы осмотреть окрестности. К концу дня, когда «первый» спустился вниз после очередного осмотра местности, его физиономию растягивала в стороны довольная улыбка.

– Не томи, – попросил я.

– Впереди река. Она поворачивает к лесу. Мы с тобой будем с водой и дровами. Можно остановиться на время и разбить лагерь. Место для ночлега выкопаем под обрывистым берегом и защитим его костром. Ну как тебе новость?

– А я надеялся, что ты нашёл скалу с уступом, откуда можно спрыгнуть, или увидел сферу.

– Если бы сейчас появилась сфера, нам было бы достаточно спрыгнуть с любого дерева, способного выдержать нас обоих, но она опять куда-то запропастилась. Ты разве не надеялся увидеть её, сидя сегодня на сосне?

– Чёрт. Я даже не вспомнил о ней. Если бы у меня появилась такая мысль, я бы ни за что не полез на дерево без своей амуниции.

– Чёрт, так чёрт! А я, дурак, залезая на дерево, думал о сфере, при этом об амуниции даже мысли не возникло.

Мы расхохотались и с лёгким сердцем двинулись в путь. Нам было легко и весело не только потому, что впереди нас ожидало обилие воды. К нам пришло осознание, что наше приключение не является путешествием в один конец. Если мы сделаем всё ради выживания, у нас есть шанс вернуться домой. Призрачный, всего семь-восемь метров в диаметре шанс.

Глава восьмая. Женихи и невесты

Задолго до рассвета нас разбудил холодный туман, идущий от реки. Костёр давно потух, но выбираться из-под парашютов и идти в лес за новой порцией дров не хотелось ни мне, ни моему напарнику. Мы лежали спина к спине укрытые парашютом, пытаясь согреть друг друга, или хотя бы сохранить остатки тепла под не самым удачным одеялом из всех, что у меня когда-либо были. Мы молчали, периодически ёжась от проникавшей в нашу рукотворную пещерку речной прохлады. Хорошо, что мы не поленились и уже в потёмках нарвали большой ворох луговой травы, расстелив её в качестве подстилки. В траве, накрытой парашютами, смятой и спрессованной нашими телами, начался процесс ферментации а, через некоторое время, она стала излучать тепло. Вкупе с теплом, идущим от костра, засыпать нам было даже жарко. Но сейчас, в предрассветный час, тепла от травы, медленно превращавшейся в силос, было недостаточно. Нам нужно было занавесить вход парашютом, но не исправлять же допущенную оплошность сейчас.

Я снова задремал, а когда проснулся, уже вовсю светило солнце. Выбравшись наружу, я размял кости, и уселся на прибрежный песок, подставив солнцу лицо. «Первый» дрых без задних ног. Я не стал его будить, ведь неотложных дел у нас пока не было. Еды было вдосталь. Даже со своего места на берегу я слышал исходящий от рюкзака «первого» ароматный запах жареной свинины, воды хоть утопись, а в «дровах» можно заблудиться навсегда.

Солнце припекало всё сильнее и сильнее. Я разделся до трусов, взял из пещерки свой автомат и положил его рядом с собой на одежду. Чтобы улечься на песок в полный рост, пришлось опустить ступни в прохладную воду, но все равно моя голова почти упиралась в обрывистый берег. Песок был чуть теплый, но солнечные лучи приятно грели моё бледное тело, поэтому дискомфорта я не испытывал. Когда ещё выпадет случай понежиться на солнышке, вот и решил использовать шанс.

Мысли в голову лезли разные: и про невыполненное задание, и про ротного. Ротный, если я его всё-таки встречу, не скажет мне ни одного слова в упрёк, а просто убьёт меня презрительным взглядом. Это будет минус ещё одна жизнь.

Однажды, в какой-то момент своего бытия, я решил установить себе лимит жизней. «Пусть у меня будет как у кошки девять жизней, – сказал я сам себе, – и все переломные моменты, способные изменить моё восприятие жизни, изменить моё сознание и мировоззрение, будут вехами, отделяющими эти жизни одна от другой». И вот, лёжа на песке в неизвестном мне временном промежутке нашей вселенной, я снова думаю о потерянных жизнях. Промежуток моего существования с рождения и до подросткового возраста был у меня сказочно безоблачным. Я купался в любви, заботе и внимании родителей, старших братьев, попутно радуя их своими успехами в учёбе и спорте. Всё мне давалось легко. Я перепробовал все виды спорта, преподаваемые в нашем городе, посещал каждую секцию в течение одного года, начиная с настольного тенниса и заканчивая дзюдо и каратэ. Больше всего я преуспел в фехтовании и стрельбе. Стрельбу из лука и метание ножей я освоил дома под руководством старшего брата. Братьев у меня было двое. Они с одинаковым рвением занимались моим воспитанием, но стрелять меня учил самый старший. Наша семья жила загородом в большом двухэтажном кирпичном доме, расположенном в лесу, поэтому места для стендов, в которые мы метали стрелы и ножи, было хоть отбавляй.

А потом произошло нечто, чего я не помню. Что-то случилось со мной и моей семьёй, но это происшествие по какой-то причине осталось за гранью моей памяти. Даже свою жизнь до этого события я помню смутно, словно из густого тумана пробились в воспоминания лишь ощущения счастья и благополучия, испытанные мною в детстве. Я не помнил ни лиц, ни имён, ни адресов. Могло статься, что все мои воспоминания я выдумал сам, опираясь на смутные ощущения прошлого. Только свой возраст из всей предыдущей жизни я заполнил абсолютно точно. Всё случилось в мой пятнадцатый день рождения. Я ясно помнил, как выбежал из дома, а в руках у меня была тарелка. На ней лежал большой кусок праздничного торта. Этим тортом я хотел побаловать нашу старенькую собаку, верой и правдой служившей моей семье всю свою короткую собачью жизнь. Вот я выбежал на крыльцо, спустился на три ступеньки и… Ничего. Вспышка. Темнота. Минус первая жизнь.

Очнулся я в чужом городе среди чужих людей. Своё восемнадцатое лето встретил в приюте. Три года, прожитые мной в интернате – самые худшие годы моей жизни. Может быть, мне просто не повезло? Может этот интернат был исключением среди заведений такого рода, но когда в кино я видел истории про детей из приюта, рассказывающие о каком-то детдомовском братстве, об «один за всех и все за одного», или о том, что детдомовские своих не бросают, я готов был выть от такой лжи и лицемерия. Отношение интернатовских воспитателей к своим воспитанникам, вскрывало в нашем детском коллективе все самые отвратительные пороки, существовавшие в человеческом обществе. Воспитатели, если можно назвать воспитателями этих людей, всячески поощряли добрую половину пороков, создавая для их прорастания весьма комфортные условия. В нашем интернате буйным цветом цвели стукачество, воровство и подхалимаж. Дети, с попустительства взрослых, создали в своём маленьком мирке настоящую звериную иерархию. В этом, установленном детьми табеле о рангах, я в силу определённых причин оказался изгоем, стоящим на самой низкой ступени.

После интерната я поступил в Минский кооперативный техникум, ведь, невзирая на великолепные знания всех школьных предметов, аттестат у меня был средненьким. А всё потому, что я боялся выделяться среди своих сверстников ещё и знаниями. В армию меня не забрали, дав отсрочку на два года. На моё счастье, в техникумовском подвале оказался стрелковый тир, в значительной мере восстановивший мою надломанную психику. Тишина, нарушаемая редкими щелчками одиночных выстрелов, сосредоточенность и спокойствие – что ещё нужно парню, готовому в любой момент озлобиться на весь мир?

Техникум я не закончил. Как только мне исполнилось двадцать лет, я решил рвануть в Югославию, оставив себе в качестве приятных воспоминаний о техникуме память о стрелковом тире и чебуречной в паре сотен метров от общежития, если идти вниз по Партизанскому проспекту. Увиденное в разорванной войной Югославии повергло меня в шок. Минус вторая жизнь.

Третья жизнь началась в роте. Здесь я побывал в шкуре десантника, морпеха и даже танкиста. В роте я успел пройти четыре учебных курса. Два курса по терроризму горному и подводному, и два курса по антитерроризму горному и подводному. Эту жизнь я потерял, мысленно умерев на скале, когда глядел через прицел автомата в усеянную чудовищными зубами пасть абелизавра. Ну что ж, шесть жизней вовсе не плохо, если прожить их достойно.

– Ми-и-и-и-и-и-ха! – чей-то протяжный крик, раздавшийся неподалёку, вырвал меня из раздумий. Кричала женщина, а звучание голоса говорило о юном возрасте его обладательницы.

Я не пошевелил ни мускулом, лишь приоткрыл глаза. Если за мной наблюдали, то пусть наблюдатели не догадываются, что я начал их поиск.

– На другом берегу никого, – прозвучал за спиной тихий голос «первого». – Смотри на круче.

На обрыве тоже никого не было, во всяком случае, за кромку берега никто не высовывался. Я схватил автомат, быстро юркнув в пещерку, где с автоматом наизготовку прикрывая мой отход, стоял на одном колене «первый».

– Кричали за излучиной, в том месте, где пологий берег и большой пляж. Звали Мишу, – я поделился информацией с напарником. Словно в насмешку надо мной за излучиной раздался заливистый женский смех.

– Мне показалось, что кричавшая женщина произнесла не «Миша», а «и-и-и-ха», – тихо произнёс «первый». – Скорее всего, она с этим криком в воду сиганула.

Вполне возможно, что задумавшись, я воспринял крик так, как было удобно моему сознанию. Такое бывает часто. Однажды в техникуме преподаватель рассказал историю о том, как его мама впервые услышала одну из песен Юрия Антонова. Вместо «летящей походкой ты вышла из мая и скрылась из глаз в пелене января», ей послышалось «летящей походкой ты вышла, Варвара, и скрылась из глаз Веремея моя». Убеждать её, что она ошиблась, пришлось долго.

– Похоже, мы с тобой нашли невесту, так что одному из нас недолго осталось ждать, пока заживут болячки, – пошутил я. Шутка была невесть какая, но не пугаться же нам тех, кого мы так мечтали увидеть – людей.

– Пошли, посмотрим, – предложил «первый».

Излучина образовывала в этом месте неглубокий полуостров и если верить знаниям, вынесенным мной с уроков географии, такой полуостров именовался коленом. Судя по смеху и возгласам, доносившимся до наших ушей, нам предстояло пересечь шейку колена, шириной около двадцати метров. Не знаю, какие чувства родили у «первого» наши действия, а у меня они вызвали острый приступ дежавю. Я не помнил, чтобы когда либо полз по-пластунски вдоль реки с целью подглядывать за девчонками. Моё детство скрывал туман беспамятства, озаряемый редкими вспышками просветления, но судя по ностальгии, занимавшей меня всё сильнее и сильнее, такое событие в моей жизни вполне могло быть.

Девушек было две. Они плескались на середине реки, где было мелководье. С расстояния, разделявшего нас, я никак не мог понять красивые они или нет. Их одежды двумя кучками лежали на песке у самого края песчаного пляжа, а сами купальщицы были в чём мать родила. Прильнув к прицелам, мы тщательно осмотрели окрестности. Девушки были одни. Как по мне, пришло время для знакомства.

Переглянувшись, мы поняли друг друга без слов. Когда я и «первый» поднялись на ноги в полный рост, смех на реке мгновенно стих. Ещё бы, любая онемеет при виде двух красавцев-ловеласов атлетического телосложения в одних трусах и с автоматами на груди.

– Привет, девчонки! – «первый» игриво помахал им рукой, но остался без ответа.

Мы прошли мимо одежд, пересекли пляж и остановились в трёх шагах от воды. Девушки не присели стыдливо в попытке спрятать свои прелести в воде, а остались стоять прямо, не сводя с нас колючего взгляда. Вода была им ниже пупка. Созерцая девиц, я почувствовал, что меня начинает охватывать вожделение. Тёмные длинные мокрые волосы не смогли прикрыть ни длинных шей, ни слегка покатых крепких плеч, ни упругих тяжёлых грудей. Зрелище это всё сильнее разжигало во мне желание интимной близости.

– Хороши, – прошептал я, тут же пожалев о высказанной вслух оценке, ведь всего одного слова оказалось достаточно, чтобы тепло, начавшее зарождаться в чреслах, густой волной потекло в пах.

– Да, хороши, – подтвердил мою оценку «первый». – Девчонки! Нам отвернуться?!

Девчонки переглянулись. Одна из них повела руками, отбрасывая волосы с лица за плечи, вторая последовала её примеру. Теперь можно было рассмотреть их лица. Назвать красавицами девчонок было нельзя, но внешность их оказалась весьма симпатична и была приятна моему взору. Лет им было шестнадцать-восемнадцать, не больше. Девчонки ещё раз переглянулись, затем в полном молчании устремились к берегу. Когда вода открыла нашему взору их бёдра, я слегка разочаровался в увиденном. На мой вкус их ноги были слегка плотноваты, благодаря чему тазовая область выглядела немного тяжёлой. В то же время в их движениях сквозила сила и удивительная звериная грация. Эта грация, не встречавшаяся мне ни в одной знакомой женщине, с лихвой компенсировала все имеющиеся недостатки.

Девушки не проявили желания обойти нас, чтобы добраться до своих одежд, они шли прямо на нас.

– Ух, ты, – выдохнул первый, когда до девушек оставалось четыре шага, но не успел развить свою мысль, потому что девушка, идущая на него, делая очередной шаг, выбросила вперёд в ударе руку.

«Первый» автоматически сделал нырок под удар, но дальнейшего развития событий я не увидел, потому что обзор перекрыл надвигающийся на моё лицо плотно сжатый кулак второй девушки. Я отбил кулак ладонью, но атаки не остановил. На меня посыпался град ударов, быстрых и сильных. Я не пропустил ни одного, одни погасив ладонями, от других уклонившись. Девушка не тянула на человека, знающего толк в единоборствах, но упорства ей было не занимать. Я понимал, что такую яростную атаку можно прекратить лишь нанеся ответный удар, но не мог же я ударить женщину только потому, что сам же спровоцировал её на агрессию своим вполне наглым поведением.

Краем глаза я заметил, что «первый» стоял над поверженной амазонкой, сложив руки на груди. Он лыбился, наблюдая, как я, пятясь, старательно избегаю ударов. Тем временем разъярённая деваха поравнялась со своей одеждой. На мгновение прервав атаку, она быстро склонилась над ней. Всего один миг и девушка снова бросилась на меня, при этом её правая рука сжимала рукоять неизвестно откуда взявшегося топора. Топор, безусловно, был боевой, весом не больше трёхсот граммов, с тонкой, сужающейся к низу рукоятью около метра длиной. Он был осажен на рукоять по принципу известного мне молотка каменщиков. Такая осадка означала, что при ударе слететь с рукояти топор не мог, с каждым взмахом лишь плотней осаживаясь на ней. Рукоять, скорее всего кленовая, заостренная снизу. Заостренную часть венчал острый семисантиметровый железный шип из листового железа свёрнутого в кулёк. С одного взгляда я оценил серьёзность этого отнюдь не бутафорского оружия. Девица надвигалась на меня, размахивая топором. Делала это она умело и решительно. Раздумывать было некогда, поэтому я поднырнул под замах, чтобы коротким хуком справа в челюсть отправить воительницу в глубокий нокаут.

Под одеждой второй амазонки также оказался прикопанный в песке топор. Он был почти точной копией топора, которым меня пытались порубить на котлеты, но был немного тяжелей за счёт медной ленты, обвивавшей рукоять по всей длине словно змея. Лента была толщиной около миллиметра. Она явно предназначалась для защиты рукояти от рубящих ударов мечом или другим топором.

– Девчонки в порядке. Скоро придут в сознание, – мой осмотр не выявил угрозы жизням воительниц. – Топоры оставим себе в качестве трофея. Пригодятся дрова для костра рубить.

– Жаль, что девушки отказались знакомиться, – произнёс «первый», но разочарования в его голосе я не услышал.

– А ты своей визави не слабо врезал.

– Это я рефлекторно. Не ожидал, что она ударит. Думал, только в грудь толкнёт, – «первый» стоял в сторонке, с любопытством наблюдая за моими действиями.

– Что делать будем? – мне хотелось привести девушек в чувство, но что-то подсказывало, что в этом случае нам не избежать новой драки.

Я взял оба топора в левую руку и отошел от девчонок к «первому». Голые девицы, находившиеся в бессознательном состоянии, вызывали во мне странное чувство: мне нестерпимо хотелось погладить хоть одну из них по груди, провести пальцами по твёрдому соску и ощутить под ладонью бархат кожи на животе. Думаю, «первый» отошёл в сторонку по причине того, что испытывал схожее чувство.

– Сваливать надо. Заберём свои вещи, залезем вон на то дерево и проследим, куда они пойдут. Очень хочется хоть краем глаза взглянуть на их селение, – «первый» задумчиво рассматривал неподвижные тела голых девиц.

– Думаю, их селение тебе не понравится, – я всё-таки вернулся к девушкам, чтобы накрыть их тела одеждами от греха подальше. «Первый» выждал, пока я закончу их укрывать, а затем спросил:

– Почему ты решил, что не понравится?

– А вот почему, – я показал ему два топора. – Скорее всего, их жилищем является большая лодка. Если мы пройдём вниз по течению, то наверняка её обнаружим. Может даже не одну. Это, – я потряс топорами, и они зазвенели, стукнувшись друг о друга, – это топоры викингов. Девчонки приплыли сюда из какой-нибудь грёбаной протонорвегии. Они – разведка. Беспечная в своей уверенности, что вокруг ни души, разведка. Эти девахи – жертвы собственной самоуверенности. Как и мы с тобой. Просто счастье было на нашей стороне.

– Да мы бы от них в любом случае отбились, – начал оправдываться «первый», но выражение его лица говорило, что ему неловко, что он согласен со мной.

– Ты только представь, что произошло бы, если бы их лодка проплыла мимо нашего убежища под обрывом, когда мы дрыхли как убитые. Мы с тобой два идиота, всё чаще и чаще забывающих о таком понятии, как воинская дисциплина.

– Твоя сейчас очнётся, – перебил меня шёпотом «первый». – Может, стоит их связать?

– Нет, уходим. Прямо сейчас.

Глава девятая. Туманное утро

Вчера было жарко. Очень жарко. Ночью прошёл дождь, благодаря которому утро выдалось прохладное и туманное. Сыро, мокро, неуютно. При этом красота – глаз не оторвать. Люблю такие моменты. Хорошо, что сейчас время моего дежурства. Я сидел в удобном кресле без ножек и подлокотников. Спинка кресла – слегка наклонённый широкий ствол дуба, а сиденье – толстый сук. Сверху доносилось тихое сопение напарника, ведь ветка, на которой мы устроили себе наблюдательный пункт, находилась чуть ниже «домика на дереве». Со дня встречи с амазонками прошли ночь, день и ещё одна ночь. За это время мы нашли огромный раскидистый дуб на краю леса, устроив на нём жилище. Всё-таки хорошо, что мы не выбросили свой «домик на дереве», хотя такое желание возникало у обоих не раз. А ещё мы разжились порцией свежего мяса, убив кабанчика, как я подозревал, отбившегося от стада почившего в бозе бога-кабана. Если не учитывать тот факт, что мы за тысячи лет от дома, то всё у нас было хорошо. Мы не болели, не скучали. Правда, не знали, что делать дальше, но, как говорится, время покажет.

Мысли переваливались в голове, словно мягкие липкие шары. Некоторые исчезали, так и не успев сформироваться, за некоторые я цеплялся сам, умышленно пытаясь их развить, но в раннее туманное утро не особо хотелось философствовать, потому что хотелось спать. Солнце ещё не появилось, но к лиловому горизонту с клочками облаков цвета сахарной ваты, уже примешались колеры малины и брусники. Обнять бы сейчас тёплое упругое стройное девичье тело и прошептать ей на ухо, чувствуя, как от дыхания шевелятся её шелковистые волосы, щекоча губы и нос:

«Утро туманное, утро седое,

Нивы печальные, снегом покрытые,

Нехотя вспомнишь и время былое,

Вспомнишь и лица, давно позабытые… »

А потом закрыть глаза, чтобы ощутить на губах, как благодарность за чувственность и нежность, влажный горячий поцелуй. Странно, что за всё время службы в роте у меня не возникало таких романтических настроений. Впрочем, откуда им было взяться, ведь находился я среди людей, а в каждом увольнении всегда искал себе девушку, способную нивелировать периодический недостаток любовной ласки.

В сотне метров от нашего дуба из лесу вышла стайка косуль. Пощипывая покрытую росой траву, стайка не спеша двинулась в нашу сторону. Солнце высунуло краешек своей короны из-за горизонта но, убедившись, что мир внизу ещё не проснулся, решило само вздремнуть ещё немного. Оно укуталось, словно одеялом, большим тёмным облаком, выдавая своё присутствие маджентовыми проблесками в местах, где облако было чуть тоньше. Сказка в лилово-розовых тонах.

Похоже, зацепила мою душу скандинавская девчонка, на память о которой я прихватил себе боевой топор. Когда-то у меня была девушка, разорвавшая наши отношения ради другого парня. Я пережил разрыв болезненно и тяжело, изливая свои переживания на бумагу в виде неуклюжих стихов и рисунков. После этого я встречался со многими девчонками но, доведя наши отношения до постели, бросал их без сожаления. Приблизительно через год, мне встретилась красивая умная девушка. С ней можно было бы продолжить отношения, но я бросил и её. Однажды я встретил эту девушку на улице. К моему удивлению она не состроила обиженную физиономию как те, что были до неё, а подошла ко мне и тихо спросила:

– Я обидела тебя чем-нибудь?

– Нет, – ответил я, слегка оторопев от происходящего и пряча взгляд. Мне было неловко и стыдно смотреть в её серые печальные глаза.

– Тогда, может, ты объяснишь, что произошло?

Я ответил ей искренне. Это сейчас я понимал, что гнал пургу, но в тот момент мне казалось, что предельно честен с ней.

– Представь себе человека, ни разу не видевшего моря, но мечтавшего о нём с детства. И вот его мечта сбылась. Он опьянён, вдыхая солёный, живительный морской воздух, он поражён величием и красотой безбрежного морского простора. Он счастлив. Счастлив как никогда. Но проходит немного времени и очарование начинает исчезать. Вскоре человек идёт к морю, как к чему-то обычному и будничному.

Я не хочу, чтобы о тех, кто подарил мне самые яркие эпизоды моей жизни, у меня оставались обыденные, повседневные воспоминания. Я хочу сохранить для себя только вспышки, а не долгое тление.

– Мне жаль тебя, – грустно произнесла девушка. – Ты никогда не узнаешь того, что море бывает разным. Оно может быть мрачным в пасмурные дни и искриться огнями в лучах восходящего солнца. Оно может быть яростным и кротким, неистовым и смиренным, но ты никогда не выяснишь, как море выглядит в такие минуты. Сидя дома за сотни километров от моря, ты будешь тешить свою память одним коротким курортным периодом, а в этот момент море будет задумчивым, скрывшись в предрассветном тумане, или плакать далёкими дождями на горизонте.

И вот я сидел на дереве, а из головы никак не выходила бешенная необузданная дикарка. Я думал о ней, понимая, что хочу знать, какой она бывает в моменты, когда смеётся, когда плачет, когда грустит. Хотел обнимать её, гладить её густые непослушные волосы, смотреть, не отрываясь во влажные большие глаза и молчать ей о своих чувствах выразительно и понятно. Я узнал, какой она может быть в гневе. Узнал, что в этот момент огонь жжёной умбры горит в её глазах. Этот огонь за секунду сотворил из обычной симпатичной девчонки несравненную богиню. Открывшись мне с такой стороны, богиня породила во мне желание узнать и запомнить её во всех обличиях.

Косули, пасущиеся уже почти у самого дерева, вздрогнули и мгновенно развернулись всем стадом к невидимой для меня опасности. Я привёл автомат в боевую готовность, настороженно вглядываясь в сторону, указанную мне косулями, но туман, хоть и начавший таять, надёжно скрыл от меня окрестности.

Через секунду косули сорвались с места, исчезнув в тумане, словно их и не было никогда. Там, куда они только что смотрели, в равномерной белёсой пелене появилось лёгкое уплотнение. Уплотнение потемнело, всё больше и больше обретая чёткость линий и, наконец, из тумана вышел волк. Туман увеличивал зверя так сильно, что на ум снова пришёл Миядзаки и его «Принцесса Мононоке». Будет странно, если это окажется волчица, как и в мультфильме. Для себя я уже окрестил зверя Моро, даже не ведая о его половой принадлежности. Да и вряд ли уже узнаю, потому что зверь сейчас скроется в тумане вслед за косулями. Но волк, пройдя пару-тройку шагов, остановился. Вскинув голову, он несколько секунд напряжённо нюхал воздух. «Сейчас, – думал я, – сейчас он рванёт за добычей». Волк, к моему удивлению, направился прямиком к нашему дубу.

Когда я учился в техникуме, мне нравилось по воскресеньям посещать Сторожовский рынок. Проснувшись пораньше, я покидал общежитие, садился в трамвай и «зайцем» ехал на Сторожовку. Там я ходил среди собак и собаководов, пытаясь определить, какая порода мне нравится больше всего. Однажды во время очередного посещения собачьего рынка, мне посчастливилось увидеть дога пепельного окраса. На тот момент Книга Рекордов Гиннесса зафиксировала рекорд собачьего роста в сто четыре сантиметра в холке. Увиденный мной великан был на сантиметр выше. Его хозяин не болел тщеславием, не стремился попасть со своим питомцем в анналы истории. Он просто пришёл пообщаться с другими собачниками и привёл с собой друга по кличке «Зомби», мгновенно собравшего вокруг себя толпу зевак. Так что мне было с чем сравнивать волка, усевшегося под дубом и не сводящего с меня взгляда. Волк был выше виденного мной дога сантиметров на десять, а с учётом длинной густой шерсти производил впечатление неизгладимое и жуткое.

– Что тебе надо, Моро? – тихо прошептал я, глядя в жёлтые глаза зверя. Волк так же тихо прорычал мне в ответ.

«Неплохое продолжение утренней сказки, – возникла в моей голове мысль. – Не хватало, чтобы он созвал сюда стаю, решив, что мы более лёгкая добыча, чем косули».

Волк словно прочитал мои мысли. Он задрал свою длинную узкую морду вверх и завыл. Вверху зашевелился «первый». Через секунду из отверстия в домике появилось его заспанная помятая физиономия:

– У нас гость? – спросил «первый», протирая пальцами глаза.

– Скорее не гость, а хозяин. И он зовёт друзей на пир, – засмеялся я.

Где-то далеко-далеко завыл другой волк, судя по расстоянию до него, чужак. Через пару секунд раздался вой неподалёку. Волк встрепенулся, вскочил на ноги, всем видом показывая нетерпение, а в том месте, где он сам вышел из туманной завесы, появилось пять уплотнений. Эти сгущения, уже начавшие темнеть, не были похожи на уплотнение, созданное несколько минут назад самим волком. Интуитивно осознав, кого они мне откроют, я стремглав метнулся к домику.

– Полная боевая, – скомандовал я «первому», натягивая на себя бронежилет и каску. – Рюкзак за спину, быстро!

Глава десятая. Обиженные родственники

Мы стояли на ветках, всматриваясь в силуэты приближавшихся людей. Их было пятеро. Четыре высоких, статных мужских фигуры и одна пониже, явно женская. Мне очень не хотелось, чтобы это была моя дикарка. Я надеялся, что охотиться на нас пошла её подружка, ведь мне снова придётся причинять боль ей и её близким. Сначала я убью их ручного волка. Потом, если у нас не получится от них оторваться, нам придётся убить четверых мужчин. Иного выхода я не видел. Когда я нашёл в окуляр прицела волчью переносицу, понял, что не смогу застрелить в зверя. Это не было малодушием. Это была надежда на шанс возможного прощение меня дикаркой. Мы никогда не будем вместе, но всё равно у меня не было желания огорчать запавшую в душу воительницу. «Я никогда не узнаю, каким бывает море, потому что для этого нужно провести рядом с ним всю жизнь» – эта мысль, возникнув у меня в голове, ясно дала понять, что что-то во мне изменилось. Какой-то надлом появился в моём сознании, причиняя душевную боль. Минус ещё одна жизнь.

Я нажал на курок, и пуля пронзила заднюю лапу зверя. Волк закружил на месте, скуля и кусая себя за раненую лапу зубами, а пять фигур остановились в нерешительности, услышав громовой раскат, идущий от нашего дуба. Миг, и мы были на земле. Я отметил для себя, что передо мной всё-таки самка, а не самец. Она уже лежала на боку, оскалив на нас зубы.

– Прощай, Моро, привет хозяйке, – прошептал я волчице – Выздоравливай быстрее, да не держи на меня зла.

Волчица, брызгая слюной заклацала зубами, но осталась лежать.

– Гоу, гоу, гоу – так же шёпотом произнёс за моей спиной «первый». Мы побежали. Сначала по подлеску под острым углом к полю, где фигуры уже пришли в движение, осторожно приближаясь к дубу. Туман был ещё достаточно плотным, создавая нам удобные для побега условия. Он глушил звуки наших шагов, а через сотню метров скроет нас и от взглядов. Сделав около ста пятидесяти шагов, мы выскочили из леса, побежали по полю вдоль его границы, а затем, пробежав ещё триста, перешли на быстрый шаг. Меня не волновало, что сбивая с травы росу, мы оставляли за собой след явственный и чёткий. Я почему-то решил, что преследовать нас никто не станет. Они всё же гомосапиенс, поэтому смогут связать гром выстрела со странной раной на ноге волчицы.

Так мы прошагали около часа. Туман расстаял, воздух был свеж и прохладен, хотя солнце пригревало во всю, испаряя с растений капельки влаги и надёжно пряча наш след. Переваливая через небольшой пригорок мы оглянулись, остановившись в самой верхней его точке и оторопели, увидев вдалеке четыре фигуры, идущие по нашим следам. Погоня была организована силами мужчин. Девушка, по всей видимости, осталась около дуба, чтобы оказать помощь волчице. Надеюсь, она сообразит сделать волокушу, чтобы дотащить тяжёлого зверя до своей стоянки.

Пришлось нам снова перейти на бег. Я был уверен, что мы с лёгкостью оставим преследователей далеко позади, ведь наши тела были привычны к бегу. Не думаю, что знаменитые мореходы, днями проводившие время на больших лодках, были способны преодолевать в беге такие расстояния как мы. Бег, это тот вид спортивной нагрузки, какой мы занимались в роте с завидной регулярностью. Готов дать голову на отсечение, что ни один викинг не способен пробежать полумарафон без остановки на отдых. Думаю, им не по плечу даже десятикилометровые кроссы.

На четыре шага выдох, на три шага вдох – это мой дыхательный ритм в забегах на длинные дистанции. «Первый», на мой взгляд, частил, делая выдох и вдох на два шага. Возможно он увлекался когда-то спринтом, но это не мешало ему бежать в одном со мной темпе без видимых симптомов усталости. Через пятнадцать километров монотонного бега вдоль границы леса, мы резко свернули вправо, надеясь вскорести выйти к реке. Спустившись к воде мы собирались пройти по мелководью несколько километров вниз по течению. Затем нам предстояло надуть резиновые плотики для транспортировки рюкзаков и броников. Толкая их перед собой, мы переправимся через реку. На другом берегу нам необходимо уйти от реки как можно дальше, в надежде найти себе новое убежище. Этого будет достаточно. Я не думал, чтобы мы представляли для преследователей настолько важную цель, ради каковой стоило тратить на поимку много времени. Ну подумаешь, побили мы девчонок, забрав у них топоры. Это не первая и не последняя обида, нанесённая им в таком воинственном мире. Жаль только, что мы так глупо начали своё знакомство.

Овраг, преградивший нам путь, был неглубоким, с пологими склонами. Дно оврага покрывала вода. Видимо сказывалась близоть реки. Мы перешли на шаг. Чтобы не оставлять следов в мокрой вязкой почве, двинулись в обход лужи, стараясь ступать в места, где трава росла плотнее и гуще.

– Слушай, а почему мы убегаем? – поинтересовался «первый» причинами нашего отступления.

– У тебя кулаки чешутся?

– Парашюты жалко. Сгодились бы ещё. Можно было бы забрать их без спешки, – «первый» шмыгнул носом и сплюнул в траву. – Где-то в душе я доволен, что у этих викингов появится столько прекрасного материала на паруса, но я как-то сжился с нашим жилищем.

– Да, домик был знатный, но про него можно забыть. Дело в том, что викинги нам бы накостыляли. Ты, палеонтолог, только динозаврами увлекался?

– Во-первых, палеонтология не рассматривает викингов, как объект изучения, во-вторых, да, только динозаврами. А что?

Пришлось внести некоторую ясность в этот вопрос и слегка разочаровать своего собеседника, так опрометчиво рвущегося в драку с противниками, под чьими топорами гибли опытные фехтовальщики во всех уголках Европы, до которых смогли доплыть скандинавские драккары.

– Как-то я прочитал об археологических раскопках где-то на побережье Балтии. Забыл, о каком регионе шла речь, но для моего повествования, это не суть важно. Так вот, учёные натолкнулись на место столкновения викингов с обитателями побережья. По обнаруженным останкам они практически полностью восстановили произошедшее побоище. Именно побоище, а не сражение. Викинги, высадившись на балтийское побережье, сходу атаковали селение. Я не буду тебе пересказывать всё прочитанное, а только приведу небольшой эпизод. Один из местных обитателей, будучи сбитым с ног, попытался рукой защититься от удара топором. Понятно, что это была пустая затея, но меня поразил не этот факт. Удивительно другое. На кости предплечья несчастного остались четыре зарубки от лезвия топора. Все они говорили о том, что лезвие четыре раза вошло в кость под одним и тем же углом. Только представь, с какой скоростью наносились удары, ведь рука при этом не успела отклониться ни на градус! Ты действительно хочешь подраться с парнями, орудующими топорами со скоростью промышленной швейной машины? Даже я, не последний человек в фехтовальном искусстве, не рискну выходить на поединок сразу с двумя такими представителями гильдии профессиональных головорезов. А ведь я, в отличие от тебя, умею управляться с топором. Я девчонку вырубил сразу же, как она схватилась за свой топорик, только потому, что знаю, какие чудеса могут творить викинги этим оружием.

– Неужели ты по внешности обнажённых девчат определил, что они из племени викингов? – ухмыльнулся «первый».

– Нет, я, как и ты, был в полном неведении об их принадлежности к племени знаменитых мореходов, до момента, как перед моими глазами возник такой характерный топорик.

Мокрый участок оврага кончился. Мы рысцой взбежали по его пологому склону и остолбенели.

Сколько сторон участвует в погоне? Многие не задумавшись, ответили бы, что две: преследуемый и преследователь. Но правильный ответ – от одной до трёх. Одни убегают от мнимой опасности, другие гонятся за призрачной мечтой. Такие погони, где только один участник, могут длиться всю жизнь, или до самой смерти. Некоторые могут посчитать, что «до смерти» и «всю жизнь» – это одно и то же. Вовсе нет. Умереть в этой погоне может мечта, а жизнь, полная разочарования, продлится дальше.

Самые распространённые погони – это те, где участвуют две стороны. Количество задействованных в такой погоне людей может быть разнообразным. В нашем случае участников шестеро. Пустившись в отрыв от четвёрки викингов, я совсем забыл о погоне третьего типа. В такой погоне принимают удел три стороны: убегающая, догоняющая и наблюдающая. Причём, преследователи и преследуемые могут даже не догадываться о присутствии третьей стороны. Наблюдающая сторона, в свою очередь, анализируя увиденное, способна предсказывать не только действия сторон, но и итог самой погони.

Я, спецназовец с неплохим IQ, являлся к тому же хорошим аналитиком. Почему же попав в такие пусть даже неправдоподобные условия, где за мной организовали невероятную погоню необычные люди, я игнорировал все свои умения и навыки? Инструкторы не один год вдалбливали в мою голову, что независимо от того, являюсь я преследуемым или преследователем, я должен быть ещё и сторонним наблюдателем. Наблюдать, анализировать, предугадывать и, как итог, упреждать действия противника – вот моя задача как одного из участников погони. Как мы ещё живы, если оба практически без перерыва относились наплевательски к собственной жизни? В меня вложено огромное количество денег, труда и терпения с единственной целью – сделать из меня супермена, а этот супермен, как только попал в странные своеобразные обстоятельства, вместо того, чтобы мобилизовать все свои навыки и знания, вёл себя словно школьник на прогулке.

Четыре викинга оказались на голову выше двух профессиональных спецназовцев, вооружённых многовековым опытом ведения войны солдатами всего мира. Они даже не запыхались. Стояли, настороженно и в то же время с любопытством, рассматривая нас. Четыре молодых парня. Трое из них были не старше моего напарника, а их рыжий предводитель примерно моих лет. Все с гладко выбритыми лицами. Их длинные волосы убраны в хвост. На них не было никаких доспехов, только длинные грязно-белого цвета рубахи, широкие коричневые штаны и топоры в качестве оружия. Даже щитов у них не было. Нападать на нас они пока не собирались, просто оценивали появившегося перед ними противника. Видимо, они, ожидая нас, не совсем представляли наш облик. Камуфляжной расцветки каски, бронежилеты, комбезы и куртки с множеством карманов непонятного назначения, без сомнения были им в диковинку.

– Вот это фокус! – «первый» ещё не подверг анализу происходящее, поэтому был в недоумении. – Откуда они здесь взялись?

– Они здесь взялись самым закономерным образом. Это мы, спрыгнув с дерева, побежали не в ту сторону. Они проплывали в своей лодке по этим местам, а значит, помнили все изгибы реки, а также её расположение относительно леса. Прикинув нашу скорость, парни рассчитали место, где мы окажемся рано или поздно и побежали напрямик. Пока мы виляли по границе лесного массива, они сократили расстояние как минимум вдвое и метили выйти к точке, где река максимально близко подходила к лесу. Там бы нас ждала засада. После того, как мы свернули к реке, они заметили нас. В то время, как мы брели по ложбине, стараясь не оставлять следов в грязи, парни слегка подкорректировали свой маршрут и вышли нам наперерез. Думаю, им даже пришлось возвращаться для этого, – я, потянувшись рукой за спину, ухватился за топоры, притороченные к рюкзаку. – Ну что, рискнёшь проверить парней на прочность?

– Нет уж, уволь, я как-нибудь по старинке, – пробурчал невесело «первый», перехватывая удобней автомат. Его явно не радовала перспектива убивать парней, но если викинги нас атакуют, нам иного не останется. Эти добры молодцы, даже будучи смертельно ранеными, постараются швырнуть свой топор противнику в грудь. Тут уже не до сантиментов.

– А мне вот интересно попробовать на себе их мастерство боя, – я вытянул топор дикарки, а автомат забросил за спину. – Может даже получится обойтись малой кровью.

Выступив вперёд на два шага, я выразительно ткнул топором в сторону рыжеволосого викинга, жестом приглашая его на поединок. Возможно, одиночные поединки, как решение исхода всего боя, существовали в стародавние времена, но я считал это полной чушью. Ни один военачальник не откажется от сражения, если его ставленник проиграл, но при этом за его спиной стояла армия, превосходившая армию противника числом, или вооружением. Но всё же попробовать стоило. У парня не дрогнул на лице ни один мускул. Он двинулся на меня сразу же после сделанного мной жеста, словно ожидал приглашения. Хотя движения его были неторопливыми, а тело расслабленным, он не смог ввести меня в заблуждение своим мнимым спокойствием. Я решил не идти на сближение, оставшись стоять на месте, лишь негромко скомандовал «первому»:

– Отступай назад с такой же скоростью, как он ко мне приближается.

– Зачем? – спросил «первый», тут же начав пятится.

– Чтобы у тебя был шанс свалить, если я проиграю.

– Я не свалю. Если тебя ранят, или ты умрёшь, я их перестреляю, – «первый» остановился и передёрнул затвор.

Внезапно викинг замер на месте. Неужели клацанье затвора напустило на него столько страха, что даже невозмутимое выражение лица сменилось на испуганное и удивлённое? Но нет, это не был результат действий «первого», ведь трое других викингов были также чем-то шокированы. Они начали переговариваться, показывая пальцами на что-то находящееся выше меня и за моей спиной.

Возможно, это была уловка. Возможно, если я обернусь, пытаясь увидеть, на что они указывают пальцами, мой противник бросит в меня нож, или сделает что-то ещё, дающее ему преимущество надо мной. Я не обернулся, чтобы показать врагу пусть и защищенный каской затылок. Зачем, если у меня есть ещё одна пара глаз.

– Что там, Стах? Чего они всполошились.

– Сзади нас сфера, Пацан, но прыгнуть нам, к сожалению, не с чего.

«Ну, наконец-то я увижу эту пресловутую сферу, а то её видят все, кроме меня» – я начал разворачиваться. В какой-то миг мне привиделось лёгкое мерцание где-то у края бокового зрения, но в этот момент всё исчезло.

Глава одиннадцатая. В лесище.

Оказывается, сфера могла подхватывать нас прямо с поверхности земли. Для этого не понадобилось даже подпрыгивать. Но отпускала пока только в воздухе. В этот раз с метров шести. Привычная для нас высота и скорость падения тоже. Прыгать с высоты второго этажа учат всех десантников. А поскольку в момент захвата сферой мы стояли, то даже успели сгруппироваться при приземлении. Вместе с нами на траву упали большие куски грунта и дёрна. Сфера была вынуждена прихватить с нами часть почвы, находившуюся под нашими ногами. Это было необходимо, чтобы ненароком не обрезать нам ступни. Всё-таки обитатели сферы заботились о нас немного и это радовало. Представляю, как четыре викинга чешут затылки в недоумении, глядя на идеально круглую яму, образовавшуюся в том месте, где мы стояли. Мощная у этих «экспериментаторов» штука, если она позволяет им перемещать в пространстве и времени такие большие и тяжёлые объёмы.

Мы лежали на траве, осматривая, окружавшую нас местность. Сейчас снова было лето. Либо это было частью плана, либо нам несказанно везло. Попасть в зиму одетым не по сезону, не имея отапливаемого жилья, было бы весьма неприятно. Вокруг ни души. Рядом протекала река. Почему-то только теперь я сообразил, что это Днепр нёс мимо нас свои чистые воды. Жилищ в поле зрения не было видно, но лес создавал впечатление, что его коснулась рука человека. Он уже не казался девственным. Возможно, это было только моё ощущение, но если посмотреть в объектив прицела вверх против течения реки, можно было рассмотреть за далёким-далёким холмом верхушку каменной сторожевой башни.

Мы не знали, в каком временном периоде находились, но, отсутствие признаков развитой цивилизации говорило о том, что нужно сторониться людей. Как показал опыт, даже молодых и симпатичных девушек. Наскоро посовещавшись, мы решили считать, что по-прежнему находимся в Средневековье. Исходя из этого, нам нужно было вести себя соответствующе. Главная задача – не попадаться на глаза людям. Каменная башня на горизонте утверждала своим видом, что сделать это будет проблематично. Если есть сторожевая башня, значит, где-то рядом находится укреплённое поселение, подступы к которому она охраняет. Нет никаких оснований считать, что это поселение не Смоленск.

В двадцатом веке не существовало даже следов этой башни в окрестностях индустриального Смоленска. Я помнил, что сам город так же не сохранил следов средневековых оборонительных строений, кроме части крепостной стены и некоторых башен. Все они постоянно перестраивались в процессе эксплуатации. Каменная башня говорила о том, что жизнь вокруг если не била ключом, то была довольно интенсивной. Для того чтобы в кратчайшие сроки возвести каменные укрепления, мало организовать поблизости кирпичный заводик. Кирпич для строительства стен везли по Днепру в лодках, кои тянули волы или лошади и на повозках посуху.

Любое грандиозное строительство в те времена привлекало торговцев, работорговцев, наёмных рабочих, наёмных вояк, проходимцев и просто разбойников. Столкнуться с людьми вблизи городов мы могли в любой момент. Всё же, пока не убедимся в существовании самого города, о подробном планировании нашего бытия, речи идти не может. Для начала будем ставить себе задачу-минимум. Когда решим её, придёт черёд следующей. Первая задача-минимум – незаметно уйти под прикрытие леса. Это не самая трудная проблема, ведь в отличие от средневековых обитателей мы вооружены оптикой, дававшей безусловное преимущество над ними на открытом пространстве. Благодаря оптике, мы способны заметить местных обитателей раньше, чем они увидят нас. Это давало нам прекрасную возможность вовремя спрятаться от любопытных глаз.

До леса добрались без проблем, не встретив ни людей, ни накатанных повозками дорог. Лес накрыл нас тёплым влажным полумраком, создавая идеальные условия для наших камуфляжей. Теперь, главное, соблюдать тишину. Мы углубились в лес под углом сорок пять градусов с таким расчетом, чтобы при выходе из него под таким же углом выйти в район сторожевой башни. Забредя в дремучую чащу, не встретив на своём пути ни грибников, ни охотников, ни разбойников, мы наконец-то сделали привал. Поскольку солнце клонилось к вечеру, решили здесь же заночевать.

Лес в глубине своего массива, куда мы с напарником забрели, производил неизгладимое впечатление. С детства я привык к довольно молодым лесам, возраст которых не превышал пятидесяти лет. Этот высокоствольный лесище сложно было назвать простым словом «лес». Нас окружал именно лесище и ни как иначе. Вокруг шумели умопомрачительной высоты сосны, значит, о ночёвке на дереве речи быть не могло. Зато мы могли использовать одну из сосен как наблюдательную вышку. Выбрав самую высокую сосну из всех, растущих поблизости, я надел приспособления для лазанья по деревьям и забрался на её верхушку. Закрепившись на шаткой ветке, я снял со спины автомат и долго всматривался в открывшейся моему взору окольный простор, стараясь не пропустить даже самой малоприметной струйки дыма. Но дымов, способных выдать присутствие человека вблизи нашей стоянки, я не обнаружил.

Костёр не разводили. Поужинали холодным жареным мясом кабанчика, убитого ещё до встречи с викингами. После этого, усевшись с двух сторон ствола молодой сосны так, чтобы вместе контролировать всё видимое пространство, затеяли разговор.

– Ты уже сделал выводы насчёт временного промежутка, в который нас закинуло? – задал мне вопрос «первый». – Меня смущают интервалы между перемещениями, ведь логики в них я не вижу.

– Возможно, что нет никакой логики, а наши переносы обусловлены генератором случайных чисел, – выдвинул я версию, хотя самому мне так не казалось.

– Думаешь, нас снова могут забросить в царство динозавров?

– Вполне возможно. Если не к динозаврам, то во времена появления человека прямоходящего, например. Но сейчас мы в Средневековье. Похоже, Смоленское княжество снова набирает силу. Пятнадцатый век, скорее всего.

– В том, что мы до сих пор блуждаем по территории Смоленской области, или даже Смоленского района, я с тобой согласен. Но как ты пришёл к выводу, что на дворе пятнадцатый век? – «первый» был полон сомнений, а его голос передал эти сомнения мне. Чтобы как-то укрепиться в собственных выводах я задал встречный вопрос:

– Насколько ты силён в вопросах истории Средневековья?

– В общих чертах. Так сказать в рамках школьной программы. Я, если ты помнишь, увлекался более ранними периодами истории.

– Ну да, палеонтология не рассматривает человека и его деятельность как предмет своего изучения. Так что ли?

– Так.

– Тогда, коль время у нас есть, я расскажу тебе немного о Средневековье. Я ведь мог бы быть отличником. Вернее, я им был. Только об этом знал лишь я. Больше всего мне нравилась история Великого Княжества Литовского. К счастью, нельзя знать историю одного государства не касаясь каких-то моментов в истории соседних государств, в связи с чем я неплохо знаком с историей Польши, России, Пруссии, Украины, стран Балтии и немного Германии со Швецией.

– Это потянет как минимум на курс, состоящий из нескольких лекций. Ты уверен, что мы располагаем таким запасом времени?

По интонации я слышал, что «первый» не пытался меня поддеть, а только пошутил, ведь на обширный материал о Средневековье у нас действительно времени не было.

– Я всего лишь расскажу тебе несколько фактов из истории Смоленска. Они позволили сделать мне выводы о том, что сейчас пятнадцатое столетие.

– Да понял я, понял! Давай начинай, не томи, – «первый» тихонько рассмеялся, – а то ты похож на нашего школьного историка. Ему всегда что-то мешало добраться до сути. Эту суть мы черпали из учебников самостоятельно.

– В общих чертах дела обстояли так. В тринадцатом веке, примерно в тридцатых годах, на Смоленщину обрушилась эпидемия, выкосившая почти всех жителей этого региона. Естественно, больше всего досталось самому густонаселённому месту – Смоленску. Затем на ослабленное моровым поветрием княжество, свалилось так называемое татаро-монгольское иго. На мой взгляд, это были всего лишь регулярные разбойничьи набеги московитов и татар, ведь в геномах русских нет ни намёка на монгольские примеси. Понятное дело, ни о каком массовом строительстве в тот период речи идти не могло. О каменном строительстве тем более. В тысяча четыреста четвёртом году Смоленск попал под управление Литовского княжества. С этого момента начинается его экономический и хозяйственный подъём. К тысяча пятьсот второму году, ко времени, когда московиты, позарившись на близость крупного и богатого города, попытались его захватить, он уже обрёл мощные каменные стены и фортификации. Воевода Дима Жилка обломал о Смоленск зубы, после чего, размазывая по лицу сопли, поехал жаловаться на всех и вся своему папаше и государю Московии по совместительству. Глядя на сторожевую башню, я сделал свои выводы, ведь совсем не похоже, чтобы она подвергалась осаде. Возможно, что она заново отстроена, тогда мы находимся в начале шестнадцатого века. Это весьма сомнительно. Дело в том, что завоевав Смоленск в тысяча пятьсот четырнадцатом году, московиты за последующие сто лет так и не смогли восстановить крепость в первоначальном виде. Когда через сто лет Смоленск снова был отвоёван в состав Литвы, войска ВКЛ штурмовали частично разрушенные укрепления.

– Вечное московское разгильдяйство, – подытожил мой спич «первый». – Скоро нам представится возможность узнать, прав ты в своих выводах, или нет

– Предлагаешь языка взять? – засмеялся я.

– И допросить с пристрастием, – подхватил шутку «первый». – Ты старославянский знаешь?

– Все эти старорусские, староукраинские, старобелорусские языки по сути один и тот же церковнославянский язык с налётом региональных языков и говоров. Думаю, простолюдины здесь по сей день балакают на языке балтов.

– Английский знаю, польский знаю, латынь знаю. Балтийских языков не знаю, – с шутливым огорчением произнёс «первый».

– Польский, латынь! Да ты, дружище, запросто сойдёшь за знатного литвина! Я только английский и немецкий из иностранных языков изучил. Да ещё русский.

– Русский язык для тебя иностранный? – удивился «первый».

– А для тебя разве нет? Это же язык иной страны. Иностранный. А родной – беларусский.

– Беларусского я не знаю. К сожалению. Понимаю практически всё, но говорить на нём не могу. А ты?

– Вот те раз. Выходит, ты человек без роду и племени?

– Ага, скажи ещё, что без очага и вне закона! – обиделся на меня «первый».

Я расхохотался в полный голос.

– А ты, Стах, вокруг посмотри. Ведь так и есть. Мы сейчас оба без очага и вне закона. Независимо от знания языка рода-племени. Давай-ка, костёр разведём, а то больно зябко стало.

Через минуту «первый» склонился над сложенными шалашиком дровами, наблюдая, как маленький огонёк бежит по сухой древесной стружке, нарезанной острым ножом. Я же, отойдя от зарождающегося костра на пару десятков шагов, пошёл по кругу, время от времени приседая, чтобы легче было заметить чужой огонь, если вдруг он горит поблизости. Не увидев в лесу ничего подозрительного, я вернулся к «первому» и уселся на траву рядом с ним.

– Слушай, Пацан, – обратился ко мне «первый» подбросив в разгоревшийся костёр новую порцию дров. – Похоже, я нашёл слабину в твоих рассуждениях по поводу башни и столетия, в каком мы находимся.

– Ну и?

– Сторожевая башня не разрушена потому, что нет смысла её разрушать. Её просто можно обойти с двух сторон, оставив для осады небольшое войско. Сколько на башне может находиться солдат?

– Три-пять. В большом количестве нет нужды. В случае, когда известно о возможном нападении противника, количество могут увеличить до десяти-пятнадцати. Больше вряд ли, иначе они друг другу мешать будут. А что?

– Оставить для осады башни двадцать пять-тридцать человек. Бойцы на этой башне вскорости оголодают и сдадутся. Нет резона её штурмовать.

– Ты прав, Стах, но твоя правда годится для башен типа знаменитой Белой Вежи. Она стояла в поле рядом с небольшой деревней, обслуживавшей башню. Её обойти было раз плюнуть, ведь задача бойцов на башне была одна – заметить вовремя врага и послать гонца в крепость, чтобы крепость успела подготовиться к нападению. Я как-то был в Белой веже. Экскурсовод рассказывал детям про неё небылицы. Якобы, когда башню кто-то штурмовал, оборонявшиеся сидели на вершине башни, варили в котлах смолу и лили её на головы врагам. Ну, бред ведь. Представь, какой величины должен быть котёл, чтобы растопленной смолы хватило на три-четыре группы штурмовиков, взбирающихся по лестницам. Не было на башнях никаких костров, кроме кратковременных сигнальных. Не было и запаса дров, позволяющих постоянно поддерживать смолу в горячем состоянии в течение нескольких суток. А заявление, что башня получила своё название от того, что её окрашивали в белый цвет!

– Я тоже слышал такую версию. Она неправильная?

– Башню могли назвать по стороне света. Когда не было современных названий «юг», «север», для обозначения сторон света использовали цвета. Но я считаю, что название сохранилось с тех пор, как башня была сложена из белого камня. До массового использования кирпича, все каменные строения были белыми. Потом, на месте старой белокаменной башни возвели кирпичную, но название сохранилось. К сожалению, истории, как науки на постсоветском пространстве нет. Утонула в выдуманных котлах со смолой на вершинах сторожевых башен.

– Тогда в чём я ошибаюсь?

– Ты знаком с рельефом Смоленской области?

– Нет.

– В предыдущий временной промежуток у нас не получилось детально познакомиться с местностью, но мы сходу натолкнулись на довольно глубокую балку, когда выходили к реке, а потом на большую ложбину во время ухода от преследования. Смоленск стоит на возвышенности. Вокруг него полно оврагов всевозможной глубины. Их прорезали ручьи и мелкие речушки, давшие начало Великому Днепру. Я убеждён, что эта башня перегораживает проход, расположенный между двух глубоких оврагов, непреодолимых для военного обоза. Я даже убеждён, что у неё нет дверей, позволяющих осаждающим врагам легко проникнуть в башню. Ты же понимаешь, что какими крепкими не сделай двери башни, они всё равно не будут прочней, чем крепостные ворота. Значит, высадить их не составит большого труда. Защитники башни проникают в неё через верх по составной лестнице. Достаточно поднять лестницу за собой, чтобы сделать сторожевую башню неприступной, если у противника нет осадных средств. У подножия башни обустроен лагерь. В нём живут гонцы и сменные караульные.

– Согласен с тобой и признаю свою ошибку. Это тот же принцип, что и в башнях, охраняющих мосты. Правда в тех башнях есть двери, но меня всегда удивляло, зачем их сделали на высоте человеческого роста, а то и выше. Теперь я понимаю, что такое расположение усложняет возможность их протаранить.

– С башнями мы разобрались. Давай теперь придумаем себе «легенду» на случай встречи с людьми. В прошлый раз мы умудрились вступить в конфликт с викингами, а сейчас шанс столкнуться с людьми значительно выше.

– За местных мы не проканаем ни видом, ни говором. Надо прикидываться путешественниками из дальних стран. Насколько хорошо ты знаешь немецкий?

– Я бы сказал, что в совершенстве, но об этом должен судить не я, или учитель немецкого, а коренной немец. С немцами беседовать мне не доводилось. Бегло говорю и немецких писателей читаю только в оригинале.

– Допустим, ты будешь немецким натуралистом из Мюнхена. А что делать со мной?

– А ты будешь моим проводником поляком.

– Какой к чёрту из меня проводник, если я совершенно не знаю местности. Меня могут расколоть первым же вопросом. Нет, такая легенда не годится, – «первый» откинулся на спину и замолчал, задумчиво глядя в черноту ночи над головой. Я начал переворачивать в голове разнообразные варианты прикрытий. Вдруг за спиной кто-то шумно вздохнул.

Для того, кто стоял за нашими спинами, мои действия подозрения вызвать не могли. Я всего лишь медленно повернул голову, но в этот момент, автомат, закрытый для постороннего взгляда моим телом, уже закончил своё движение. Сейчас его ствол выглядывал из-под моей подмышки, готовый выплюнуть смерть со скоростью девятьсот метров в секунду.

«Первый» даже не стал дёргаться, чтобы не спровоцировать на немедленную атаку тех, кто находился за нашими спинами. Он только запрокинул голову назад, разглядывая того, кто нарушил нашу ночную идиллию. Похоже, он улыбался.

Позади нас стоял лось. Он жевал жвачку, задумчиво глядя на огонь. Возможно, он ночевал неподалёку в зарослях лещины, но привлечённый нашим костром неслышно подошёл. Возможно, он не ночевал, а пасся, ведь днём стояла жара, а лоси не любят жары. В жаркую погоду эти звери находят прохладное продуваемое место, где спят до ночи, чтобы ночью отправиться объедать кустарники. Лось не высказывал ни страха, ни агрессии. Видимо, он ещё не сталкивался с людьми.

– Чему ты улыбаешься? – я сам был готов расплыться в улыбке, ведь мне нравился этот необычный лесной гость. Лось снова шумно вздохнул, медленно развернулся и не спеша, с достоинством, скрылся в темноте.

– Улыбаюсь я потому, что ожидал услышать извечные вопросы: «он съедобный» и «куда ему влепить, чтобы наверняка». Хорошо, что у нас мяса полрюкзака.

– Шутки шутками, а я, похоже, придумал неплохую отмазку на случай встречи с людьми. А ещё сохатый натолкнул меня на одну идею. Её я попробую воплотить прямо с утра, – видя, что «первый» меня внимательно слушает, я продолжил. – Нам надо сделать лук со стрелами, ведь автоматная стрельба на охоте выдаст нас с головой.

– Из какой древесины лук делать будешь?

– Из лещины. Мы проходили мимо, когда сюда шли.

– Понял. А теперь давай про легенду, да подробней.

– Ты будешь летописцем из Польши, собирающим сведения для своей новой работы, а я твоим наёмным телохранителем-германцем. Мне даже рта не нужно будет раскрывать. Ты из Кракова, а я из Гамбурга. Ты нанял меня, когда был в Ратиборе в Силезии. Он как раз недалеко от Кракова расположен. А дальше по Висле на лодках с торговцами мы добрались до Варшавы, из неё на лошадях до Белостока. Оттуда в Дорогичин, потом Новогородок. Его будешь называть на польский манер Новогрудком. Затем Менск, Могилёв, Мстиславль, он же Амстислав и уж потом сюда. Запомнишь?

– Амстислав? Красиво.

– Конечно красиво. Как и Рослав, Изяслав. Не было у нас этих окончаний на «ль». Так ты запомнил?

– Рослав и Изяслав запоминать надо?

– Нет.

– Тогда запомнил.

– Ты хоть согласен с такой «легендой»?

– Пока это самая убедительная история, что у нас есть. Будем придерживаться её. А как мы с тобой общаемся, если ты не знаешь польского языка и латыни, а я немецкого?

– Дурья башка ты, Стах! Я же телохранитель! Моя задача не учёные беседы с тобой вести, а мечом махать! Нам не нужно понимать друг друга. А нанял ты меня через общих знакомых по их совету.

– Меч нужен, Пацан. Или сабля.

– Добудем со временем. Пока двух топоров за глаза хватит.

– С одеждой как быть? Тактическая каска не тянет на рыцарский шлем. А броники? Автоматы? Как с ними быть.

– Вот уж не знаю. Всю оптику придётся спрятать в рюкзаки, все приборы тоже. Разрядить магазины. Патроны по карманам куртки рассуём. Я сделаю стрелы с наконечниками из патронов. Ты скажешь, что патроны – наконечники для стрел. Наши доспехи и их расцветка – новое веяние из Англии. Автоматы – измерительные приборы. Что ещё?

– Что мы автоматами измеряем, не подскажешь? – прыснул со смеха «первый».

– Ты сегодня какой-то смешливый. Того и гляди завтра заплачешь. Расстояние мы им меряем. Попросят показать, поколдуешь с прицельной планкой. Сообразишь, не маленький.

– Да я просто вспомнил мультик «Тридцать восемь попугаев» и представил, как мы удаву автоматом мерку снимаем. Тридцать восемь автоматов и два автоматных магазина.

Глава двенадцатая. Истории об истории

«Первый» предложил свою помощь в изготовлении лука. В самом деле, не сидеть же ему возле потухшего кострища. Я долго водил его вокруг зарослей лещины, в надежде, что найду сухой, не тронутый гниением побег необходимой толщины, но тщетно. Пришлось использовать свежесрезанную древесину. Выбрав подходящую ветку и обрезав её до нужной длины, я отдал получившуюся палку «первому». Пусть снимает кору, а я пока нарежу более тонких прутьев на стрелы, а так же на воплощение ещё одной идеи. Когда материала набралось достаточно, мы вернулись к кострищу, где из сухих сучьев сосны развели новый костёр. Пока напарник освобождал тонкие ветки от коры и раскладывал их для просушки вокруг костра подобно солнечным лучикам: толстым концом к огню, тонким наружу, я занялся заготовкой для лука. Работа шла споро. Она совсем не мешала мне следить за тем, как «первый» старательно поворачивает прутики, чтобы они прогревались равномерно. Процесс такой быстрой просушки меня не удовлетворял, как и сырая заготовка для лука в моих руках, но ничего другого нам не оставалось. Мысль, что лук понадобится нам ненадолго, успокаивала меня. Главное, чтобы люди, если мы таковых встретим, не особо удивились нашему оружию.

Одну сторону лука я оставил нетронутой, полукруглой, стачивая палку с другой стороны, ежеминутно проверяя крылья лука на упругость. Мне не нужен боевой лук, ведь для охоты он неудобен. Прилагаемое усилие на изгиб такого оружия обычно составляла двадцать и более килограммов. Точно прицелиться в животное, выжидая, когда оно повернётся к тебе нужным боком, очень тяжело. Другое дело спортивный, или охотничий лук. Я делал из этой толстой ореховой палки именно охотничье оружие. Зверя не получится убить в лесу издалека. К зверю нужно подкрасться как можно ближе, чтобы стрелять наверняка. К тому же, мы должны избегать погони за истекающим кровью животным, причиняя ему излишние страдания. В обычной охотничьей стреле наконечник, благодаря своей форме, пробив шкуру животного, застревал в ней. Как бы добыча не металась, стрела не выпадала из раны. Мало того, болтающаяся стрела делала всё новые и новые надрезы в мышце своим острым кончиком, не давая крови свернуться. Кровь, пусть даже текущая понемногу, оставляла явственный след на земле. Этот след позволял охотнику выследить жертву. А ещё, постоянная потеря крови и неутихающая боль со временем ослабляла зверя всё больше и больше.

Наконечник из гладкого патрона выскользнет из раны бегущего животного очень быстро, даже если стрела проникнет глубоко. Если рана неглубокая, кровь быстро свернётся. Раненая зверушка исчезнет в чащобе не оставив надежды её выследить. Со временем несчастное животное погибнет от попавшей в рану инфекции на радость волкам и воронам, но нам этот факт удовлетворения не принесёт. Вот по этой причине, мне предстоит подкрадываться максимально близко и стрелять максимально точно в область чуть выше локтевого сустава передней конечности, туда, где практически у всех животных находится сердце.

Древко лука было готово. Гладкая, аккуратно обструганная с двух концов по убывающей, палка. Я повертел её в руке, примеряясь к ней, оценивая конечный результат своего труда. Неплохо. С тетивой я не спешил, решив, что будущему оружию стоит немного провялиться в теньке. Я привязал древко за один конец к ветке кустарника. Вернувшись к костру, я достал из подсумка один патрон. «Первый» по-прежнему старательно следил за сушкой прутьев. Я взял один из прутков. Убедившись, что процесс сушки будет не скорый, спрятал патрон в карман. Вооружившись ножом, я побрёл к сосне, достаточно молодой, но не очень тонкой. Сделав на ней насечки для сбора смолы, я вернулся к костру.

Пришло время заняться изготовлением наконечников для будущих стрел. Расколов топором подходящую палку на три части так, чтобы в результате получилась дощечка, я сделал в ней небольшое продолговатое углубление и положил в эту выемку патрон. «Первый» с интересом наблюдал за моими действиями, не переставая ворочать прутья. Я поставил лезвие ножа поперёк гильзы патрона, немного отступив от капсульной части и надавил с небольшим усилием. На гильзе появилась маленькая поперечная вмятина. Уперев кончик ножа в эту вмятину, я ударил свободной рукой по рукояти. Результат удивил даже меня. Я действовал интуитивно, как говорится «по смекалке» и не думал, что нож так легко отрежет капсульную часть от патрона почти целиком. Отделив капсюль окончательно, я выбросил в костёр его и весь порох, высыпанный из патрона. Выровнять согнутую ножом кромку среза труда не составило. Примерил получившийся наконечник на один из прутов и показал результат «первому»:

– 

Ну как?

«Первый» вместо ответа поднял вверх большой палец.

Я изготовил ещё пять таких «наконечников», после чего отложил их в сторону. Когда прутья подсохнут, выберу из них самые ровные, насажу наконечники с той стороны, что толще с помощью смолы, потом завальцую край обрезанной гильзы ножом. Этого будет вполне достаточно. Такая стрела будет лететь точно в цель даже без оперения.

Лук из тонких прутьев я делал впервые. Для начала мне пришлось разложить прутья таким образом, чтобы определиться с расположением в «древке» будущего лука каждого из них. Такая система по моей задумке должна напоминать автомобильную рессору, только амортизирующую в любую сторону. Затем, смазывая прутья с одного бока тонким слоем сосновой живицы, я связал их кусочками стропы. Уже тысячу раз благодарил небо, что на наших «арбалетах» стропы советского образца, но выполненные из вектрана. Вектран имел нулевую усадку, низкий коэффициент теплового расширения, да довольно высокую температуру плавления в триста градусов по Цельсию. Попросту говоря, для моих луков то, что доктор прописал. Если бы в наших «арбалетах» были современные стропы, изготовленные в виде длинной шлеи, толку от них нам было бы немного.

Я приклеил смолой несколько длинных шнуров по всей длине составного лука в качестве своеобразного корда, а затем, привязав длинный кусок стропы к дереву, начал обматывать им лук, утягивая прутья между собой максимально плотно. Лук получился толстоватым при обхвате его ладонью, но зато упругим и хлёстким. Теперь у нас было два лука и пять стрел. Причём, если лук из прутьев попадёт в руки какому-нибудь незнакомцу без тетивы, он вряд ли поймёт, что за предмет держит в руках. Сделав две тетивы, я попробовал оба своих оружия в использовании и пришёл к выводу, что с помощью этих самострелов могу добыть нам любую дичь, кроме взрослого кабана и лося.

Признаться, я слегка подустал мастерить себе оружие. «Первый» тоже не выглядел свежим огурчиком, хотя проделанный нами труд пусть и был кропотливым, но тяжёлым или изнурительным его не назовёшь. Ничего, уже начало вечереть, значит, можно будет отдохнуть у костра.

– Слушай, Пацан. Выходит правда, что Смоленск основали викинги. Вполне возможно, что сделали это наши знакомцы. Ты как думаешь?

Мы сидели у костра, наблюдая, как огонь неутомимо пожирает предложенные ему дрова. Бор шумел монотонно верхушками сосен под лёгким ветерком, навевая моей душе грусть и уныние. Я снова думал о дикарке. О девушке со звериной грацией и глазами удивительного цвета жжёной умбры. Я размышлял о ней, даже зная, что её уже давно не существует. Она повзрослела, состарилась, умерла, истлела, превратилась прах. Между нами многие сотни лет. Но в моей памяти она жива. В моих фантазиях мы вместе. Мои мечты сплетали цепочки событий, где мы всегда рядом, где мы бок о бок, где мы глаза в глаза. Как долго она проживёт в моих иллюзиях, я не знал и не хотел загадывать наперёд. Я был благодарен судьбе за то, что её встретил. За то, что смог заглянуть в её глаза, пусть даже они и пылали в этот момент гневом. Мне совсем не хотелось разговаривать сейчас с «первым», я надеялся ещё немного продлить эфемерную жизнь дикарки в своих непрочных и непродолжительных грёзах.

– Ты меня слышишь, Пацан?

Своей настойчивостью «первый» разрушил мой призрачный мир, но я не расстроился, ведь дикарка часто являлась в моих мечтах и даже заглядывала в мои сны. Интересно, что бы сказал мой напарник, узнав, что я запал на девушку, пытавшуюся расколоть мне череп топором? Надеюсь, у него хватило бы такта не рассмеяться, не начать подтрунивать. Нас ведь, не смотря на всё пережитое вместе, пока нельзя назвать настоящими друзьями.

– Слышу, Стах. Викинги не основывали Смоленск. Это всего лишь красивая легенда. Результаты раскопок, проводимых в Смоленске, утверждают, что никаких построек раньше девятого века на его территории не существовало. Нет там культурного слоя раньше девятого столетия. Как бы ни хотелось отдельным людям сделать свой город древнее, чем он есть, факт остаётся фактом. Украинцы, например, накинули своему Киеву пятьсот годков, но археология вещь упрямая. Там тоже нет следов деятельности человека раньше девятого века.

– Но мы же видели викингов на этих землях и трогали их женщин, – «первый» печально посмотрел на свой кулак. – Правда, трогали неправильно.

– Викинги основали так называемый Гнёздовский Смоленск, расположенный в четырнадцати километрах на запад от Смоленска. В наше время его называют просто Гнёздово, но как его называли викинги, можно только предполагать. Некоторые археологи считают его древним Смоленском, перенесённым Ярославом Мудрым на новое место.

– Прикольно. Всё же можно утверждать, что Смоленск основали викинги. В определённой степени, конечно. Жаль, что история такая наука, где ничего до конца не ясно.

– Тут ты прав. Именно поэтому она вместе с философией является сомнительной наукой. Историк должен опираться не просто на факты, а на достоверные факты. Факты, которые в любой момент можно проверить. Во всех остальных случаях историк обязан быть математиком и аналитиком, чтобы подвергать сомнению всё, что не подтверждено достоверно. Таких историков я, по крайней мере, в нашей Беларуси не знаю.

– А почему ты сам не пошёл учиться на историка. Думаю, что из тебя получился бы неплохой специалист в этой области.

– Дело в том, Стах, что в наших институтах не готовят историков такого типа, какими я их понимаю. Из стен беларусских, да и не только беларусских исторических факультетов, выходят закостенелые в сложившихся исторических догмах люди с дипломами историков. Но не историки.

– Ты прав. В палеонтологии тоже хватает догм. Например, считается, что причиной массового вымирания динозавров стал гигантский метеорит. На самом деле динозавры начали массово вымирать за пятьдесят миллионов лет до падения этого метеорита. Это явление сопровождалось появлением плацентарных животных.

Тёплый летний вечер, жар от костра, тишина леса, нарушаемая скрипом сосновых веток. Это соседствующие деревья тёрлись друг о друга ветками, когда их верхушки качал ветер. Если на время отвлечься от автоматов, от военной формы, в которую мы облачены, можно представить, что я с другом на пикнике. Правда пикник не совсем удачный, потому что несвежая жареная свинина без соли не лезет в рот. Завтра попробую кого-нибудь добыть. Зайца, например, дремлющего в валежнике. Но первым делом башня. К ней мы пойдём с самого утра, проведём разведку и снова в лес, поглубже. Может ещё по дороге к башне получится добыть свежего мяса. Пока мы отдыхаем. Но разве может быть полноценным отдых, если душу гложет неизвестность? Что хотят от нас обитатели сферы? Неужели впрямь тест на годность? Однажды, во время чтения в газете новостной ленты о событиях в странах и на континентах, в моей голове возникла вполне закономерная мысль: «А вдруг инопланетяне прилетят? Как мы им докажем, что разумны?» Научные изобретения не говорят о том, что человечество разумно. Они лишь показывают, что некая, незначительная часть человечества обладает интеллектом, способным создавать, изобретать и развивать созданное и изобретённое. Основная масса людей только пользуется плодами деятельности незначительного количества интеллектуалов. Может мы с «первым» избраны для того, чтобы убедить кого-то внеземного в том, что человечество разумно? К сожалению, результат такого эксперимента не будет являться показательным. Опыты этого типа нужно проводить с большим количеством групп. Группы, в свою очередь, должны быть разными по численности и составу. Только в этом случае можно сделать по итогам какой-то обобщающий вывод. Именно обобщающий, ни какой конкретики. Значит, не эксперимент это. Похоже, они впрямь тестируют на нас оборудование. Если придётся вдруг встретиться с хозяевами сферы, быть им битыми.

А как же дикарка? Не будь сферы, я бы никогда с ней не встретился. На этот вопрос у меня уже давно был ответ: если бы не встретился, так и не страдал бы.

– Пацан, а расскажи о луках. Я ведь о них, как ты о динозаврах, только из фильмов информацию черпал. Неужели из лука можно было латника убить? – снова прервал мои раздумья «первый».

– Многое зависело от самого оружия, веса стрелы и формы её наконечника. Для кольчуги использовали игольчатые наконечники, похожие по форме на длинную пулю. Для лат – ромбовидные. Но они пробивали латы лишь под прямым углом и только те доспехи, что были тоньше двух миллиметров. К тому же с небольшого расстояния. Пущенная навесом с крепостной стены стрела предназначалась для поражения открытых участков тела.

– А на дальность? У меня знакомый парень сделал лук из торсионной стали для пружин по такому же принципу, как ты из прутьев. Он утверждал, что пустил стрелу дальше, чем на километр.

– Думаю, что он ошибся в подсчётах. Или прикинул на глазок. Султан Мурат-Гази IV выпустил однажды стрелу на восемьсот семьдесят восемь метров. Так ведь он увлекался спортивной стрельбой, к тому же, стрелял специальной лёгкой стрелой. На дальность всегда стреляют специальными лёгкими стрелами. Они сбалансированы иначе, чем тяжёлые стрелы и не рассчитаны на поражение человека или животного.

– А твои луки, на какое расстояние пустят стрелу?

– Цельный лук, думаю, метров на сто забросит стрелу. Само древко сырое, а стрелы тяжёлые. Продержи его день с натянутой тетивой, так он вообще стрелять не будет. На какое расстояние выстрелит сборный лук, даже не представляю. Надеюсь, метров на сто сорок. Из охотничьего лука зверя били максимум на пятьдесят метров и то, когда зверь крупный. Лань, например, или баран. Это если на открытой местности, а не в лесу. Луки североамериканских индейцев забрасывали стрелы максимум на семьдесят метров.

– А зачем тебе лук, если ты ножом отлично управляешься? Я ведь помню, как ты дидельфодонов ножом убил.

– Сам не догадаешься?

– Ну, правда, ведь тебе ничего не стоит, метнув нож добыть нам зайца, куропатку и даже косулю.

– Жертва может с ножом убежать. Изменить своё положение в момент полёта ножа и получить не смертельную рану. Потом ищи-свищи ту косулю с ножом в боку по всему лесу. Тетиву я смогу натянуть без резких движений, а стрелу пустить тем более. Достаточно пальцы разжать. С луком я не совершу ничего, что может спугнуть дичь. Метнув нож, я сделаю резкое движение, а оно с высокой долей вероятности вспугнёт животное. В результате нож вонзится не точно.

– Так ведь дидельфодон тоже мог с ножом убежать.

– А режим тишины? Почему ты, Стах, до сих пор не вспомнил про режим тишины? Если бы дидельфодон бросился наутёк с торчащим из спины ножом, я бы его добил из автомата. Здесь я не могу этого сделать, потому, что выстрел может нас выдать людям. Сам же понимаешь, что чем ближе к нашему времени мы будем находиться, тем нежелательнее для нас встреча с человеком.

– Поэтому ты в нашей команде старший, а не я, что опыта у тебя и смекалки в разы больше, чем у меня. Думаю, если бы не я, ты бы и с девчонками не пошёл знакомиться.

– Не уверен. Может и не пошёл бы.

– Плохо я на тебя влияю, – с виноватой улыбкой произнёс «первый».

– Зато я получил бесценный опыт, – успокоил я напарника. – А теперь, Стах, отбой. Я дежурю первым.

Глава тринадцатая. Судьба-злодейка

Всю ночь было сухо, а к утру начал накрапывать дождик. Где-то там, в высоте, мелкая дождевая взвесь оседала на широких сосновых лапах и скатывалась по иголкам вниз тяжёлыми редкими каплями. Те капли, что стремились приземлиться в центр костра, до земли не долетали, а испарившись в потоках горячего воздуха, вновь устремлялись в небо, чтобы остынув упасть на землю дождём снова. Отдельные капли падали на края кострища, поднимая с земли пепельные фонтанчики.

Мне снова выпало дежурить на предрассветные минуты. Я был рад, что не пропустил первых мгновений дождя. Насколько же сильно ранила меня дикарка в самое сердце, что я из прагматика и циника превратился в чувствительного романтика и мечтателя? А может, эта восторженность была во мне всегда, скрываясь за маской цинизма и скептицизма, а эта маска являла собой способ прикрыть обиду на всех женщин мира? Всё может быть, ведь я не психолог. Одно я знаю точно – с армией для меня покончено. Пора начать полноценную жизнь.

Я сбегал к группке молодых клёнов, замеченных неподалёку. Обкромсав ножом разлапистые ветви нещадно, я накрыл широкими, как опахала, вениками наши дрова. «Первый» уже проснулся. Он сидел возле костра, предварительно подбросив в него сучьев.

– Мы же сейчас уходим, – уточнил он зевая.

– Да, уходим. А что не так?

– Ты дрова накрыл ветками. Зачем?

– На случай, если снова окажемся неподалёку. Туши костёр, двинем понемногу. Будешь идти сзади меня как обычно, в метрах пяти с зеркалами. Чтобы в зеркала смотрел во все глаза.

– Меняться будем? Если да, то с какой периодичностью?

– Добуду нам мяса, сразу сменю. Тогда же поговорим о периодичности.

Я точно выверил наш маршрут. Выверил настолько, что когда меж деревьев засветился край леса, в этих просветах была видна интересующая нас башня. Мы провели в пути полдня. За это время дважды останавливались на привал, чтобы «первый» отдохнул от зеркал. Мои надежды на то, что охота будет быстрой и удачной, оказались напрасными. Всё потому, что наше продвижение по лесу не являлось целенаправленным стремлением убить одного из лесных обитателей. Охота была делом попутным. Я не отчаялся из-за отсутствия добычи. Я не питал на это счёт иллюзий, а вот «первый», по мере приближения края леса, всё больше и больше расстраивался из-за того, что мы не смогли никого добыть. Меня же в большей степени беспокоило другое. Внезапно, двигаясь неслышно по лесной чаще с луком в одной руке и стрелой в другой, я понял, что мы с «первым» должны озаботиться не охотой, не безопасным проживанием в лесной ниве, а совершенно иным вопросом. Этот вопрос, на мой взгляд, перевешивал все остальные, ведь единственное, чем мы должны быть озадачены – это надёжным и защищённым существованием на открытой местности. Только с открытого пространства сфера могла подхватить нас для следующего перемещения. Я даже не хотел загадывать, состоится это перемещение, или нет, но раз мы здесь, нам нужно в него верить.

Башня, не стояла на стыке двух оврагов. С этим я ошибся так же, как и с дверями башни. Они у башни были. Сама башня стояла на искусственно насыпанной грунтовой перемычке, разделявшей овраг на две части. Овраг, широкий и глубокий, брал начало где-то далеко в лесу, а заканчивался у Днепра, разрезая обрывистый берег на две части. Военный обоз не мог обойти башню, не затрачивая уйму времени на возведение ещё одной грунтовой перемычки, на изготовление моста или плотов для переправы обоза по Днепру. О том, что кто-то решится рубить для обоза дорогу через лес, в обход оврага, я даже думать не хотел. Самый быстрый способ пересечь этот овраг – штурмовать башню, чтобы потом пройти её насквозь, ведь у башни имелись не просто двери, а ворота, причём сквозные, с двух сторон. Через эти ворота свободно могла пройти запряжённая лошадью широкая повозка.

Сжечь, протаранить башенные ворота – самое правильное, что сможет сделать противник, желающий перебросить свои войска через этот овраг, но как бы быстро это не произошло, затраченного времени будет вполне достаточно, чтобы защитники башни успели отправить гонцов. Гонцов, безусловно, должно быть несколько. Скакать к городу они должны разными путями, ведь враг мог загодя заслать в тыл диверсионный отряд для перехвата посланцев.

Дождь усилился. Высокая мокрая трава сомкнулась над нами, полностью пряча от посторонних глаз. Лежать на сырой земле было неуютно. Мы давно промокли до нитки. Дождь, неспешно омывающий сейчас эту небольшую часть мира, был тёплым, но мы всё равно продрогли. Мои мысли постоянно сползали на сухие дрова, заботливо укрытые мной кленовыми ветками. Отсюда мы вернёмся на старое место ночёвки, соорудим шалаш с навесом для костра перед входом и развесим над огнём одежды для просушки. Пока они будут сохнуть, я голым уйду в лес, чтобы добыть наконец-то нам зайца. Таков мой план. Сможем мы его выполнить или нет, покажет время. До сих пор время постоянно вмешивалось в мои планы, нарушая их и создавая для моей жизни незапланированное течение.

– Их возле башни больше чем пятнадцать, – прошептал «первый», добавив на случай, если я не понял о ком идёт речь. – Я имею в виду солдат.

– Двадцать семь. Похоже, затевается что-то серьёзное. Видишь, они за башней частокол из брёвен возводят. Дополнительная преграда для врага.

Долго мы ещё здесь лежать будем?

– Сейчас уходим. Я увидел всё, что мне нужно. С этой стороны леса на открытой местности нам долго не прожить без гостей.

– Зачем нам на открытую местность? В лесу надёжней.

– Сфера. Она нас из леса не заберёт.

– Точно! Мог бы и сам догадаться, – «первый» легонько хлопнул себя по лбу ладонью. – Так в чём дело, пошли, спровоцируем её, как в случае с викингами.

– Мы жить должны, а не заниматься сумасбродством. Всё должно идти своим чередом. Для того, чтобы сфера нас забрала, не обязательно с кем-то воевать. В первый свой перенос мы мирно висели под парашютами. Забыл? К тому же, она нас всегда забирала, когда мы о ней не думали, не ждали её появления.

– Ты прав, прав. Теперь куда пойдём?

– К дровам сухим. Греться.

В глубине леса я снова натянул тетиву на свой лук, а «первый» приладил к каске зеркала. Маршрут я слегка изменил так, чтобы проверить два места, где упавшие сосны образовали труднопроходимые завалы. Я их заметил по пути к башне, но не стал сходить с выбранного пути, чтобы посмотреть, не прячется ли в одном из буреломов заяц.

Осмотр первого завала успеха не принёс. Пока мой напарник стоял в сторонке, я, изготовив лук для стрельбы, обошел бурелом по кругу, тщательно вглядываясь в пёстрые тени под сухими ветками. В глубине затрущи никто не обитал. Я ослабил взведенную тетиву и направился к «первому». Когда до «первого» оставалось шагов пятнадцать, мой взгляд привлёк к себе необычный объект. В какой-то момент, двигаясь к своему напарнику, я увидел в узком пространстве между деревьев неподвижную человеческую фигуру. Всё произошло настолько быстро, что я поначалу даже не сообразил, что именно привлекло моё внимание. Вот человека скрывают деревья, вот я делаю шаг, мимолётно замечая его силуэт, а со следующим шагом его снова скрывают деревья. Не поверив своим глазам, я сделал шаг назад и никого не увидел.

– Ты в зеркала смотрел? – мой, произнесенный в полголоса вопрос вызвал у «первого» удивление. Он не ответил, просто смотрел на меня непонимающе.

– У нас «хвост» появился, – объяснил я «первому» причину вопроса. Талантливый хвост, если ты его до сих пор не засёк. Ловить его нет смысла. Он нам только в обузу будет, ведь не убивать же его. Будем сбрасывать, хотя он, скорее всего, по следам идёт. Чувствует расстояние, сволочь. А теперь, когда знает, что я его заметил, вдвойне осторожным будет. У тебя какой размер обуви?

– Сорок третий, – вид «первого» был сосредоточенным и озабоченным. Ещё бы! Если парни возле башни действительно готовились к битве, то мы вполне могли сойти за диверсантов или шпионов, а с такой категорией людей на войне долго не цацкаются.

– Будешь идти впереди. Сможешь найти нашу стоянку с этого места самостоятельно?

– Легко, – уверенно заявил «первый».

– Вот и ладушки, я пойду за тобой след в след, но в какой-то момент исчезну, а ты продолжишь шагать один. Чтобы облегчить мне задачу, будешь идти с постоянной скоростью, размеренно и спокойно. Так я смогу без труда попадать точно в твой след. Думаю, он не настолько продвинутый следопыт, чтобы на мху и иглице отличить твой сорок третий размер от моего сорок четвёртого. О том, что я оставляю тебя одного, могу предупредить, а могу и не предупредить. Поэтому с самого начала иди так, словно ты один. Всё понял?

– Да, – коротко и серьёзно ответил «первый».

– Тогда отдай мне зеркала и вперёд. Зеркала тебе сегодня уже не понадобятся.

Идти за «первым» след в след было легко, хотя я точно знал, что такому он не учился. Я быстро приноровился к его шагу, успевая при этом поглядывать по сторонам и в зеркала. Силуэта незнакомца я больше не заметил, как ни старался. Я надеялся, что наткнувшись на след одного человека, а не двух, наш преследователь испугается того, что теперь у него за спиной может находиться преследователь и отстанет от нас, но это была весьма призрачная надежда. Скорее всего, он постарается сбить меня со своего следа. Пока следопыт будет петлять, «первый» оторвётся на безопасное расстояние. Дождь поможет скрыть его следы. Я же, убедившись, что хвоста за «первым» нет, присоединюсь к нему через какое-то время. Если противник всё же не отстанет от «первого», мне придётся взять его в плен. Пленить нашего незнакомца и расспросить его по возможности обо всём, не такая уж и плохая идея. Возможно, наш преследователь постарается обойти меня, сидящего в мнимой засаде и выйти на след «первого». Чтобы не попасть впросак, мне нужно сделать засаду максимально близко к нашему лагерю, но на расстоянии, с которого не будет слышно возню «первого», когда он станет сооружать для нас шалаш.

Большой разлапистый ясень, идеально подходивший для моей засады, я заметил шагов за двадцать. Негромко скомандовал «первому» пройти под ясенем справа от ствола, с удовлетворением отметив, что напарник мгновенно изменил маршрут, ни на миг не запнувшись. В нужный момент я подпрыгнул, ухватился руками за горизонтально растущую нижнюю ветку, сделал выход силой на обе руки и скрылся в густой листве. Мой манёвр обрушил на «первого» ливень дождевых капель, до сей поры покоившихся на листьях. И в этот раз «первый» не сбился с шага. Он шёл уверенно и спокойно, словно прогуливался в Минске погожим днём по набережной Свислочи, а не в диком лесу под дождём. Я же затих среди веток, приготовившись к длительному ожиданию.

Появление в лесу человека, тайно сопровождавшего нас, вызвало в моём организме такой выброс адреналина, что я забыл про мокрую одежду и продрогшее тело. В какой-то момент мне было даже жарко, но сейчас, сидя на ветке, я снова почувствовал, что продрог. Прошло уже двадцать минут, а наш преследователь так и не дал о себе знать. Дальнейшее сидение не имело смысла, я спрыгнул с ветки, поправил на каске зеркала и не торопясь направился к месту нашей стоянки.

«Первого» на обжитой нами опушке не было, как не было ни каких следов его деятельности. Я замер на короткое время, напряжённо вслушиваясь в звуки леса. В той стороне, где росла группка клёнов, тяжелая капля, набрякнув, скатилась с резного листа, хлопнула по листу, расположенному ниже, вызвав обильный водопад. Никого. Впервые с момента нашего появления в Позднем Меле, по моему позвоночнику поползли вверх знакомые холодные мурашки. Не дав им разгуляться, я переключил своё внимание на землю. Буквально через секунду я увидел то, что обязан был увидеть сразу же, как ступил на прогалину. Прямо на середине поляны были явственно видны следы борьбы.

Я выругался. Громко и со злостью. Но сколько себя ни ругай, действовать надо быстро. О том, чтобы отбить «первого» у тех, кто его схватил, речи быть не могло. Если нападавшим удалось скрутить бойца с навыками единоборств, как у «первого», значит, их было больше чем трое. Мне позарез нужно быть рядом с ним, когда его доставят к крепости. При условии, что он жив. Тот факт, что его труп не валялся на поляне, успокаивал меня, но не в полной мере.

Я побежал. Не таясь и с максимальной скоростью. Луки выбросил уже на бегу, чтобы не мешали. Будем живы, сделаю новые. Люди, пленившие моего напарника, оставляли за собой хорошо различимый след, сбиться с которого было невозможно. Я знал, что они услышат моё приближение издалека и встретят меня во всеоружии. В шестнадцатом веке в войсках Литовского княжества преобладала кавалерия, а пехоту составляли копейщики и стрельцы. Если на нас охотился военный люд, то это, несомненно, были стрельцы. Они вполне логично могли посчитать, что им достаточно одного «языка». Тогда в момент моего появления они выстрелят в меня из своего оружия. Чем они были вооружены, мне было невдомёк. Хорошо, если только луками, ведь от стрел я вполне мог увернуться или принять их на закрытую бронежилетом грудь. Сложнее будет, если в их руках окажутся арбалеты и уж совсем не годится, если вооружены они будут аркебузой или ручницей. Тут уж не увернёшься. Не думаю, что свинцовая пуля диаметром полтора-два сантиметра в состоянии пробить мой бронежилет, но всё равно, ловить грудью такой снаряд меня не прельщало. А если пуля угодит в лицо? В этом случае меня ждала верная смерть. У ручницы огромная убойная сила. При попадании в лицо с двадцати метров, тяжёлая пуля оставит на моих плечах только каску, разнеся голову в клочья.

Люди, догнать которых я стремился, шли гуськом, выбирая максимально свободный от растительности путь, словно они несли что-то, что мешало им идти по оптимальному маршруту. Я снова выругался. Они несли «первого». Какой же я кретин, ведь сколько раз, просматривая фильмы ужасов, я смеялся над героями картины, которых сценарист разводил поодиночке. Я всегда думал: «Да куда вы прётесь в разные стороны. Вместе! Вам нужно быть вместе!» Выходит, сценаристы правы? Выходит, это мы, персонажи, сами выбираем одиночные маршруты?

Впереди показалась очередная прогалина. След вёл меня прямо через неё. Их было много, таких полян, на нашем пути. На этой прогалине след выглядел иначе, словно похитители «первого» сделали на ней привал, истоптали её всю, а затем переворошили на ней мох и листья, чтобы я не догадался о привале. Зачем? Тут я всё увидел. Увидел две согнутые берёзы на противоположных краях опушки, плохо прикрытые листвой и ветками верёвки, уходившие от них к центру полянки. Ловушка. Примитивная, сделанная наспех ловушка. Ну что ж, они облегчали мне задачу. Если я миную ловушку, могу схлопотать заряд аркебузы, или пару-тройку арбалетных стрел. Если попаду в ловушку, останусь целым. Безусловно, сейчас за мной наблюдают несколько человек и вполне вероятно, что при этом держат меня на мушке.

«Банзай!» – мысленно прокричал я, сделал вид, что споткнулся и рухнул всем телом на середину поляны. Большая сеть обхватила меня с двух сторон, подняв вверх. Взлетел я не высоко, не выше чем на метр от земли, тут же упав вместе с сетью обратно. То ли ловушка была недоделанной, то ли так задумали её изготовители. Я сделал вид, что пытаюсь встать, а на меня уже насели гурьбой одетые в зелёные камзолы люди, начав старательно пеленать в сети. Я слегка по-сопротивлялся для виду, а потом затих, успокоенный их действиями. Жив «первый». Связан по рукам и ногам, как я, но жив. Тем временем люди, пленившие меня, приладили к сети жердь, затем, положив жердь себе на плечи, понесли меня словно тюк.

В такой транспортировке пленного есть свой резон. Во-первых, это психологическое воздействие. Человека низводят на уровень добытого на охоте кабана. С жертвой не разговаривают, её вполне буднично связывают и тащат на жерди, давая время на то, чтобы пойманный человек пришел к выводу, что его жизнь стоит не больше жизни убитой на охоте косули, а тот факт, что он до сих пор жив, это всего лишь вопрос времени. Во-вторых, физическое неудобство. Когда человека связывают по рукам и ногам и несут, просунув жердь между связанных конечностей, через некоторое время ему становится всё труднее и труднее дышать из-за того, что грудная клетка не может раскрыться, при этом мышцы шеи сводит до судорог. Добавить к этому растянутые сухожилия рук и ног и любому станет ясно, что это пытка, а не простая транспортировка. К концу такой транспортировки человек чаще всего физически разбит и морально подавлен. Меня несли несколько иначе. Я был замотан в сеть и меня несли лицом вниз. Такая поза не давала мне возможности видеть лица тех, кто взял меня в плен. Я плыл над землёй ногами вперёд, при этом моя спина была выгнута на излом, но не настолько сильно, чтобы я мог повредить её. Всё же это была вполне болезненная и весьма неприятная поза. Я раскачивался на жерди вверх-вниз в такт шагам моих захватчиков. Боль в спине пульсировала в таком же ритме, не давая телу к ней адаптироваться. Тащили меня четверо, но сзади шли ещё двое, а значит, у них была возможность менять друг друга по мере появления усталости. Благодаря этому, они были в состоянии нести меня долго, умышленно удлиняя маршрут, ведь чем дольше я буду находиться в таком положении, тем сговорчивее буду по месту прибытия. Мне не оставалось ничего другого, как расслабиться, чтобы получить максимум удовольствия от путешествия на таком виде средневекового транспорта.

Наконец мы догнали группу с моим напарником. Мой конвой не перебросился с конвоем «первого» ни словом, словно не было слияния двух конвоев в одну группу. Я не видел их, нас несли друг за другом, но шум, производимый воссоединённым отрядом, значительно увеличился.

Глава четырнадцатая. Ох, милый Августин, всё пропало

От башни в крепость нас везли на телеге, запряжённой невысокой неказистой лошадью. Она плелась понуро по разбитой дороге и её никто не подгонял. Жизнь в Средневековье текла неторопливо, без суеты. Даже преддверие войны не торопило этих людей. То, что они ожидали начала боевых действий, я окончательно убедился, как только мы прибыли к сторожевой башне. Подготовка башни к осаде шла полным ходом. Бойцы, возводившие несколько рубежей обороны позади башни, нисколько не сомневались, что осада будет недолгой, но стремление отсрочить переход врага через овраг по земляной перемычке, меня радовала. Часть людей были заняты возведением двух линий частоколов, а часть раскладывала подвозимое крестьянами сено в длинные неширокие полосы, скатывая их в круглые тюки. Это на случай, если какое-то количество врагов решит обойти защитников по дну оврага. Тюки складывали на недосягаемом для стрел расстоянии, чтобы в нужный момент подкатить их к краю оврага, поджечь и столкнуть вниз. Для этой цели уже были заготовлены длинные сырые осиновые жерди. Такими жердями можно подкатить к обрыву даже тюк, в который попала зажигательная стрела противника.

С нами никто не разговаривал. В полном молчании тащили на своих горбах через лес, затем в молчании сгрузили, развязали и, не обыскивая, посадили на телегу. Всё это время старались не встречаться с нами глазами, делая безразличные физиономии, но при этом я постоянно ловил быстрые любопытные взгляды абсолютно всех без исключения людей вокруг. Теперь мы ехали на тряской скрипучей телеге. Такая повозка называлась биньдюх. На биньдюхах возили товары из одесского порта и обратно, знаменитые биндюжники из песни про Костю-моряка.

Мы молчали. Наш конный конвой, состоявший из восьми человек, вооружённых литовскими саблями и длинными пиками, смотрел прямо перед собой и тоже молчал. Они были настолько уверены в том, что мы не побежим, что даже не стали нас связывать. А-762, висевшие у нас на спинах под рюкзаками, оружием они не считали, как не считали доспехами каску «скат» и бронежилет «ворон». Тактические очки для защиты от осколков ОТ-1 и зеркала заднего вида покоились в наших рюкзаках. Там же лежали автоматные прицелы и нашлемные фонари. Я надеялся, что нас с этими вещами не разлучат. Вполне вероятно, что рюкзак, имевший такую же раскраску, как и наши ветрозащитные комплекты одежды «Горка-Е», конвоиры воспринимали как одно целое с самой одеждой. Что же, пусть так дальше и будет.

Мы с «первым» сидели лицом друг другу, опёршись спинами на противоположные борта телеги. «Первый» выглядел удручённым и подавленным. На меня он не смотрел. Уставился в доски телеги между подошв берцев, словно узор грязной, затёртой древесины, это самое важное, что он должен видеть в своей жизни. События сегодняшнего дня выбили его из колеи. Я его понимал. Он был уверен, что нам ничего не грозит, вышел на поляну, не проверив подходы к ней, и угодил в засаду. Опыт – единственное, чего ему недоставало. Им он уже обогатился. Радовался бы, что жив и приключение продолжается, что судьба даровала ему крупицу мудрости через преодоление невзгод. Сидя на диване с самой умной книгой в мире, мудрее не станешь. Только слегка эрудированней. Я внимательно смотрел «первому» в лицо в надежде поймать его взгляд, но он упорно меня игнорировал. Интересно, о чём думали наши командиры, отправляя такого эмоционально неустойчивого бойца на сложное и необычное задание?

Всё-таки как-то нужно было поднять напарнику настроение, но чтобы заговорить с ним, речи быть не могло. Нужно придерживаться придуманной легенды. Согласно легенде, я немец, не знавший польского языка, а мой напарник – поляк, не знавший немецкого. Только придумывая эту легенду, слукавил я немного. Я не говорил по-польски, но неплохо понимал польскую речь, как понимал её любой беларус, свободно владевший родным языком. Я не сказал об этом «первому» лишь потому, что в пылу разговора с чужаками, тот мог случайно апеллировать ко мне, как к человеку, понимающему суть разговора и тем самым выдать нас с головой.

Я жаждал привлечь к себе внимание впавшего в депрессию «первого», но псыкать, экать, мыкать без последующих одобрительных слов мне не хотелось. Мне нужно произнести что-то на немецком, чтобы он понял меня, даже не владея этим языком. Есть множество иностранных слов, которые мы знаем буквально с раннего детства благодаря многочисленным фильмам, книгам и песням. Достаточно произнести их, чтобы человек, к которому они обращены, понял ваш посыл. Я набрал полные лёгкие воздуху и громко произнёс, почти крикнул, но не во всю мочь, чтобы конвой не решил, будто мои слова, это призыв к кому-то, кто прячется в далеко темнеющем лесу.

– Soldaten nicht kapitulieren! – произнёс я часть строчки из ненавистной мне песни. Она была мне ненавистна не потому, что её распевали во время Второй Мировой Войны марширующие фашисты, а потому, что эту песню распевал наш физрук из интерната, когда вешал меня на перекладине турника, надев на мою шею свой кожаный брючный ремень. Он пытался выбить из меня информацию о том, кто запер учителей в учительской, подперев дверь ручкой от швабры. Сегодня я убеждён, что нужная информация на тот момент у него была, ведь стукачей у нас в интернате хватало, но ему захотелось сломать меня, самого молчаливого, самого одинокого, самого упрямого и самого гордого из всех учеников. Он привёл меня в пустой спортзал, надел петлю из ремня на шею, перебросил свободный конец через перекладину, благо в свои пятнадцать лет я был довольно рослым, да ещё длина ремня позволяла это сделать. Не задавая вопросов, он потянул всем телом за ремень, а когда ноги мои оторвались от пола, запел во весь голос с ужасным акцентом. Гулкое помещение отозвалось многократным эхом:

– Wenn die Soldaten durch die Stadt marschieren,

Öffnen die Mädchen die Fenster und die Türen.

Ei warum? Ei darum Ei warum? Ei darum

Ei bloß wegen dem Schingderassa, Bumderassasa

Ei bloß wegen dem Schingderassa, Bumderassasa…

(Когда солдаты маршируют по городу,

(Открывают девушки окна и двери.

А почему? А потому!

А почему? А потому!

Только из-за

Шингдерасса, бумдерассаса!

Только из-за

Шингдерасса, бумдерассаса!)

Это был знаменитый марш Вермахта «Deutsche soldaten und die offizieren nicht kapitulieren». Я висел на ремне под перекладиной всё время, пока он звучал. Затем физрук опустил меня, но не полностью, а так, чтобы я, стоя на носках стоптанных почти до дыр ботинок, с трудом, но всё-таки мог дышать. Он приблизил лицо к моему затылку и задал вопрос:

– Кто это сделал?

Физрук не уточнял, о каком проступке идёт речь, не переспрашивал, не грозил, словно это было понятно и без слов. Ему было плевать, что в этом состоянии я не был способен говорить, ведь единственное, что я мог делать в этот момент, так это учащённо и неглубоко дышать. Его голос звучал с лёгкой толикой скуки, но скука была наигранной, ведь этот садист явно испытывал от происходящего удовольствие. Не дождавшись мгновенного ответа, он развернул меня к себе лицом, наклонив ко мне круглую отвратительную физиономию с тусклыми рыбьими глазами, обрамлённую по-цыгански чёрными длинными курчавыми волосами и медленно произнёс:

– Раз, два, три.

Ремень снова пополз вверх, а по спортзалу полетела, отражаясь от высоких стен ненавистная песня. Не помню, сколько времени это всё продолжалось снова и снова, помню, что очнулся в спортзале один, без ремня на шее. Я лежал на холодном дощатом полу. Лежал в струнку, спиной в луже собственной мочи, со сложенными на груди, как у покойника руками. В какой-то момент бессознательного состояния, со мной случились непроизвольные дефекация и мочеиспускание. Сложно контролировать сфинктеры, когда ты подвешен за шею и находишься без сознания. Похоже, мой мучитель устал и ушёл. А может, ему не понравился исходивший от меня смрад. Во мне зародилась надежда, что после того, как я не сломался, ребята станут относиться ко мне чуточку лучше, но скотина-физрук сказал всем, что хулигана выдал я. Стукачей у нас не трогали, не мстили им, поэтому моя жизнь в интернате никоим образом не изменилась. А ведь все три года своего нахождения в приюте я надеялся хотя бы на лёгкое потепление в отношениях с другими детьми. Конечно, я мог добиться от сверстников уважения кулаками. Моя спортивная подготовка позволяла накостылять даже физруку, но разве это уважение, разве этим стоит гордиться?

Самое смешное, что физрук не считал себя извергом и фашистом. Он считал маленьким фашистским отребьем нас, своих воспитанников. Это мы, по его словам, недостойны жить в нашей прекрасной стране. Это мы, когда мы вырастем, обязательно станем бандитами, преступниками всех мастей и предателями Родины. Ему было невдомёк, что сам уже давно продал Родину. Не врагу, нет, а собственной чудовищной морали.

После экзекуции я четыре дня не ел, потому что не мог глотать и целую неделю не говорил. Поглощение еды и разговор вызывали жуткую боль в распухшем поцарапанном горле, но на шее не было явных следов от ремня. Лишь белая косая полоса. Всё потому, что ремень оказался довольно широким. Место, где кожаная петля сдавливала моё горло, выдавали многочисленные царапины от собственных ногтей. Я буквально рвал себе пальцами шею, пытаясь просунуть их под ремень, чтобы получить лишний глоток воздуха.

Боль в горле сопровождала глотательные движения ещё несколько недель и полностью исчезла только через месяц. Примерно через такое же время исчезли следы кровоизлияния в конъюнктиве глаз. Никто из учителей не поинтересовался тем, что со мной произошло, откуда у меня такие глубокие царапины на шее и почему налиты кровью глаза. На занятиях физкультуры физрук вел себя так, словно ничего не произошло. В отсутствие свидетелей он смотрел на меня насмешливо, а на устах его блуждала загадочная улыбка.

Однажды, уже проходя службу в роте, я встретил физрука в Минске. Это произошло летом, в одном из моих увольнений. Я был одет в форму старшины срочной службы милицейского батальона и шёл бесцельно по проспекту Франциска Скорины около ГУМа, высматривая для себя новую смазливую юную «жертву», одетую в лёгкое летнее платьице. Физрук шагал навстречу. Он не узнал меня. Ещё бы, ведь к этому времени я был выше ростом и шире в плечах, чем он сам. К тому же садист и мысли не мог допустить, что я когда-либо надену форму органов правопорядка. Когда мы почти поравнялись, я сделал шаг влево, преграждая ему путь. Физрук ударился об меня, остановился, шагнул назад, а затем поднял глаза на моё лицо. Он смотрел на меня и силился понять, что хочет от него этот наглый молодой милиционер.

– Deutsche soldaten und die offizieren nicht kapitulieren, – негромко произнёс я, с мнимым безразличием глядя ему в глаза.

Его лицо потекло, словно горячий воск, меняя своё выражение. Я видел, как ужас парализует его отвратительную, мгновенно ставшую белой, физиономию мышцу за мышцей, искажая её до неузнаваемости. Только что физрук шёл довольный собой, гордо неся на плечах свою курчавую круглую голову, а через минуту он стоял с трясущимися губами, с обвисшими щеками на отбеленном страхом лице.

Я взял его за плечи, рывком развернул на сто восемьдесят градусов, уткнул указательный палец ему в печень и прошептал в затылок, придав своему голосу скуку:

– Я помню о тебе. Однажды, когда ты решишь, что я о тебе забыл и позволишь себе быть в одиночестве, мой нож вонзится в твою печень.

Я развернулся и ушел. Он остался стоять, боясь на меня оглянуться, и всё продолжал шептать трясущимися губами: «Прости…прости…прости…», хотя точно знал, что такое не прощают.

– Soldaten nicht kapitulieren! – снова почти проорал я. Наконец-то, «первый» поднял на меня свой затуманенный тоской взгляд.

– O, du lieber Augustin, Augustin, Augustin,

O, du lieber Augustin, alles ist hin.

Geld ist weg, s' Mäd´l ist weg,

Alles weg, Augustin.

O, du lieber Augustin,

Alles ist hin… (Ох, милый Августин, Августин, Августин,

Ох, милый Августин, всё пропало.

Нет ни денег, ни девушек, Всё прошло, Августин.

Ох, милый Августин,

Всё пропало…)

Я пел, глядя в небо, немыслимо фальшивя при этом. Певец из меня никудышный. Возможно, именно поэтому с каждым новым куплетом улыбка растягивала лицо «первого» всё шире и шире. НА лицах конвойных тоже появились улыбки, хоть на нас они по-прежнему не смотрели. Стражник повернул ко мне голову. Он глядел без тени улыбки на лице, а в его глазах читался немой вопрос: «Что ты за гусь такой?»

Этого конвоира я с самого начала окрестил для себя стражником. Он был одет чуть богаче остальных, держался уверенней, а прочие конвоиры подчинялись не только его словам, но и жестам. Почему стражник? В Литовском Княжестве не было воинских званий, так как не было регулярной армии. Только должности. Именно стражники командовали передовой стражей, призванной наблюдать за безопасностью границ, или безопасностью поветов.

Глядя в глаза стражнику, я поднял правую руку к лицу, указал пальцем на рот, сымитировав при этом процесс жевания. Стражник отвернулся и несколько минут ехал, глядя прямо перед собой. Затем протянул руку к большой кожаной сумке, притороченной за седлом его лошади, достал оттуда что-то тускло-серое, матовое, отрезал половину ножом, а вторую половину бросил мне. Сальтисон! Это был настоящий сальтисон! Кусок сальтисона с три моих кулака. Я поднёс его к носу, закрыл глаза и втянул в себя головокружительный мясной аромат. Сальтисон в свином желудке делали только в Беларуси и Польше. Отсюда это блюдо попало в Венгрию и Чехию. В русском языке даже слова такого не было.

Я с благодарностью посмотрел на стражника, затем кивнул ему головой, приложив правую ладонь к грудной клетке в области сердца. Наконец-то стражник улыбнулся. Он кивнул в ответ, как бы говоря «да чего уж там» и снова полез в сумку. Новая порция еды оказалась пышной ржаной лепёшкой небольшого размера. Эту лепёшку стражник бросать не стал. Он повернул коня к нашей телеге, не спеша подъехал к ней на достаточное расстояние, наклонился и протянул лепёшку. Не знаю, было ли это некое проявление симпатии к нам, или дань уважения хлебу, но я принял лепёшку, сопроводив это повторным жестом благодарности.

– Danke, – негромко произнёс я, заглянув в глаза стражника, и добавил. – Vielen dank.

Я разделил угощение на две неравные части, затем протянул ту, что была больше «первому»:

– Вitte, herr.

«Первый» боролся между желанием забрать большую порцию или потребовать справедливой делёжки. Разборки мне были сейчас ни к чему, ведь согласно легенде он был господином, а я слугой, поэтому, твёрдо глядя напарнику в глаза, я настойчиво произнёс:

– Вitte, вitte.

«Первый» поколебался. Он бережно взял свою долю, произнёс голосом полным признательности «dziękuję» и впился в лепёшку зубами.

Сальтисон был пересолен. Небольшой избыток соли незначительно увеличивает срок его хранения. Нам, можно сказать, повезло попасть на такое угощение. А вот лепёшка оказалась пресной. Во рту пресный хлеб и солёное мясо великолепно дополняли друг друга. Я специально откусывал небольшими кусочками, разжёвывал их тщательно, испытывая при поглощении сальтисона гастрономическое удовлетворение сродни сексуальному. Как давно я не ел пищи, приготовленной по всем правилам кулинарии, приправленной лучшим усилителем вкуса, именуемым солью. Проще говоря, я соскучился по настоящей еде.

«Первый» поглощал еду, откусывая большими кусками, быстро жевал и быстро проглатывал, а на лице его было написано блаженство. Конечно же, он прикончил свою порцию скорее, чем я, не смотря на то, что его доля была больше. Я протянул ему свою недоеденную часть. В глазах «первого» вспыхнуло желание взять угощение, но он отказался. Нет, так нет. Настаивать я не стал. Я быстро доел свои остатки, чтобы не дразнить напарника и посмотрел на стражника. Когда наши взгляды встретились, я в третий раз поблагодарил его жестом за щедрый поступок. Стражник кивнул ответно и что-то сказал воину, ехавшему рядом с ним. Тот отвязал от пояса изящную кожаную флягу, взвесил её на ладони, оценивая вес, после чего бросил флягу мне. Я надеялся, что во фляге будет квас или сидр, но в ней была простая родниковая, а может колодезная вода. Мы отпили из фляжки по паре глотков и с благодарностью вернули хозяину.

Вот теперь можно было жить. Меня лишь огорчало отсутствие шансов у сферы забрать нас. К тому же я знал, что по приближении к многолюдному городу, таких шансов у сферы будет всё меньше.

Глава пятнадцатая. Город

Ночь. Темнота, хоть глаз выколи. Моросил мелкий неприятный дождь. Он уже промочил всё вокруг насквозь, но останавливаться на достигнутом не собирался, надеясь навсегда смыть промокшую округу с лица мироздания. Мы двигались в полной тишине. Если отвлечься от чавканья в грязи лошадиных копыт, можно было решить, что вокруг нас никого нет. Я не видел «первого», но он был рядом. Я уже давно пересел к нему под бок. В сию минуту он дремал, положив голову на моё плечо. Мне последовать его примеру очень мешал автомат, прикрытый вещмешком. Автомат – не лучшая прослойка между досками воза и моим телом. Я терпел, и снимать оружие не собирался. Как и «первый». Мы даже не перекинули оружие на грудь, чтобы не акцентировать на нём внимание. Видимо, автомат «первого» более удачно расположился на досках.

Любопытно, как наши конвоиры определяли, на рыдване мы или нет? Нам ничего не стоило соскользнуть с повозки незамеченными, в мгновение ока растворившись в ночи. Конвоиры не считали нас врагами, это было очевидно, по этой причине мне не хотелось терять их хрупкое доверие. Ещё мне не хотелось терять топоры, конфискованные у меня при пленении, ведь один из них был топором дикарки. Он являлся единственным напоминанием о реальности нашей встречи, доказательством подлинности её существования. Пока этот топор будет со мной, я буду твёрдо уверен, что её гибкое сильное тело и глаза, пылающие гневом, мне не приснились. Сознание – зыбкая штука. Со временем, без доказательств, имеющих физические свойства, сознание вполне может убедить меня в том, что ничего происходящего сейчас с нами не было, что это всего лишь плод моей неуёмной фантазии или очень реалистичный сон.

Словно услышав мои мысли о побеге, «первый» коснулся двумя пальцами моей голени, а через секунду ещё дважды. Это был сигнал, что сейчас будет морзянка.

– Бежим? – неслышно отстучал по моему ботинку «первый».

– Нет – ответили мои пальцы у него на колене.

– Почему? – отдалось в моей ноге.

– Пики вдоль телеги. В темноте наткнёмся, – я был уверен, «первый» поймёт, что вслед за прикосновением к пике последует свист рассекаемой воздух сабли и шанс остаться без руки. Или без головы. Как повезёт. Как знать, может это для нас такая темнота являлась кромешной, а для сопровождавших нас людей различимы наши силуэты.

Я устал уже от Средневековья. Оказывается, ехать в повозке несколько часов, такая же мука, как изображать из себя добычу, висящую под жердью. Благо город уже близко. О его приближении говорили селения, сквозь которые мы проезжали. Они были погружены во мрак, но в некоторых домах окна оказались освещены. Впрочем, назвать эти едва теплящиеся тусклым светом окна освещёнными, можно было с большой натяжкой. Нас то и дело окликали часовые. Получив ответ, часовые выходили навстречу конвою с факелами в руках, чтобы переброситься со стражником несколькими репликами, а заодно, осветив чадящим огнём повозку, взглянуть на пойманную командой стражника диковинку, то есть, на меня и «первого». Я вслушивался в каждое произносимое ими слово, но разговор звучал бегло, отчего мне никак не удавалось понять, о чем идёт речь. Складывалось впечатление, что в их речи присутствовал балтский субстрат. Он преобладал над привнесённым извне в их жизнь болгарскими и киевскими попами церковнославянским языком.

Меня всё сильней грызли сомнения по поводу наспех придуманной легенды. Она была не просто сырая, она была никакая. Мы снова недооценили обстановку. Да и как её можно было оценить, ведь до этого мы ни секунды не жили в средневековом обществе. Почерпнутые из художественной литературы и кино знания о жизни в Средневековье, не более чем бесполезные знания.

Вот и город. Его я увидел издалека, опознав по медленным блуждающим светлячкам на высоте несколько метров. Это караульные шагали по крепостной стене от башни к башне. Наконец-то лошадь протянула наш биньдюх по мосту через Днепр. Мы миновали Днепровские ворота. Город, омываемый мелким дождём, был темен. Мне даже показалось, что освещенных окон на нашем пути по городской улице встретилось меньше, чем в последней деревне, которую мы недавно проехали.

Мы миновали Соборную гору с каменным Успенским собором, построенным ещё Владимиром Мономахом на её вершине. Вход в собор был освещён факелами. Только благодаря этому я смог распознать ориентиры. Через минуту лошадь остановилась у тёмного двухэтажного здания, назначение которого я определить не смог. Рядом с дверями горел масляный фонарь, но какая либо вывеска, или табличка в круге света, создаваемого этим примитивным светильником, отсутствовала. Я решил, что перед нами тюрьма, но нас внутрь не повели. Весь конвой остался на лошадях, только стражник спешился и скрылся за тяжёлыми дверями. Ждать его пришлось недолго. Он выбежал из дверей переодетый во всё сухое, вскочил на коня и дал команду к движению. Наш отряд свернул к внутренней стороне крепостной стены, противоположной от Днепровских ворот. Через несколько минут мы выехали к четырёхугольной башне около Еленинских ворот. В Смоленске моего времени эта башня именовалась башней Зимбулка. Из башни вышли три человека с факелами. Они встали так, чтобы повозка была освещена со всех сторон.

Всадники спешились, а стражник посмотрел на нас, затем выразительно кивнул головой в сторону башни, приглашая нас вылезти из повозки и пройти внутрь. Мы выбрались из биньдюха. Я начал разминать затёкшее от долгого сиденья тело, а «первый» завертел головой, стараясь рассмотреть хоть что-нибудь за пределами тусклого света факелов. Я уже сориентировался в окружающей обстановке. Даже в полной темноте я был в состоянии найти не только Еленинские ворота, расположенные неподалёку справа от нас, но и Молоховские ворота, бывшие на четыре башни дальше Еленинских. Мы всё ещё могли пробиться из города, чтобы скрыться в лесу, дай я команду напарнику, но покидать пределы города без топоров я по-прежнему не собирался. Если бы они находились в руках у кого-нибудь из наших конвоиров, то возможно я рискнул бы пойти на прорыв, но топоры исчезли у меня из виду. Что ж, до сих пор судьба была к нам благосклонна. Значит, существует вероятность, что однажды я верну себе свои сувениры.

В башне нас провели по ступенькам вниз, потом по длинному коридору со сводчатым потолком внутри крепостной стены. Один факельщик впереди, затем конвойный, за конвойным мы с «первым» плечом к плечу. Сколько человек шло сзади, я не знал. Судя по теням, танцующим в свете факела, который нёс страж позади, за нами ещё три человека. Я ожидал запаха плесени, ведь он всегда сопровождает подвалы и подземелья, но затхлости не ощущалось. Зато сквозняк был изрядный. Нам, уставшим и промокшим до нитки парням, сквозняки были ни к чему. Миновали проём в помещение справа. Помещение большое, просторное, пустое. Я понял это по звуку наших шагов, отдавшихся негромким эхом в широком проходе без дверей. Затем прошли мимо ещё одного помещения. Это помещение было либо меньше предыдущего, либо чем-то заставлено. Наконец-то передний факельщик остановился возле входа в следующее помещение. Вся наша процессия остановилась вслед за ним. Вход в помещение был забран дверями. Массивные двери были окованы железом и заперты на тяжёлый дубовый засов. Один из конвоиров снял засов, с ухмылкой распахнул перед нами дверь. Стражник жестом приказал нам войти вовнутрь. Нам ничего не оставалось, как подчиниться. Как только мы пересекли порог, дверь за нами захлопнулась, погрузив помещение в плотный, почти осязаемый мрак. Двери оказались сработаны настолько тщательно, что свету факелов, горящих в коридоре, не было ни одного шанса проникнуть сквозь щели в нашу темницу.

Я быстро положил руку на плечо «первому», нажатием пальцев дав команду соблюдать тишину. Мы застыли, прислушиваясь к звукам за дверями. Там тоже стояла тишина. Как я и думал, наша стража осталась стоять рядом с дверьми, в надежде, что мы заговорим. Через минуту в коридоре послышались удаляющиеся шаги. Я насчитал четырёх человек, значит подслушивать нас остался ещё один. Скорее всего, это был стражник. Вскоре ушёл и он.

Теперь я понимал, почему темницу называют темницей. Раньше я как-то не придавал значения, что корень этого слова «темь». Темница и темница. Только оказавшись внутри её в качестве узника, и ощутив всю беспомощность перед исключительным мраком, я осознал, что в этом, казалось бы, ничем не примечательном слове, кроется ещё одна изуверская средневековая пытка – пытка темнотой. Тишина и Темнота – две сестры. Эти сёстры в течение нескольких месяцев превращали узника в слепого, беззубого сумасшедшего человека, покрытого характерной для лихорадки геморрагической сыпью. Тишина, темнота и бесконечная, не прекращающаяся боль в суставах, ведь из-за хронического недостатка так называемого солнечного витамина – витамина D, начинали терять прочность соединительные ткани скелета. Если у тех, кто посадил человека в темницу, есть время, не нужно пыточной комнаты, чтобы получить интересующую информацию. А если времени в обрез, тогда добро пожаловать на дыбу.

Всё это я прокручивал в своей голове, пока мы стояли в молчании, без движения и слушали, как уходил по длинному коридору последний из наших конвоиров. Две страшные сестры Тишина и Темнота нам не грозят. У нас против них имелись два фонаря для крепления на касках, два автомата А-762 и восемь спаренных рожков под завязку набитых патронами. В случае необходимости, выйти из города не составит особого труда.

Я положил ладони на плечи «первому», повернул его спиной к себе, затем залез в его рюкзак на самое дно, где лежал фонарик. В момент, когда фонарик оказался в моей руке, справа от нас прозвучал долгий приглушенный стон. Похоже, эти пугающие и неожиданные вздохи и стоны начали приобретать признаки постоянства в нашем путешествии. Я замер. «Первый» также превратился в изваяние. Мы стояли несколько минут, но в тишине больше не было слышно никаких звуков. Не слышно чужого дыхания, не слышно шорохов. Моему уху было недоступно даже дыхание напарника, ведь он очень старался дышать бесшумно. Ну что ж, посмотрим, что это было. Я вытянул фонарик из рюкзака, нажал на кнопку и повёл лучом в то место, откуда слышался стон. Луч побежал по диагонали сначала по серому в тёмных пятнах потолку, но эти пятна не были плесенью, ведь помещение имело великолепную вентиляцию, о чем говорил свежий не спёртый, без затхлости воздух. Затем луч выхватил такие же пятнистые стены и направляемый моей рукой, убежал в угол. В углу была набросана большая куча довольно свежего не слежавшегося сена. Я тут же смекнул, что это для нас приготовили такую постель. Рядом с сеном, прямо на каменном полу, лежал человек. Охрана втащила его в темницу и бросила, не удосужившись подстелить под него соломы. Создавалось впечатление, что человек, как и подстилка из сена в углу, появился в темнице ради нас.

Это был мужчина. Лежал он на животе, с головой, повёрнутой в нашу сторону. Узник был одет в грязную серую полотняную рубаху, едва закрывавшую его ягодицы. Больше на нём из одежды ничего не было. Я осветил мужчину. Лицо, наполовину прикрытое длинными слипшимися от грязи волосами, было покрыто ссадинами и синяками, часть из которых уже почти зажили. В силу такого «макияжа», определить возраст мужчины оказалось невозможно.

Мы с «первым» присели на корточки рядом с распластанным на бетоне телом и начали его осмотр. Четыре пальца на правой руке и два пальца на левой были лишены ногтей. Принудительно. Их вырвали совсем недавно, ведь кровь в ранах только-только свернулась. Ступни обеих ног представляли собой более плачевное состояние: на пальцах ног не было ни одного ногтя, раны были довольно свежие, сочащиеся алой кровью. Вдобавок, с подошв самих ступней была полностью срезана кожа.

«Первый» положил нашему сокамернику левую руку на спину, в область сердца, а правой нащупал вену на шее.

– Живой, дышит. Правда пульс слабый и дыхание мелкое, неровное, – он сбросил со спины рюкзак и широко раскрыл его. – Посвети, пожалуйста.

Я направил луч вовнутрь рюкзака. «Первый» тут же выхватил из него небольшую мягкую прорезиненную сумочку, положил её на пол и раскрыл. Матерь божья! Это была аптечка! Я видел эту сумочку раньше. Я даже носил её в своём рюкзаке. Но я и предположить не мог, что это аптечка. Почему в тот момент она не вызвала у меня подозрений, не знаю, но сейчас в голове всплыли все мои сомнения, возникавшие насчёт напарника. Я, уже начавший считать этого парня другом, почувствовал новый приступ недоверия к нему.

– Я чего-то не знаю о нашем задании? – спросил я «первого» в лоб.

– Ты о чём, я не понял? – с искренним недоумением на лице спросил «первый».

– Сможешь объяснить мне наличие аптечки в твоём рюкзаке, если всё, что у нас имеется, через полчаса после приземления мы должны были либо уничтожить, либо спрятать в схроне? На кой ляд она оказалась в твоём рюкзаке?

– Во-первых, взять её с собой мне приказал ротный, во-вторых, почему тебя не смущают полные магазины боевых патронов в твоей амуниции? Ты же не думал, что нам предстоят затяжные бои на территории России, да ещё когда вся округа кишит их войсками, прибывшими на учения? Такое сочетание, как манёвры и боевые патроны его не смутило, а аптечка в моём рюкзаке зародила какие-то подозрения!

Я промолчал виновато. «Первый» не стал развивать тему дальше, я мысленно поблагодарил его за это, но вслух решил не извиняться, только буркнул:

– Проехали.

Мы снова переключили своё внимание на мужчину. «Первый» достал из аптечки сиретту, проколол в ней мембрану, после чего сделал бедолаге укол под кожу. Затем убрал сиретту назад в аптечку.

– Что ты ему вколол? Оксадол? – наш ротный фельдшер использовал именно оксадол, когда возникала необходимость облегчить кому-нибудь из солдат болевые ощущения.

– Нет. Это гидрохлорид морфина, – огорошил меня «первый».

– Похоже, ротный не всё рассказал нам о задании. Мофин в аптечке простого бойца? Воистину удивительное рядом.

– Да не скрывал он ничего о нашем задании. Просто перестраховался. Как видишь, морфин вполне пригодился. Этот бедняга не жилец, но мы хоть чуть-чуть облегчим его кончину.

– Да брось ты! Без ногтей и кожи на ступнях вполне можно прожить. Правда очень долго придётся передвигаться на четвереньках.

– Ты с моей стороны посмотри.

Я не стал обходить страдальца или переступать через него, а прицепив фонарик к каске, взял искалеченного узника за плечо и бедро и перевернул на спину. Из правого бока, который до сих пор был скрыт от моего взора, торчали два ребра, живьём вырванные из назначенных им самой природой мест. Вдобавок к рёбрам, таким же образом была вырвана и торчала наружу сломанная левая ключица. Я задрал мужчине рубаху. Беглый осмотр истерзанного тела показал, что «первый» прав – этому человеку жить осталось недолго. Гематомы и ссадины говорили, что помимо вырванных рёбер, у него были сломаны ещё несколько. Лёгких они не пробили, но это никак не облегчало участь узника, потому что у него наверняка была разорвана печень, или селезёнка.

Средневековье, с её степенной неторопливостью, создавало узкоспециализированных профессионалов во всех областях деятельности человека. В том числе и пыточных. Настоящий мастер дознания не только способен предать тело человека изощрённым пыткам. Он, в дополнение ко всем его талантам истязать, должен быть хорошим психологом, закладывающим фундамент успешного дознания следующего узника с помощью истерзанного тела предыдущего. Не знаю, сколько времени истязали этого человека до нашего появления, но уверен, что долго, ведь опытный палач может удерживать человека на грани жизни и смерти весьма длительное время. Этому бедняге вырвали рёбра, сломали ключицу и срезали кожу со ступней незадолго до нашего приезда. Что-то мне подсказывало, что ключица сломалась, когда беднягу подвесили за неё на крюк и били дубиной по рёбрам в то самое время, как мы тряслись на рыдване по улицам города.

Расчёт наших тюремщиков был простым и одновременно изощрённым методом запугивания. Мы, находясь в исключительной темноте, должны были наткнуться на распростёртое под ногами тело и попытаться вслепую определить, кто вместе с нами заточён в темницу и что с ним случилось. Для такого изучения в слепую и был подброшен в нашу темницу человек с увечьями, которые можно легко определить на ощупь. По мере изучения ущерба, причинённого нашему сокамернику, наша фантазия должна была начать рисовать процесс кошмарных пыток, применимых в ближайшем будущем к нам самим. К двум страшным сёстрам Тишине и Темноте, готовилась прийти в гости третья не менее ужасная в сложившейся обстановке сестра – Фантазия. И она пришла, чёрт её побери. Несмотря на фонарик, А-762 за спиной и полный боекомплект к нему в качестве успокоительного средства. А ведь я всего лишь представил, как меня тянут волоком за руки лицом вниз по цементному полу, а раны на пальцах ног, возникшие на месте вырванных с мясом ногтей, заставляют рваться от крика лёгкие, входя в контакт с шершавой поверхностью пола. Наш сокамерник не кричал, когда его без церемоний волокли в темницу, ведь в это время он, несомненно, был в глубоком беспамятстве.

– Какую дозу морфина ты ему ввёл и есть ли в аптечке ещё? – спросил я, чтобы хоть как-то отвлечься от мыслей, рисующих жуткие картинки в моей голове.

– Ввёл две сотых грамма. Есть ещё четыре шприц-тюбика. А что?

– Вколи ему ещё одну сиретту и будем отдыхать. Не думаю, что нам позволят поспать восемь часов. Скоро рассвет. Завтра у нас может статься весьма тяжёлый день.

«Первый» ввёл страдальцу ещё одну дозу морфина, после чего сложил аптечку в рюкзак. Я положил фонарик на пол таким образом, чтобы луч бил вертикально вверх. При таком тусклом освещении я быстро соорудил умирающему узнику постель из сена в другом углу комнаты. Затем, взяв его за руки и ноги, мы с «первым» бережно перенесли умирающего мужчину на приготовленное ложе. Осталось спрятать в рюкзак фонарь и лечь спать, что мы не преминули сделать. Уже лёжа на сене я произнёс:

– Завтра нас отведут в одну из тех комнат, мимо которых мы проходили. Где находится выход, ты помнишь. Если я дам команду «огонь», не думай ни мгновения. Мочи всех, кто будет в комнате. При выходе из башни повернёшь налево, а через две башни увидишь ворота. Они должны быть открыты, потому, что в крепость будут доставлять припасы. Их будут завозить до самой последней минуты, позволяющей закрыть ворота перед наступающим врагом. Производи как можно больше шума, можешь даже швырнуть обе гранаты, только не в сторону ворот, а вглубь улицы.

– А ты? – с болью в голосе тихо произнёс «первый».

– Я пойду сзади. Если меня убьют до того момента, как я дам команду прорываться, начинай прорыв сразу же, как поймёшь, что я мёртв.

– Почему мы дали себя заточить? Мы же давно могли бы свалить в лес.

Что мне ответить напарнику? Что я влюбился в скандинавскую воительницу, умершую как минимум пять веков назад с такой силой, что не в состоянии вытерпеть расставания с её оружием? Ну, ведь бред же! Сам понимаю, что такое объяснение будет звучать неимоверно глупо, несмотря на всю его правдивость.

– Тебе разве не интересно, что будет дальше? Разве не любопытно, куда нас заведёт естественный ход событий?

– Ну, ты загнул! Какой же он естественный, если наше присутствие здесь само по себе неестественно. Давай завтра вполне естественно перестреляем стражу и естественным образом свалим из города?

– Давай без «давай», – отшутился я, – Спи. Утро вечера мудренее.

Глава шестнадцатая. Станислав Петрович

Перед нами сидел человек. Сидел на простом деревянном стуле без спинки и подлокотников. Такой стул даже табуретом было сложно назвать. Скорее короткой скамейкой. Я смотрел на него, пытаясь определить, насколько он похож на свой портрет. Портрет я видел в альманахе «Нёман». Это было очень давно, ещё в выпускном классе, но портрет мгновенно всплыл в моей памяти, как только я увидел его живую копию. Нет, наоборот, это портрет являлся узнаваемой копией человека, похожего на слегка раздобревшего Дона Кихота. Художник изобразил позировавшего гораздо упитанней, чем тот был на самом деле. Возможно, что на момент написания портрета, он и был немного полнее. Для меня это было совершенно не важно. Человек, расположившийся на стуле, был суров и харизматичен. Его взгляд излучал волю и любопытство. Его породистое лицо носило на себе печать высокого интеллекта. Мне, сидящий передом мной человек нравился. Хотелось надеяться, что ему нравятся люди, стоявшие перед ним. То есть, мы.

Когда нас ввели в комнату, этот знатный шляхтич уже сидел на стуле у стены справа. Перед ним стоял небольшой столик, на котором лежали какие-то предметы, но я так старательно всматривался в лицо сидящего за столиком человека, что даже не обратил на них внимания. Только когда нас провели мимо, я, наконец-то, рассмотрел на столе четыре предмета. Эти предметы вызвали на моём лице улыбку, а моя улыбка в свою очередь заставила недовольно свести брови человека за столом. Ну как же мне было не улыбнуться, если на столе лежали оба моих самодельных лука со стрелами и оба моих топора.

Конвоиры поставили нас у стены напротив стола, а сами отошли к выходу из помещения. Я осмотрелся. Мы находились в прямоугольной комнате, освещённой мерцающим светом двух десятков факелов. Комната квадратов на сорок, не меньше. Окон не было, только дверной проём без дверей. В комнате кроме нас ещё пять человек. Я знал, что в коридоре ждут команды ещё четверо бойцов. Прорваться наружу не составит труда, ведь выдернуть из-за спины автомат и вставить рожок – секундное дело. Нам даже не надо передёргивать затвор. В патронниках автоматов уже торчал патрон, поэтому, чтобы начать стрельбу, нужно было всего лишь нажать на курок. Утром мы с «первым» немного поспорили, какую отсечку выстрелов устанавливать на автомате. «Первый» был убеждён, что нужна отсечка по три пули, ведь наши противники будут одеты в металлические кирасы, а я считал, что отсечки в два выстрела вполне достаточно для средневекового кирасира. В общем, я его уговорил.

Но сейчас, когда я узнал, к кому нас привели на допрос, желание прорываться со стрельбой у меня отпало. Мне очень не хотелось, чтобы Литва лишилась такого человека раньше, чем это было указано в исторических статьях моего времени. Я понимал, что совершенно не знаю, какой сегодня год, но если мы вместе с этим человеком в Смоленске, значит, мы попали в промежуток между 1499 и 1503 годом. Это означало, что до смерти шляхтичу осталось не больше четырнадцати лет.

Станислав Петрович Струмила – так звали сидящего перед нами шляхтича. На данный момент он являлся наместником Великого князя литовского и короля польского Александра Ягеллончика в Смоленске. Это значит, что приготовления к осаде, увиденные нами возле сторожевой башни, являлись подготовкой к осаде Смоленска московскими войсками. Все сомнения отпали, все мои предположения насчёт времени нашего нынешнего пребывания подтвердились с появлением на сцене данного персонажа.

Отец Станислава Петровича, Пётр Струмила по прозвищу Кишка, являлся дрогичинским старостой. Прозвище «Кишка» стало настолько популярным, что со временем вытеснило фамилию. Это благодаря Станиславу Петровичу Смоленск обзавёлся надёжными каменными стенами, ведь возводить их начали по его приказу.

Станислав Струмила смотрел на нас, не произнося ни слова, а мы также молчаливо рассматривали его: «первый» с безразличием, я же с нескрываемым любопытством. По левую руку от Станислава Петровича стоял уже знакомый нам стражник, по правую руку, чуть в стороне, расположились два арбалетчика с взведёнными арбалетами в руках. Арбалеты в те времена встречались не так уж и часто. Им давали имена, их вносили в перечни ценных вещей наравне с драгоценностями. Мастера по изготовлению арбалетов осыпались всевозможными милостями своих сюзеренов, а сам арбалет и опытный арбалетчик были на вес золота, поэтому этих двух парней недооценивать не стоило. Если придётся убивать, то их в первую очередь. Главное, медленно и спокойно вытащить автомат из-за спины так, чтобы они не восприняли это движение как угрозу. Но на такой шаг нужно идти только в самом крайнем случае.

– Кто есть? – негромко спросил Струмила. Его голос, обладающий приятной лёгкой хрипотцой, прозвучал столь неожиданно, что я едва не вытянулся в струнку и не отрапортовал: «Боец «первый» и боец «второй»!». Я постарался состроить непонимание, чтобы как-то сгладить свой прокол, но наместник и без этого не заметил того, что я прекрасно понял его вопрос.

«Первый» отреагировал немедленно, ведь на польском языке подобный вопрос звучал практически также:

– Wojownicy (воины), – коротко и с достоинством произнёс он.

– Разумею, – снова негромко проговорил Станислав Петрович. – Которые вояры?

– Polak i niemiecki (поляк и немец), – отчеканил «первый».

Стурмила и стражник переглянулись между собой. Стражник легонько кивнул головой, словно подтверждая своему начальнику что-то, о чём они говорили ещё до нашего появления.

– Немец разумее нашу мову?

– Nie.

– Крыжовец?

– Nie, nie jest to krzyżowiec. Mój ochroniarz. (Нет, не крестоносец. Мой телохранитель.)

Наместник повернул лицо в мою сторону и произнёс на немецком языке с кошмарным акцентом:

– Ihr Meister erkennt nicht, dass Sie uns verstehen. (Ваш господин не понимает, что вы понимаете нас) – при этом он лукаво улыбнулся, отчего кончики его длинных, подкрученных вверх усов взлетели почти на уровень глаз, а острая бородка подалась вперёд. Мне ничего не осталось, как улыбнуться в ответ на его проницательность.

– Способ размовы меж вами есть? – Станислав Петрович снова перевёл все своё внимание на «первого».

– Тylko gesty(только жесты), – не моргнув глазом, соврал «первый».

Наместник и стражник снова переглянулись между собой.

– Мои людзи мовили мне, вы мовились на русском, дадавая да бяседы словы татарские ды болгарские. Як так?

Мы молчали оба. По выражению лица «первого» невооружённым глазом было видно, что он пытался придумать максимально правдоподобный ответ, но получалось у него плохо. Сложно найти правдоподобие при полном отсутствии правды. Придумать внятную теорию нашего пребывания в этом районе в этот временной период при отсутствии знания языка, традиций и истории – ещё сложнее. Мы с самого начала были обречены на провал, но, несмотря на это, попробовать выкрутиться из ситуации непременно стоило.

– Nie rozmawialiśmy. Próbowaliśmy znaleźć wspólne słowa. (Мы не разговаривали. Мы пытались найти общие слова), – наконец произнёс «первый». Всё логично. Только «первому» невдомёк, что его ответ лишь усугубил наше положение. Во-первых, Станислав Петрович был уже в курсе того, что я понимал западную славянскую речь, во-вторых, чтобы искать общие слова в каких-то языках, нужно хоть немного эти языки знать. Ладно, болгарский, но делать заявку на некое знание татарской лексики, это непростительная глупость.

У Струмилы снисходительное настроение. Он не загнал «первого» в ловушку, расставленную им же самим, а повернулся к стражнику и поманил его пальцем, требуя того приблизиться к нему максимально близко. Стражник незамедлительно наклонился, поднося своё ухо ко рту наместника. Станислав Петрович тихо зашептал что-то, одновременно глядя на нас поверх головы стражника.

Стражник ушёл, поскрипывая кожаными сапогами, а Струмила переключился на польский язык. Он говорил по-польски свободно, без малейшего акцента и очень быстро. «Первый» отвечал ему без запинки. Скорость беседы не позволяла мне понимать их дословно, но суть разговора давалась мне легко.

– Стражник утверждает, что твой телохранитель устроил настоящее представление, когда его ловили. Мои люди до сих пор не догадываются, что он упал в их сети по своей воле, так ему не терпелось воссоединиться с тобой, – наместник бросил на меня косой взгляд и продолжил:

– Вы чернокнижники?

Теперь мне стало понятно, почему все, с кем мы столкнулись в этом временном периоде, так старались не встречаться с нами взглядом. Даже в лицо не смотрели. Все, кроме стражника и самого Станислава Струмилы. Они считали нас колдунами! Не московскими разведчиками, а алхимиками и чернокнижниками. Отсюда следовали отсутствие агрессивности и уважительный страх. Благодаря этому страху нас до сих пор не обыскали, а если бы обыскали, то все наши приборы только убедили бы стражу в правильности их предположения.

Меня развеселило такое подозрение на наш счёт, но улыбку я сдержал, излучая всем своим видом невозмутимость и спокойствие. Вдобавок, я испытывал удовлетворение от того, что правильно угадал должность нашего главного конвоира – стражник.

– Что навело вас на мысль, будто мы имеем отношение к чернокнижию? – вопросом на вопрос ответил «первый».

Струмила встал, прогнулся назад разминая спину, взял со стола один из лежавших на нём предметов и подошёл к нам. Предмет в его руке вкупе с чернокнижием наконец-то заставил меня улыбнуться до ушей. Наместник держал в руке мой лук из прутьев. Я так и не попробовал, на какое расстояние он способен пустить стрелу. Туго стянутый бечёвкой большой пучок длинных ошкуренных ореховых прутьев, склеенных между собой сосновой живицей, можно принять за что угодно, но только не за метательное оружие. Тут я был солидарен со Станиславом Петровичем – любой средневековый человек посчитал бы этот странный пук прутьев атрибутом колдуна.

– Вот что меня навело, – наместник протянул «первому» мой лук. – А также предметы, что висят у каждого из вас за спиной. Ещё странная «лесная» одежда и шапки.

«Первый» не сделал попытки взять лук. Он стоял на манер американских солдат, расставив ноги на ширину плеч и заложив руки за спину. Его левая рука обхватила запястье правой руки, а пальцы правой уцепились за ствол автомата и никакой связанный мной «веник» не способен был оторвать их от этой психологической поддержки калибром 7.62 миллиметра. «Первый» молчал. В данной ситуации это было самым правильным решением. Опровержение причастности к колдовству, означало автоматический перевод нас в ранг шпионов. Подтверждение способности колдовать, могло вызвать требование доказать такую способность. Струмила не простолюдин, его на мякине не проведёшь. Взять присутствующих здесь арбалетчиков. Они хоть и подняли свои арбалеты, нацелив кончики увесистых болтов на одного меня, но в лицо мне не смотрели и старательно не поднимали глаз. У того, кто должен был контролировать «первого», на лице отразилось лёгкое замешательство, ведь Станислав Петрович перекрыл ему мишень. В их глазах наместник, несомненно, являлся безумцем и храбрецом, если так смело подошёл к чернокнижникам. Я же видел в правителе Смоленска великолепного аналитика, логика и интуита. Он давно понял, что мы не несём угрозы ни ему, ни его подопечным.

– Солдаты стражника решили поначалу, что вы лешие и очень просили стражника вас не трогать. Стражник с трудом убедил их, что к мифическим существам вы никакого отношения не имеете, что вы обыкновенные люди, нацепившие на себя лесные одежды, – продолжил Струмила.

Он снова произнес «лесные», определив таким образом для себя расцветку нашего камуфляжа и выговаривал это как «dla lasu (для леса)». Ему, похоже, понравилась расцветка наших одеяний, а я в свою очередь надеялся, что такая симпатия не приведёт к появлению камуфлированных одежд раньше положенного срока.

– Мы воины, – «первый» проговорил эти слова тихо, но очень твёрдо и чуть ли не по слогам.

Упрямец решил таким образом убедить наместника в своей непричастности к оккультным наукам?

Наместник засмеялся:

– Нет, не воины. У вас даже оружие отсутствует! Лук из сырого ореха и два ритуальных топорика! Да у нас несмышлёные дети делают луки лучше. А стрелы? Тяжёлый абсурдный наконечник и отсутствие оперения. Этот наконечник не способен пробить ни кольчуги, ни кирасы. Против кого воевать собрались с таким луком? Против зайца? Так ведь в него из такого оружия не попадёшь. Предлагаю поединок. Если твой телохранитель сможет победить своими ритуальными топориками моего бойца – вы воины. Если нет, тогда прости, чернокнижник, ты останешься без телохранителя.

«Первый» знал, на что я способен в искусстве фехтования, помнил, как я рвался сразиться с рыжим викингом, поэтому остался спокоен. Он посмотрел в глаза наместника и уверенно кивнул головой в знак согласия.

– В случае победы немца, вопросов к вам у меня возникнет ещё больше, чем сейчас. Когда в нашем лесу прячутся чернокнижники из Европы, это странно, любопытно, таинственно, но не несёт угрозы городу и вполне объяснимо, ведь я уже встречал раньше чудаков-алхимиков, ищущих древние знания среди руин старого города. Будь вы чернокнижниками, ваше появление вблизи древнего Гнезда было бы вполне понятно, – Струмила говорил, а сам неотрывно смотрел в лицо «первого», стараясь уловить малейшие нюансы в движении его мимики. – Если вы воины, тебе придётся очень постараться, чтобы дать мне вразумительное разъяснение по поводу вашего присутствия в нашем лесу в канун приближения войск московитов.

Бедный наместник. Он напрасно пытался разгадать «первого» по его мимике. Мой напарник хоть и относительный новичок в нашей роте, но подготовка у него будь здоров, ведь в противном случае его со мной не послали бы.

В помещение вошёл стражник. Он остановился в центре комнаты, глядя на нас и спину Струмилы. Его совсем не обескуражило, что наместник стоял вплотную к своим пленникам. Стражник, похоже, ещё раньше своего командира пришёл к выводу, что его пленники вполне безобидны.

Струмила вернулся к своему стулу. Когда он проходил мимо стражника, бросил на него быстрый взгляд. У них, скорее всего, полное взаимопонимание, потому как стражник снова кивнул головой легонько, но в то же время многозначительно. Этого кивка наместнику оказалось вполне достаточно. Станислав Петрович положил на столик мой лук из прутьев и взял с него два других предмета – топоры дикарки и её подруги. Моё сердце затрепетало, ведь сейчас они снова окажутся в моих руках. Можно даже начать прорыв, но я не дам напарнику такую команду. Во-первых, ему будут не понятны причины начала штурма в момент, когда нам ничего не угрожало. Во-вторых, я сам себя не прощу, если упущу возможность проверить на прочность защиту настоящего опытного средневекового воина, вооружённого остро отточенным мечом. Плевать, что бой будет не учебным, а вполне настоящим. Плевать, что я сам себе создавал неравные условия поединка, ведь убивать противника я не собирался. Наоборот, буду всячески стараться сохранить бойцу жизнь, несмотря на то, что тому будет дана команда уничтожить меня.

– Ну что ж, панове, пройдёмте, – обратился Струмила одновременно ко всем присутствующим и первым направился к выходу.

Снаружи нас встретило свежее, чистое после дождя, утро. Я остановился на ступеньках и зажмурился, подставляя лицо тёплым солнечным лучам. Навскидку, сейчас около семи часов по полудню, то есть, поспать нам совсем не дали. Я не пошёл за всеми. Я спустился по широким каменным ступенькам немного в сторону, заставляя нервничать приставленного ко мне арбалетчика. Он всё так же избегал встречаться со мной взглядом, впрочем, как и остальные солдаты, пришедшие посмотреть на поединок. Как только я опускал голову, я тут же чувствовал на себе их любопытные взгляды, но стоило мне поднять лицо, они поспешно прятали глаза и отворачивались. Чёрт с ними, нам только легче будет удирать, если мы решимся свалить из Смоленска. Я начал старательно разминаться, приводя своё тело в боевую готовность. Мои упражнения тут же вызвали у окружающих пристальное любопытство. Мне никто не мешал. Струмила даже не смотрел в мою сторону. Он отдал распоряжения присутствующим бойцам, те встали в круг, создавая импровизированный ринг. Никто не суетился, все команды выполнялись не спеша, словно присутствующие специально давали мне время для разминки.

Наконец, я почувствовал себя бодрее, мышцы были разогреты, в голове посветлело, пульс пришёл в нужный мне ритм. Можно начинать. Я подошёл к «первому» со спины и остановился рядом, принимая ту же американскую стойку, что и он.

Мой противник расположился на другой стороне круга, очерченного телами разношёрстной толпы, состоящей из селян, горожан, ополченцев, солдат. Он получал последние инструкции от Станислава Петровича Струмилы по прозвищу Кишка. Боец, выставленный против меня, оказался ниже меня ростом, но был крепок и хорошо сложен. Его доспехи напомнили мне доспехи, распространённые среди «братьев меча». Он явно служил раньше в Ливонском ордене меченосцев. На нём была одета кольчуга до колен с длинными рукавами, кольчужные перчатки и кольчужные сапоги. Голову и шею закрывала кольчужная бармица, похожая на чудную лыжную маску, которую ещё называют балаклавай. Поверх кольчуги ратник облачил стальную кирасу, а кирасу прикрыл туникой на удивление белоснежной. Всё это покрывал белоснежный шерстяной плащ. Ни гербов, ни символов, ни надписей. Просто белые одежды и такой же белый, заостренный книзу продолговатый небольшой щит. Боец был подпоясан широким кожаным ремнём. В руках он держал полуторный меч. Ратник явно был из немцев, а вот его патрон Струмила, скорее всего, являлся потомком англичан, ведь фамилия наместника определённо происходила от английской фамилии Strum, переиначенной на литовский лад. Возможно, попытка окончательно скрыть свои иностранные корни, заставила род Струмил перейти на русинскую кличку «кишка». Не знаю, что было от кошки в характере Петра Пашковича Струмилы, но его сын от первого брака Станислав, мне ничем не напоминал этого зверька. И почему «кишка», а не «кит», то есть «кот»?

Вооружение противника меня успокоило. Тяжелая одежда и довольно тяжёлый меч вполне оправдали бы себя на ратном поле в гуще врагов, одетых подобным же образом, но в показательном выступлении против легковооружённого солдата типа меня, это, несомненно, большой минус. Мой соперник этого пока не знал. Я больше походил на простого крестьянина в странных «лесных» одеждах, чем на рыцаря, а наш бой затевался с целью это подтвердить.

Наконец, наместник подошёл ко мне и протянул топоры.

– Вitte, – он улыбнулся мне снисходительно. Как только я взял топоры в руки, в толпе, окружавшей нас, зазвучал смех, настолько смешным и не серьёзным показалась средневековым смолянам моё оружие. Громче всех смеялся верзила, что стоял напротив меня за спиной «брата меча». Похохатывая, он произнёс что-то, показывая на меня толстым грязным пальцем с обгрызенным ногтем. Я не разобрал его слов, но это была явно уничижающая меня шутка, так как в ответ на его слова смех вокруг усилился.

– Vielen dank, – я улыбнулся Струмиле как ни в чём не бывало. Окружавшая меня братия явно не знала, что такое лёгкий женский топор викингов, хотя ещё несколько веков назад подобные топорики вполне успешно помогали продвигать экспансию скандинавских народов по всему миру, безмерно увеличивая зону влияния скандинавской культуры и языка. Как знать, может тот детина, что насмехался надо мной и моим оружием, являлся далёким потомком моей дикарки. Ну, ничего, друзья, сейчас я сотру с ваших лиц ухмылки.

Струмила отошёл в сторону, а я, сжав тонкие рукояти топоров, вышел в центр круга. Мечник, оценивающе осматривая меня с головы до пят, не сделал попытки подойти. Он стоял, опершись на меч, как на посох, разглядывал меня поверх щита, коим прикрыл добрую половину своего торса. Между нами было три метра. Интуиция подсказывала мне, что сокращать это расстояние мечник будет в атаке.

Я определил для себя противника словом «мечник», хотя это в корне не правильно. Мечник, на самом деле – это, как и стражник, государственная должность. В Литве были поветовые мечники и мечник великий литовский. В то время как Станислав Струмила являлся наместником Великого князя в Смоленске, мечником великим литовским при дворе Александра Ягелончика был Войцех Ивашкович.

Я не ждал атаки. Я сделал вперёд быстрый короткий шаг, зацепил «бородой» топора, зажатого в правой руке, верхний край щита противника и резко дёрнул его на себя. Мой противник от неожиданности пошатнулся вперёд, что есть мочи рванул щит назад в попытке восстановить его положение, а заодно вырвать у меня из руки топор. Мечник прекрасно видел, что рукоять топора очень тонкая, неудобная для моей ладони. К тому же, рукоять сужалась к кончику, в отличие от рукоятей боевых топоров, применяемых в его время, а значит, шансы лишить меня оружия увеличивались. Я использовал энергию его движения для своего оружия и сильным тычком ударил противника бойком топора в лоб. Боёк чувствительно влепил мечнику в защищённую бармицей часть лба. Мечник отшатнулся назад, одновременно нанося удар мечом снизу вверх, стремясь поразить меня в пах, но меня перед ним уже не было. Меч рассёк пустоту. Я уже переместился за спину выбитого из равновесия противника и ловко зацепил топор из левой руки «бородой» за край кирасы, прямо по центру его спины. Мой замысел был прост, как армейская портянка. Мечник не сможет снять топор со спины, находясь в своих доспехах. Железные кольца бармицы будут цепляться за носок лезвия, и толкать кольчужную «балаклаву» ему на глаза. Любое движение головой вниз-вверх и край бармицы поползёт со лба на переносицу.

У меня был шанс сбить противника с ног и обезоружить, но я продолжил игру, снова появившись перед лицом противника. Тот сделал ещё один быстрый замах мечом. Когда кончик лезвия пролетал мимо моей груди, я резко подбил его обухом топора, многократно ускоряя движение меча вверх. Мой противник сделал попытку взять движение своего оружия под контроль, но в это момент я сильно ударил его бойком топора в локоть, закидывая руку с мечом далеко за спину. Мой удар заставил бойца не только потерять контроль над своим оружием, но и развернуться ко мне боком. Бармица закрыла ему пол лица, он был ослеплён, растерян и деморализован. Пора было заканчивать комедию. Я снова зацепил «бородой» топора за кирасу и дернул бойца на себя так, чтобы он полностью повернулся ко мне спиной. Не мешкая ни секунды, я схватил левой рукой за рукоять висевшего у него на спине топора, и уже двумя топорами рывком опрокинул его навзничь. Он грохнулся всем телом, роняя при падении меч. Всё, что ему осталось в такой ситуации – это закрыть щитом голову в ожидании моих ударов и попытаться освободить лицо от бармицы, но я совсем не собирался его добивать.

Над площадкой, где проходил наш поединок, нависла тишина. Я нашёл взглядом верзилу, минуту назад громче всех смеявшегося надо мной и, указав на него топором, кивком головы пригласил на поединок. Тот не ожидал такого развития событий. Его глаза удивлённо округлились, но через мгновение он пришёл в себя, опустил голову вниз, пряча растерянное лицо, затем ссутулившись, поспешно скрылся за спинами своих товарищей.

Над толпой снова разлетелся лёгкий смешок, но теперь смеялись не надо мной, а над верзилой. Я не спеша закрепил топоры у себя за спиной и подошёл к «первому». Поравнявшись с ним, я развернулся на сто восемьдесят градусов, поставил ноги на ширине плеч, сложив за спиной руки. Мой визави поднялся с земли, пунцовый, словно в лицо ему плеснули стакан свекольного сока. Возможно, он посчитал себя опозоренным, ведь с ним расправились словно с ребёнком, легко и просто. Ему было невдомёк, что все могло закончиться ещё быстрее, будь у меня такое желание.

Перешёптывания, послышавшиеся вслед за смешками, стихли. Над ристалищем снова воцарилась тишина. Все свидетели моего триумфа смотрели на наместника, в ожидании его вердикта. Наместник, в свою очередь, задумчиво рассматривал нас так, словно увидел впервые. Ему предстояло принять непростое решение, а учитывая приближение вражеского войска, ещё и незамедлительное.

Наконец Струмила пришёл к какому-то умозаключению. Он что-то сказал вполголоса стражнику и ушёл по улице, ведущей в центр города. Стражник остался стоять, задумчиво глядя себе под ноги. Так протекла минута. За это время толпа зевак рассосалась. На площадке перед башней стояли только мы, стражник и двое арбалетчиков. В конце концов и стражник пришёл в движение. На его лице отразилась неловкость, когда он жестом пригласил нас снова вернуться в казематы. Меня такое решение Станислава Петровича вполне устроило. Устроило по вполне простой причине – я зверски хотел спать.

Глава семнадцатая. Осада

Труп неизвестного из нашей темницы убрали. Думаю, его перетащили в соседнюю камеру, ведь из башни труп точно никто не выносил. При свете фонарика мы справили естественные надобности прямо на пол в дальнем углу темницы и завалились на сено спать. Все-таки приятно поваляться на сене в хорошо проветриваемом помещении, пусть даже в полной темноте. Если бы нас перед сном накормили, было бы вообще чудесно, ведь после сальтисона и лепёшки, так благосклонно предложенной стражником, у нас во рту не было ни крошки. Впрочем, засыпать без смены караула даже натощак было приятно.

Не знаю, сколько мы проспали до того времени, как нас разбудили приглушенные выстрелы. По ощущениям прошло гораздо больше двенадцати часов. Ну и дрыхнул же я. Я бы спал и дальше, но проснуться меня заставили не только выстрелы, но и банальная парестезия левой руки. Видимо я отлежал её, лёжа длительное время в неудобной позе, тем самым нарушив в руке кровоснабжение, что в свою очередь привело к изменению прохождения нервных импульсов. «Мурашки», вызванные парестезией, бегающие в плечевом суставе вверх-вниз в поисках стабильных нервных связей с головным мозгом, заставили меня проснуться. Я зашевелился, стараясь нащупать в темноте спину напарника, чтобы вытащить из его рюкзака фонарик, но не успел. «Первый», как только понял, что я уже не сплю, тут же зажёг фонарик сам. Оказалось, что он давно проснулся и сидел в темноте, прислушиваясь к звукам за стенами и моему сопению. Он тут же поведал мне, что с полчаса назад коридоры нашего каземата покинула вся охрана. А через некоторое время снаружи послышалась стрельба. Стрельба из пушек.

По всей видимости, начался штурм Смоленска. Теперь предстояло решить, как в этой ситуации должно поступить нам. Посовещавшись несколько минут, мы пришли к решению: нужно сбросить засов с нашей двери. Для этого придётся поработать ножами. Мы прорежем между досок щель и ножом откинем брус, запирающий дверь снаружи. Это займёт примерно полчаса. Затем нам нужно будет без суеты выйти наружу и определиться, с какой стороны укреплений меньше всего осаждающих. Мы спустимся в этом месте со стены, нейтрализовав при этом ближайших к нам защитников, чтобы не мешали, а потом с боем проложим себе дорогу к лесу сквозь московское войско. Мы очень надеялись, что со стены нас снимет шар, но если его не будет, придётся воплощать в жизнь свой план.

У меня были большие сомнения на счёт того, что мы сможем найти участок стены, где будет мизер обороняющихся смолян, но вслух я их высказывать не стал. К чему расстраивать «первого» заранее своим интуитивным убеждением, что застряли мы в крепости до конца осады. Крепость выстоит. Я знал это наверняка. Если мы не найдём возможности спуститься со стены наружу, нам не останется ничего другого, как оказывать обороняющимся всевозможную помощь. К моменту снятия осады мы должны завоевать абсолютное доверие Станислава Петровича и подначальных ему людей. Их доверие даст нам впоследствии полную свободу перемещения.

Нож резал древесину легко. Через десять минут в дверях образовалась щель длиной в двадцать сантиметров и шириной сантиметра полтора. От свежих срезов исходил тонкий приятный запах сосновой смолы, от чего хотелось строгать ножом доски дальше. Всё же, я решил, что такого отверстия достаточно. Теперь осталось пробить ножом листовое железо, покрывавшее дверь снаружи. Если с первого раза пробьём в нужном месте под брусом, можно будет попробовать приподнять запирающий брус.

Я поставил нож в подходящем месте и сильно ударил ладонью по рукоятке. Современная бельгийская сталь пробила средневековую кованую жесть без ущерба для себя. Правда, не в том месте. Я передвинул нож чуть выше и снова сильно хлопнул по рукояти. Вот теперь то, что надо. Только я собрался откинуть запорный брус, как в коридоре послышались быстрые, едва слышные шаги. Эти шаги были очень лёгкими для любого представителя нашей средневековой стражи, обутой в добротные кожаные сапоги. Создавалось впечатление, что человек, чьи шаги я явственно слышал за дверью, был обут в кроссовки, или мягкие туфли.

Вдруг, в проделанную мной щель проник белый свет, совершенно не похожий на свет, отбрасываемый факелами. Мы быстро отступили от двери на несколько шагов и застыли в ожидании. Наконец шаги стихли возле нашей темницы, а из проделанной мной щели к нам под ноги ударил узкий сноп света. Свет нестерпимо яркий, гораздо ярче тех лучей, что дают наши нашлёмные фонари и он, несомненно, был электрическим! Начало шестнадцатого века на дворе! Не знаю, что почувствовал «первый», видя этот, проникающий сквозь щель яркий, порожденный электричеством луч, но меня он поверг в такой шок, что я застыл на секунду-другую будто парализованный. Опомнившись, я скомандовал громким шёпотом неподвижно застывшему напарнику:

– Фонарик, быстро!

«Первый» мгновенно повернулся ко мне спиной, подставляя рюкзак. Я раскрыл рюкзак и под аккомпанемент сдвигаемого в сторону засова, выудил оттуда фонарик. Зажав его в левой руке, я направил отражатель фонарика на дверь, но свет включать пока не стал.

– Не смотри на его луч, Стах. Смотри в пол до тех пор, пока луч его фонаря не уйдёт в сторону. Тогда я включу свой фонарь.

Мой расчёт был прост. Человеку, а я очень надеялся, что за дверями человек, а не чудовище с условного Альдебарана, придётся осмотреть помещение для выяснения скрытых угроз. Он непременно отведёт луч своего фонаря в сторону. В этот момент я направлю на него свой включенный фонарик. Мы будем действовать исходя из того, какую сущность покажет свет моего фонаря. Перефразируя Шекспира: Стрелять, иль обниматься? Вот в чём вопрос!

Все именно так и произошло, как я планировал. Дверь распахнулась. Тот, кто её открыл, с порога осветил нас. Убедившись, что мы в порядке, повернул луч в угол темницы. Когда луч света двинулся из этого угла чтобы осветить противоположный, свой фонарик включил я.

В распахнутых дверях стоял ротный. На нём была строевая, а не полевая форма. Фонарик, которым он освещал темноту перед собой, был прикреплён не к каске, как следовало бы ожидать, а висел на фуражке в том месте, где находилась кокарда.

– Папа? – громко выдохнул «первый» голосом полным высшей степени недоумения и удивления.

«Папа?» – подумал я, удивившись не меньше, а может даже больше своего напарника. Да и как можно было не изумиться, если из темницы, где ты заточён в шестнадцатом веке, тебя освобождает командир роты, дислоцирующейся где-то под Минском двадцать первого века, и он к тому же являлся родным отцом твоего напарника. Вот так выкрутас! В моём сознании начали срастаться не стыковавшиеся ранее между собой факты. Это и чрезмерная забота ротного о «первом», включая его просьбу присмотреть за «больно горячим» пареньком, и нестандартная аптечка в его рюкзаке. Мне было немного обидно, что напарник до сих пор не высказал своего доверия, наперекор ситуации, в которой мы с ним оказались, но в то же время я понимал, что на его месте поступил бы точно так же.

Это что же получается? Выходит, нашим заданием был не секретный объект в России, а участие в секретном эксперименте с использованием технологии перемещения во времени? Это же скотство какое-то, бросать нас в разных эпохах, не удосужившись объяснить, что к чему. Представляю, что пришлось бы нам вынести в дополнение к тому, что мы уже пережили, если бы «первый» не находился под постоянной опекой своего папы. Я был убеждён, что даже сейчас ротный нарушал инструкции, с риском для себя вызволяя сыночка из средневековой темницы.

Ротный завершил осмотр темницы и снова направил фонарик на нас.

– За мной, быстро! – коротко скомандовал он, затем развернулся и скрылся в коридоре. Он был решителен, быстр как обычно, но что-то меня смутило в его поведении. Что-то трудноуловимое. Я сконцентрировался. Необходимо было очень быстро определить, что меня обескуражило, навело на мысль о фальши, потому, что пришло время действовать: идти, бежать за ротным следом. В процессе этих действий было очень легко потерять все ощущения, способные помочь мне понять причину сомнений.

– Господин, ротный, что происходит? – пытаясь загладить свой прокол, закричал вслед командиру «первый» и сделал шаг к дверям.

– Стоять! – резко скомандовал я.

«Первый» замер, повернув ко мне недоумённое лицо. Я опустил луч фонарика на пол между нами. Свет фонаря в таком положении не слепил никого из нас, позволяя видеть лица друг друга, что было очень важно в сложившейся ситуации. Мой напарник разрывался между желанием броситься вслед за отцом и пониманием, что если я его остановил, на это есть веские причины.

– Это не наш ротный, – я старался, чтобы мой голос звучал весомо и убедительно, – и не твой отец.

Наконец-то я понял причину своего смущения – ротный никак не отреагировал на то, что «первый» назвал его папой. Вообще никак. А обязан был. Это для нас его появление явилось полной неожиданностью, а для него все его действия были спланированной ситуацией и только возглас «первого» не входил в эти планы. Этот возглас оказался внезапным для всех нас, включая того, кто его произнёс. Он обязан был смутить ротного хотя бы на мгновение. Но не смутил.

– Ребята, вы где? – донёсся из глубины коридора голос того, кто явился к нам в облике ротного.

– Ты слышишь? – обратился я к «первому». – Ротный никогда не сказал бы «ребята». Он говорит «парни», когда нас много и «малец», когда обращается к кому-то одному.

– Что нам делать? – «первый» не смотрел мне в глаза. Ему было неудобно за «папу», но у меня не было времени заниматься психологией, пытаясь подбодрить его.

– Пристегни магазин к автомату. Идём так, чтобы я всё время чувствовал твоё плечо. Стрелять по моей команде. Понял?

– Так точно, – сдержанно произнёс «первый» вытаскивая магазин из подсумка.

– Отсечка два патрона. Как договаривались, – я быстро присоединил магазин к автомату. Мы встали плечо к плечу и неторопливо вышли в коридор.

Бум. Бум. Где-то за стенами продолжали бить пушки.

Я умышленно дал указание напарнику держаться вплотную, чтобы чувствовать физическую близость друг друга. Такая близость рождала единение, ощущение целостности двух людей, а в случае непредвиденных обстоятельств, давала дополнительную надежду, что никто из нас не разорвёт возникшую связь, кинувшись опрометчиво в сторону, или вперёд. Это как психическая атака в штыки в стародавние времена, как атака в боевом построении каре, когда каждый солдат чувствовал плечо соратника. Такое ощущение порождало в них одно на всех огромное и могучее безумие отваги.

В конце коридора нас ждал некто, кто выглядел, как ротный, имел его голос, его манеру двигаться. Казалось бы, откуда тогда сомнения? Этот некто не имел одной маленькой детали, которой обладал наш командир – его лексики, его разговорных фишек. Ротный остряк. Открыв нашу темницу и убедившись, что мы находимся в целости и сохранности, он запросто мог отпустить скабрёзную шутку.

Рассказывали, что ещё в молодости, в бытность его службы командиром взвода в роте, охранявшей зону с осужденными, зэки захватили в заложники двух контролёров. Наш ротный исполнял в тот день обязанности начальника караула. Узнав о случившемся, он снял с себя портупею с кобурой, в которой находился пистолет, передал их находившемуся рядом солдату, а затем как ни в чём небывало пошёл в зону. Подойдя к камере, где находились четыре зека с заложниками, он с ноги открыл дверь. Ротный вошёл внутрь, обращаясь к осужденным: «Я не понял, мать вашу, вы тут что, на вертухаев дрочите?». Зеки онемели от такой наглости, а ротный, не давая никому опомниться, рявкнул на контролёров: «А вы чего расселись? Марш по местам, пока вас не уволили к чёртовой матери!» Опешившие зеки убрали от контролёров заточки и те выскочили из камеры словно ошпаренные. Ротный же развернулся и вышел из камеры, напоследок бросив через плечо не понявшим ничего зекам: «Ещё одна такая выходка – убью всех». В голосе его прозвучала настолько неоспоримая сталь, что до самого освобождения зеки были уверены – если они сделают что-то не так, этот маленький щуплый молодой лейтенант их убъёт. Вот такой у нас ротный. И вдруг, «ребята».

Некто, прикинувшийся ротным, стоял в дверном проёме, ведущего из коридора в башню, и махал рукой, поторапливая нас. Но мы не спешили. Я специально выбрал спокойный ритм движения, чтобы «первый» имел больше времени прийти в себя после появления «папаши», но как не замедляй ход, коридор скоро кончится. Когда мы на половину сократили расстояние между существом в обличии ротного и нами, существо скрылось в башне, но не выбежало наружу, а осталось стоять в дверном проёме в ожидании нас.

Мы поднялись по ступенькам, ведущим из коридора в башню, остановились в пяти шагах от «ротного» и вскинули автоматы. Псевдоротный стоял спиной к распахнутым дверям, поэтому мы не видели его лица. Перед нами был только силуэт в светлом проёме и свет за его спиной рябил. Мы оба знали, что это рябит сфера, но в отличие от «первого», я видел эту рябь впервые.

– Кто ты и что тебе от нас надо? – негромко произнёс «первый». Я услышал в его голосе неподдельную ярость и понял, что обида на обман готова прорваться наружу в любой момент и по любому поводу. Интересно, что бы испытывал я сам, если бы кто-то натянул на себя облик близкого мне человека словно личину?

– Ребята, идите за мной! Я потом вам всё объясню, – лжеротный растерялся. И не мудрено, ведь его обман был раскрыт.

– У тебя пять секунд на размышление, – тихо, но с угрозой проговорил я. – А потом три действия на выбор. Ты можешь начать рассказывать всё прямо сейчас, можешь уйти восвояси, а можешь продолжать настаивать на своём и получить пулю в лоб. Выбирай. Раз… два… три… четыре…

На счёт «четыре» лжеротный повернулся вокруг своей оси и скрылся в ряби за дверным проёмом. Словно не было его. Словно стёрли ластиком, лишь сохранив фон испещренный лёгкими потёртостями. Ещё мгновение и вслед за псевдопапой моего напарника, исчезла рябь. Я стоял опустошенный и подавленный, ведь только что собственным бескомпромиссным требованием уничтожил единственный шанс вернуться в своё время, вернуться домой. Эту мысль предстояло пережить. Смогу ли я через некоторое время сказать самому себе, что был прав? Как станет относиться ко мне «первый», когда до него окончательно дойдёт, что это именно я лишил его возможности вернуться домой, в знакомый и такой желанный мир?

Что сделано, то сделано. Мы с «первым» могли только гадать, какие возможности ждали нас за этой рябью. Я был уверен лишь в одном – мерцающая сфера являлась материальным объектом. До сих пор сфера захватывала нас своим полем, перемещая во времени в пределах Земли. А если бы мы вошли в неё? Означало ли это, что тогда она могла бы перемещать нас не только во времени, но и в пространстве? Закинула бы она нас к себе на условный Альдебаран? А если закинула, то что произошло бы там с нами? Войди мы в эту сферу, наши шансы на возвращение возросли бы? Ответов я не знал. И не узнаю уже никогда. Всё зависело от целей, для которых нас использовали обитатели сферы. Эти цели мы тоже никогда не узнаем.

Может я стану корить себя за отказ войти в сферу, но это будет потом. А пока надо выжить. Пушки били без перерыва. Теперь, когда сфера улетела, открыв проход наружу, звуки стали чётче, яснее. Я даже мог различать, когда орудия стреляли изнутри крепости, а когда с наружной стороны стен.

– Нам туда, – я указал напарнику на винтовую лестницу, ведущую на верхушку башни и к выходу на крепостную стену, – только на стену не выходим, а поднимемся выше, на самый верх башни. Оттуда осмотримся. Если на башне кто-то будет, вырубай без стрельбы.

– Какой смысл прорываться в лес, если мы остаёмся здесь навсегда? – спросил меня «первый». В его голосе сквозила грусть. – Может, стоит остаться в городе?

Он не торопился подниматься по лестнице, а я его не подгонял. У нас было время поговорить. Времени у нас теперь уйма, по сути – это вся наша дальнейшая жизнь.

– Ты прав, – сказал я напарнику, – но нам всё равно нужно осмотреться, чтобы выбрать тактику дальнейших действий. Стрелять без нужды не будем, патроны всё равно необходимо экономить, ведь они нам до смерти будут нужны.

– А если смерть придёт сразу, как только мы выйдем из башни? Или в течение этого дня?

– Просто старайся выжить и не пали без необходимости, – ответил я раздражённо. – Раньше это было для тебя само собой разумеющимся, а сейчас ни с того, ни с сего фатализм сплошной.

Нам бы сейчас посидеть в кафешке с чашечкой двойного эспрессо, собраться с мыслями, успокоиться, обсудить всё без оглядки и напряга. Поплакаться, в конце концов, друг другу в жилетки, но в двух шагах война. Средневековая, но не менее жёсткая и кровопролитная, чем многие войны, идущие за ней следом. Нам ещё предстояло пережить вторую осаду Смоленска, а заодно все последующие битвы между Литвой и Московией на отрезке жизни отмеренной нам судьбой. Если конечно переживём эту осаду. Выжить – задача номер один.

Я прошёл мимо «первого» и начинал подъём по ступенькам. Чёрт побери, как же я устал! Нет, не физически, а морально. Эти скачки во времени без основательной адаптации к периодам, в которые мы попадали, вымотали меня несказанно. Все предыдущие эпизоды прошлого, конечно же, были волнительны и трудны, но этот эпизод не шёл с ними ни в какое сравнение по степени психического напряжения. Даже инцидент с гигантским абелизавром сегодня воспринимался мной как нечто мало серьёзное, как всего лишь ещё одна капля, начавшая наполнять чашу моего терпения. Теперь чаша терпения налита до краёв. Достаточно малейшего толчка, чтобы опрокинуть её и пустить мою психику в разнос. А «первому» судя по всему было ещё хуже. Один только эпизод с инопланетянином, пытавшемся выдать себя за его отца, мог потрясти и ошеломить любого. Абсолютно любого. Такое способно подкосить даже психически стойкого человека, до самой глубины души вогнав в депрессию и уныние. «Первый» стойкий парень, но уж больно впечатлительный. Что ж, пришло время и ему отминусовать одну жизнь.

И вот я на вершине башни. На площадке никого нет. Я сделал шаг в сторону, чтобы на площадку поднялся идущий следом напарник и закрыл глаза, подставив лицо ветру. Дал десять секунд зрению привыкнуть к бьющему сквозь веки солнечному свету, затем поднял ресницы. В первую очередь нужно было осмотреть окрестности за стеной. Я подошёл к краю башни, чтобы попытаться оценить обстановку.

После захвата литовских земель в верховьях Угры, Жиздры и Оки, московский князь Тимофей Васильевич, больше известный по своему второму имени Иван и пронумерованный российскими историками как «третий», задумал основательно подойти к решению смоленского вопроса. Для этой цели он выделил своему сыну Дмитрию Жилке воистину огромное войско. Часть этого войска я видел сейчас перед собой.

Я повернул «первого» к себе спиной, достал из его рюкзака автоматную оптику и, прильнув к окуляру, осмотрелся по сторонам. Раскинувшийся передо мной осадный лагерь находится вне досягаемости огнём из орудий. Я пересёк башенную площадку, чтобы осмотреть город. В том месте, где была расположена небольшая древняя крепость на пять бастионов, возведённая в стародавние времена, работа по сооружению основной крепостной стены не была закончена. Справа и слева от крепости-звезды, башни отсутствовали, а стена полого сходила на нет. Саму пятибастионную крепость-звезду сложно было назвать серьёзным оборонительным сооружением. Во времена «деревянного» Смоленска эта крепость находилось за городской чертой, вне его укреплений. Деревянным, Смоленск того времени можно было назвать с большой натяжкой. Земляной вал, служивший защитой поселенцам древнего Смоленска, хорошо сохранился и великолепно просматривался с того места, на котором находились мы. Когда-то, на этом валу возвышались белокаменные укрепления. В былые времена в купе с оврагами, этот вал со стеной представлял надёжную защиту для горожан. Белокаменную стену разобрали, чтобы использовать блоки при строительстве новой стены вокруг разросшегося города, дополняя нехватку строительного материала красным кирпичом. Но даже древние поселенцы не рассматривали крепость-звезду в качестве укрепления. Она низкая, чтобы служить препятствием для штурмующих солдат. Странно, что Струмила решил включить это неведомо когда построенное сооружение былых цивилизаций в создаваемый им оборонительный комплекс. Единственное, что оправдывало его решение, это овраги, расположенные рядом с крепостью-звездой. Они шли практически параллельно общей линии крепостной стены с этой стороны города. Овраги создавали серьезное препятствие для развёртывания войск противника и последующей атаке.

На данном этапе обороны города я не считал крепость-звезду самым слабым местом. Она, конечно же, слабовата, но если Струмила направил туда необходимое количество стрелков, трёх лучей крепости-звезды, выступающих за пределы крепостной стены, вполне достаточно, чтобы не пустить врагов в город.

Я хорошенько рассмотрел крепость-звезду. Два луча крепости-звезды, расположенные внутри города, смотрелись довольно нелепо, так как не играли никакой роли в обороне. Они были лишние. Их наличие доказывало моё предположение, что крепость-звезда была построена намного раньше, чем каменные башни и стены Смоленска. Её были вынуждены вписать в городской архитектурный ансамбль. Я представил, как бы выглядел план города сверху. Мысль, что крепость-звезда похожа на гигантский сюрикен, воткнувшийся в стену в результате броска огромного, как гора исполина, заставила меня улыбнуться.

На мой взгляд, самыми слабыми местами крепости являлись Молоховские и Авраамиевские ворота. Это не совсем ворота в обычном понимании моих современников. Большая часть ворот Смоленской крепости представляли собой проходы в башнях, по типу тех, что мы видели в сторожевой башне.

Я отдал оптику «первому» и указал на Авраамиевские ворота пальцем:

– Смотри, те ворота, на мой взгляд, слабая часть этой крепости. Но ещё слабее та башня, – с этими словами я развернулся почти на сто восемьдесят градусов и ткнул пальцем в Молоховские ворота. – Именно поэтому на ней сейчас находится Станислав Петрович со своей свитой.

– Кто там находится? – «первый» опустил прицел, вытаращив на меня удивленные глаза.

– Струмила Станислав Петрович по прозвищу «Кишка». Я узнал его по портрету, виденному в журнале. Ты не смотри на меня, как на сумасшедшего. У меня фотографическая память, а он очень похож на своё изображение. Он наместник Великого князя здесь в Смоленске, то есть, самый главный.

– А почему его кличут кишкой, – «первый» сделал ударение на втором слоге. Я громко захохотал, услышав такую интерпретацию этого прозвища.

– По-украински слово «кошка» произносится как «кишка». В ВКЛ проживало масса русинов. Менушку, скорее всего, придумали они. Только не спрашивай, почему мужику прикрепили такое прозвище. Отвечаю сразу – не знаю.

– Чёрт с ней, с кличкой. Ты говорил про башню, когда я тебя перебил.

– Так вот, я думаю, московиты в ближайшее время главную атаку проведут там. Как я предполагал, мы можем спуститься со стены прямо здесь. А можем остаться и помочь. Осада будет длиться примерно два месяца. Она закончится с приближением к крепости литовского войска, – не прерывая рассказа, я сбросил со спины рюкзак и достал оттуда свой прицел.

Прикрепить прицел к автомату – минутное дело. Закончив с прицелом, я присоединил к автомату рожок и повесил приведённое в боевое состояние оружие себе на шею. Первый последовал моему примеру. При этом он нет-нет да бросал грустный взгляд вниз, за пределы городской стены. Я знал, что он высматривал сферу, но ничего ему не говорил. Не будет больше сферы, а значит, нет смысла обсуждать это. Прощай рота, прощай дикарка. Мне некогда о вас грустить, потому что на ближайшее время меня ждёт горячая боевая «веселуха».

– Каковы наши дальнейшие действия? – «первый» поёжился, словно от холода.

Это нервное. Мне тоже было тяжело свыкаться с мыслью, что стал средневековым человеком, в связи с чем, книга Марка Твена «Янки при дворе короля Артура», прочитанная в детстве, уже не казалась мне смешной.

– У московитов нет стенобитных орудий. Их пушки лупят именно по воротам крепости. Ворот в Смоленске девять штук. Впрочем, не девять, а восемь, потому, что Копытинская башня с воротами возле крепости-звезды не достроена, как и три последующие башни после неё, сделанные наполовину. Предлагаю пройтись по крепостной стене, чтобы из автоматов нейтрализовать пушечные расчёты, а так же бояр-командиров, оказавшихся в пределах досягаемости. Это порядком остудит их пыл. В противном случае крепость падёт. Ты сам видишь, какое под стенами огромное войско. Я где-то читал, что в осаде Смоленска участвовало пятнадцать тысяч знати, не считая служивых, которых они с собой брали. Одной пушечной обслуги здесь около пяти тысяч человек. Не выстоять крепости без наших автоматов.

– Не выстоять, это точно, – «первый» обвёл взглядом голубой горизонт, испещрённый серыми вертикальными полосами дымов, идущих из лагеря московитов. – Но имеем ли мы право вмешиваться в историю так радикально? Одно дело убить доисторического сурка или петуха, а другое, основательно проредить ряды московских пушкарей.

– История говорит, что эту осаду Смоленск выдержал. Значит, что-то помешало московитам взять крепость.

– Думаешь, это были мы? – «первый» нахмурился недовольно, но костры и пушечная пальба говорили сами за себя – крепость падёт без нашего вмешательства.

– А ты как думаешь?

– Ладно, с этим соглашусь. Но ты точно уверен, что это именно та осада, которая будет провальной, а не следующая, когда Смоленск падёт?

– Вон там, на стене, – я ткнул в сторону Маховой башни пальцем. Именно к ней сместились смоленские военачальники, пока мы с напарником вели беседу, – стоит Станислав Струмила, командовавший только одной обороной Смоленска и эта оборона была успешной. Она, эта оборона, только начинается. Ещё вопросы у тебя есть?

– Харэ, Пацан, давай браться за дело, – виноватым голосом, словно извиняясь за недоверие, произнёс «первый».

Я устроился на краю башни. Её зубцы были высотой мне по грудь. Они могли служить прекрасной подставкой для стрельбы. Позднее зубцы у башни надстроили выше человеческого роста, соорудив на каждой башне крышу, но пока ни на одной крепостной башне крыши не было. Отсутствие крыш улучшало нам обзор. Если на других башнях высота зубцов такая же, нам не придётся стрелять с колена, расположившись между зубцов.

Напротив Еленинских ворот стояли четыре орудия. Пушки стреляли с довольно большим интервалом, ведь заряжались они с дула.

– Я беру на себя две пушки справа, твои две слева. Постарайся убрать всю прислугу, пока они не опомнились.

– Понял, – произнёс «первый». Он уже стоял у соседнего зубца, изготовившись для стрельбы.

Это будет неплохая проверка его боевых качеств. Мало того, что наше оружие недальнобойное, предназначенное для ведения боя в городских условиях, так ещё мишенями являлись живые люди.

– Отсечка в один выстрел, – скомандовал я. «Первый» мгновенно перевёл своё оружие в режим одиночной стрельбы.